Овсяный Игорь Дмитриевич

1939: последние недели мира.

Игорь Дмитриевич Овсяный

1939: последние недели мира.

Как была развязана империалистами вторая мировая война.

БУРЖУАЗНАЯ РАЗВЕДКА ПОМОГАЕТ ГОТОВИТЬ ВОЙНУ

Секретное досье Шушнига

В кабинете канцлера Австрии прямо перед рабочим Шушнига столом постоянно находился как молчаливый свидетель бюст его предшественника на этом посту Дольфуса. Он каждый день возвращал мысли канцлера к трагическим событиям недавнего прошлого, напоминая о том, насколько непрочным и опасным было его собственное положение, усиливая тревогу, которая не оставляла ни днем, ни ночью…

25 июля 1934 г. полторы сотни местных нацистов, фактически гитлеровских агентов, переодетых в форму солдат регулярной австрийской армии, быстро обезоружили охрану и ворвались во дворец Бальхаузпляц – резиденцию главы правительства. Узнав за несколько минут до этого о путче, Дольфус вместе с ближайшими сотрудниками попытался бежать. Еще во дворце они наткнулись на группу вооруженных нацистов. Двумя выстрелами в упор Дольфус был смертельно ранен. Истекавшего кровью, его перенесли в рабочий кабинет и положили на диван. Рядом поставили стул с чистым листом бумаги – убийцы требовали «добровольного» отречения от поста канцлера в пользу гитлеровского ставленника Ринтелена.

В Байрете, в оперном театре, в тот вечер давали вагнеровского «Рейнгольда». Гитлер сидел в ложе, подавшись вперед и чуть покачиваясь в такт музыке. Каждые несколько минут адъютанты Шауб и Брюкнер бесшумно появлялись за его спиной и на ухо сообщали сведения, поступавшие из Вены. Гитлер хвалил артистов и улыбался зрителям.

«Фюрер» слыл увлеченным поклонником великого немецкого композитора. Кто хочет понять национал-социалистскую Германию, говаривал он, тот должен знать Вагнера. Древнегерманские мифы, тонко фальсифицированные применительно к идеям «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!»[1] и облеченные в форму музыкальной драмы, использовались гитлеровцами как одно из важных средств пропаганды лженаучной концепции «превосходства германской расы», насаждения культа насилия и господства. Город Байрет, где некогда творил Вагнер, был превращен в новую Мекку, куда регулярно наведывался Гитлер, а следом и знать третьего рейха.

Дольфус умер через несколько часов… В театре опущен занавес. Огни люстр многократно отражаются в бриллиантовых колье я тяжелых перстнях партера. Гитлер аплодирует исполнителям – и в Байрете и в Вене. Зал рукоплещет.

«После окончания спектакля, – отмечает в своих мемуарах жена сына Вагнера, Фридланд, находившаяся в соседней ложе, – фюрер был необычайно возбужден… На него страшно было смотреть. Хотя ему не удавалось скрыть восторг на своем лице, он, как обычно, с тщательностью заказал обед в ресторане. „Мне следует остаться на час и показаться людям, – сказал он, – а то могут подумать, что я каким-либо образом причастен к этому“.

На этот раз гитлеровцам не удалось осуществить аншлюс Австрии. Италия выдвинула свои войска на Бреннерский перевал, нацистский путч был подавлен. Гитлеру пришлось бить отбой.

Срочно была отменена публикация сообщения, подготовленного германо-фашистским агентством печати ДНБ, где не скрывалось удовлетворение по поводу случившегося и предсказывалось создание в скором времени «Великой Германии». Вместо него на следующий день напечатали официальное заявление с выражением соболезнования в связи с «варварским убийством» австрийского канцлера.

Ликование сменилось у Гитлера страхом: «Это может стать вторым Сараевым!» Как преодолеть опасный кризис, пока Германия не готова к войне? И он спешит продемонстрировать свои миролюбивые намерения. «В той мере, в какой это зависит от Германии, войны не будет, – говорит „фюрер“ корреспонденту английской газеты „Дэйли мэйл“, услужливо предоставившей свои страницы для публикации интервью с фашистским диктатором. – Германия лучше, чем кто-либо другой, представляет себе, как велико зло, которое причиняет война… Мы убеждены, что проблемы Германии не могут быть разрешены войной».

Шушнигу в наследство от Дольфуса досталось кресло канцлера, сложная обстановка в стране[2] и секретное досье, постоянно хранившееся в бронированном сейфе. Во второй половине 1937 г. в Вене стало известно, что фашистский рейх снова готовит аншлюс, а Англия и Франция, не только поощрявшие агрессоров, но и вступившие на путь прямого сговора с ними за счет третьих стран, отказали Австрии в поддержке. Тогда-то и было извлечено из сейфа досье. С документов сняли копии и доверительно вручили их Муссолини, с которым Дольфус поддерживал тесные связи. Как и предполагалось, «дуче» не замедлил переслать материалы Гитлеру, ибо мало был заинтересован в поглощении Австрии Германией. Одновременно через Рим «фюреру» дали понять, что при определенных обстоятельствах подлинники могут быть преданы широкой огласке австрийским правительством.

Когда досье положили на стол, Гитлер на мгновение оцепенел, а затем пришел в ярость. Документы, которые венская полиция так настойчиво собирала на протяжении многих лет, в крайне невыгодном свете представляли персону бывшего австрийского подданного Адольфа Гитлера. Свидетельства о браках, о рождениях и смерти, о перемене фамилии, о месте проживания и роде деятельности близких и дальних родственников, многие другие материалы в деталях представляли его родословную вплоть до времен императора Франца-Иосифа, службу в армии в годы первой мировой войны и некоторые моменты личной жизни, о коих в третьем рейхе никто не знал или не смел вспоминать. Здесь были, в частности, протоколы полиции и свидетельские показания, относящиеся к трагической истории Гели Раубаль, бывшей возлюбленной «фюрера». Однажды ее нашли мертвой от огнестрельного ранения, согласно официальной версии, якобы совершившей самоубийство.

Другой сенсацией была подборка документов, которые сумел некогда разыскать генерал Шлейхер, последний канцлер Веймарской республики. Слухи о существовании данного досье доходили до Гитлера еще в 1932 г., и именно это, по-видимому, послужило причиной включения Шлейхера в «рейхслист» – список лиц, которые были умерщвлены во время «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 г. Незадолго до гибели Шлейхер успел переслать копии документов Дольфусу. В свое время недолговечный канцлер заинтересовался, каким образом простой ефрейтор смог получить высшую военную награду кайзеровской Германии – Железный крест I степени. По утверждению нацистской пропаганды, Гитлер провел четыре года в окопах и был награжден за проявленную им воинскую доблесть. Как установил Шлейхер, в официально опубликованном списке награжденных в полку, где служил Гитлер, это имя не значилось. Из документов, находившихся в досье, явствовало, что Гитлер был лишь денщиком ротного командира, исполнял обязанности посыльного, а посему ни дня не провел в окопах. Ни о каком «Железном кресте», таким образом, не могло быть и речи. Дальнейшие поиски позволили установить, что «награду» он получил жульническим путем спустя несколько лет после окончания войны, в дни «пивного путча» в Мюнхене в 1923 г., из рук генерала Людендорфа, принимавшего участие в этой авантюре.

Публикация подобных документов, несомненно, вызвала бы шумный скандал. «Фюрер» приходил в бешенство при этой мысли. Неожиданно возникшее препятствие на пути «разрешения» австрийского вопроса было тем более досадным, что как раз в то время, осенью 1937 г., английское и французское правительства в доверительных заявлениях, сделанных за спиной общественности, совершенно недвусмысленно дали понять, что экспансия фашистского рейха на восток не встретит их противодействия. В условиях все более надвигавшейся угрозы мировой войны западные державы спешили «перевести игру» и направить «динамизм» гитлеровской Германии против Советского Союза. Ради этого они с хладнокровным цинизмом были готовы принести в жертву своих союзников в Центральной и Восточной Европе, используя их в качестве разменной монеты при подготовке задуманной сделки с Гитлером. В ноябре 1937 г. посетил «фюрера» в его резиденции в Оберзальцберге, в Баварских Альпах, лорд Галифакс, член кабинета Н. Чемберлена и глава клана английских «умиротворителей». Касаясь нацистских притязаний на Австрию, Чехословакию и Данциг,[3] высокопоставленный лорд выразил согласие британского правительства с подобными «изменениями европейского порядка», оговорив лишь желательность того, чтобы они были осуществлены не с барабанным боем и выстрелами из пушек (что поставило бы государственных мужей Англии в слишком деликатное положение), а путем «мирной эволюции». Аналогичную позицию занял и французский премьер Шотан, принявший у себя на квартире, дабы не привлекать посторонних взглядов, секретного гитлеровского эмиссара фон Папена, прибывшего в Париж инкогнито.

Что касается Муссолини, столь резко выступившего против аншлюса в 1934 г., то за истекшие три года его позиция сильно изменилась. Италия стала партнером Германии по «оси».[4] Кровавая авантюра против Эфиопии и участие в интервенции в поддержку Франко в Испании настолько подорвали итальянскую экономику и финансы, что мечтать о проведении сколько-нибудь самостоятельной политики в Центральной Европе «дуче» уже не мог. В мае 1937 г., когда Геринг посетил Рим и напрямик сообщил, что нацистский рейх намеревается прибрать к рукам Австрию, Муссолини пришлось молча проглотить пилюлю. «Италии надоело защищать независимость Австрии», – пояснил он позже.

Таким образом, путь на Вену был открыт гитлеровцам. И хотя Германия далеко еще не была готова для того, чтобы позволить себе риск вовлечения в настоящую войну, «фюрер» решил воспользоваться исключительно благоприятной международной обстановкой. Но как быть с проклятым досье, которым шантажирует Шушниг? И он поручает Гейдриху, начальнику Службы безопасности (СД),[5] любой ценой выкрасть и доставить ему досье.

Гейдрих, обычно предпочитавший действовать в тени, дабы не привлекать к себе внимания, являлся одной из наиболее мрачных и характерных для гитлеровской верхушки фигур. Несмотря на то что вторым лицом после «фюрера», а в случае его смерти преемником официально считался Геринг, многие полагали, что более подходящая фигура – Гейдрих.

В облике шефа СД, походившего с первого взгляда на прусского аристократа, проскальзывало что-то очень напоминавшее зверя, отталкивавшее даже ближайших сотрудников, – не случайно за спиной его называли «самым умным из хищников».

Отличаясь редким цинизмом и необычайной жестокостью, Гейдрих обладал ненасытной жаждой власти и ради достижения своих целей готов был пойти на любое преступление. Изощренный интриган, он ловко использовал «рейхсфюрера СС» Гиммлера, правой рукой которого считался, не только для быстрых успехов в своей карьере, но и для постепенного осуществления тайного замысла – незаметно превратить подчиненный ему аппарат СД в могущественную и разветвленную организацию, способную в подходящую минуту поставить всю страну под его личный контроль.

Излюбленным политическим оружием Гейдриха был шантаж. Тщательно разыскивая и накапливая в своих сейфах свидетельства неблаговидного прошлого членов правящей нацистской элиты – у каждого из них была «богатая» биография, – он сосредоточил в своих руках необычайную власть, одно упоминание его имени внушало глубокую тревогу. Гиммлер, всегда выказывавший ему дружеское расположение, в действительности смертельно ненавидел своего коллегу и жил в постоянном страхе, что «правая рука», оплетя интригами, легко может придушить его.

Не остановился Гейдрих и перед опасностью сбора компрометирующих материалов в отношении персоны самого «фюрера», перерыв с этой целью полицейские архивы Мюнхена 20 – начала 30-х годов, а также выведав с помощью находившихся в его распоряжении средств интересующие данные у людей, близких к Гитлеру в те годы. Помимо сведений о Гели Раубаль в отдельном досье хранилась подборка еще более деликатного характера – медицинские заключения, связанные с заболеванием, которое не принято упоминать в салонах. В 1942 г., после казни чехословацкими патриотами —участниками движения Сопротивления Гейдриха, бывшего «протектором» Чехии и Моравии, это досье бесследно исчезло.[6]

Еще в первые дни захвата власти гитлеровцами Гейдрих поспешил доказать свою «преданность» новому рейхсканцлеру. Направленный на конференцию по разоружению в Женеву в качестве члена делегации, а в действительности для того, чтобы доносить о поведении германских дипломатов, будущий шеф ОД привлек внимание тем, что однажды ночью, взобравшись на крышу отеля, где размещалась немецкая делегация, водрузил там нацистский флаг со свастикой. Эта демонстрация, возмутившая прогрессивную общественность, была с одобрением воспринята Гитлером и завоевала Гейдриху его доверие.

Получив задание выкрасть у Шушнига досье, Гейдрих немедленно направил в Вену своего человека. Как выяснилось, германское посольство в Австрии, возглавляемое фон Папеном, тоже охотилось за этими документами. Хотя ряд министров в австрийском правительстве являлись тайными агентами нацистов, найти досье долгое время не удавалось. Понимая, какой интерес они представляют для гитлеровцев, Шушниг держал документы у себя дома в сейфе, причем жена, как правило, никуда не отлучалась.

Вскоре после того, как за дело взялся Гейдрих, Шушниг вместе с супругой попал в тяжелую автомобильную катастрофу, в результате которой супруга скончалась. (В те дни в Вене широко было распространено мнение, что аварию подстроили «специалисты» из СД.) И досье наконец было похищено, но не Гейдрихом, а фон Папеном. И тот немедленно снарядил своего доверенного сотрудника барона Кеттлера доставить документы Гитлеру.

Как известно, в феврале 1938 г. канцлер Шушниг был приглашен к Гитлеру в Берхтесгаден. Некоторые источники дают основание считать, что время визита было в определенной степени связано с описанными выше событиями. После прибытия Шушнига в резиденцию нацистского лидера произошла небольшая задержка, и переговоры начались позже назначенного срока. Согласно версии одного из наиболее информированных биографов Гейдриха, Ч. Уигтона, в ответ на выдвинутые Гитлером требования предоставить полную свободу деятельности австрийским нацистам и включить в состав кабинета в качестве министра общественной безопасности одного из них, Зейсса-Инкварта, Шушниг намекнул на возможность опубликования документов, которые столь тщательно хранил дома. Но Гитлер открыл сейф и извлек оттуда досье.

Итоги визита Шушнига в Берхтесгаден и последующие события хорошо известны. Канцлер капитулировал. Используя право на легальную деятельность, австрийские нацисты начали открыто готовить государственный переворот. Еще задолго до аншлюса незримо осуществила вторжение в Австрию германская Служба безопасности. Гейдриху фактически удалось прибрать к рукам австрийскую секретную службу и полицию. В критические часы организованного гитлеровской агентурой переворота правительство Австрии обратилось за помощью к другим западным державам, но встретило ледяное молчание. Характерную запись в своем дневнике сделал в тот день сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел Англии, откровенный мюнхенец. Лицемеря с самим собой, он сформулировал «обоснование» предательского курса правительства Великобритании, одного из гарантов независимости Австрии. «Было бы преступным поощрить Шушнига к сопротивлению, – отметил Кадоган, – когда мы не можем ему помочь. В конце дня мы с Галифаксом[7] согласились в том, что наша совесть чиста».

12 марта 1938 г. Австрия была оккупирована вермахтом и на следующий день включена в состав фашистского рейха.

Что касается задержки, имевшей место в ходе визита Шушнига к Гитлеру, то она была вызвана тем, что Кеттлер прибыл в Берхтесгаден на несколько часов позже назначенного времени. Это вызвало подозрение Гейдриха, хорошо знавшего фон Папена как политического авантюриста и прожженного интригана. Агентура СД быстро установила, что посланец фон Папена задержался в гостинице расположенного поблизости Зальцбурга, где успел сфотографировать все доверенные ему документы. Спустя несколько дней изувеченное тело Кеттлера было обнаружено в водах Дуная. Судьба снятых им фотокопий до сих пор точно не установлена. Есть основания полагать, что они попали в одну из западных столиц, вероятно, в Лондон.

Следующим объектом захватнических устремлений гитлеровцев была Чехословакия.

«А-54» – шпион с тремя лицами

Ничем не отмеченный в истории апрельский вечер. Перекресток у местечка Вейпрти на чехословацкой территории близ границы с Германией. В густых сумерках можно различить небольшую мельницу и начало дороги, петляющей вверх по склону к домикам Нойгешрей на немецкой стороне. Все вокруг погружено в тишину.

Часы церкви святого Мартина пробили половину восьмого. На дороге около мельницы появилась темная фигура в берете и с рюкзаком за спиной. Сделав несколько шагов, человек остановился. Внизу от темных зарослей у дороги отделились два силуэта и стали подниматься навстречу.

– Gruss Gott,[8] – произнес мужчина в берете.

– Пароль?

Убедившись, что неизвестный именно тот, с кем назначена встреча, сотрудники чехословацкой разведки пригласили его в стоявшую невдалеке автомашину и вскоре прибыли в Хомутово, где располагалась воинская часть.

Незадолго до описанного эпизода начальник разведки Чехословакии Е. Моравек получил письмо в голубом конверте с надписью «лично». Пробежав глазами первые строки, он сразу же отменил назначенные на тот день встречи, отключил телефон и целиком погрузился в изучение необычного документа.

Письмо, напечатанное на машинке на трех страницах, начиналось так: «Я предлагаю Вам мое сотрудничество. Прежде всего, я сообщу, каковы мои возможности…» Далее перечислялись: данные о структуре германской армии; германские мобилизационные планы; германский план обороны границы Саксонии; сведения о германских вооружениях, танках, самолетах, аэродромах; информация о деятельности партии судетских немцев[9] и ее поддержке со стороны официальных германских властей; сведения о деятельности германской разведки в Чехословакии.

В конце сообщался обратный адрес до востребования в почтовом отделении пограничного с Германией города Хэб и стояла лаконичная подпись «Карл».

Услуги предлагались не бесплатно – за информацию неизвестный требовал при первой встрече вручить ему 100 тыс. рейхсмарок (40 тыс. долларов).

Как реагировать на столь неожиданное предложение? Не служило ли письмо ловушкой, подстроенной абвером[10] с целью заполучить чехословацкого агента с «уликами» в руках? Подобное опасение было вполне обоснованно – борьба между разведками двух стран в связи с подрывной деятельностью гитлеровцев в Судетской области давно уже приобрела острую форму. Многое действительно выглядело подозрительным. По мнению чехословацких экспертов, внушал сомнение слишком большой объем предложенной информации, что явно рассчитано на то, чтобы заинтересовать. Кроме того, человек «с серьезными намерениями» вряд ли рискнул бы столь подробно говорить о сведениях, которыми располагал, и скорее ограничился бы намеком. Обращал на себя внимание и тот факт, что, судя по штемпелю на конверте, письмо опустили в почтовый ящик на чехословацкой территории. Трудно допустить, чтобы будущий шпион прибег к услугам посредника. А если он сам имел возможность по своему желанию пересекать границу, то весьма вероятно, что это агент абвера. И наконец, он предлагал в качестве места встречи город Хемниц в Германии. Таким образом, все как будто говорит об опасной провокации. Ну, а если предложение действительно носило «деловой» характер?

Описываемые события происходили весной 1937 г. в обстановке быстро нараставшей угрозы безопасности Чехословакии со стороны рейха. И добыть сведения о подлинных намерениях и планах гитлеровцев, их связях с генлейновцами[11] стало важнейшей задачей чехословацкой разведки. Решить ее пока не удавалось. Действовать на территории Германии, превращенной в полицейское государство, где повсюду доносчики и где не только иностранцы, но и собственные граждане подвергались тотальной слежке, было чрезвычайно опасно.

Правда, года два назад в Цюрихе, расположенном близ германской границы и являвшемся одним из наиболее крупных центров деятельности как абвера, так и секретных служб западных держав, чехословацкому «журналисту» удалось установить контакт с майором военно-воздушных сил Германии Салмом. Типичный прусский офицер с гладко зачесанными волосами и моноклем, он обратил на себя внимание частым посещением ночных клубов, где оставлял немалые суммы. Привлеченный солидным вознаграждением, он передал Чехословакии исключительно важную секретную информацию о люфтваффе – структуре, расположении командных пунктов и аэродромов, технические характеристики принятых на вооружение истребителей и бомбардировщиков. На очередную встречу летом 1936 г. он не пришел. Позже стало известно, что его задержали агенты СД и, как это практиковалось в гитлеровском рейхе, вскоре обезглавили.

В таких условиях обрести в лице «Карла» полезного агента было чрезвычайно соблазнительно. «Масштаб того, что предлагалось, был беспрецедентен, – отмечает в своих мемуарах Моравек. – Если бы информация действительно была получена в том объеме, как указывалось в письме, это явилось бы фантастической удачей разведки. Было решено пойти на риск и установить контакт».

Выше описана первая встреча. Секретные документы, доставленные «Карлом» в тот же вечер, по своему количеству и исключительной ценности, по свидетельству Моравека, превзошли все ожидания. Среди них – материалы, полностью раскрывавшие агентурную сеть абвера и на границах Чехословакии, и внутри ее.

«Карл» отказался назвать свое настоящее имя, а отсутствие личных документов объяснил соображениями безопасности. Он не стал вдаваться в изложение мотивов своего поступка, сославшись лишь на то, что нуждается в средствах из-за предстоявшей женитьбы. Осведомленность и некоторые профессиональные черты, замеченные в ходе подробной беседы в Хомутове, дали Моравеку достаточные основания распознать в нем агента германской разведки.

Прощаясь, «Карл» преподнес неожиданный сюрприз.

– Теперь, когда вы знаете наши планы обороны границы, – заявил он Моравеку, – хочу сообщить, что нам известны ваши.

Он достал из кармана несколько листков бумаги. С первого взгляда Моравек определил, что это краткое изложение подлинных сверхсекретных данных, касающихся обороны Чехословакии.

На рассвете, когда с большинства документов сняли фотокопии и согласовали вопрос о дальнейших контактах, ночного гостя снова доставили к месту недавней встречи. Со своим багажом и ста тысячью рейхсмарок он благополучно переправился через границу.

Под именем «Карла» скрывался Пауль Тюммель. С 1933 г. он работал в отделении абвера в Дрездене. Став «двойником», в чехословацкой разведке значился как агент «А-54» и был самым полезным информатором, которым располагала Прага. После оккупации Чехословакии весной 1939 г. уже под именем «Франта» он продолжал сотрудничать с ее разведкой, эмигрировавшей в Лондон. Одновременно работал и на Интеллидженс сервис. Ценность «агента с тремя лицами» особенно возросла после начала второй мировой войны, когда информация из «Твельвленда» (так условно обозначалась Германия в английских секретных службах) практически перестала поступать. Именно он с помощью сохранившейся в Швейцарии связи передал полные данные о германском плане вторжения во Францию, которые затем были сообщены французскому военному командованию. После оккупации Франции и ликвидации английских резидентов в Голландии и Бельгии П. Тюммель оставался ключевым агентом Интеллидженс сервис в Центральной Европе. В конце 1941 г. в результате проникновения нацистской агентуры в движение Сопротивления в Чехословакии был выдан гитлеровцам. Расстрелян в апреле 1945 г.

«Карл» своевременно и точно информировал Прагу об агрессивных замыслах третьего рейха в отношении Чехословакии. Разработанная вермахтом тактика «блицкрига», включавшая использование танковых соединений и бомбардировочной авиации для нанесения ударов по глубоко расположенным жизненным центрам, «Зеленый план»[12] и его исходная стратегическая идея (внезапным ударом тайно сосредоточенных крупных сил на северных границах рассечь страну на две части), отработка германскими воинскими подразделениями техники преодоления пограничных укреплений на макетах, полностью воспроизводящих чехословацкую «линию Мажино», – обо всем этом был информирован Моравек. «А-54» объяснил также, что эсэсовские подразделения, обычно сообщавшиеся по радио открытым текстом, при подготовке и проведении вооруженных операций пользовались секретным кодом, который он и передал. Благодаря этому чехословацкие секретные службы в марте 1938 г. имели возможность следить, как полки СС были тайно подтянуты к Австрии, а потом вторглись на ее территорию.

В начале мая 1938 г. Прага начала получать во все большем количестве сведения о концентрации германских воинских частей на чехословацких границах. 12 мая «Карл» сообщил о необходимости срочной встречи. Он предупредил о подготовке Германией нападения на Чехословакию, приуроченного к назначенным на 22 мая выборам в Судетской области. Нити заговора тянулись к шефу Службы безопасности Гейдриху, на которого было возложено непосредственное руководство его осуществлением. Условным сигналом для проведения операции будет служить слово «Альтфатер».

Сказанное позволяет понять «секрет» так называемого «майского кризиса» 1938 г. День и ночь чехословацкие радисты следили за сигналами в эфире. «20 мая, – пишет Моравек, – когда условный пароль „Альтфатер“ был передан германским радио, в Праге состоялось чрезвычайное заседание кабинета и президент Бенеш отдал распоряжение о частичной мобилизации. Для поддержания порядка и подготовки к возможным событиям в угрожаемую область было направлено в общей сложности около 176 000 солдат…»

Провал попытки нацистов ликвидировать Чехословакию в мае 1938 г. убедительно свидетельствовал о том, что, проявив готовность к борьбе и опираясь на поддержку Советского Союза, всех прогрессивных сил, страна могла противостоять гитлеровским проискам. Однако как в «западных демократиях», так и в самой Чехословакии закулисно действовали силы, готовившие ее народу тяжелую участь.

Франция: год очаровательных шпионок

1937 год. На столе генерала Гоше, шефа «2-го бюро»,[13] самый необычный документ, который когда-либо попадал в его руки за время работы в секретных службах.

Фрагменты карты Европы, размещенные на одном листе, содержат зловещую информацию: в ближайшее десятилетие (1938—1948 гг.) весь континент окажется под властью фашистского рейха! Лишь узкая полоса вдоль побережья Средиземного моря предназначена итальянскому партнеру. Она включает часть Испании, юг и юго-восток Франции, побережье Адриатики, за исключением Югославии (выход для Германии к морю) и всю Грецию. Рядом – точное «расписание» запланированных гитлеровцами актов агрессии. Ежегодно будут поглощаться две – три страны:

весной 1938 г. – Австрия, осенью – Чехословакия;

весной 1939 г. – Венгрия, осенью – Польша;

весной 1940 г. – Югославия, осенью – Болгария и Румыния;

весной 1941 г. – северная часть Франции, осенью – Украина, Кубань и Кавказ.

«Это был документ, – отмечает в своих мемуарах генерал Гоше, – аутентичность которого являлась бесспорной».

Ныне доступные материалы из архивов третьего рейха не подтверждают того, что у нацистов был столь твердый график действий. Используя политику «умиротворения», проводившуюся западными державами, они осуществляли акты агрессии в зависимости от конкретно складывавшейся обстановки. Вместе с тем нельзя не отметить, что приведенный документ воспроизводил в основных чертах те замыслы, которыми Гитлер поделился на секретном совещании 5 ноября 1937 г.: играя на антисоветских настроениях в Лондоне, Париже и Вашингтоне, сначала захватить беспрепятственно страны Центральной и Юго-Восточной Европы, а потом разгромить Францию и Англию. После этого приступить к достижению главной цели – походу против СССР. Французскому генеральному штабу при ознакомлении с этим документом было над чем задуматься.

Принято считать, что французская разведка создана кардиналом Ришелье. Тонкий стратег и дипломат, сосредоточивший в своих руках практически всю власть в стране, он неизменно обращался к услугам пресловутого «отца Жозефа» – монаха-капуцина де Транбле, более известного под именем «серого преосвященства».

Блистательные победы Наполеона на полях сражений тоже в немалой степени зависели от хорошо поставленной разведки. С особым интересом и вниманием собирал он сведения о своих врагах. Карл Шульмейстер, возглавлявший тогда французскую секретную службу, регулярно снабжал его самой разнообразной информацией об их личных склонностях и привычках, увлечениях и пороках. По свидетельству современников, Наполеон при разработке планов баталий уделял изучению характера и слабостей стоявших против него генералов не меньше времени, чем ознакомлению с данными о численности войск и вооружении противника.

После катастрофы Франции в 1870 г. разведка была воссоздана под ставшим с тех пор традиционным наименованием «2-е бюро» генерального штаба. Ряд буржуазных авторов оценивает деятельность «2-го бюро» весьма критически, подчеркивая, что французская разведка и контрразведка так и не смогли стать подлинно эффективным средством борьбы с иностранными секретными службами. Франции, отмечает, в частности, Л. Фараго, больше, чем какой-либо другой стране, пришлось пострадать от шпионажа.

Нельзя не согласиться со справедливостью последнего замечания, во всяком случае, в той мере, в какой оно касается судеб Франции во второй мировой войне. В чем причина этого? Даже то, что стало доступным науке в отношении деятельности в тот период «2-го бюро», позволяет сделать вывод: причина трагедии, постигшей Францию в 1940 г., заключалась вовсе не в «слепоте» ее разведки. Ведь ни один разведчик не может быть «умней» и «проницательней» того лица, которое оценивает и использует добытые им сведения. А французское военное и политическое руководство, как выясняется, проявляло ни с чем не сравнимую «беспечность» и практически не реагировало на все более тревожную информацию. «Надо заранее примириться с тем, что придется испытать изумление, – пишет французский исследователь Р. Букар в связи с вопросом о причинах поражения Франции. – Надо примириться с тем, что придется испытать боль, стыд и гнев: генеральный штаб был все время точно информирован».

Вот некоторые факты.

В середине января 1938 г., отмечает в своих мемуарах бывший начальник французской контрразведки генерал Пайоль, через агентуру были получены сведения о предстоявшем германо-фашистском вторжении в Австрию. Нельзя сказать, что на сей раз Париж не реагировал. Он, как можно судить, заранее подготовил план действий. И когда 12 марта гитлеровские войска вступили в Вену, оказалось, что во Франции нет правительства! Премьер Шотан, не желая брать на себя ответственность, 10 марта подал в отставку. «Франция снова была в Барбизоне»,[14] – с горькой иронией замечает Пайоль.

8 апреля, еще за две недели до утверждения пресловутого «Зеленого плана», французская разведка, используя, по словам Пайоля, «сверхсекретный и надежный источник», получает информацию о разработке ОКВ[15] операции против Чехословакии. В связи с исключительной важностью об этом доложили непосредственно премьеру – на сей раз уже другому – Даладье. «Председатель Совета был потрясен, – пишет Пайоль. – Он, казалось, принял решение действовать…»

25 августа «2-е бюро» докладывает правительству и военному командованию, что нацисты планируют осуществить операцию против Судет 25 сентября. Благодаря добытым в самом ОКВ документам французскому командованию становится известен даже план дислокации гитлеровских войск на границах Чехословакии…

Подробные сведения о подготовке рейхом агрессии против Чехословакии сообщала французам и ее разведка. Как отмечает Моравек, передаваемая французской стороне важная информация в ряде случаев оказывалась «затерявшейся» и не доходила не только до политического руководства, но и до военного командования. Несмотря на договоренность о взаимодействии секретных служб двух стран и регулярные, дважды в год, встречи их представителей, французская сторона уклонялась от подлинного сотрудничества и больше задавала вопросы, чем делилась своими сведениями. В 1937 г. пораженческие настроения в Париже уже стали совершенно очевидны для чехословацких коллег. Французские офицеры оспаривали достоверность данных чехословацкой разведки и ее оценку опасности фашистской агрессии, а затем и вообще «утратили интерес» к подобной информации. «Их желание „знать“, – отмечает Моравек, – казалось, уменьшалось пропорционально нарастанию нацистской угрозы».

Имея на руках план вторжения гитлеровцев, чехословацкое руководство предложило обсудить вопрос о способах поддержания связи между секретными службами в случае войны, в которой Франция и Чехословакия окажутся разделенными вооруженными силами фашистской Германии. Под тем предлогом, что этот вопрос не был включен в повестку дня, французы отказались от его обсуждения.

После майского кризиса 1938 г. военное командование Чехословакии обратилось с письмом к Гамелену, предлагая направить во Францию своих представителей для согласования мобилизационных планов и операций вооруженных сил, поскольку франко-чехословацкий договор о взаимной помощи не содержал конкретных указаний по этому вопросу. Ответ был краток, но позволял понять многое. Генерал Гамелен сообщил, что поднятый вопрос «не входит в его компетенцию» и поэтому он пересылает письмо премьер-министру Даладье. Утверждение, что согласование военных мер не входило в компетенцию генеральных штабов двух стран, было, разумеется, неуклюжей отговоркой…

«Позже, в Лондоне, – пишет Моравек, – президент Бенеш сказал мне, что именно в эти первые месяцы 1938 г. он пришел к убеждению, что Франция нас предаст».

Не могла не вызывать тревоги и быстро нараставшая интенсивность деятельности германо-фашистской разведки непосредственно против Франции. В один из осенних дней 1938 г. на борт французского линкора «Алжир», стоявшего на рейде Тулона, поднялись два сотрудника «2-го бюро» и сообщили адмиралу грустную новость – на борту находится агент абвера, выдавший гитлеровцам французский секретный военно-морской шифр. Им оказался некий М. Обер, расстрелянный несколько месяцев спустя во рву форта Мальбуке. Но это лишь один из множества случаев: в 1935 г. было арестовано 35 нацистских агентов, в 1937 г. – 153, в 1938 г. – 274, за пять месяцев 1939 г. – 300.

Пользуясь «беспечностью» французских властей, гитлеровская агентура легко получала сведения о новейших видах вооружения, планах его использования, о «линии Мажино» и других стратегических сооружениях Франции. Через агента-двойника француженку Франсуаз «2-му бюро» стало известно, что Канариса регулярно информируют о политическом положении во Франции и работе парламента. «Протокол одного из драматических секретных заседаний комиссии по иностранным делам сената, – пишет Пайоль, касаясь деятельности германской разведки весной 1939 г., – был дословно передан абверу. Это невероятно!»

Опасные для Франции масштабы приняла и деятельность созданной Герингом «Форшугсамт»[16] – секретной службы подслушивания, перехвата и расшифровки информации как внутри страны, так и за рубежом. Через одного из своих агентов, сотрудника «Шистелле» – шифровального отдела военного министерства Германии, «2-е бюро» получало не только тексты перехваченных французских передач, но и их расшифровку, осуществленную созданным специально для работы «на Францию» отделением «форшунгсамт» в Штутгарте. Кроме того, располагая кодами германских секретных служб, французские посты подслушивания без всякого труда читали перехваченную немецкую информацию. В 1938 г. «2-е бюро» имело в составе абвера 10 агентов. Все это позволяло ему достаточно полно и правильно представлять себе деятельность нацистской разведки против Франции, делать определенные выводы из характера вопросов, на которые германские секретные службы особенно обращали внимание. Приведем такой интересный пример.

Начиная с мая 1939 г. вопросники, составлявшиеся абвером для своих агентов во Франции, уже не касались сооружений «линии Мажино». В результате захвата весной 1939 г. документов чехословацкого генштаба французские укрепления перестали быть секретом для гитлеровцев.[17] «С той поры, – пишет Пайоль, – появились первые запросы в отношении оборонительных укреплений на севере Франции – между Седаном и Дюнкерком». Как известно, ровно через год именно здесь танковые соединения гитлеровцев прорвали французскую оборону и устремились к Дюнкерку, а затем повернули на Париж.

Франция могла избежать катастрофы. Путь к этому указывал Советский Союз, еще в 1933 г. выступивший с инициативой создания системы коллективной безопасности в Европе. В 1935 г. благодаря его настойчивым усилиям был заключен советско-французский договор о взаимной помощи. Несколько позже, не без влияния дипломатии Франции, аналогичный договор с СССР заключила и Чехословакия. Тесно сотрудничая, Советский Союз и Франция имели возможность создать реальную преграду нацистской агрессии.

Развитие событий, однако, пошло иным путем. Напуганная размахом движения Народного фронта, французская буржуазия, «заглянув в глаза революции», резко отшатнулась вправо. Ненависть к миру социализма толкнула ее на национальное предательство. Выполняя волю «200 семейств» – наиболее крупных представителей финансовой олигархии, внешняя политика Франции берет курс на сговор с фашистскими державами в надежде таким образом направить «динамизм» третьего рейха на Восток, против СССР.

В тот период ключевые посты в государственном и военном аппарате оказались в руках капитулянтов, будущих «могильщиков» Франции. Активно действовала и «пятая колонна». Она представляла собой нечто вроде охватывающей всю страну паутины, в центре которой находился Абец, личный представитель Риббентропа. Интеллидженс сервис, используя собственную агентуру, составила длинный список лиц, работавших во Франции на гитлеровцев. Насколько близко к самым жизненным центрам руководства страной протянулись щупальца «пятой колонны», красноречиво говорит тот факт, что в списке числились имена четырех парижских великосветских дам. Одна являлась «близким другом» члена правительства, другая —директора известной утренней газеты, третья – политического корреспондента еженедельника, имевшего доступ к высшим правительственным кругам. Четвертая была любовницей одного из членов генерального штаба.

Не вызывает удивления после сказанного, что для абвера во Франции не было секретов…

Канарис – агент Интеллидженс сервис?

К месту казни Канариса волочили за ноги. За несколько минут до этого, находясь в камере концлагеря Флоссенбург, он передал тюремной азбукой Морзе, с помощью ложки и курительной трубки, несколько прощальных слов тем, кто сможет услышать. Его повесили на «железном воротнике». Этот садистский способ казни Гиммлер применял к личным врагам: тонкая стальная проволока, в отличие от веревки, вытягиваясь и пружиня, несколько раз «отпускала» свою жертву. «Маленького адмирала сегодня утром повесили, – рассказывал стражник одному из узников лагеря, – его несколько раз вздергивали и потом снова опускали. Он был такой живучий». Процедура заняла более получаса…

Канариса казнили 9 апреля 1945 г., за месяц до крушения фашистского рейха, по обвинению в измене и участии в заговоре против Гитлера. Это обстоятельство дало повод для появления в послевоенный период на Западе многочисленных апологетических биографий «двуликого адмирала». Бывший руководитель абвера – одного из главных орудий подготовки и осуществления подрывных действий и разбойничьих актов агрессии нацистов против многочисленных соседних стран, человек, на счету которого длинная цепь преступлений, миллионы загубленных жизней, изображается чуть ли не как герой борьбы против фашизма.

В последнее время бытует новая любопытная версия «расшифровки» его запутанных лисьих следов. Не был ли Канарис секретным агентом Интеллидженс сервис? Один из английских авторов, Я. Колвин, в предвоенные годы корреспондент британской газеты в Германии, близко связанный, как можно судить, с английскими секретными службами, в подтверждение этой точки зрения приводит некоторые данные о тайных контактах между разведками двух стран. Постепенно выплывают аналогичные сведения и в работах других буржуазных историков. Не изменяя общей оценки Канариса, преданно служившего на протяжении всей своей жизни наиболее реакционным кругам германского империализма и отличавшегося «инстинктивной ненавистью к большевизму», эти факты представляют значительный интерес с точки зрения выявления некоторых мало освещенных пока аспектов дипломатии Великобритании в канун второй мировой войны.

В 1936 г., сразу после начала фашистского мятежа, Канарис прибывает в Испанию. Близкий друг Франко еще с 20-х годов, он организует снабжение мятежников оружием. Являясь личным представителем Гитлера при «каудильо» на протяжении всего периода гражданской войны, Канарис становится ключевой фигурой в организации германо-фашистской интервенции, осуществлявшейся под руководством абвера. Свое пребывание в Испании он использует для создания широко разветвленной агентурной сети, которая была призвана стать в будущем опорой его огромной тайной империи, способной в случае необходимости пережить и смену режима в Германии.

В те дни Интеллидженс сервис получает первый сигнал, заставивший обратить более пристальное внимание на шефа абвера. Один из ее агентов сообщил о «весьма сдержанном» отношении Канариса к гитлеровской верхушке и высказал мысль, что его можно перетянуть на сторону британской разведки в качестве «дремлющего партнера».

Руководство «МИ-6»[18] ломало голову над смыслом сказанного. Формула была весьма расплывчата, и ее автором был, по-видимому, сам «хитроумный Одиссей» – так нередко называли Канариса в его окружении. Предлагал ли он англичанам свое сотрудничество против Гитлера или, наоборот, выполнял волю последнего? Одни были готовы видеть в этом редкую удачу, другие – опасную западню. Соблюдая осторожность, обе стороны пошли на развитие возникших контактов.

Незадолго до описываемых событий целая вереница фургонов для мебели и клетей с лошадьми для верховой езды появилась в небольшой деревушке Люкингтон, в графстве Уилтшир, к западу от Лондона. Затем прибыл со своей любовницей Виолеттой фон Шредер некий Треек, арендовавший здесь виллу. Новым знакомым он всегда говорил, что его отец – помещик из Прибалтики, бежавший из России после революции. Если речь заходила о коммунизме, показывал оставшийся на шее шрам от пули – «чудом спасся» от большевиков, приговоривших его к расстрелу…

Треека сразу же благосклонно принял английский «высший свет». Он участвовал в дорогостоящих охотничьих забавах, когда и установил непосредственный контакт с узким кругом наиболее влиятельных представителей английской земельной аристократии и финансового капитала. Путь к этому ему открыли солидный счет в банке, шрам на шее и… помощь Мензиса,[19] загородное поместье которого «случайно» оказалось по соседству и было отделено от арендованного Трееком участка лишь живой зеленой изгородью.

Агент абвера Треек был направлен в Англию, по словам хорошо информированного автора А. Брауна, «для установления контактов с британской ветвью „Синего интернационала“ – небольшой, тесно связанной группой политической и торговой аристократии, в руках которой находилась подлинная власть в Европе». Охота, и в частности «охота Бофора», проводившаяся под руководством герцога Бофора, штальмейстера Букингемского дворца, представляла собой, пишет он, «в такой же степени политический заговор, как и спорт». Одним из видных участников «охоты Бофора» был и Мензис. Однажды, прогуливаясь в парке, Треек сообщил, что направлен в Англию Канарисом специально для установления с ним связи, а в случае надобности обеспечить контакт «в таких вопросах, которые будут представлять интерес для нас обоих». Мензис не высказал возражений.

Арендовав фешенебельный особняк в Лондоне и еще одно загородное поместье в самом центре охотничьих угодий в графстве Нортхэмптоншире, Треек пробыл в Англии до самого начала второй мировой войны. Все это время он находился в тесном контакте с наиболее реакционными и антисоветскими кругами правящего класса Великобритании. Во время охоты он нередко оказывался рядом с Мензисом, и когда его лошадь прыгала через препятствие, последний кричал ему в шутку: «Дойчланд юбер аллес!»

Подлинное лицо Треека, таким образом, ни для кого из участников великосветских забав и изысканных застолий не являлось загадкой. Какую роль играл этот тайный контакт, установленный благодаря сотрудничеству двух разведок, в развитии событий в Европе 1935—1939 гг.? Английские источники снова умалчивают, но можно не сомневаться, что это был один из важных каналов, по которому Гитлер получал обнадеживающую информацию, толкавшую его к форсированному развертыванию агрессивных акций на востоке континента.

В какой мере удалось английской разведке превратить Канариса, «дремлющего партнера», в активного агента Интеллидженс сервис? По словам упоминавшегося выше Я. Колвина, в годы войны это было «наиболее охраняемым секретом». По некоторым данным, в тайну были посвящены лишь три человека: Мензис, Черчилль и Идеи. У «МИ-6», очевидно, есть причины, побуждающие уклоняться от ясного ответа на вопрос. Вместе с тем нельзя не отметить, что в работах Колвина, а также в сравнительно недавно опубликованном исследовании другого английского автора А. Брауна, использовавшего широкий круг британских и американских источников, в том числе закрытого характера, вероятность того, что Канарис являлся агентом Интеллидженс сервис, рассматривается как вполне возможная.

В связи с этим возникает вопрос: не причастен ли многоликий шеф абвера к деятельности упоминавшегося выше агента «А-54»? Как известно, чехословацкая разведка работала в тесном контакте с Интеллидженс сервис. Может быть, акция с Тюммелем – попытка абвера «подсадить» своего человека в английскую разведку? Как утверждает Браун, «МИ-6» имела возможность проверить и убедиться в точности и важности информации, поступавшей от «А-54». Подобное предположение, следовательно, отпадает. Но каким образом, учитывая сравнительно скромное служебное положение, Тюммель получил доступ к информации, предназначавшейся только для оперативного военного командования и руководства абвера? Передававший Праге планы Гитлера и ОКВ, Тюммель не являлся ли одним из инструментов в сложной двойной игре, которую вел Канарис? Браун считает это возможным.

Подлинные пружины поведения Канариса, по-видимому, никогда не будут вскрыты. Что касается его «душевной склонности» к сотрудничеству с Интеллидженс сервис, то ключ к ее пониманию дает высказывание Л. Фараго, в прошлом сотрудника американской секретной службы и автора ряда работ, посвященных деятельности буржуазной разведки накануне и в годы второй мировой войны. Еще в 1935 г. Канарису было присуще убеждение, пишет Фараго, что войну выиграет то государство, на чьей стороне будут США. Полагая, что Англия в случае войны, безусловно, сможет рассчитывать на американскую помощь, «двуликий адмирал» считал необходимым с точки зрения интересов германского империализма избежать войны с Англией. Его, таким образом, вполне устраивали разбойничьи гитлеровские планы «похода на Восток» при участии Великобритании или хотя бы с ее молчаливого согласия, и он активно содействует подготовке нацистской агрессии. Но когда, в частности накануне Мюнхена, среди группы германо-фашистских генералов и дипломатов возникли опасения, что кризис приведет к конфликту с Англией, Канарис оказался на стороне тех, кто хотел предотвратить такое развитие событий. В годы войны Канарис поддерживал тесный контакт с участниками заговора против Гитлера, но, как отмечается в «Энциклопедии третьего рейха» (опубликована в 1976 г. американским исследователем Снайдером), он всегда был против физического устранения «фюрера». Пока молчит Интеллидженс сервис, трудно определить подлинную природу «двойственности» бывшего шефа абвера. «Читателям придется решать самостоятельно, – пишет Колвин, – был ли адмирал Вильгельм Канарис германским патриотом или английским шпионом, европейским государственным деятелем или интриганом-космополитом, двойным агентом, оппортунистом или провидцем. Им будет не легко составить свое мнение».

«Танцующий фавн»

Что может быть общего между мифическим божеством и современной английской дипломатией? Для ответа на этот вопрос перенесемся мысленно в Лондон военного времени. Узкий вход в здание на улице Великого Георга, где размещалось правительство. Предъявив соответствующий пропуск, спустимся в подземное помещение. Пройдя по коридорам, укрепленным тяжелыми деревянными брусьями, взятыми с одного из кораблей Нельсона, миновав несколько перегородок со стальными дверями, попадаем в резиденцию У. Черчилля, находившуюся под каменными плитами Вестминстерского аббатства. Над головой – около полутора метров бетона, укрепленного старыми рельсами лондонского трамвая.

Небольшое помещение напоминает кают-компанию на английском военном корабле: вентилятор, портрет короля, литография Лондонского моста, восточный ковер на полу. Посередине – старый, хорошо отполированный стол заседаний и на нем небольшая статуэтка «танцующего фавна». Божество греко-римской мифологии, символизирующее темный и злой дух, таящийся в чаще непроходимого леса, было избрано в качестве эмблемы сверхсекретной организации, условно названной Лондонским контрольным отделом. ЛКО учрежден в годы войны при личном штабе Черчилля.

Негласным кредо, положенным в основу деятельности ЛКО, стал следующий пассаж из опубликованных в начале 30-х годов воспоминаний Черчилля о первой мировой войне:

«Битвы выигрываются кровопролитием и маневром. Чем более велик генерал, тем большую роль он отводит маневру и меньшую – кровопролитию… Почти все битвы, которые расцениваются как образцы военного искусства… были битвами маневренными, в которых противник часто обнаруживал себя побежденным в результате использования какого-либо неизвестного ранее приема или изобретения, какого-либо необычного, быстрого, неожиданного удара или уловки… В войне возможны многие, разного рода маневры, и лишь некоторые из них осуществляются непосредственно на поле боя. Используются маневры на крайнем фланге или в глубоком тылу. Маневры во времени, в дипломатии, технике, психологии; все они отдалены от сражения, но часто воздействуют на него решающим образом, и задачей всех их является найти более легкие пути, отличные от непосредственного кровопролития, для достижения главной цели». Фигурка подвижного, скрытного и коварного «танцующего фавна» как бы говорила о приемах и методах деятельности ЛКО. Они именовались на языке военных «специальными средствами» и включали широкий круг различных тайных, порой связанных с кровопролитием, но всегда очень сложных и запутанных операций секретной войны, использование мер, которые «кажутся странными в данный момент» и лишь впоследствии оказываются «чрезвычайно разумными».

Имеют ли приведенные размышления отношение к нашей теме в связи с тем, что ЛКО был создан лишь несколькими годами позже описываемых событий? Безусловно. Двуличие и интрига издавна были присущи британской дипломатии. Как отмечает упоминавшийся Браун, «опыт Англии в использовании специальных средств был очень длительным, – более длительным, чем у какой-либо другой державы. На протяжении свыше пяти столетий ее государственные деятели и генералы применяли их для того, чтобы создать королевство, а затем империю и чтобы защитить их от врагов. За последние века они перехитрили Испанию, Францию и Голландию…» И далее следует свидетельство, представляющее особый интерес для рассматриваемой проблемы. «Специальные средства, – пишет Браун, – сыграли свою роль в оказании воздействия на стратегию Гитлера в первые годы войны».

Итак, круг замкнулся. Пусть не под вывеской Лондонского контрольного Отдела, а под какой-то иной, но «танцующий фавн» активно действовал в описываемый период, «сложными», «запутанными» путями, включая «кровопролитие», добиваясь осуществления целей британского империализма.

Приведенные выше факты и многочисленные другие данные свидетельствуют о том, что официальные переговоры и публичные декларации не только не играли главной роли в совокупности применявшихся «специальных средств», но зачастую служили лишь прикрытием, маскировкой подлинных целей британского империализма как внутри страны, так и перед лицом международной общественности. «Танцующий фавн» располагал и активно использовал многочисленные иные пути и методы. Его следы особенно заметны в истории английской дипломатии с 1933 г. С первых дней захвата гитлеровцами власти в Германии начинается непрерывная цепь «странных» акций британского правительства, которые, как оказывается, впоследствии должны были стать «чрезвычайно разумными». Уже летом 1933 г. Англия и Франция подписывают с Германией и Италией так называемый «Пакт четырех». Одна из первых «странностей» политики западных держав! Пакт, правда, остался нератифицированным, но коварное дело сделано. Гитлеру дали понять, что в лице «западных демократий» он имеет классовых союзников, которые готовы «с сочувствием» отнестись к его требованиям а вооружении Германии, к ее территориальным претензиям в Центральной и Восточной Европе.

Для «похода на Восток» Германии нужно было прежде всего укрепить свою границу на западе. И вот новый «странный шаг»: Гитлеру разрешают, в нарушение Версальского и Локарнских договоров, ввести войска в Рейнскую демилитаризованную зону. Германские генералы в панике от подобного намерения «фюрера» – вооруженные силы рейха еще далеко не готовы идти на подобный риск. Тогда Гитлер заявляет, что располагает «абсолютно надежными» сведениями – Франция не двинет ни одного солдата! Какими путями он узнал об этом? Время пока не открыло данной тайны.

5 ноября 1937 г. «фюрер» созывает совещание узкого круга приближенных и, потребовав поклясться держать в секрете все, что сейчас узнают, сообщает о своем намерении в ближайшее время приступить к осуществлению планов завоевания «жизненного пространства», а для начала захватить Австрию и Чехословакию. При этом он высказывает мнение, что Англия и Франция «втихомолку уже списали Чехию со счетов». На основании чего сложилось у него такое убеждение?

Сенсационное свидетельство обнаружено в личных бумагах бывшего адъютанта Гитлера Ф. Видемана, летом 1938 г. посетившего Лондон и имевшего встречу с Галифаксом. С весны 1938 г., отметил Видеман в своих записях, англичане давали нам понять: «Бомбы, сброшенные на Прагу, будут означать войну. Тактика в отношении чехов – не надо выстрелов, душите». Кто эти «сторонники мира» в Великобритании, рекомендовавшие Гитлеру применить в отношении Чехословакии столь «галантную» тактику? Ни в официальных публикациях документов, ни в исследованиях буржуазных авторов ответа пока нет.

Итак, непрерывная цепь «странных» фактов и обстоятельств, намеков, полупризнаний и предательств, которые, взятые вместе, образуют одну прямую – от захвата гитлеровцами власти, в 1933 г. до разбойничьего вторжения в Польшу в сентябре 1939 г., ставшего началом второй мировой войны. Кстати, на этом «странности» не кончились – последовала, как известно, «странная война»…

На службе у «танцующего фавна» совершенно очевидно находился один из наиболее «загадочных» и влиятельных тайных посредников между британскими секретными службами и нацистской верхушкой – некий барон де Ропп. Сын разорившегося помещика из Прибалтики, голубоглазый блондин Билль, казалось, был живым воплощением черт «арийской расы». Выросший в Германии, он в 1910 г. переезжает в Англию, где после натурализации служит в годы первой мировой войны в Королевском воздушном корпусе.

В 30-е годы через друзей устанавливает контакт с «теоретиком» нацизма, тоже выходцем из Прибалтики А. Розенбергом. Прибыв в Берлин, де Ропп легко входит в круг приближенных «фюрера», и вскоре у него складываются тесные личные отношения с ним самим. «Гитлер, используя его в качестве доверительного советника по вопросам, касавшимся Англии, – пишет Л. Фараго, – откровенно обрисовал ему свои грандиозные планы и даже посвятил в некоторые свои замыслы, – доверие, которым в такой мере не пользовался ни один иностранец».

Барон-авантюрист вскоре стал одной из центральных фигур в сложной «игре лис»; как позже выяснилось, он являлся двойным агентом, оперировавшим на самом высоком уровне. Гитлеровцы активно использовали его для связи с влиятельными английскими политическими и военными деятелями, стремясь склонить Великобританию к совместному походу против Советского Союза (после чего, рассчитывали они, уже нетрудно будет поставить на колени и самих англичан). Благодаря де Роппу, отмечает Фараго, нацисты имели возможность в ряде случаев получать «исключительно ценную информацию». Кроме того, через него был установлен контакт между люфтваффе[20] и английским министерством авиации, представлявшим собой один из главных бастионов «умиротворителей» на островах. Обеспокоенные перспективой усиления германской воздушной мощи, английские «дипломаты от авиации» стремились отвести острие этой опасности «в сторону от Великобритании». В какую сторону – в пояснениях не нуждается. Одним из связных выступал «майор У» – начальник отдела военно-воздушной разведки «МИ-6» майор У. Уинтерботтам. Розенберг высоко оценивал услуги де Роппа; благодаря ему, говорил он, установлена «прямая линия связи» между Гитлером, с одной стороны, и Уайтхоллом[21] и Букингемским дворцом[22] – с другой.

Значительно меньше пока данных о том, как эта «прямая связь» была использована английской стороной. Следует отметить, что де Ропп поддерживал доверительные контакты с нацистами на протяжении ряда предвоенных лет и даже какое-то время после начала войны. Не он ли нашептывал Гитлеру советы, которые «танцующий фавн» не смел доверить бумаге? Не в этой ли информации черпал Гитлер уверенность в безнаказанности замышлявшихся им агрессивных акций? Интересна оценка, которую дает Фараго деятельности де Роппа: «Он оказался идеальным человеком для проникновения в святая святых Гитлера и стал единственным английским агентом, которому удалось сделать это на столь высоком уровне и так глубоко».

«Танцующий фавн», как видим, хорошо поработал. Его козни дорого обошлись народам.

Заговор реакции под маской «мира»

Геринг в период Нюрнбергского процесса вспоминая о Мюнхене, говорил с плохо скрытой гордостью, даже с некоторым удивлением, как здорово им тогда все удалось!

«Практически все уже было заранее согласовано, – заявил он в беседе с американским судебным психиатром Джильбертом. – Ни Чемберлен, ни Даладье ни капельки не были заинтересованы в том, чтобы пойти на какую-либо жертву или рисковать чем-либо ради спасения Чехословакии. Мне это было ясно как день. Судьба Чехословакии была в основном решена в течение трех часов. После этого они еще долго спорили по поводу слова „гарантии“. Чемберлен упирался. А Даладье вообще едва уделял внимание этому вопросу. Он сидел вот так (Геринг тяжело опустился на стул и изобразил на лице скуку). Единственное, что он делал, – это время от времени качал головой в знак одобрения. Ни малейшего возражения ни по одному вопросу. Я просто был удивлен, как легко Гитлер сумел все уладить. Ведь в конце концов они знали, что Шкода и другие имели в Судетской области военные заводы и что Чехословакия окажется полностью в нашей власти… Когда он потребовал, чтобы боеприпасы, находившиеся по другую сторону границы Судетской области, были доставлены на ее территорию, как только мы ее оккупируем, я думал, что произойдет взрыв. Но нет, не было даже намека на это. Мы получили все, что хотели: вот так вот (он щелкнул пальцами)».

Позорный спектакль был поставлен в сентябре 1938 г. как «спасение мира в последнюю минуту». Чемберлен и Даладье исполняли свои роли не хуже профессиональных артистов.

Подлинные намерения англо-французских «умиротворителей» в период летнего кризиса 1938 г. становились все более очевидными. «Бедный Чемберлен, – с горькой иронией говорили в те дни в Праге. – Он не отступает ни перед какими трудностями, ни перед какими жертвами, лишь бы нас продать!»

Народ Чехословакии понимал, что в сложившейся обстановке он мог рассчитывать только на советскую помощь. И Советский Союз в полной мере оправдал возлагавшиеся на него надежды. С момента возникновения кризиса он выступил в поддержку Чехословакии и делал все, что было в его силах, для того, чтобы предотвратить катастрофу. Твердо заявив о намерении выполнить свои обязательства по договору с Чехословакией и оказать ей всю возможную помощь, СССР призывал вступить на путь борьбы против фашистской агрессии и западные державы. Более того, Советский Союз соглашался оказать Чехословакии военную помощь даже без участия Франции при единственном условии, что сама Чехословакия окажет сопротивление и попросит о советской помощи.

Последовательная и настойчивая борьба Коммунистической партии и Советского государства в защиту Чехословакии в 1938 г., верность их своему интернациональному долгу стали одной из глубоких и прочных основ, на которых покоится ныне братская дружба народов двух стран. «Наша дружба, братство наших народов прошли через горнило суровых испытаний, – отмечал Л.И. Брежнев на митинге советско-чехословацкой дружбы 27 октября 1969 г. – Вы помните, как в тяжелые дни позорной мюнхенской сделки только Советский Союз предложил реальную помощь Чехословакии. Но чехословацкая буржуазия предпочла национальную измену союзу со страной социализма».[23]

Ставшие доступными в последнее время документы и материалы дополнительно проливают свет на закулисные маневры чехословацкой реакции в дни Мюнхена и на ту роль, которую они сыграли в подготовке позорной империалистической сделки за счет Чехословакии.

За неделю до мюнхенской «конференции», 21 сентября 1938 г., три французских министра – П. Рейно, Ж. Мандель и Шампетье де Риб – явились к премьеру Даладье. Вместе с Бонне последний только что вернулся из Лондона, где в результате переговоров с Чемберленом и Галифаксом был выработан позорный ультиматум, предъявленный Праге: немедленно передать Судетскую область Германии. В противном случае, угрожали западные державы, Чехословакия будет предоставлена сама себе.

Три министра пришли выразить Даладье в связи с этим свою тревогу. Они обратили внимание, что вопреки официально провозглашенному кабинетом официальному курсу верности Франции заключенным договорам (имелись в виду прежде всего договоры о взаимной помощи с СССР и Чехословакией) министр иностранных дел Бонне лично вел кампанию против этой политики с помощью субсидируемых правительством газет. Но ликвидация независимости Чехословакии гитлеровцами создала бы очевидную угрозу для безопасности самой Франции. А что, если Чехословакия откажется принять ультиматум, какова будет позиция премьера?

В ответ Даладье выдвинул совершенно неожиданный аргумент:

– Бенеш сам настаивал на предъявлении ультиматума, чтобы, прикрывшись им, «спасти лицо» в глазах собственного народа.

– Тогда надо заявить об этом публично, – объявили министры, – чтобы снять с Франции обвинение в предательстве Чехословакии.

– Но в таком случае Бенеша просто убьют! – возразил французский премьер.

Посланник Чехословакии в Париже Ш. Осуский, разузнав каким-то образом о содержании приведенной выше беседы, немедленно направил в Прагу лично президенту Бенешу совершенно секретную телеграмму. В тактичной форме изложив полученную информацию, он просил уполномочить его заявить Даладье и трем упомянутым министрам, что приписываемые президенту действия являются вымыслом и представляют для него грубейшее оскорбление.

Нельзя отказать в оперативности Осускому, сумевшему проникнуть в тайны французского кабинета. Однако в отношении подлинной позиции Бенеша германская разведка была осведомлена лучше, чем он. В те самые дни, когда происходили описанные события, начальник I отдела абвера Пикенброк положил на стол Канарису обобщающую сводку агентурных данных, полученных из Праги, Парижа и Лондона.

Как явствовало из документа, два дня спустя после первой встречи Чемберлена с «фюрером» в Берхтесгадене 15 сентября 1938 г. Бенеш заявил английскому и французскому посланникам в Праге о своей готовности проявить «большую уступчивость» в отношении Гитлера. «Он имеет в виду, – говорилось в указанной сводке, – отказаться от некоторых территорий, в составе населения которых имеется значительное немецкое большинство, представляющих в совокупности 8000 кв. км и насчитывающих около 1 млн. немцев…»

«Того же 17 сентября, – отмечалось далее в цитируемом документе, – президент Бенеш направил в Париж министра здравоохранения г-на Яромира Нечаса, вручив ему меморандум (полная копия прилагается), касающийся указанного проекта передачи территории Гитлеру, и карту, на которой президент Чехословацкой республики собственноручно отметил красным карандашом территории, которые могли бы быть уступлены третьему рейху.

В Париже этот меморандум был вручен бывшему премьеру г-ну Леону Блюму, который тотчас передал его г-ну Эдуарду Даладье… По сведениям из хорошо информированных источников, г-н Даладье был поражен содержанием документа».

Меморандум представлял собой шесть страниц машинописного текста без подписи и содержал сделанную рукой Бенеша приписку: «Я убедительно прошу Вас ни в коем случае не упоминать публично об этом плане, иначе я буду вынужден его опровергнуть. Не сообщайте также о нем Осускому, так как он будет возражать».

Из Парижа Нечас отправился в Лондон, где осуществил аналогичный демарш.

Приведенные факты, подтвержденные также рядом французских источников, представляют значительный интерес. Буржуазная наука, как известно, до сего времени нередко пытается изобразить Бенеша чуть ли не как национального героя, который сдал позиции лишь под сильным давлением западных держав, предъявивших Чехословакии ультиматум. Как выясняется, однако, закулисный капитулянтский маневр был предпринят им еще до указанного ультиматума!

Легко понять, что информация о позиции Бенеша поощрила нацистов действовать еще более нагло и грубо. «Картина теперь совершенно ясна, – заметил, в частности, Канарис Пикенброку, ознакомившись с изложенным выше документом. – Поскольку Бенеш уже сейчас готов на передачу Гитлеру одного миллиона судетских немцев, достаточно будет еще немного поднажать, и он уступит и остающиеся 2 млн. 300 тыс., к великому удовольствию Англии и Франции, которые абсолютно не проявляют стремления спасать Чехословакию. Потому что, Пики (так Канарис именовал Пикенброка. – Авт.), речь идет именно об этом: Гитлер намерен не только «возвратить» судетских немцев, он хочет ликвидировать Чехословакию… Теперь это неизбежно. Париж и Лондон, должно быть, говорят себе: поскольку Бенеш сам согласен пойти на крупные уступки, мы, право, не видим, ради чего мы должны идти на риск мировой войны…»

Версия о Бенеше как о «национальном герое», таким образом, рассыпается в прах.

Национальное предательство, совершенное ради спасения классовых интересов буржуазии Чехословакии, разумеется, нисколько не оправдывает правительства западных держав. Стремясь открыть фашистскому рейху ворота для «похода на Восток», они не только цинично принесли в жертву Чехословакию, но фактически помогали Гитлеру всеми способами в ликвидации ее независимости. Образно говоря, Чемберлен и Даладье перетащили гитлеровские танки через Судетские горы и открыли для них равнины Польши и Советского Союза.

Грубейшим вмешательством во внутренние дела Чехословакии явилась посылка Англией в августе 1938 г. лорда Ренсимена в качестве «независимого» посредника. По некоторым данным, вместе с Ренсименом прибыла большая группа сотрудников Интеллидженс сервис, которые тщательно следили за тем, чтобы Чехословакия не предприняла каких-либо шагов, способных помешать подготавливавшейся Чемберленом сделке с Гитлером. «Если верить чехам, – отмечает американский исследователь Ч. Уайтинг, – СИС[24] намеренно вмешивалась в дела Чехословакии накануне войны, с тем чтобы расколоть страну и втянуть Германию в конечном счете в конфликт с Советской Россией».

Мюнхен был заговором международной реакции «против международного рабочего класса, против антифашистского движения, всех стран, против мира и свободы всех народов».[25]

Чехословацкая буржуазия выступила как прямой соучастник заговора. Позорная формула совершенного ею национального предательства с потрясающим цинизмом была высказана Бераном, лидером аграрной партии, крайне правого крыла чехословацкой реакции, на совещании узкого круга представителей правящей «элиты». Он вытащил из кармана бумажник и хлопнул им по ладони:

«Если придет Гитлер, он мне его оставит, а Ворошилов его отнимет!»

Бумажник – дороже родины! – такова аксиома в мире капитала.

«Первая ошибка» Гитлера?

После нескольких месяцев «молчания» весной 1939 г. агент «А-54» сообщил в Прагу о необходимости срочной встречи. В это время Чехословакия находилась в трагическом положении: в соответствии с позорным мюнхенским диктатом у нее были отторгнуты значительные территории на севере, западе и юге. Расчлененная, лишенная оборонительных укреплений и важных промышленных районов, страна стала в военном и экономическом отношении нежизнеспособной. Наводненная гитлеровской агентурой, она доживала последние дни как независимое государство.

3 марта 1939 г. «Карл» прибыл на новую границу, откуда был доставлен в столицу. Деловым языком хорошо информированного человека он нарисовал картину надвигавшихся событий. Оккупация страны намечена на 15 марта; Богемию и Моравию займут четыре армейских корпуса (назвал имена командующих); в 9.00 войска вступят в Прагу. Одновременно будет провозглашена «независимость» Словакии. Операцию осуществят под видом «мирной акции в целях установления порядка». Поскольку сопротивления не ожидается, мобилизация в Германии проводиться не будет.

Один из сверхсекретных документов, предоставленных «Карлом» для ознакомления в оригинале, явился своего рода сюрпризом. Это было предписание гестапо проникнуть в Чехословакию вместе с вступавшими войсками и немедленно арестовать сотрудников ее разведки, подвергнуть их «самому строгому» допросу для выявления действовавших на территории рейха агентов.

Каким образом этот документ попал в руки такого сравнительно скромного сотрудника абвера, как «Карл»? (По мнению пражской разведки, он имел ранг капитана.) Секретный приказ естественнее было бы обнаружить на столе у Канариса. Не по его ли поручению действовал «Карл»?

– Что вы намерены делать? – поинтересовался «Карл». Несмотря на несколько лет «сотрудничества» с чехословацкой, разведкой, он так и не назвал своего настоящего имени.

– Кое-что мы подготовили, – уклончиво ответил Моравек.

Вы собираетесь, должно быть, перебраться в одну из западных держав. В этом случае, – посоветовал «А-54», – не выбирайте Францию. Но независимо от того, куда вы переедете, я сумею восстановить с вами контакт и буду продолжать работу… (Снова – рука Канариса?)

Моравек назвал два явочных адреса: в Швейцарии и Голландии, хотя не надеялся, что «Карл» ими воспользуется. Прощаясь, «А-54» просил проследить, чтобы его досье не попало в руки германских властей. В ответ заверили, что необходимые меры предосторожности уже приняты.

У шефа чехословацкой разведки еще оставались какие-то иллюзии в отношении позиции Англии. В мемуарах он признает, что немедленно передал полученную информацию сотруднику Интеллидженс сервис, майору Гибсону, который постоянно находился в Праге и поддерживал контакт с Моравеком. Не похлопочет ли он в Лондоне, с тем чтобы правительство Великобритании предотвратило нацистское вторжение? Гибсон обещал помочь. «Позже он сообщил мне содержание ответа, – пишет Моравек. – Английское правительство предприняло соответствующий демарш через своего посла в Берлине сэра Невиля Гендерсона, но он был грубо отклонен». Моравеку, таким образом, давалось понять, что Англия ровным счетом ничего делать не намерена.

Поздно вечером 13 марта в гараж генерального штаба в Праге, в котором размещалось управление разведки, въехала темная, ничем не примечательная легковая машина. Водитель, майор Гибсон, оставался за рулем, пока офицеры, пользуясь внутренним ходом, грузили брезентовые мешки с документами. После этого, не привлекая внимания, драгоценный груз быстро перевезли в английское посольство. Моравек решил передислоцироваться в Лондон, и по договоренности, достигнутой через Гибсона, секретные архивы были пересланы туда дипломатической почтой.

Около полудня 14 марта небольшой голландский пассажирский самолет приземлился на аэродроме близ Праги. Вскоре одиннадцать офицеров разведки покинули здание генерального штаба. Зная, что все входы и выходы находятся под тайным наблюдением гитлеровских агентов, они разбились на группы и разъехались на машинах в разных направлениях, а встретились на аэродроме. Дежурные на таможенном контроле, знавшие их в лицо, не стали досматривать туго набитые портфели. Невзирая на плохую погоду, самолет через Амстердам благополучно доставил их в Лондон. Вездесущие журналисты, однако, что-то пронюхали. «Таинственный самолет прибыл в Кройдон»[26] – сообщили на следующий день английские газеты.

События в Чехословакии развернулись в соответствии со сценарием, сообщенным «А-54». Печать и радио рейха вновь подняли шумную кампанию по поводу «жестокостей» в отношении проживающих в стране лиц немецкой национальности. Не оставалось сомнений, что гитлеровцы готовили новый агрессивный акт. Президент Гаха, зная, что на следующий день последует оккупация страны, поспешил в Берлин. Пока он, находясь в пути, мысленно репетировал, как сразу от дверей бросится в ноги «фюреру», первые нацистские части уже пересекли границу. Под предлогом ликвидации «гнезда большевизма» и «беспорядков» 15 марта 1939 г. германо-фашистские войска заняли Прагу.

Прибыв в столицу Чехословакии, Гитлер любовался видом города с балкона Пражского Града. Один из помощников подошел к нему и сообщил, что ни Франция, ни Англия не объявили мобилизации.

– Я это знал заранее, – ответил Гитлер. – Через две недели об этом вообще перестанут говорить.

Захват Чехословакии в марте 1939 г. многие буржуазные исследователи называют «первой крупной ошибкой» Гитлера. Поскольку тем самым, утверждают они, был положен конец политике «умиротворения» и западные державы после этого якобы вступили на путь противодействия агрессии. Факты, относящиеся к рассматриваемому периоду, убеждают, однако, в том, что в данном случае слово «ошибка» идеологи империализма употребляют, чтобы сбить с толку доверчивого читателя, попытаться реабилитировать политику Англии, Франции и США накануне второй мировой войны.

В действительности западные державы не только не препятствовали развертыванию агрессии фашистской Германии, но, наоборот, в целях спровоцировать вооруженное столкновение рейха с Советским Союзом помогли Гитлеру полностью захватить Чехословакию и затем без помех обрушиться на Польшу. В оценке позиции кабинетов Чемберлена и Даладье в марте 1939 г. Гитлер, как видим, не ошибся. Налицо, наоборот, был прежде всего крупный просчет правительств Англии и Франции, желавших остаться в положении «третьего радующегося» и отклонивших советское предложение о заключении пакта о взаимопомощи трех держав (о чем речь пойдет позже).

Что касается фашистской Германии, то дело было не в отдельных «ошибках» Гитлера, а в том, что глубоко порочной в своей основе, противоречащей объективным законам истории и потому обреченной на провал была бредовая идея возвратить человечество ко временам средневекового вандализма и фанатического изуверства, установить «тысячелетнее» господство нацистского рейха, основанное на закабалении и эксплуатации сотен и сотен миллионов людей.

Введя войска в Прагу, гитлеровцы сбросили маску «миролюбия». Их намерение развязать большую войну стало очевидным. Мартовские события 1939 г. положили начало военно-политическому кризису в Европе, завершившемуся возникновением второй мировой войны.

* * *

Какое гневное возмущение широчайшей международной общественности вызвали бы эти закулисные маневры «умиротворителей», если бы стали известны в то время, когда происходили описываемые события. Но, прикрываясь фальшивыми фразами о стремлении к миру, империалисты тщательно скрывали от народов свои подлинные цели. По мере нарастания предвоенного кризиса все большую роль в деятельности буржуазных правительств приобретали тайная дипломатия и операции специальных служб. Несмотря на то что относящиеся к этой области секреты до сей поры ревниво оберегаются, даже то, что стало достоянием гласности, кладет новое позорное клеймо на политику западных держав, активно способствовавших вызреванию захватнических планов фашистских держав и поощрявших их к агрессии.

АГРЕССОРЫ РАСПОЯСЫВАЮТСЯ

Империализм жаждет войны!

В первых числах октября 1938 г., когда германо-фашистские войска занимали Судетскую область, взрывая и сравнивая с землей создававшиеся на протяжении многих лет чехословацкие пограничные укрепления, в Генеральный штаб РККА поступило донесение советского военного разведчика Рихарда Зорге:

«От военного атташе[27] получил сведения о том, что после разрешения судетского вопроса следующей проблемой будет польская, но она будет разрешена между Германией и Польшей по-дружески в связи с их совместной войной против СССР». Телеграмму подписал «Рамзай».

Несколько позже, в начале декабря 1938 г., от него же пришла еще более тревожная информация:

«Германский посол Отт получил сообщение от лидеров национал-социалистской партии о том, что в ближайшее время между Японией, Италией и Германией будет заключен тройственный военный пакт. Он будет якобы направлен против Коминтерна, фактически же он будет направлен против СССР, но предусматривает также давление на другие страны». Это был уже не первый сигнал об опасности сговора фашистских агрессоров для организации одновременного нападения на СССР с запада и востока. Несколько раньше Р. Зорге сообщил, что Риббентроп, по договоренности с итальянским правительством, предложил военному министру Японии Итагаки заключить трехсторонний политический и военный союз. «Японский генеральный штаб и премьер-министр Коноэ не очень согласны идти на это, опасаясь быть вовлеченными в европейские дела. Они согласны только в том случае, если союз будет направлен против СССР. Тем не менее оба почти склоняются».

О серьезном возрастании военной угрозы для нашей Родины свидетельствовали и многочисленные сообщения советских дипломатов. 11 октября полпред СССР в Великобритании И. М. Майский посетил министра иностранных дел Галифакса и заявил протест по поводу появившихся в английской печати измышлений о том, что СССР якобы все время был в курсе закулисных переговоров в отношении Чехословакии. Инспирированные выступления буржуазной прессы преследовали вполне определенную цель – бросить тень на внешнюю политику Советского государства.

– СССР не имел и не имеет никакого отношения ни к политике, приведшей к Мюнхену, ни к самому мюнхенскому соглашению, – заявил Майский. – По моему глубокому убеждению, оно будет иметь катастрофические для мира по следствия и будет сурово осуждено историей.

Галифакс попытался убедить советского полпреда в том, что позицию Англии в Европе «не понимают»:

– Суть современных событий состоит в том, что в мировом масштабе идет борьба между двумя идеологическими фронтами – фашистским и коммунистическим. Великобритания, не симпатизируя ни той, ни другой стороне, занимает «серединное положение».

Советский полпред высмеял эту фальшивую концепцию:

– На самом деле речь идет о борьбе между агрессорами и миролюбивыми державами. Если в этой борьбе Англия будет занимать какую-то «серединную позицию», а фактически договариваться с агрессором, то в конечном счете она больше всех пострадает.

– Так что же, – возразил Галифакс, – вы хотели бы войной предотвратить германскую гегемонию в Центральной и Юго-Восточной Европе?

– Не войной, а хорошей политикой… До войны можно и должно не допустить, если вовремя принять меры. Всякую болезнь легко излечить вначале. Если же болезнь запустить, то может наступить момент, когда, несмотря на самые от чаянные усилия и на самые искренние симпатии врача, пациент все-таки умрет.

Галифакс кивнул в знак согласия.

– А что, по вашему мнению, предпримет Германия после создания «Серединной Европы» (установления господства над странами Центральной Европы и на Балканах)? – спросил министр.

– Скорее всего повернет на запад, – ответил советский полпред. – Гитлер привык играть на нервах. Они у него крепче, чем у государственных людей Англии и Франции, поэтому он так легко выигрывает свои бескровные победы. Но Гитлер хорошо знает, что на Востоке этот метод не годится. Нервы Советского правительства еще крепче, чем нервы Гитлера. Если бы Гитлер захотел попытать счастья за счет СССР, ему не удалось бы отделаться блефом, а пришлось бы драться серьезно, и притом без всяких шансов на успех…

В одном из донесений Майский писал: «В международных отношениях наступает эпоха жесточайшего разгула грубой силы и политики бронированного кулака. В Англии царит глубокая реакция и у власти стоят наиболее консервативные круги буржуазии, боящиеся прежде всего коммунизма… Единственным светлым пятном на этом мрачном фоне остается только СССР, к которому отныне еще больше, чем раньше, будут обращаться взоры всех прогрессивных и демократических кругов человечества». Не оставлял места для иллюзий и политический курс Франции. «Нейтрализация» Чехословакии в результате Мюнхена выбивала центральное звено в системе военных союзов, связывающих Францию и Чехословакию с СССР, и была явно направлена на изоляцию нашей страны. Хотя советско-французский договор о взаимной помощи формально оставался в силе, но по вине Парижа был практически превращен в пустую бумажку. Советский Союз был единственной страной, способной спасти Францию в случае германо-фашистской агрессии. А ее дипломатия, направлявшаяся Бонне и ослепленная антикоммунизмом, стремилась натравить гитлеровцев на СССР. По данным советского полпредства в Париже, французский министр иностранных дел в интимных беседах с друзьями не скрывал, что «без жертв на Востоке не обойтись», что «нужно дать выход германской экспансии», а предоставление Германии «продовольственной и сырьевой базы диктуется необходимостью».

17 марта 1939 г. советский полпред Я.3. Суриц присутствовал на заседании палаты французского парламента. «Был момент, когда казалось, что даже долготерпение французов начало иссякать… – описывал он ход дискуссии. – Но вот слово берет Даладье. Ни одного звука оправдания. Ни слова протеста по адресу Германии. Несколько заносчивых и грубых фраз по адресу левых, пара нудных и без особой убедительности произнесенных заверений („ни пяди земли“) и требование чрезвычайных полномочий, которое прозвучало в зале как требование диктатуры против рабочих, против демократии, против свободы. Большинство палаты ответило на это требование громовой овацией в адрес Даладье. Более позорное зрелище трудно было себе представить».

Не могло не учитывать Советское правительство и осложнение политической, обстановки на Дальнем Востоке. Японские милитаристы не только вторглись в Китай, но и вели активную подготовку к войне против СССР, к нападению на Монголию, с которой у нас был подписан еще в 1936 г. протокол о взаимной помощи. Большая политическая и материальная поддержка китайскому народу в его борьбе против агрессоров усиливала враждебность правящих кругов Японии к Советскому Союзу.

Все это вело к нарастанию напряженности в советско-японских отношениях в предвоенные годы. В 1938 г. нашим воинам пришлось с оружием в руках отбивать вторжение японских милитаристов в районе озера Хасан, близ Владивостока. Сокрушительный отпор, который получили агрессоры, гулким эхом прокатился по дипломатическим кабинетам в столицах буржуазного мира. В феврале 1939 г. участились инциденты на границе с оккупированной Японией Маньчжурией (Северо-Восточный Китай). Как сообщалось в советской печати 2 февраля 1939 г., полпреду СССР в Токио было поручено заявить протест японскому правительству; поскольку провокационные действия не прекращались, через неделю полпредство было вынуждено повторить протест.

Утратив реализм в оценке обстановки, Токио в ходе переговоров с нашей страной по рыболовным вопросам попыталось прибегнуть к шантажу. Японский посол в Москве Того, беседуя с народным комиссаром иностранных дел М.М. Литвиновым в начале марта 1939 г., как докладывал нарком в ЦК ВКП(б), «пугал войной». Лишь «убедившись, что его тирада не производит на меня впечатления… Того под конец сказал, что он стремится-де к мирному разрешению вопроса».

Рост агрессивности Страны восходящего солнца имел в своей основе хищнические устремления ее монополий – «дзайбацу». Еще в начале 30-х годов в условиях экономического кризиса, охватившего капиталистический мир, она вступила на путь военных авантюр. Вынашивая планы завоевания огромных пространств Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, японские милитаристы были не прочь использовать «оправдавший» себя в предвоенные годы опыт гитлеровцев, запугивавших правящие круги западных держав жупелом «красной опасности». Расширение экспансии в Северном Китае сопровождалось пропагандистской шумихой по поводу антикоммунистической направленности действий Японии. Так, Хирота, возглавивший правительство после военного путча в феврале 1936 г., заявил в парламенте: «Подавление коммунистической активности в нашей части земного шара и освобождение Китая от красной угрозы является… жизненно важным делом не только для Китая, но и для стабилизации Восточной Азии и всего мира». Подобная тактика имела целью оттянуть столкновение с США и Англией, получить возможность беспрепятственно расширить и укрепить плацдарм на территории Китая, с тем чтобы создать базу не только для агрессии против СССР, но и в южном направлении для вытеснения США и Англии с Дальнего Востока и установления господства Японии.

Планы Соединенных Штатов и Великобритании отличались не меньшим цинизмом и коварством. В обстановке быстро нараставших империалистических противоречий они видели одну из основных своих задач на Дальнем Востоке в провоцировании японо-советского вооруженного конфликта. Таков был подлинный смысл проводившейся этими державами политики «дальневосточного Мюнхена».

Итак, в результате разбойничьих действий агрессоров и политики «умиротворения», проводимой западными державами, весной 1939 г. человечество оказалось на пороге мировой войны. Противоречия между двумя империалистическими группировками приближались к своей кульминационной точке. Зоной непосредственной опасности стала Европа. Будучи средоточием многих и ярких национальных культур, одной из вершин мировой цивилизации, она была превращена в пороховой погреб. Достаточно было незначительного инцидента, чтобы вызвать взрыв, который увлек бы за собой десятки стран и народов на всех континентах.

10 марта 1939 г. в Москве открылся XVIII съезд Коммунистической партии. Работа съезда отразила миролюбивые устремления Советского Союза, его заботу об упрочении мира. В Отчетном докладе ЦК ВКП(б) отмечалось, что новая империалистическая война, незаметно подкравшаяся к народам, практически стала фактом. Она втянула в свою орбиту свыше 500 млн. человек и распространилась на огромную территорию – от Шанхая и Кантона, через Эфиопию, до Гибралтара. «Характерная черта новой империалистической войны, – говорилось в докладе, – состоит в том, что она не стала еще всеобщей, мировой войной. Войну ведут государства-агрессоры, всячески ущемляя интересы неагрессивных государств, прежде всего Англии, Франции, США, а последние пятятся назад и отступают, делая агрессорам уступку за уступкой».

Чем объяснить такой однобокий и странный характер войны? Разумеется, это не являлось результатом слабости буржуазно-демократических государств. Вместе взятые, они, бесспорно, были сильнее фашистских государств и в экономическом и в военном отношении. Главная причина заключалась в отказе большинства из них, прежде всего Англии и Франции, от политики коллективной безопасности, коллективного отпора агрессорам, в их переходе на позицию невмешательства, «нейтралитета».

Формально политику невмешательства можно охарактеризовать так: пусть каждое государство защищается от агрессии, как может, наше дело – сторона, мы будем торговать и с агрессорами, и с их жертвами. На деле это означало попустительство агрессорам, развязывание войны и, следовательно, превращение ее в мировую.

С большой силой на съезде была вскрыта антисоветская природа проводившегося западными державами внешнеполитического курса. «В политике невмешательства, – говорилось в Отчетном докладе, – сквозит стремление, желание – не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, – выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, „в интересах мира“, и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия.

И дешево и мило!»[28]

Приведенные выше документы и факты, в том числе ставшие известными значительно позже, говорят о том, насколько глубоко и правильно наша партия, опираясь на марксистский анализ ведущих тенденций мирового развития, на точный учет классовых сил на международной арене, оценила сложившуюся в тот период обстановку. С огромной силой прозвучал призыв съезда ко всем народам мира усилить бдительность в отношении опасных происков империалистов и предотвратить новую военную катастрофу.

Съезд подтвердил, что основной задачей СССР в области внешней политики остается борьба за сохранение мира и обеспечение безопасности страны. Он выдвинул задачу и впредь помогать народам, ставшим жертвой агрессии, укреплять деловые связи со всеми миролюбивыми странами. Вместе с тем следовало соблюдать осторожность, чтобы не дать провокаторам втянуть наше государство в военный конфликт.

С гневом и возмущением воспринял советский народ сообщение о ликвидации независимости Чехословакии. В резкой ноте, показывающей полную несостоятельность попыток гитлеровцев «обосновать» свою политику, правительство СССР уведомило рейх, что его действия не могут не быть признанными «произвольными, насильственными, агрессивными».

«…Советское правительство, – говорилось в документе, – не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерным и отвечающим общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов.

…По мнению Советского правительства, действия германского правительства не только не устраняют какой-либо опасности всеобщему миру, а, наоборот, создали и усилили такую опасность».

Советское заявление имело огромное значение для мобилизации международного общественного мнения, всех миролюбивых сил на борьбу против замыслов империалистов, таивших смертельную опасность для народов.

Цель – мировое господство рейха

В «Бергхофе», личной вилле Гитлера в Баварских Альпах, близ границы с Австрией, встречали Новый, 1939 г. За высокими прямоугольными окнами ярко освещенной залы темнели заснеженные вершины гор. Среди забав, подготовленных для гостей, было гадание «по древнему тевтонскому обычаю». Расплавленный свинец выливали в холодную воду, и он мгновенно застывал. Затем, глядя на его причудливые очертания, пытались угадать, что несет грядущее. Несмотря на очевидную бессмысленность занятия, Гитлер, как человек суеверный, был недоволен тем, что вещали ему боги. Всю остальную часть вечера он молча просидел в кресле у камина, хмуро глядя на огонь.

Думал ли он в тот вечер о своем безумном замысле – походе на Советский Союз? Не почудилось ли ему, что в странных контурах застывшего металла пред ним на миг явилась фигурка другого завоевателя, отчаянно скачущего в кибитке по бескрайним снегам России, – Наполеона, бросившего разбитую армию на произвол судьбы? Быть может, и впрямь гаданье было вещим?

Еще в молодые годы с исступлением фанатика Гитлер был привержен идее создания «Великой Германии». Такой человек стал находкой для германских промышленных и финансовых магнатов, обуреваемых алчным желанием установить свое господство не только в Европе, но и во всем мире. Чувства эти подогревались жаждой реванша после капитуляции 1918 г. В кассу фашистской партии незримо потекли огромные средства, переводимые гигантскими концернами и крупнейшими банками, фактически господствовавшими в экономике страны. В 1933 г., опираясь на поддержку германской и международной реакции, гитлеровцам удалось захватить власть. Начался кровавый террор против коммунистов, всех демократических сил. И с этого момента, словно самолет, вошедший в штопор, фашистская Германия устремилась к войне… и к своей катастрофе.

Главным звеном захватнической программы гитлеровцы сделали поход против Советского Союза. «Просторы России станут нашей Индией», – говорил «фюрер» в кругу своих приспешников. Несметные богатства нашей Родины, ее недр и полей, плоды труда советских людей должны были служить становым хребтом для создания «Великой Германии». Реализовать свои планы Гитлер рассчитывал, разумеется, под флагом защиты «европейской цивилизации» от большевизма…

Осуществимо ли все это? Легкость, с которой западные державы позволили захватить Австрию и расчленить Чехословакию, создала у Гитлера убеждение, что сложилась исключительная ситуация, которая, возможно, никогда больше не повторится. Дело в том, что германские милитаристы всегда сетовали на «невыгодное» стратегическое положение страны в центре континента. Недаром «железного канцлера» Бисмарка мучил «кошмар коалиций», то есть опасность для Германии оказаться вовлеченной в борьбу на два фронта. В первую мировую войну генерал Шлиффен предложил разрешить «проблему», осуществив молниеносный разгром Франции, прикрывшись рыхлым телом своего союзника – Австро-Венгерской монархии, а затем сразу же повернуть на восток. Стремительный натиск русских войск сорвал план и спас Францию от поражения.

Теперь, в 1939 г., у Гитлера, казалось, в руках был козырь, который позволял наконец преодолеть этот невыгодный для Германии «стратегический гандикап». Таким козырем являлся глубокий антисоветизм правящих кругов западных держав, нашедший выражение в так называемой политике «умиротворения». По данным, которыми располагал шеф абвера Канарис, самое позднее летом 1937 г. у Гитлера сложилось убеждение, что ему нет оснований опасаться противодействия «походу на Восток» со стороны западных держав, что он может идти на любой риск.

Как разыграть эту карту? Западные державы явно провоцируют рейх к нападению на Советский Союз. Но «Россия – большой кусок, им можно и подавиться, – рассуждал Гитлер. – Не с него я буду начинать». Политическую недальновидность лидеров Запада, ослепленных антикоммунизмом, он рассчитывает использовать иначе: прикрываясь шумихой о «советской угрозе», прибрать к рукам ресурсы малых стран Центральной и Восточной Европы, усилив таким образом стратегические позиции и военную машину Германии. А затем, когда в Лондоне, Париже и Вашингтоне будут ожидать ее вторжения в СССР, неожиданно повернуться и разгромить Францию. Лишь после этого, опираясь на военно-экономический потенциал всей Западной Европы, приступить к осуществлению главной цели – завоеванию и колонизации необъятных просторов Советского государства.

Трофейные материалы из архивов фашистской Германии сохранили интересное свидетельство, подтверждающее, что ее политическое руководство весной 1939 г. действовало именно в соответствии с изложенным замыслом. Незадолго до мартовских событий министр иностранных дел рейха Риббентроп представил Гитлеру памятную записку о «Великой Украине» – речь шла об отторжении и включении Советской Украины в состав «Великой Германии». К записке была приложена географическая карта. Гитлер отложил ее со словами: «Все это пока еще мечты».

Ослепленные ненавистью к социализму буржуазные лидеры хотели видеть в появлении германо-фашистских войск в Праге знак того, что Гитлер намерен в ближайшее время напасть на Советский Союз; на деле это было подготовкой к вооруженному столкновению с западными державами.

«Поскольку первый этап координированных германо-итальянских действий против Запада запланирован уже на май 1939 г., – отмечается в одном из названных трофейных документов, датированном 13 марта 1939 г., – необходимо путем ликвидации оставшейся части Чехословакии создать в самом срочном порядке такое положение в Восточной и Центральной Европе, которое окончательно исключило бы все источники опасности для Германии в перспективе предстоящей схватки на Западе».

В результате захвата Чехословакии, говорится в цитируемом источнике, «мы будем иметь в своих руках Венгрию, Румынию и Югославию…»; присоединив Мемель (Клайпеду) к рейху, «можно было бы заполучить в свои руки Литву и твердо стать на ноги также в Прибалтике».

В документе содержится четкое резюме:

«Таким образом, проектируемые сейчас меры на Востоке и Юго-Востоке служат лишь делу подготовки акции против Запада…

В ходе дальнейшего осуществления германских планов война против Советского Союза остается последней и решающей задачей германской политики».

Забегая несколько вперед, заметим, что буржуазные историки, как правило, «не замечают» этого документа, опубликованного в нашей стране еще в 1971 г. И это понятно: он служит неопровержимым свидетельством того, что предлагавшийся Советским Союзом летом 1939 г. пакт о взаимопомощи с Англией и Францией был нужен в первую очередь им. Проявив потрясающую политическую близорукость, они отвергли советскую инициативу, рассчитывая, таким образом, толкнуть Гитлера на войну против СССР.

Политика западных держав открывала зеленый свет для фашистской агрессии.

Данциг – в обмен на Советскую Украину?

Сколько сладких речей выслушали политические деятели и дипломаты буржуазной Польши от гитлеровцев! И ни разу не задумались: почему они такие сладкие? Откуда столь горячая симпатия у германских империалистов к полякам?

Подобная беззаботность объясняется весьма просто: в каждой такой речи, словно крючок на конце лески, присутствовала в той или иной форме мысль: Польша нужна рейху как «бастион против коммунизма». Крючок проглатывали сразу. Тем более что была и наживка: в доверительных беседах нацисты предлагали польским панам Советскую Украину с «выходом» к Черному морю. Все это легко будет осуществить, нашептывали эмиссары «фюрера», когда наступит час для великого «похода на Восток» и советский колосс рухнет…

Видя в рейхе опору для спасения прогнившего буржуазного строя, антинародная «клика полковников», представлявшая наиболее реакционные круги помещиков и капиталистов Польши, взяла курс на дружбу с фашистской Германией. Порожденный душевной склонностью и политической близорукостью, этот курс был связан с именем тогдашнего министра иностранных дел Юзефа Бека.

Участие в войне, спровоцированной империалистами и развязанной панской Польшей против Советской России, позволило Беку стать одним из приближенных Ю. Пилсудского. Вскоре он получил назначение в Париж в качестве военного атташе. «Французская глава» в биографии будущего министра оказалась кратким эпизодом. У сотрудников генерального штаба Франции возникли сомнения: не злоупотребляет ли военный представитель союзной Польши оказываемым ему доверием? Порядочность Бека, как рассказывал генерал М. Вейган, была подвергнута проверке. Ему вручили для ознакомления некоторые материалы генерального штаба, помеченные грифом «совершенно секретно». Вслед за этим подослали агента, якобы действовавшего в пользу одной из иностранных держав. За крупную сумму он получил у Бека точные копии переданных ему строго доверительно французских военных документов. Французский генеральный штаб настоял на немедленном отзыве Бека из Парижа. На Кэ д’Орсэ за Беком прочно утвердилась характеристика человека, продававшего военные секреты Франции германской разведке. В 1932 г. правительство Пилсудского запросило согласие Франции на назначение Бека польским послом в Париже. Ответ гласил: предложенный кандидат является «персоной нон грата».[29] Самолюбие Бека было глубоко задето. Пользуясь поддержкой Пилсудского, он получает портфель министра иностранных дел.

В качестве основы польской внешней политики Бек провозгласил «равновесие» в отношениях с СССР и Германией. Он толковал данный курс как стремление избежать того, чтобы сближение с одной из названных держав отрицательно сказалось на взаимоотношениях с другой. Ставшие известными после войны документы раскрывают подлинный смысл затеянного Беком «балансирования» на канате натянутых советско-германских отношений. Это был курс на сговор с нацистским рейхом на платформе антикоммунизма, с откровенным расчетом польских помещиков и монополистов воспользоваться ожидавшимся разбойничьим походом Германии для захвата советских земель. «Начиная с 1934 г., – отмечает американский исследователь У. Ширер, характеризуя внешнюю политику Польши, – она становилась все более прогерманской. Это неизбежно было политикой самоубийства».

Нацистская дипломатия не замедлила воспользоваться близорукостью правителей Польши, ослепленных антикоммунизмом. «Заморозив» на время конфликт и даже заключив в 1934 г. пакт о ненападении, гитлеровцы в беседах с ее политическими деятелями упор делали на «общности задач» двух стран в борьбе против «угрозы с Востока».

Однако вскоре после Мюнхена произошло событие, которое показало лидерам «санационной» Польши подлинную цену «дружбы» фашистского «фюрера».

24 октября 1938 г. в роскошном ресторане «Гранд Отель» в Берхтесгадене Риббентроп принимал в качестве своего гостя польского посла в Берлине Ю. Липского. Меню, заказанное шефом протокола, в данном случае не представляло интереса: Липский очень скоро понял, что главным «блюдом» дипломатического обеда станет его страна.

Не тратя времени на условности этикета, Риббентроп сразу приступил к делу. Оговорив «сугубо доверительный» характер беседы, он заявил, что настало время найти «общее решение» имеющихся в германо-польских отношениях проблем.

– Прежде всего, – сказал рейхсминистр, – необходимо поговорить о Данциге. Он должен быть возвращен Германии. Рейх желает построить автостраду и многоколейную железную дорогу в Поморье, которые соединили бы Восточную Пруссию с Германией и пользовались правами экстерриториальности. Кроме того, «фюрер» предлагает Польше выработать совместную позицию в отношении СССР и присоединиться к «антикоминтерновскому пакту». Со своей стороны, рейх согласен гарантировать германо-польскую границу и продлить на 25 лет договор 1934 г.

Заявление рейхсминистра не могло не вызвать глубокого шока у собеседника. Буржуазная Польша» строившая свою политику на развитии «дружеских» отношений с фашистским хищником, теперь вдруг увидела перед собой его разверстую пасть. Что означало бы принятие германского предложения? Послеверсальская Польша, созданная как одно из главных звеньев пресловутого «санитарного кордона» против СССР, была экономически намеренно тесно привязана к Западу. Около 70% ее торгового оборота проходило через Данциг и расположенный рядом порт Гдыню. Захватив устье Вислы, а тем более отрезав страну от моря экстерриториальной транспортной магистралью, нацисты крепко ухватили бы ее за горло. Удушение и превращение Польши в покорного сателлита или полное поглощение рейхом стало бы после этого лишь вопросом времени.

Польское правительство сообщило о готовности пойти на ряд уступок: признать Данциг чисто немецким городом, обеспечить связь между рейхом и Восточной Пруссией. Но, сославшись на внутриполитические причины (подразумевались настроения широкой польской общественности), оно отклонило идею включения Данцига в состав Германии. Этого и желали нацисты: предлог для провоцирования кризиса в отношениях с Польшей был создан.

В те дни, когда рейх подготавливал смертельный удар против Польши, Советский Союз, неизменно руководствуясь идеями пролетарского интернационализма и задачами упрочения мира в Европе, делал все, чтобы предотвратить нависшую над польским народом беду.

Прогитлеровская политика Бека в 1935—1938 гг., естественно, не могла не отразиться на развитии советско-польских отношений, а его стремление к соучастию в актах насилия и агрессии фашистской Германии встретило резко отрицательную реакцию со стороны СССР. Но Советское правительство никогда не отождествляло правящую клику «полковников» и стоявших за ней помещиков с польским народом и в своей политике всегда исходило из того, что развитие дружеских отношений и сотрудничества двух стран отвечало бы жизненным интересам их народов. После Мюнхена, несмотря на то, что антисоветские настроения в Бельведере[30] ни для кого не были секретом, оно настойчиво стремилось добиться поворота к сотрудничеству двух стран для предотвращения надвигавшейся военной угрозы.

– В наших отношениях к Польше, – говорил заместитель народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкин в беседе с польским послом в Москве Гжибовским 21 октября 1938 г., – мы остаемся верны заветам В.И. Ленина, который в 1920 г. в своей речи на съезде трудового казачества обращался к польскому народу с предложением дружественного сотрудничества… Мы проводим ту же политику мира и не отказываемся от сотрудничества с любой страной, которая искренне этого желает.

27 ноября 1938 г. было опубликовано совместное советско-польское заявление, где подчеркивалось, что отношения между двумя странами по-прежнему строятся на основе договора о ненападении 1932 г. и что обе стороны будут разрешать спорные вопросы путем переговоров. Советский Союз при этом рассчитывал, что логика развития событий побудит правительство Польши вступить на путь подлинного сотрудничества с нашей страной в интересах упрочения мира.

Польское правительство, однако, упрямо продолжало следовать антисоветским курсом. Как раз в те дни, когда в Москве была достигнута договоренность о публикации советско-польской декларации, вице-директор политического департамента МИД Польши М. Кобыляньский посетил советника посольства Германии в Варшаве Рудольфа фон Шелия. Поводом для визита послужил вопрос о судьбе Карпатской Украины, раздела которой совместно с фашистским правительством Венгрии добивались польские правящие круги. Кобыляньский, однако, использовал беседу для того, чтобы в доверительной форме сообщить рейху о позиции Варшавы по более важному вопросу. «Министр не может говорить так открыто, как могу говорить я, – пояснил он германскому дипломату. – Если Карпатская Русь отойдет к Венгрии, то Польша будет согласна впоследствии выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину…»

Высокий ранг дипломата, которому было поручено столь ответственное заявление, свидетельствовал о том, что он действовал по поручению Бека. Клика «полковников» продолжала делать ставку на участие в разбойничьем походе рейха против СССР и зарилась на его земли. Более того, правящие круги Польши фактически предлагали себя в качестве ландскнехтов германского фашизма для нападения на СССР.

«Излив свою душу» в беседе с глазу на глаз с германским дипломатом, Кобыляньский полагал, что сообщенная им информация будет сохраняться в строжайшем секрете и станет известна только нацистской верхушке. Не могло прийти ему в голову, что Р. фон Шелия, выходец из известной немецкой аристократической семьи, ненавидел Гитлера и его сподручных, называя их выскочками. Шелия решил тайно информировать об агрессивных планах нацистов западные державы. В этих целях он сообщил о заявлении Кобыляньского знакомому немецкому коммерсанту, который, как полагал, был связан с одной из их разведок. Поступая таким образом, Шелия не знал, что коммерсант передавал полученные от него сведения советской военной разведке.

Располагая подобной информацией, правительство СССР, естественно, не могло не испытывать некоторых сомнений в отношении «добрососедской» позиции Варшавы.

В марте 1939 г., когда нацистские войска, ликвидировав независимость Чехословакии, появились на южных границах Польши, внезапно обнажилась вся глубина пропасти, на край которой привела страну авантюристическая польская антинародная клика. 20 марта в ряде мест произошли выступления и демонстрации, в ходе которых была подвергнута резкой критике внешняя политика правительства. «Нападки на Бека приобрели неслыханные масштабы», – отметил в своем дневнике заместитель министра иностранных дел Польши граф Я. Шембек.

Полный провал политического курса, рассчитанного на «дружбу» с нацистским рейхом, осознал и Липский. Вернувшись в Варшаву 20 марта, он поспешил подать в отставку, которая не была принята. «Липский деморализован и лишь с трудом может владеть собой», – отметил Шембек. В тот же день из Берлина раздался телефонный звонок: Риббентроп срочно желал видеть Липского. Вечером тот выехал в Германию.

На этот раз Риббентроп резко изменил тон: брюзжал и выговаривал за антифашистские демонстрации студентов, ему не нравились статьи в газетах Польши. Гитлер недоволен тем, заявил он, что до сих пор нет позитивного ответа на его предложения. Варшава должна ясно осознать, что не может проводить «средний» курс между Германией и СССР; соглашение с рейхом должно иметь определенную антисоветскую направленность. В заключение Риббентроп предложил, чтобы Бек явился на переговоры к Гитлеру.

Германские «предложения» звучали как ультиматум. У всех еще были свежи в памяти недавние визиты в Германию Шушнига и Гахи. Обе «дружеские» беседы завершились вступлением гитлеровских войск в Вену, а затем – в Прагу. Теперь приглашение получил Бек.

Английская дипломатия накидывает петлю

В обстановке, когда широкие демократические круги повсеместно выражали возмущение и глубокую тревогу в связи с наглым актом фашистской агрессии против Чехословакии, 19 марта Н. Чемберлен сделал в своем дневнике запись:

«…Я разработал план, который сегодня получил поддержку нескольких министров… Он очень смел и необычен, но я чувствую, что следует предпринять что-либо в этом духе. И хотя не могу предсказать, какова будет реакция в Берлине, я полагаю, что он не приведет нас к острому кризису, во всяком случае сразу…»

В те дни Чемберлен проявил необычайную изворотливость. 15 марта, когда поступило известие о вторжении нацистских войск в Прагу, встала проблема: как отвертеться от публично предоставленной Чехословакии «гарантии». Британский премьер попытался ухватиться за юридический силлогизм: в результате провозглашения «независимости» Словакии распалось государство, границы которого Англия гарантировала, и правительство его величества в силу этого не может считать себя связанным обязательством. Изложив эту точку зрения в тот же день в Палате общин, он понял, что совершил ошибку. Выступление, по существу оправдывавшее действия нацистских агрессоров, вызвало недовольство не только лейбористских и либеральных, но и консервативных депутатов.

Чемберлен быстро перестроился. «За одну ночь, – отмечает в своих мемуарах У. Черчилль, – он порвал со своим прошлым». (Порвал ли? Об этом речь пойдет ниже.) Спасая кабинет от угрозы быть сметенным, премьер вдруг стал другим человеком: через два дня на встрече с избирателями в Бирмингеме обвинил Гитлера в нарушении подписанных им в Мюнхене соглашений и предупредил: если Германия намерена силой установить свое господство в мире, Англия будет решительно противодействовать этому. С политикой «умиротворения», казалось, было покончено.

Помимо давления общественного мнения, имелись и другие обстоятельства, с которыми не мог не считаться Чемберлен. Примерно с конца 1938 г. в данных разведки вдруг появилась тревожная нота. Если до этого существовало убеждение, что германская агрессия будет развиваться в восточном направлении, то теперь не исключалась и другая альтернатива. 25 января Галифакс сообщил кабинету информацию Интеллидженс сервис: нацистский режим переживает немалые экономические и политические трудности; Шахт представил Гитлеру меморандум, где говорилось, что финансовое положение безнадежно; в силу этого, полагали английские эксперты, от Гитлера можно ожидать «взрыва» в 1939 г. «До конца 1938 г. Гитлер, как можно было судить, намеревался двигаться на Восток. К сожалению, в конце прошлого года и в текущем месяце мы начали получать сведения, что мысли руководителей Германии обращены теперь в другую, опасную для нас сторону». (Поводом для этих опасений, по-видимому, послужило то, что, подготавливая вторжение в Чехословакию, Гитлер дал указание осуществить отвлекающие передвижения войск у границы с Голландией.)

Неуютно поеживаясь, выслушали британские государственные мужи пренебрежительные высказывания гитлеровцев, доложенные разведкой, и в частности заявление Риббентропа в Мюнхене. «Господа, – заявил он, имея в виду проект соглашения, подписанного затем Чемберленом, – некролог Англии находится на столе…» Узнали британские министры и о том, что Гитлер носился с планами ликвидации Британской империи. «Эти высокомерные дураки-англичане полагают, что могут вечно править миром, имея 15 линкоров. Это им не удастся. Наша авиация, а также немецкие и итальянские подлодки позаботятся об этом». Новый кризис, по данным информаторов, «фюрер» планирует на январь – февраль 1939 г. с участием Италии и Японии. «И вы увидите, – заявил он, – как Чемберлен и Даладье снова прилетят в Берхстесгаден под оглушительный хохот их левой прессы!»

Вторжение гитлеровских войск в Бельгию и Голландию открыло бы возможность для нападения на Францию в обход «линии Мажино»; кроме того, нацистские воздушные силы получили бы на побережье Северного моря базы для налетов на Англию.

Кабинет принял решение, что в случае нападения рейха на Голландию Англия выступит.

Советский полпред в Лондоне И.М. Майский, посетив в начале февраля английское министерство иностранных дел, заметил там необычную суету и беспорядок. «В коридоре Форин оффиса я застал настоящий хаос из шкапов, ящиков, папок, бумаг и т.п., – писал он в Москву. – Оказывается, что все это вынесено из подвального этажа, который приспосабливается сейчас под убежище от воздушных бомбардировок…»

После 15 марта, по английским оценкам, опасность удара Германии против Запада еще более возросла. 17 марта румынский посланник В. Тиля посетил Форин оффис и сообщил, что рейх предъявил Бухаресту ультиматум, содержащий тяжелые условия; через неделю было заключено соглашение, ставившее экономику Румынии на службу нацистской военной машине. Не пойдет ли румынская нефть на заправку самолетов, которые обрушат бомбовый удар на Лондон? Еще больше усилило тревогу паническое сообщение посла в Париже Э. Фиппса. В краткой записке, отпечатанной неумело и с ошибками (в целях сохранения полной секретности посол печатал собственноручно), он передавал полученные «из надежного источника» сведения: «Гитлер намерен, и в этом его поддерживают Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Геббельс и Рейхенау, начать войну против Великобритании до июня или июля».

Информация, возможно подброшенная Фиппсу через Канариса из кругов «генеральской оппозиции», возымела свое действие. Начиная с марта последовала целая серия срочных заседаний английских учреждений и ведомств, связанных с вопросами обороны. На одном из них выступил ближайший советник Чемберлена, с именем которого самым непосредственным образом были связаны разработка и проведение мюнхенского курса. Г. Вильсон расценил обстановку как чрезвычайно опасную: «Удар грома может разразиться средь ясного неба». В последующие несколько дней для защиты Лондона от нападения с воздуха были стянуты более 80 зенитных орудий и 50 прожекторов.

Единственным реальным средством предотвратить опасность, угрожавшую Англии со стороны фашистского рейха, было принять советское предложение о коллективных мерах обуздания агрессоров. Однако ненависть к социализму, безумное желание твердолобых тори найти средство повернуть ход истории толкали их на продолжение авантюристического курса. Между тем демонстративно порвав подписанное в Мюнхене соглашение и отмахнувшись от постоянных советов Лондона действовать путем «мирной эволюции», Гитлер поставил провокаторов войны на Западе в чрезвычайно трудное положение – возмущение общественности делало невозможным дальнейшее проведение политики «умиротворения», во всяком случае в прежней форме.

Рискуя жизненными интересами собственной страны и обрекая народы Европы на ужасы новой кровавой бойни, британский кабинет упрямо продолжал рассчитывать на провоцирование германо-советского вооруженного конфликта. Для этого надо было, чтобы следующий удар нацистов был направлен не на Запад, а против Польши, что вывело бы гитлеровские армии к границам СССР.

Этой цели и служил новый «смелый и необычный» план Чемберлена. Осуществлять его пришлось в лихорадочном темпе из-за резкого обострения германо-польских отношений. 22 марта гитлеровцы оккупировали Мемель (Клайпеду). Польша была окружена теперь с севера, запада и юга. Не постигнет ли подобная участь в ближайшие дни и Данциг? 28 марта Бек пригласил германского посла в Варшаве Мольтке.

– Любая попытка правительства рейха изменить существующее в Данциге статус-кво[31] будет рассматриваться как агрессия против Польши, – заявил он.

– Вы хотите вести переговоры на острие штыка?

– Это отвечает вашему методу!

В условиях, когда польское правительство упрямо продолжало отказываться от советской помощи, подобное заявление Бека являлось чистым блефом, призванным скрыть его растерянность.

И когда английский посланник неожиданно 30 марта сообщил, что Великобритания предлагает Польше «гарантии», Бек «между двумя затяжками сигаретой» немедленно согласился.

На следующий день, 31 марта, Чемберлен сделал в парламенте заявление:

«…В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство его величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах».

Премьер добавил, что такую же позицию занимает Франция. Английские гарантии Польше были преподнесены буржуазной прессой как сенсация. Чемберлен выдал Польше чистый вексель! Великобритания в любой день может оказаться вовлеченной в войну с Германией, причем вопрос этот будет решаться не Лондоном, а Варшавой!

Гитлер заявляет о «жизненных правах» рейха

В действительности предоставление «гарантий» Польше явилось редким по цинизму и коварству дипломатическим маневром, явно относящимся к арсеналу средств «танцующего фавна». Фальшивые обязательства британского кабинета с самого начала имели вполне реальные последствия. Они отводили от Лондона угрозу того, что Польша может, подобно Австрии, Чехословакии и Румынии, капитулировать перед гитлеровскими требованиями, а в результате возникла бы опасная для западных держав стратегическая обстановка. Более того, «гарантии» открыто противопоставляли Польшу фашистскому рейху и тем самым неминуемо делали ее следующей жертвой агрессии. В этом и заключался замысел Чемберлена. Придержав лошадь во время Гитлер утренней прогулки верхом, Канарис поравнялся с Эрихом Кордтом, шефом канцелярии Риббентропа, и неожиданно резко произнес:

– Ну и дурак же этот Чемберлен! Его гарантии ничего не разрешают. Скорее наоборот! Польша – это не то, чем можно испугать Германию. Информации о Польше у меня больше чем достаточно, и я регулярно передаю ее верховному командованию. В любой момент мы можем осуществить вторжение – войдем, как нож в масло. Что за идиоты эти умники из Лондона, если рассчитывают таким образом припугнуть нас перспективой борьбы на два фронта!

К собеседникам присоединяется генерал Гальдер, один из участников «военной оппозиции». Прервав на время разговор, они сдают лошадей и направляются на Бендлерштрассе.[32]

– Нашему другу Кордту,[33] – замечает Гальдер, – вероятно, придется совершить еще одну поездку в Лондон. Англичане, как видно, полагают, что договор с Польшей решает дело. Но они заблуждаются.

– Похоже, что только англичане этого не понимают! – вставляет Канарис. – Какие олухи!

– Я немало размышлял и разделяю мнение многих, что серьезное значение для нас могло бы иметь только заключение Англией договора с СССР. Это действительно означало для нас борьбу на два фронта. Кроме того, теперь это единственное, что может остановить Гитлера. – Гальдер понизил голос и оглянулся, не слышат ли посторонние. – У фюрера был разговор с Кейтелем и Браухичем. Оба заявили, что он может быть спокоен до тех пор, пока англичане и русские не заключат союза. Но если это произойдет… Он тогда не посмеет и шевельнуться! Мне не очень нравится перспектива видеть Германию зажатой в тиски между Западом и большевиками, – закончил свою мысль Гальдер. – Боюсь, что это является единственным оставшимся средством. Поезжайте в Лондон, – обратился он к Кордту, – и расскажите все это кому следует…

Так описан эпизод, имевший место на следующий день после выступления Чемберлена в Палате общин, в книге одного из биографов «двуликого адмирала» французского исследователя А. Бриссо. Достоверность изложения вызывает некоторые сомнения. Ведь для шефа абвера, разумеется, не были секретом особые симпатии влиятельных кругов Англии, Франции и США к третьему рейху, в котором они видели «бастион против коммунизма». Автор замалчивает эту сторону дела. Вкладывая в уста Канариса хлесткие замечания в адрес британского премьера, он намеренно оглупляет своего героя, стремясь спасти таким образом мундир англо-французской дипломатии. Тонкая лиса и интриган, Канарис, несомненно, достаточно ясно понимал подлинную, антисоветскую подоплеку «наивности» главы британского кабинета.

Приведенные высказывания Канариса и Гальдера интересны в другом отношении. Они еще раз свидетельствуют о том, что фальшивые англо-французские «гарантии» сразу же были правильно оценены германо-фашистской военщиной. Дипломатический ход Англии и Франции не только не «сдержал» рейх, а, наоборот, поощрил к расширению агрессии, причем именно в направлении, желательном западным стратегам, – на Восток, против Польши.

На Гитлера английские «гарантии» подействовали как своего рода детонатор – его ответ последовал немедленно. 1 апреля, воспользовавшись спуском на воду нового линкора «Тирпиц», он выступил с резкой речью. Ее должны были транслировать по радио, но после первых слов «фюрера» репродукторы внезапно замолкли. В США даже возникло предположение, не убит ли он в результате покушения. Как свидетельствует американский исследователь У. Ширер, наблюдавший описываемые события, Гитлер был «в таком воинственном состоянии, что, по-видимому, не вполне доверял себе, поскольку в последнюю минуту отменил прямую передачу речи». Она была опубликована уже в отредактированном, более «спокойном» виде.

«Какое право имеет Англия вмешиваться в вопросы, затрагивающие жизненные права Германии? Третий рейх, – угрожающе предупредил Гитлер, – не намерен бесконечно терпеть запугивания и политику „окружения“. В конце, однако, содержались обычные „миролюбивые“ заверения о том, что Германия не намерена нападать на кого-либо. И посему съезд нацистской партии, намечавшийся на сентябрь, был объявлен „съездом мира“. Наглые разглагольствования о „праве“ рейха на „жизненное пространство“ на востоке Европы сопровождались демагогическими заявлениями, явно рассчитанными на использование антисоветских настроений наиболее влиятельных буржуазных кругов на Западе.

Что касается подлинных намерений Гитлера, то о них свидетельствует представленная на Нюрнбергском процессе «Директива о единой подготовке вооруженных сил к войне на 1939– 1940 гг.», утвержденная им 11 апреля 1939 г. Ее основу составлял «Белый план» – план агрессии против Польши. «Задачей вермахта, – говорится в документе, – является уничтожение польских вооруженных сил. В этих целях должно быть рассчитано и подготовлено внезапное нападение». Директива предписывала вести подготовку с таким расчетом, чтобы операция «могла быть осуществлена в любой момент начиная с 1 сентября 1939 г.». Так была установлена дата, ставшая началом одной из величайших трагедий в истории человечества.

Муссолини на босу ногу

За «успехами» Гитлера с завистью наблюдал итальянский диктатор. Не близится ли время, размышлял он, вернуть Италии «наследие Древнего Рима»?

Появление Муссолини на политической сцене было связано, как известно, с революционным кризисом, возникшим в Италии в 1919—1920 гг. Огромное воздействие на размах событий в стране оказал героический пример российского пролетариата, свергнувшего царизм. «Сделать так, как в России!» – эта мечта захватила широчайшие слои трудящихся. Но она смертельно напугала итальянскую буржуазию. Ее взгляды с надеждой обратились на главаря фашистских банд, избивавших революционных рабочих. «Ваше величество, – обратился в те дни один из крупных туринских промышленников к королю Виктору-Эммануилу III. – Этот человек достаточно груб и жесток, чтобы навести порядок в Италии. Почему бы нам не поддержать его, за неимением лучшего?»

Установление в 1922 г. фашистского режима дало возможность крупному капиталу, потопив в крови рабочее движение, полностью подчинить внутреннюю и внешнюю политику страны своим экспансионистским целям. Глубоко разочарованная итогами дележа добычи после первой мировой войны, итальянская буржуазия жаждала переиграть войну и добиться нового передела мира в свою пользу.

«Достижения» Муссолини, обеспечившего в Италии «классовый мир» с помощью головорезов в черных рубашках, вызвали живой интерес в мире капитала. В лице «дуче» аристократы и «боссы» большого бизнеса хотели приобрести сторожевого пса для охраны угодных им социальных порядков. Следовало только подкормить его, соответствующим образом «воспитать» и в нужную минуту спустить с цепи.

В Рим потянулись многочисленные паломники – банкиры и политики, писатели и социологи. Среди новых друзей «дуче» в первые годы особенно выделялся Остин Чемберлен, министр иностранных дел в кабинете Болдуина. Ограниченный, упрямый и пылавший неистребимой ненавистью к Советскому Союзу, старший брат будущего английского премьера Невиля Чемберлена, Остин стал политической «гувернанткой» Муссолини. Во время длительных прогулок на яхте наедине со стихиями, пересыпая свои речи дешевой лестью, он твердой рукой, одеревеневшей в попытке удержать время, обучал «дуче», как следует держать руль в мировой политике. Ближайшим результатом прогулок стало вовлечение Италии в антисоветский Локарнский пакт.[34]

Помогая Муссолини подняться на пьедестал, подставил свое плечо и У. Черчилль, посетивший Рим в начале 1927 г. Обстоятельства встречи, правда, выглядели несколько иначе, нежели он рассчитывал. Охрана у дверей кабинета главы правительства попросила высокопоставленного гостя бросить сигару. К удивлению сопровождавшего его личного телохранителя детектива Томпсона, потомок герцогов Мальборо покорно подчинился. Войдя в кабинет, Черчилль был неприятно удивлен: сидевший за столом «дуче» и не подумал подняться ему навстречу.

С подобной бестактностью Черчилль встретился впервые и был взбешен. Но быстро нашелся. Остановившись на полпути, он достал из кармана массивный золотой портсигар, где аккуратно были уложены три крупные сигары. Тщательно выбрал одну, известную изысканным ароматом («Ромео и Джульетта»), и, не спеша, закурил. Затем, с беззаботным видом пуская клубы дыма, повернулся к Муссолини. Тот, совершенно опешив, быстро поднялся, протягивая руку визитеру.

Эпизод не омрачил, однако, впечатлений английского гостя. «Если бы я был итальянцем, – заявил он журналистам, – я от начала до конца был бы безусловно с вами…» Черчилль не упустил, разумеется, случая поразглагольствовать при этом об «агрессивных целях» большевиков.

Своеобразный реванш за укол, нанесенный его самолюбию при встрече с Черчиллем, Муссолини взял во время визита летом 1935 г. Антони Идена. Английский министр, уделявший, как известно, немало внимания своей внешности, прибыл на переговоры в «Палаццо Венеция» в туалете, отвечавшем самым строгим требованиям дипломатического этикета. К ужасу шефа итальянского протокола, «дуче» явился в полотняных брюках, пиджаке с заплатами на локтях, рубашке с открытым воротом и сандалиях на босу ногу.

Вызывающее поведение Муссолини, рассчитанное на то, чтобы дать понять его глубокое неудовольствие, объяснялось просто. Накануне ночью агенты итальянской разведки проникли в здание британского посольства в Риме и сняли фотокопии с документов, раскрывавших цели визита Идена. Министр привез проект соглашения, которое Англия предлагала заключить за счет Эфиопии, к нападению на которую Муссолини готовился на глазах у всего мира. Но зачем нужно было «дуче» идти на «позорный» компромисс, если не кто иной, как сам премьер Великобритании, незадолго до этого дал понять, что агрессия в Африке не встретит противодействия со стороны Лондона? Когда Дино Гранди, посол Италии в Лондоне, перед ленчем в обширном особняке маркиза Лондондерри с рюмкой аперитива подошел к Р. Макдональду и вполголоса завел речь об Эфиопии, тот позволил себе следующую «шутку». «Англия – дама, – заметил он. – Энергичные действия мужчины отвечают вкусу дамы, но она любит, чтобы это делалось с соблюдением приличий, не на людях. Соблюдайте такт, и мы не будем иметь возражений».

Визит Идена окончился безрезультатно. На его уговоры Муссолини нагло отвечал, что, истратив астрономические средства, он не может отказаться от кампании и вернуть армию без единого выстрела…

«Пакт крови»

Мюнхен вызвал состояние эйфории у фашистских диктаторов – все дозволено! Вскоре после позорной империалистической сделки в Риме было получено сообщение о предстоявшем прибытии Риббентропа. Незапланированный характер визита и секретность, проявленная в отношении его целей, позволяли предполагать, что министр иностранных дел имеет специальное поручение. Ожидания не обманули Муссолини; посланец Гитлера привез предложение о заключении военного союза между Германией, Италией и Японией.

– После того, что произошло в Мюнхене, «ось» обладает исключительно выгодными позициями, – заявил Риббентроп, излагая соображения «фюрера». – До настоящего времени Германия не выдвигала предложения о союзе, так как это могло ослабить позиции английских и французских политических деятелей, стоящих на позиции умиротворения, и вызвать ускорение темпов вооружения «западных демократий». В настоящее время Италия и Германия уже настолько опередили их в этой области, что догнать фашистские державы невозможно. Что касается Чемберлена и Даладье, то положение их настолько прочно, что заключение договора не угрожает привести к падению их кабинетов.

Между тем чехословацкий кризис показал, что США не намерены вмешиваться в европейские дела. Они не захотят быть вовлеченными в новый военный конфликт, особенно если в нем будет участвовать Япония.

«Чехословацкий кризис продемонстрировал нашу силу, – говорится в записи заявления Риббентропа. – Инициатива находится в наших руках, и от нас зависит выбор дальнейших действий. Позиции наши неуязвимы. Военная обстановка превосходна: после сентября (т.е. Мюнхена. – Авт.) мы можем смело пойти на войну с демократиями».

Итак, не успели просохнуть чернила на подписанных в Мюнхене соглашениях, с помощью которых, как были уверены «умиротворители» в Лондоне, Париже и Вашингтоне, «динамизм» рейха был направлен против Советского Союза, а агрессоры уже спешат использовать предоставленные им возможности для подготовки нападения на самих западных держав!

Приведенное высказывание гитлеровского рейхсминистра обычно трудно встретить в исследованиях буржуазных авторов, ибо напоминает о роковой роли Мюнхена в возникновении второй мировой войны. Оно бьет, подобно плети, тех политических деятелей на Западе, которые и ныне, следуя опыту Чемберлена и Даладье, не прочь использовать в антисоветских, антисоциалистических целях пекинских претендентов на гегемонию, сознательно ставя тем самым под угрозу жизненные интересы своих стран. Нельзя при этом забывать и о том, что при современном уровне развития военной техники речь, идет об опасности физического уничтожения целых народов.

Муссолини согласился, что «в ближайшие несколько лет» возникнет война с Англией и Францией, и поддержал идею заключения договора. При этом он отметил, что необходимо уточнить его цели. «Нам не следует заключать чисто оборонительный союз, – заявил он. – В нем не будет необходимости, так как никто не собирается нападать на тоталитарные государства. Наоборот, мы желаем заключить союз для того, чтобы изменить географическую карту мира. Поэтому мы должны установить наши цели и объекты завоевания». Что касается Италии, то «мы уже знаем, куда нам идти». Рисуя себе картины победоносного похода против Франции, к которой испытывал личную неприязнь, «дуче» намеревался «показать итальянцам», как следует заключать мир. «Он не потребует никакой компенсации, – записал Чиано после одной из бесед с Муссолини, – но уничтожит все и многие города сотрет, как губкой». В отношении времени подписания военного союза с Германией Муссолини, однако, предложил немного подождать, чтобы эта идея «достаточно созрела в широких народных массах».

Ссылка на «народные массы», разумеется, лишь дипломатическая увертка. В своих агрессивных замыслах, отражавших интересы крупного капитала, «дуче» не собирался связывать себя настроениями широких слоев населения. «Чтобы сделать народ великим, – сказал он однажды Чиано, – надо послать его на битву, хотя бы даже пинком в зад. Именно так я и сделаю…»

В основе позиции Муссолини лежали соображения совершенно иного порядка. Он не мог не учитывать экономической и военной слабости Италии. И его дипломатия представляла собой облеченную в форму государственной политики тактику шакала, который тянется за более сильным хищником, рассчитывая поживиться за его счет и в то же время опасаясь, как бы самому не попасть ему в лапы.

Такую опасность «дуче» видел, в частности, в возможности сближения третьего рейха с западными державами. Подписанная на другой день после Мюнхена англо-германская декларация,[35] о чем Италию предварительно не уведомили, оживила тревогу. А когда стало известно о предстоящей поездке Риббентропа в Париж для подписания аналогичной декларации с Францией,[36] Муссолини решил любой ценой помешать этому. Но как? Делать какие-либо представления в Берлине «дуче», разумеется, не рискнул. И он устроил дипломатический скандал, достаточно ясно показавший его неудовольствие очередным шагом партнера по «оси».

Как раз в то время в Рим прибыл новый французский посол А. Франсуа-Понсе, на протяжении ряда лет представлявший свою страну в Германии. Активный проводник политики «умиротворения», именно он при прощальной беседе с Гитлером договорился о принятии франко-германской декларации. После этого «успеха» был переведен в итальянскую столицу, где ему поручалось установить столь же «теплые» отношения.

У тех, кто в описываемый период посещал дворец Фарнезе, где находилось французское посольство, не могло оставаться никаких сомнений относительно душевных симпатий нового посла: в малом салоне, где обычно принимали посетителей, на рояле в тяжелых серебряных рамках красовалась вереница фотопортретов руководящих деятелей нацистского рейха с дарственными надписями.

Франсуа-Понсе был, однако, обманут в своих ожиданиях установить близкие отношения с местными фашистскими иерархами. Целых три недели Муссолини не удостаивал вниманием и не находил времени для первой встречи с новым послом. А на другой день после беседы, 30 ноября 1938 г., специально для Франсуа-Понсе, присутствовавшего на заседании «парламента», был разыгран тщательно подготовленный спектакль. Когда министр иностранных дел Чиано упомянул в своей речи о «естественных притязаниях Италии», депутаты повскакивали с мест и принялись выкрикивать: «Тунис! Корсика! Ницца! Савойя!» 17 декабря МИД Италии официально информировал Кэ д’Орсэ, что правительство не считает более имеющими силу соглашения, подписанные в Риме 7 января 1935 г. Муссолини и Лавалем,[37] и что, следовательно, «уже не существует более какой-либо основы для итало-французской дружбы».

Антифранцузская демонстрация в итальянском «парламенте» побудила Даладье совершить поездку по колониям в Северной Африке и на Корсику. Во время этого политического турне он категорически заявлял: «Никогда Франция не откажется ни от одного вершка из того, что ей принадлежит». Желая польстить «дуче», фашистские иерархи высмеивали французского премьера: с громкими криками «Никогда! Никогда!» они выхватывали кинжалы из ножен и затем разражались хохотом.

Недоброжелательство со стороны Муссолини французское посольство ощущало постоянно. Политические деятели, близкие к правящим сферам, явно избегали посещать дворец Фарнезе, перед его окнами нередко появлялся наряд конной полиции – это означало, что в полдень после окончания занятий молодежь из расположенного поблизости коммерческого училища появится перед зданием посольства и начнет выкрикивать антифранцузские лозунги. Эта кампания достигла апогея в январе 1939 г. Газета «Тевере» напечатала статью под оскорбительным заголовком «Я плюю на Францию!». Причастность «дуче» к этой грубой выходке была общеизвестна. Фотографии в серебряных рамках незаметно исчезли с рояля…

В дипломатической игре, которую вел Муссолини, отношения с Германией продолжали сохранять элемент неопределенности и порой даже вызывали тревогу. Оккупация Праги в марте 1939 г., совершенная Гитлером без уведомления своего партнера, не только подрывала престиж «дуче», выступавшего в Мюнхене в качестве «арбитра», но и вселяла опасения, не собирается ли рейх расширить свою экспансию на Балканах. В связи с появившейся информацией о деятельности нацистской агентуры в Югославии Чиано пригласил германского посла Макензена и заявил ему, что вмешательство Германии в дела кроатов будет означать конец «оси». Сильно обеспокоен был и итальянский посол в Берлине Аттолико. Он посоветовал Чиано «обстоятельно выяснить» у Гитлера, существует ли равенство прав и обязанностей между державами «оси» и во что превратили немцы элементарную обязанность информации и консультации с союзником. Намереваются ли они изгнать Италию с Балкан, «оставив за ней лишь воды Средиземного моря»?

«События последних дней, – отметил в своем дневнике Чиано, – изменили мое мнение о фюрере и Германии; он коварен и вероломен, и никакую политику нельзя проводить с ним совместно».

Компенсировать «политический урон», нанесенный Гитлером Италии, Муссолини решил по-своему. 7 апреля 1939 г. итальянские войска вторглись в Албанию. На эту акцию «дуче» толкнули не только задетое самолюбие и алчные интересы правящей верхушки. В конце марта Чемберлен, продолжая на деле политику «умиротворения» агрессоров, направил «дуче» личное письмо, где выражал озабоченность в связи с развитием международных событий и призывал его содействовать «восстановлению доверия и сохранению мира». «Муссолини даст ответ после удара в Албании, – записал в дневнике Чиано. – Это письмо поощряет его к действию, так как он видит в нем новое доказательство инертности демократий».

Обострение межимпериалистических противоречий принимало все более угрожающий характер. В ответ на итальянскую агрессию против Албании Англия и Франция 13 апреля заявили о предоставлении «гарантий» Греции и Румынии. На следующий день президент США Рузвельт направил послания Гитлеру и Муссолини. Он ставил вопрос: согласны ли они дать заверение, что в течение 10 или еще лучше 25 лет их вооруженные силы не совершат нападение на территорию или владения перечисленных 31 государства? (Были названы большая часть европейских, а также ряд стран Ближнего и Среднего Востока.) В случае положительного ответа американский президент предлагал свое «дружеское посредничество» в урегулировании возникших проблем.

Муссолини, получив послание, сначала заявил, что не намерен читать его; позже, ознакомившись с текстом, сказал Чиано: «Результат прогрессирующего паралича».

Ответом Гитлера была речь в рейхстаге 28 апреля. На этот раз она широко транслировалась по радио. Сидя у приемников, американцы могли слушать ловко подобранные саркастические замечания «фюрера», высмеивавшего Рузвельта под истерический хохот всего нацистского рейхстага. Использовав в качестве предлога предоставление Англией «гарантий» Польше, он заявил о расторжении англо-германского морского соглашения 1935 г.[38] и германо-польского договора 1934 г.[39] Военно-политический кризис, заводившийся в недрах империализма, все более обострялся. Дело явно шло к новой мировой войне.

Через неделю, 4 мая, Чиано выехал в Милан для встречи с Риббентропом. Первоначально предполагалось избрать для переговоров какое-нибудь местечко на озере Комо, но в последний момент Муссолини изменил решение. Причиной послужили появившиеся во французской печати сообщения о том, что в Милане, где «дуче» некогда начинал свою карьеру чернорубашечника, ожидаются крупные антигерманские демонстрации. По прямому указанию Чиано префекту полиции в городе была инсценирована «теплая» встреча прибывшего на переговоры нацистского министра иностранных дел.

Предметом обмена мнениями снова было заключение военного союза между двумя странами. На сей раз речь шла лишь об итало-германском договоре, поскольку вопрос об участии Японии пока оставался открытым. Гитлер, планируя нападение на Польшу, спешил привязать Италию к рейху. Муссолини, понимая полную нереальность разыгранной им буффонады по поводу намерения Италии «в одиночку» разделаться с Францией, желал заручиться поддержкой более сильного северного соседа. Кроме того, речь Гитлера от 28 апреля и разрыв англо-германского соглашения успокоили его в отношении опасности сближения Германии с Англией.

В ходе переговоров Чиано отметил, что Италия будет способна вступить в войну не ранее 1943 г. Риббентроп, утаив подписание директивы о подготовке нападения на Польшу, заявил, что Германия тоже нуждается в периоде мира в четыре или пять лет…

Официальное подписание договора состоялось в Берлине 22 мая 1939 г. Это был откровенный разбойничий союз двух империалистических хищников, которые заявляли о намерении «бок о бок и объединив силы отстаивать сферу своих жизненных интересов». В договоре откровенно шла речь не о взаимной обороне, а о совместном участии в войне, когда одна из сторон окажется «вовлеченной» в конфликт. Повод для такого «вовлечения» каждый из агрессоров мог выбрать по своему вкусу.

Склонный к риторике, Муссолини предложил назвать договор «Пактом крови». Остановились на более «спокойном» наименовании – «Стальной пакт». Практически пакт стальными цепями приковал Италию к рейху и превратил в покорного вассала.

Текст пакта составили гитлеровцы. «Я никогда не видел подобного договора, – записал Чиано в дневнике после ознакомления с германским проектом. – Это подлинный динамит!».

* * *

Преступная политика «умиротворения», проводившаяся западными державами в расчете направить агрессоров против СССР, способствовала быстрому нарастанию военно-политического кризиса летом 1939 г. Используя сложившуюся на мировой арене обстановку, фашистские Германия и Италия, а также милитаристская Япония форсировали подготовку к новым разбойничьим актам.

СГОВОР ИМПЕРИАЛИСТОВ ПРОТИВ СССР?

СССР: обуздать агрессоров!

Через несколько дней после захвата фашистской Италией Албании, 11 апреля 1939 г., министр иностранных дел Великобритании Галифакс пригласил на беседу посла СССР в Лондоне И.М. Майского, чтобы ознакомить, «в каком направлении работает мысль британского правительства».

Заметим, что склонность к откровенным излияниям не была отличительной чертой лорда. Известный аристократ, обладатель одного из наиболее крупных состояний в стране, глава клана британских «умиротворителей» был человеком замкнутым. В отличие от своих коллег по кабинету, Чемберлена и Хора, обычно направлявшихся на Даунинг-стрит через Сент-Джеймский парк, огибая озеро и обсуждая по дороге столь же непрямые пути британской политики, глава Форин оффиса, пэр Англии, пользуясь знаком особого доверия короля – ключом от ограды парка Букингемского дворца, сокращая путь, обычно шел наедине со своими мыслями.

Войдя в состав кабинета Чемберлена сначала в качестве министра без портфеля, Галифакс вскоре оказался в центре конфликта между премьером и Форин оффисом, которое возглавлял тогда А. Иден. Он сумел заставить сотрудников министерства ломать голову над тем, на чьей стороне его симпатии. Лишь после отставки Идена в феврале 1938 г., заняв кресло министра иностранных дел, он откровенно обнаруживает себя в качестве одного из главных и наиболее упрямых сторонников сговора с Гитлером на антисоветской основе.

К описываемому времени за плечами Галифакса уже длинная вереница министерских постов. Зенитом карьеры явилось пребывание на посту вице-короля Индии. Удивляя окружающих пуританским нравом и строгой набожностью – регулярно посещал часовню, подолгу советуясь с богом, – он сумел, если верить биографам, завоевать дружбу М. Ганди. Заслуги Галифакса были высоко оценены – за ним утвердилась слава лучшего вице-короля, которому империя когда-либо доверяла охрану своей жемчужины.

Опыт руководства колониальной администрацией, как можно судить, оказался весьма полезен Галифаксу, когда в ноябре 1937 г. он направился с визитом к «фюреру» с целью установить взаимопонимание. Желая польстить гостю, Гитлер заметил, что английская кинокартина «Жизнь бенгальских уланов» относится к числу самых любимых им. Ее даже специально демонстрировали в поучение эсэсовцам, настолько ярко там изображена «горстка британцев, держащих в своей власти целый континент». Лорд же посетовал на трудности, с какими Великобритания встречалась в Индии, на что Гитлер заметил: «Расстреляйте Ганди. И если этого окажется недостаточно, чтобы заставить их быть послушными, расстреляйте дюжину ведущих деятелей Конгресса; если и этого будет мало, расстреляйте две сотни – и так до тех пор, пока не будет установлен порядок». На фоне этого эпизода раскрывается глубокий смысл, который вкладывал Галифакс в свои слова, когда воздавал хвалу за то, что «фюрер» превратил Германию в «бастион против коммунизма»…

Что же побудило Галифакса, при его взглядах и характере, пригласить советского полпреда и поделиться с ним своими взглядами на положение дел в Европе?

Агрессивные действия фашистских держав, ликвидация независимости Чехословакии и Албании вызвали глубокую тревогу народов. Широкая общественность в Англии, Франции и других странах Западной Европы и особенно демократические круги все настойчивее требовали от своих правительств объединения усилий с Советским Союзом для предотвращения международного разбоя, новых актов агрессии. На более твердом курсе настаивали и многие буржуазные деятели Англии и Франции, опасавшиеся чрезмерного усиления Германии и Италии как империалистических конкурентов. Политический курс Лондона, продолжавшего флирт с Италией и уклонявшегося от сотрудничества с СССР, вызывал резкую критику в парламенте и печати. Все это побуждало Чемберлена предпринять шаги, которые создали бы видимость «сотрудничества» с Советским Союзом в интересах упрочения мира и успокоили бы критиков правительства. Вместе с тем тактика Форин оффис имела целью «втянуть СССР в игру», осложнить его отношения с фашистским рейхом, не связывая при этом Англию никакими обязательствами о помощи, если бы СССР оказался вовлеченным в вооруженный конфликт с Германией.

Галифакс начал беседу, выразив беспокойство в связи с положением в восточной части Средиземного моря. Сообщив о намерении Великобритании предоставить гарантии Румынии, Греции и Турции, он поинтересовался, как относится СССР к «новой политике» английского кабинета.

– Пока я не вижу в ней ничего особенно «нового», – ответил И.М. Майский. – Ведь совершенно очевидно, что только настоящая коллективная безопасность, а не сепаратные соглашения между отдельными державами могут остановить лавину агрессии и открыть пути к прочному миру.

– В принципе я с вами согласен, – отвечал Галифакс. – Наше правительство идет к той же цели – коллективной безопасности, но, так сказать, с другого конца – от сепаратных соглашений к общему, не употребляя термина «коллективная безопасность» потому, что он уже слишком скомпрометировал себя…

– Подобный метод связан с большой опасностью, – возразил И.М. Майский. – При этом Англия действует слишком медленно и у многих в Европе создается впечатление, что британское правительство не имеет серьезных намерений и что оно лишь ищет различные предлоги для того, чтобы ничего не делать. Мне приходилось слышать такие замечания от многих дипломатов и политиков, например, в связи с отклонением вами советских предложений о конференции шести держав, а также в связи с провалом английского проекта «декларации четырех».[40]

Галифакс был несколько смущен и перешел к обороне.

– 31 марта мы сделали шаг, который является настоящей революцией, а сейчас, 10 дней спустя, мы принимаем решение о гарантии независимости Греции. Разве это так медленно?

– Для XIX века это были бы, вероятно, потрясающие темпы, – ответил советский полпред. – Но сейчас такие темпы недостаточны. Если британское правительство действительно имеет серьезные намерения, оно должно уметь не только догнать, но и перегнать агрессоров в энергии и быстроте действий. Но этого пока не видно. Мы слышим многочисленные заверения, что политика «умиротворения» мертва. Но, судя по маневрированию британского правительства в отношении Италии, это еще не совсем так. По моим наблюдениям, в сердцах некоторых высокопоставленных представителей вашей страны еще теплятся надежды «оторвать» Муссолини от «оси». Откровенно говоря, наивность подобных расчетов может вызвать только улыбку и разочарование!

Дипломатический «бой» складывался явно не в пользу британского министра, и он неожиданно прервал беседу…

Сопоставление документов прошлого, архивных материалов позволяет иногда обнаружить любопытные узоры, которые история рисует на стекле времени. Некоторые из них оказываются весьма поучительными. В тот самый день, когда советский полпред призывал Галифакса к энергичным действиям в интересах укрепления мира и отмечал опасность промедления, Гитлер подписал директиву о подготовке германских вооруженных сил к войне на 1939—1940 гг. Основу ее составлял план «Вайс» – внезапное нападение на Польшу. Медлить действительно нельзя было ни дня, ни часа!

Тревожную «зарисовку» оставил в календаре истории день 15 апреля. Это была суббота, и миллионы людей на всех континентах узнали о послании Рузвельта Гитлеру и Муссолини; но лишь очень узкий круг лиц был посвящен в содержание шифрованных депеш, летевших по проводам в различные столицы мира.

Французский посол Л. Ноэль сообщал из Варшавы оценку обстановки министром иностранных дел Беком. По мнению последнего, заключение англо-польского договора[41] смутило Германию, и она колеблется, какой курс избрать в отношении Польши.

Английский консул Шеперд спешил поведать Галифаксу из Данцига доверительную информацию. Его американский коллега беседовал с Бетчером, одним из представителей данцигского сената (целиком находившегося в руках гитлеровцев). Бетчер «не может понять» политику Польши: ведь ее безопасность обеспечена договором с Германией о ненападении и вдобавок ей были предложены дополнительные гарантии и выход к Черному морю в обмен на передачу Германии Гданьска, «польского коридора» и Силезии!

В залитом солнцем Риме Геринг в тот день беседовал с Муссолини и Чиано. Поздравив «дуче» с «быстрыми и решительными» действиями в Албании, рейхсмаршал авиации похвастался трофеями, захваченными при ликвидации Чехословакии: одних самолетов – 1500! Потом рассказал о новом германском бомбардировщике «Юнкерс-88», способном поражать цели не только на территории Англии, но и топить у ее западных берегов суда, прибывающие из Америки. Позиции «оси», заявил Геринг, настолько сильны, что в случае вооруженного конфликта она способна сокрушить любого противника. Он высказал мысль, что Великобритания, понимая слишком большой риск, с каким связана ее политика, возможно, ограничится защитой имперских владений, предоставив державам «оси» свободу рук для «обеспечения собственных жизненных интересов». Да и как сможет Англия практически выполнить свои гарантии в отношении Польши и Румынии? О подготовке агрессии против Польши он не сказал ни слова. Понимал ли Муссолини, что гость плетет тонкую сеть, стремясь втянуть Италию в военный блок с третьим рейхом?

Странное заявление сделал 15 апреля английский посол в Москве Сидс народному комиссару иностранных дел М.М. Литвинову. Странным был прежде всего «почерк» этой акции Форин оффиса. Дело в том, что, узнав о беспокойстве в отношении Румынии, выраженном Галифаксом в приведенной выше беседе с Майским, Советское правительство тотчас же поручило полпреду в Лондоне сообщить, что оно не относится безучастно к судьбе Румынии и желало бы знать, как британское правительство мыслит оказание помощи ей как со стороны Англии, так и других заинтересованных держав. Заявите, что «мы готовы принять участие в такой помощи», говорилось в телеграмме наркома.

Ни одного слова в ответ на данный запрос Советского правительства заявление Сидса не содержало. Вместо этого английский посол передал предложение Галифакса, чтобы Москва в одностороннем порядке сделала публичное заявление, что «в случае акта агрессии против какого-либо европейского соседа Советского Союза, который оказал бы сопротивление, можно будет рассчитывать на помощь Советского правительства, если она будет желательна, каковая помощь будет оказана путем, который будет найден наиболее удобным».

Приведенная цитата заслуживает многих восклицательных знаков. Как все просто! В случае агрессии нацистов против какого-либо из государств Центральной или Юго-Восточной Европы, а именно такова была реальная угроза, Советский Союз по сигналу из Лондона должен был немедленно ввязаться в войну против Германии, что было заветной мечтой «умиротворителей». При этом западные державы не брали на себя никаких обязательств об оказании помощи Советскому Союзу и могли бы, заслонив глаза от солнца рукой, «с балкона» наблюдать за кровопролитной схваткой в центре Европы. В английском предложении, к которому присоединилась и Франция, отсутствовало главное: взаимный характер обязательств трех держав о совместных действиях против общего врага, что являлось единственным средством обуздания агрессоров. Таким образом, демарш Форин оффиса не только не служил делу упрочения мира, а имел провокационный характер. Воистину, как гласит русская пословица, иная «простота» хуже воровства!

Но продолжим рассказ о 15 апреля. В тот день совсем с другого конца света в Москву поступили две тревожные депеши – от Зорге. Они существенно дополняли картину исключительно опасной ситуации, в которой оказывался СССР.

«Главная цель Германии, – сообщал Рамзай, – достичь такой политической и военной силы, чтобы Англия была вынуждена без войны признать требования Германии на гегемонию в Центральной Европе и ее колониальные притязания.

Только на этой основе Германия будет готова заключить продолжительный мир с Англией, отрекшись даже от Италии, и начать войну с СССР.

В ближайшее время… ожидается наиболее опасное развитие событий в Европе, так как Германия и Италия должны торопиться взять верх над Англией, ибо они знают, что через два года будет слишком поздно ввиду того, что Англия обладает большими резервами».

Опасность с запада дополнялась угрозой с востока. «…В случае если Германия и Италия начнут войну с СССР, – говорилось в другой депеше советского разведчика, – Япония присоединится к ним в любой момент, не ставя никаких условий».

Смертельная опасность нависла в те дни над первой в мире страной социализма. Ныне описываемые события стали достоянием истории, вторая мировая война завершилась великой победой сил социализма и демократии над фашизмом и реакцией. Но летом 1939 г. к этой победе надо было искать пути, а они простреливались и слева, и справа, и спереди, и сзади как откровенными врагами, так и фальшивыми «друзьями»…

Жизненно важной задачей в тот момент было найти надежных союзников. Такими союзниками являлись трудящиеся всех стран, но ведь практически дело иметь приходилось с буржуазными правительствами, учитывать, что даже политическим деятелям Запада, реалистически оценивавшим гитлеровскую опасность, нелегко преодолеть предубеждение против союза с «большевистской Россией». Реальна ли в этих условиях задача объединения усилий СССР, Англии и Франции в интересах спасения мира? Попытки наладить такое сотрудничество с кабинетами Чемберлена и Даладье в прошлом были мало обнадеживающими. Однако за фигурами буржуазных министров, погрязших в антисоветских интригах, Коммунистическая партия и правительство СССР видели многомиллионные массы Англии, Франции, других стран. Подобно трудящимся нашей страны, они были кровно заинтересованы в обуздании агрессоров и предотвращении войны. Общность интересов народов представляла надежную объективную основу для заключения эффективного англо-франко-советского пакта. Достижение этой цели зависело от активности тех сил на Западе, которые стояли на позициях укрепления мира, от их способности преодолеть сопротивление наиболее реакционных элементов, окопавшихся в правительственных кабинетах и военных ведомствах.

Руководствуясь этим, Советское правительство предпринимало все новые и новые настойчивые попытки добиться заключения эффективного союза с Англией и Францией для совместного отпора агрессору.

…Около 10 часов вечера 17 апреля в театральную ложу, где находился Сидс, зашел во время действия советский дипломат. Он сообщил, что Сидса срочно приглашает на беседу М.М. Литвинов. Посол поморщился. Не стремясь к достижению каких-либо реальных договоренностей с СССР, он жалел, что вечер «испорчен». И это в тот момент, когда на карту была поставлена судьба и его страны!

«Сидс пришел ко мне в 22 час. и не скрывал своего недовольства, что я вызвал его из театра и не дал досмотреть пьесу», – отметил в записи беседы народный комиссар.

С первых же слов М.М. Литвинова Сидс понял важный и срочный характер сделанного наркомом заявления и сказал, что немедленно передаст его в Лондон. В своем предложении Советское правительство сразу брало, как говорится, «быка за рога»: Англия, Франция и СССР заключают между собой пакт о взаимной помощи; обязуются оказывать всякую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против них; заключают военную конвенцию, точно определяющую размеры и форму военной помощи, оказываемой каждым из участников пакта во исполнение перечисленных выше условий.

На следующий день советское предложение было доведено и до сведения правительства Франции.

Таким образом, весной 1939 г. благодаря существованию Советского государства, высшим принципом которого является мир, настойчивой и неустанной деятельности Коммунистической партии по организации коллективных мер для обуздания агрессоров мировая война еще не была неизбежной. Требовалось единство и активная борьба всех сил, заинтересованных в предотвращении войны. Первостепенное значение имело бы заключение предложенного Советским правительством прочного союза СССР, Англии и Франции. Как известно, в годы второй мировой войны западные державы поняли жизненную необходимость объединить свои усилия с СССР и пошли на создание антигитлеровской коалиции. Советское предложение, адресованное Англии и Франции весной 1939 г., имело целью заложить прочную основу такой коалиции еще до того, как фашистская Германия развяжет большую войну. Это позволило бы своевременно обуздать агрессоров, избавить народы от неисчислимых бедствий, которые принесла война.

Как реагировали на советское предложение западные державы? Ответа пришлось ждать долго. Слишком долго, если учесть важность вопроса и быстрое развитие политического кризиса в Европе. Только 8 мая, то есть через три недели, английский посол вручил памятную записку народному комиссару иностранных дел В.М. Молотову.[42] Отклоняя советское предложение от 17 апреля о заключении пакта трех держав, правительство Великобритании настаивало на своем первоначальном проекте, лишь слегка изменив его редакцию. Отводя Советскому Союзу роль «слепого спутника» в создаваемой комбинации, британский кабинет не желал гарантировать его от последствий, которые повлекло бы за собой принятие их предложения. Один из буржуазных авторов, более или менее реалистически оценивая английский документ, назвал его «декларацией» об отказе оказать помощь Советскому Союзу в случае вовлечения в войну с Германией.

Как раз в те дни советские разведывательные органы сообщили новые данные, подтверждавшие, насколько необходимым для всех народов Европы являлось заключение предложенного СССР пакта. Через фон Шелия были получены сведения о том, что, по расчетам нацистского военного руководства, подготовка удара против Польши будет завершена примерно к концу июля. Наступление начнется внезапной бомбардировкой Варшавы, которую превратят в руины. Для последующего полного разгрома польской армии предусмотрен срок в 14 дней. «Гитлер уверен, – говорилось в документе, написанном рукой Р. Шелия, – что ни Англия, ни Франция не вмешаются в германо-польский конфликт.

После того как с Польшей будет покончено, Германия обрушится всей своей мощью на западные демократии, сломает их гегемонию и одновременно определит Италии более скромную роль. После того как будет сломлено сопротивление западных демократий, последует великое столкновение Германии с Россией, в результате которого окончательно будет обеспечено удовлетворение потребностей Германии в жизненном пространстве и сырье».

Разумеется, нельзя было полагаться на безусловную достоверность информации; кроме того, тактика агрессоров могла меняться в зависимости от обстановки. И все же было недопустимым не видеть реальность угрозы, нависшей как над Польшей и Советским Союзом, так и над западными державами.

Единственным способом предотвратить опасность являлось заключение эффективного и равноправного пакта трех держав. Отметив, что выдвинутый английской стороной проект подписания СССР односторонней декларации не может служить основой для организации фронта сопротивления миролюбивых государств дальнейшему развертыванию агрессии в Европе, Советское правительство 14 мая снова внесло предложение о заключении договора о взаимной помощи между СССР, Англией и Францией.

Интересно привести оценку этого предложения одним из наиболее твердолобых противников СССР, публично подчеркивавшим, что он никогда не изменял своего враждебного отношения к коммунизму, – Черчиллем.

«Предложения, выдвинутые русским правительством, несомненно, имеют в виду тройственный союз между Англией, Францией и Россией… – заявил он в парламенте 19 мая. —Единственная цель союза – оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Я не вижу, что в этом предосудительного?.. Ясно, что Россия не пойдет на заключение соглашений, если к ней не будут относиться как к равной и, кроме того, если она не будет уверена, что методы, используемые союзниками… могут привести к успеху… Наше правительство должно понять, что ни одно из этих государств Восточной Европы не сможет продержаться, скажем, год войны, если за ними не будет стоять солидная и прочная поддержка дружественной России в сочетании с союзом западных держав… Перед нами предложение справедливое и, по-моему, более выгодное, чем те условия, которых хочет добиться наше правительство. Это предложение проще, прямее и более действенно. Нельзя допускать, чтобы его отложили в сторону, чтобы оно ни к чему не привело…»

Не будем вникать в детали политических расчетов, которые Черчилль связывал со своим выступлением, – важно его признание, что советское предложение было реалистическим и необходимым для противодействия агрессии.

Совершенно иную реакцию оно вызывало у главы британского кабинета и его единомышленников. По свидетельству Кадогана,[43] мысль о заключении союза с СССР «вызывала отвращение» у Чемберлена. Премьер-министр говорит, записал Кадоган в своем дневнике, что он «скорее подаст в отставку, чем подпишет договор с Советами».

Уик-энд у леди Нэнси Астор

Кливден, поместье супругов Астор, расположенное близ Лондона, славилось своим великолепием и роскошным видом, который открывался из окон на излучину Темзы. Дворец, ставший собственностью миллионера-газетчика,[44] а некогда принадлежавший герцогу Бекингемскому, фавориту британского монарха, архитектурой и убранством напоминал о былой пышности английского двора. В рассматриваемые годы под его крышей свила гнездо архиреакционная клика, представлявшая наиболее влиятельные социальные «верхи» Британской империи. Она сделала его название позорным клеймом, которым отмечена политика кабинета Чемберлена.

…В ту субботу, в первых числах июня 1939 г., за столом в Кливдене собрались многочисленные завсегдатаи, приезжавшие сюда на уик-энд.[45] Хозяйка дома, леди Нэнси Астор, по обыкновению, много и шумно говорила. По правую руку от нее сидел прямой и высокий лорд Галифакс, слева – близкий друг лорд Лотиан. Все внимание на сей раз было привлечено к незнакомцу, соседу Лотиана. Этот молодой немецкий аристократ Адам Тротт цу Зольц только что прибыл из Германии.

Вскоре после кофе большинство гостей удалилось, и Тротт остался наедине с Галифаксом, Лотианом и хозяином дома – Дэвидом Астором. Незримая рука дирижера создала идеальные условия для разговора «по душам», причем, как будет видно из последующего, с английской стороны роли и политические формулы были продуманы и распределены заранее.

Отчет Тротта о беседе в Кливдене, направленный Риббентропу, опубликован после войны в числе других материалов из секретных архивов министерства иностранных дел гитлеровского рейха. Биограф Тротта называет этот документ «курьезным», отмечая, что взгляды, высказанные германским эмиссаром в этой беседе, в действительности были совершенно иными.

Дело в том, что, прибыв в Лондон по поручению Риббентропа, чтобы «прощупать» настроения близких к Чемберлену кругов, Тротт своей подлинной целью (о которой не смел упоминать в официальном документе) считал довести до сведения англичан тревоги и советы германских «оппозиционеров». Связанный, в частности, с Вайцзекером, заместителем германского министра иностранных дел, Тротт привез в британскую столицу план, рассчитанный на то, чтобы устранить опасный риск возникновения войны между Германией и западными державами и в то же время использовать соглашательские настроения англо-французских «умиротворителей». Суть плана вкратце сводилась к следующему: рейх восстанавливает «независимость» Чехословакии (за исключением Судет), а в награду за свой столь «великодушный» шаг получает «компенсацию» за счет Польши (как можно судить, имелась в виду передача Данцига и «коридора»). В конце мая – начале июня под видом «утечки» информации данный план был подброшен польским журналистам, и ссылки на его содержание появились в прессе Польши. Реакцию на этот план ожидали из Парижа; с аналогичной целью Тротт направился в Лондон.

Собеседники Тротта немедленно проявили готовность искать «разумный выход» из создавшегося положения. Галифакс заявил, что после Мюнхена считал возможным создание концерта держав, в котором Германии было бы предоставлено преимущественное положение в Центральной и Юго-Восточной Европе; за Англией остались бы ее имперские позиции, в частности в Средиземном море и на Ближнем Востоке. Но мартовские события (захват Чехословакии) заставили английское правительство вступить на путь «гарантий» и союзов. Оно пошло на это, уточнил британский министр, лишь в порядке «самообороны».

Отметив «величие» нацистского лидера, Д. Астор дал понять, что Англия была бы готова признать германские претензии; но ликвидировав Чехословакию, Гитлер поставил ее правительство в исключительно деликатное положение: если бы кто-либо сейчас попытался публично выступить в поддержку подобного курса, то его «затравили бы как предателя». Исправить «ошибку», пояснил лорд Лотиан, слывший в Кливдене «самым умным и тонким политиком», можно таким путем: пусть Германия провозгласит (хотя бы номинально!) возвращение суверенитета Богемии и Моравии; после этого «недоверие» к целям рейха со стороны британского кабинета и противодействие германской экспансии должны были бы, «разумеется, прекратиться».

Для правильной оценки описанного эпизода следует напомнить политический фон, на котором он возник.

Летом 1939 г., после бурных весенних событий, в Западной Европе наступило обманчивое затишье. «Фюрер» удалился в Берхстесгаден, следом за ним потянулся и Риббентроп, обосновавшийся в поместье, расположенном близ загородной резиденции Гитлера. Отбыл на отдых главнокомандующий германскими сухопутными силами генерал Браухич, и, по данным, которыми располагал английский посол, гитлеровские офицеры тоже были заняты мыслями об отпуске. Не отправиться ли на лечение и ему где-нибудь в середине июля? – размышлял Гендерсон.

«За этим внешним спокойствием, которое сейчас царит в Берлине и которое многих удивляет или даже беспокоит, на Вильгельмштрассе[46] идет напряженная работа», – сообщал из столицы рейха французский посол Р. Кулондр. Опытный дипломат, он в своих донесениях высказывал мысль, что Гитлер считает вопрос о Данциге «еще не созревшим» и выжидает результатов англо-франко-советских переговоров. 1 июня 1939 г. в подтверждение высказываемых им взглядов он направил Бонне, министру иностранных дел Франции, разведывательную информацию, полученную им лично «от заслуживающего доверия источника».

«Фюрер спросил, каково мнение генерала Кейтеля, начальника его Генерального, штаба, и Браухича, главнокомандующего сухопутными силами, может ли Германия рассчитывать на успех, в случае если в существующей обстановке возникнет всеобщий конфликт. Оба ответили, что исход зависит от того, останется ли Россия вне конфликта или нет. В первом случае генерал Кейтель ответил „да“, а генерал Браухич (чье мнение более весомо) сказал „вероятно“. И тот и другой заявили, что в случае, если Германии придется сражаться с Россией, у нее будет мало шансов выиграть войну».

На Вильгельмштрассе преобладает точка зрения, продолжал Кулондр в том же донесении, что, если Польша не уступит, решение Гитлера будет зависеть от заключения англо-советского договора. Полагают, что он пойдет на риск развязывания войны, если ему не придется вести военные действия против России, но что наоборот, если он будет знать, что ему предстоит столкнуться также с этой державой, он скорее отступит, чем обречет на гибель свою страну, свою партию и самого себя.

То, что заключение западными державами эффективного договора о взаимопомощи с СССР являлось единственно реальным средством предупредить возникновение мирового пожара, было очевидно не только военным специалистам и дипломатам, но и широким слоям общественности, каждому здравомыслящему человеку. Учитывая это, британский премьер в ответ на запросы в парламенте постоянно в успокоительном тоне сообщал о «прогрессе» в переговорах. Мало кто в те дни знал, какую опасную двойную игру вела английская дипломатия, сколько в ней было вероломства и авантюризма.

В чем причина этого? Может быть, в кабинете Чемберлена волею судеб оказались собраны герои пьес Шекспира, одержимые преступными страстями? Нисколько! Английские государственные мужи в быту, как правило, были добропорядочными буржуа, вели размеренный образ жизни, строго соблюдали приличия и с детства умели пользоваться столовыми приборами так, чтобы в гостях не дай бог замарать скатерть. Но они были представителями своего класса, защищали или скорее пытались спасти его интересы в те минуты истории, когда глубочайший кризис в капиталистическом мире буквально хватал их за горло, и это сделало их преступниками. Преступниками потому, что ради сохранения своих классовых привилегий они решили обрушить на народы, в том числе и на английский, смертоносную лавину войны. Эти люди прекрасно понимали: когда начинает полыхать пламя, его стихию трудно укротить. Поэтому задолго до того, как начали стрелять пушки, они заботливо прокладывали для войны русло – в сторону СССР, с таким расчетом, чтобы в конечном итоге, пожрав десятки миллионов человеческих жизней, разрушив несметные материальные и культурные ценности, она привела к упрочению эксплуататорского строя и, разумеется, укрепила позиции британского империализма.

«Зонтик», избавляющий от чести?

Обратимся к некоторым фактам. Лондон, 24 мая 1939 г. Только что отшумели парламентские дебаты, в ходе которых правительству пришлось, по выражению Черчилля, «усвоить некоторые неприятные истины» – не только широкая общественность, но и значительная часть буржуазных кругов выступали за заключение договора с Советским Союзом. Два дня назад поступило сообщение о подписании «Стального пакта». Угроза войны уже заглядывала в окна резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. Здесь в 11 часов началось заседание кабинета министров.

О чем говорили министры? Ответ дают ставшие доступными протоколы заседаний английского правительства. В повестке дня стояли следующие вопросы: «Россия», «Англо-германские отношения», «Данциг», вопрос об усилении войск в Египте. Главное внимание, судя по протоколу, уделено было проблеме договора с СССР.

При ознакомлении с документом поражает «тональность» дискуссии. Ведь пройдет лишь год, и в конце мая 1940 г, разбитые английские экспедиционные войска, которых прижали к Ла-Маншу танки Гудериана в районе Дюнкерка, будут спасаться вплавь, побросав на берегу оружие… Не нужно было быть провидцем в 1939 г., чтобы понять, что договор с СССР нужен был в первую очередь самой Англии.

Однако, обсуждая этот вопрос, министры руководствовались совершенно иными соображениями. Внутренне они были настроены на разрыв переговоров с Москвой, но, взвесив все «про» и «контра», все-таки пришли к выводу, что в создавшейся обстановке это нежелательно. Подобный шаг было бы трудно объяснить общественности, он дурно отразился бы на союзниках Англии (Франция, Турция) и мог быть использован тоталитарными государствами. Кроме того, отметил Галифакс, нельзя «полностью сбросить со счета мысль о каком-либо сближении между Германией и Россией».

«В этих условиях, – говорится в протоколе, – премьер-министр полагает невозможным противиться (курсив мой. – Авт.) заключению договора на предложенной основе».

Сформулировав вынужденное согласие на подписание предложенного Советским Союзом пакта, кабинет отметил, что следует претворять в жизнь также «позитивную» сторону политики – достижение договоренности с Германией. (Стало быть, заключение пакта с СССР – сторона «негативная»?)

«Когда мы укрепим наши позиции путем соглашения с русскими, – отметил один из членов кабинета, – нам следует предпринять инициативу в возобновлении поисков умиротворения». Премьер солидаризировался с данной точкой зрения, но указал, что с этим не следовало спешить. «Необходимо не только, чтобы мы были сильны, но и чтобы другие осознали этот факт. Кроме того, общественное мнение страны еще не готово для подобного шага в этой области».

Как отмечает канадский исследователь С. Эстер, в архивах британского кабинета нет других следов о столь откровенном обсуждении планов продолжения политики «умиротворения». Английский премьер, пишет он, почти запретил употреблять слово «умиротворение», ибо оно вызывает слишком «большие недоразумения».

Итак, поскольку политика «гарантий» не произвела впечатления на агрессоров, западные державы пошли на переговоры с Советским Союзом и даже заявили о согласии подписать пакт о взаимной помощи. Это было лишь дипломатическим маневром, рассчитанным на то, чтобы заполучить рычаг для давления на Гитлера и побудить его заключить с ними соглашение.

Что произошло бы в таком случае с пактом, подписания которого добивался СССР? Заглянем в дневник Кадогана. Премьер-министр, отметил он 23 мая, то есть накануне описываемого заседания кабинета, «говорил со мной относительно „зонтика лиги“ для нашей договоренности с Россией, и я обещал набросать для него что-либо».

И Кадоган «набросал». Английский проект договора, как частоколом, был обставлен ссылками на статью XVI Устава Лиги наций.[47] «Вопрос об оформлении соглашения, – указал на заседании Чемберлен, – имеет величайшее значение». Смысл безобидного «зонтика» раскрыл его ответ на вопрос одного из членов кабинета о предполагаемом сроке действия договора с Советским Союзом.

«Премьер-министр указал, – говорится в протоколе, – что одно из соображений в пользу установления связи между соглашением с Россией со статьей XVI Устава заключается в том, что эта статья, при возникновении определенных обстоятельств, может быть пересмотрена. Это вносит элемент временного характера в договор, без специального упоминания срока его действия. Он испытывает некоторое нежелание указывать точный срок действия».

Дав согласие на подписание пакта с Советским Союзом, правительство Великобритании заранее готовило предательство. Коварный замысел заключался в том, чтобы, использовав соглашение с СССР для давления на Гитлера и подготовив с ним сделку, неожиданно «упразднить» договор и сколотить единый антисоветский империалистический фронт.

Гендерсон «проговаривается»

Особое место в осуществлении этого опасного для народов замысла отводилось послу Англии в третьем рейхе сэру Невилю Гендерсону. Исполнительная посредственность, рутинер с долей фатовства – всегда свежая гвоздика в лацкане фрака! – он не заслуживал специального упоминания, если бы не одно обстоятельство. Являясь непосредственным проводником изложенного выше курса, подлинное содержание которого приходилось скрывать не только от широкой общественности, но далее от коллег по Форин оффису, Гендерсон пользовался особыми правами и привилегиями. Например, в обход установленного порядка он вел обширную личную переписку с Галифаксом. Ее содержание – попади письма в руки парламентской оппозиции или какого-либо бойкого журналиста – вызвало бы громкий скандал.

Буржуазные исследователи нередко отмечают, что первая заповедь дипломата – умение молчать. Гендерсону, несмотря на то, что он находился на самом «лезвии» дипломатического маневра, осуществлявшегося Форин оффисом, были разрешены «случайные обмолвки» и «излишне откровенные» высказывания как бы непреднамеренно, в пылу дискуссии. Именно эти «обмолвки», а не официальные ноты и заявления рассматривались Чемберленом и Галифаксом в качестве главного средства для правильной ориентации Гитлера в отношении позиции Англии. Так, в беседе с Гитлером за 10 дней до аншлюса Австрии Гендерсон выступил с заявлением, которое Форин оффис никогда не рискнул бы сделать официально. Он подчеркнул, «как часто он сам… высказывался за аншлюс». Другой пример. Как известно, после Мюнхена Чехословакия была практически брошена западными державами на произвол судьбы. Предоставление торжественно обещанных «гарантий» подозрительно затягивалось. В феврале 1939 г. английский и французский послы в Берлине деликатно поинтересовались: какова точка зрения «фюрера» по данному вопросу? Оказывается, еще до этого Гендерсон в беседе с Герингом, улучив минуту, сам порекомендовал отвергнуть британские предложения о «гарантии» новых границ Чехословакии! Следует ли после этого удивляться, что в ответ на официальный запрос гитлеровцы в грубой форме заявили: Чехословакия относится к сфере германских интересов, и западным державам не следует вмешиваться.

К той же категории «обмолвок» можно отнести и неоднократно публично высказывавшееся Гендерсоном мнение, что «Англия хочет сохранить за собой море, европейский континент можно оставить Германии».

Нелегкая задача встала перед Гендерсоном летом 1939 г. В соответствии с разработанной в Лондоне тактикой предпринимавшиеся английским правительством шаги по организации «фронта мира» должны были создать у гитлеровцев впечатление, что Англия всерьез намерена противодействовать агрессии. К большому огорчению Чемберлена, в Берлине этому не верили. «…Лидеры нацистской партии, включая, разумеется, Риббентропа, – сообщал Гендерсон 4 мая 1939 г., ссылаясь на получаемую посольством информацию, – полагают, что Англия все еще не готова в конечном счете пойти на войну». Через несколько дней, 9 мая, Гендерсон получил от Галифакса указание: при подходящем случае желательно в присутствии Кейтеля заявить, что нападение Германии на Данциг повлечет за собой выступление Англии и Франции. Приняв поручение к исполнению, Гендерсон, как видно, мало надеялся на эффективность подобного шага. Он предложил более тонкий ход: как бы «по ошибке» вторично направить на его имя телеграмму, содержащую приведенное выше указание, использовав при этом шифр, который (как он знал) был известен гитлеровцам. Его совет был принят – 11 мая телеграмма вторично поступила в английское посольство в Берлине. Выждав несколько дней, Гендерсон решил «проверить удочки». Он посетил Вайцзекера и сделал ему предписанное в телеграмме заявление. Но германский дипломат, вопреки своему обыкновению, не записывал слов посла. Гендерсон получил, таким образом, основание сообщить в Лондон, что трюк с телеграммой удался.

Любопытная подробность, ставшая известной только после войны. За два дня до визита Гендерсона к Вайцзекеру германский посол в Риме Макензен передал телеграфом в Берлин идентичный текст, полученный им от Муссолини: итальянская разведка перехватила дубликат, направленный Форин оффисом для информации своего посла в Риме, и сообщила его гитлеровцам.

По свидетельству Вайцзекера, техника расшифровки перехваченных текстов «Форшунгсамтом» Геринга была настолько успешной, что половина телеграмм иностранных посольств в Берлине не составляла секрета. Это признание, сделанное Вайцзекером в его мемуарах, – полуправда. Как свидетельствует обнаруженный в архивах германского МИД документ, начиная с сентября 1938 г. английский шифр был раскрыт, и гитлеровцы имели возможность знать содержание всех телеграмм, которыми обменивались Форин оффис и британское посольство в Берлине. (Факт констатирован английским представителем, участвовавшим в изучении и публикации трофейных документов министерства иностранных дел фашистской Германии.) Не вдаваясь в подробный анализ влияния данного обстоятельства на развитие дипломатической борьбы летом 1939 г., отметим, что одного этого было достаточно, чтобы политическое руководство рейха смогло разгадать подлинные цели британских «умиротворителей».

В подтверждение приведем лишь одну зарисовку, показывающую, как выглядел Гендерсон в глазах германских дипломатов. Цитируем запись, сделанную Вайцзекером 13 июня 1939 г.

«Английский посол, который посетил меня сегодня в связи с нарушением валютных предписаний, будто бы совершенных его немецким слугой (Гендерсон не обладал богатым воображением. – Авт.), перевел затем разговор на беспокоящий его вопрос о том, удастся ли пережить нынешнее лето без конфликта… Гендерсон, явно имея поручение, говорил о готовности Лондона к переговорам с Берлином… Можно было понять, что он не одобряет отношения Англии к Польше («обмолвка»?), не придает никакого значения пакту с Россией (опять «обмолвка»?)».

Характер деятельности английского посла в Берлине очевиден.

Секретная инструкция Стрэнга

Неудачи многократных попыток Гендерсона нащупать почву для переговоров с гитлеровской верхушкой позволяют понять то повышенное внимание, которое было уделено прибытию в Лондон упоминавшегося выше Тротт цу Зольца. После беседы в Кливдене 8 июня он был принят (неофициально, разумеется), самим Чемберленом, который подтвердил взгляды, высказанные Лотианом.

– Вы думаете, я счастлив, что принимаю эти обязательства? – возразил британский премьер на упрек Тротта по поводу политики «окружения» Германии. – Меня к этому вынуждает господин Гитлер. Если Германия восстановит доверие к себе, он сможет снова защищать политику уступок.

Реальных результатов проведения «позитивного» аспекта политического курса «умиротворителей» пока еще не было. Приходилось продолжать переговоры в Москве. Примечательный факт: в тот же день, 8 июня, Галифакс пригласил на беседу И.М. Майского.

– Британское правительство, – заявил он, – очень хотело бы возможно скорее прийти к заключению договора между тремя державами. В этих целях в Москву направляется сотрудник Форин оффиса Стрэнг. Его задачей будет информировать английского посла Сидса о взглядах и настроениях правительства Великобритании в отношении англо-советских переговоров. Стрэнг полностью в курсе дела и, – подчеркнул Галифакс, – «очень искусен в редактировании всякого рода дипломатических документов и формул».

Итак, двойная игра продолжалась. Как далеко зашло по этому пути английское правительство, дает возможность понять секретная инструкция, врученная Стрэнгу перед отъездом в Москву.

«Проект договора в том, что касается формулировок, – говорилось в документе, – должен быть как можно более кратким и простым… Учитывается, что в результате этого в тексте могут остаться лазейки и в дальнейшем, возможно, возникнут расхождения во мнениях в отношении толкования договора…»

Так вот какое искусство Стрэнга имел в виду Галифакс! Форин оффис, стало быть, направлял в Москву «опытного дипломата», способного, по мнению Лондона, обвести московских партнеров вокруг пальца!

Советское правительство, глубоко заинтересованное в упрочении мира, продолжало настойчиво добиваться заключения пакта о взаимной помощи с западными державами. 2 июня оно передало Англии и Франции свой проект договора, основанный на принципе равенства сторон и взаимности обязательств. В нем предлагалось совместные гарантии трех держав распространить на Бельгию, Грецию, Турцию, Румынию, Польшу, Латвию, Эстонию и Финляндию. Предусматривалось, что механизм взаимопомощи в случае необходимости будет приведен в действие немедленно, независимо от какой бы то ни было процедуры прохождения вопросов в Лиге наций. Договор должен был вступить в силу одновременно с военной конвенцией о формах и размерах военной помощи, оказываемой участниками пакта.

Советский проект стал предметом новых препирательств со стороны западных держав. Ссылаясь на то, что английское правительство уже сделало «ряд уступок», Галифакс рекомендовал следовать практике коммерческих сделок и добивался от советской стороны «в свою очередь» отказаться от ряда важных положений. К их числу относились вопросы о гарантиях странам Прибалтики и об одновременном подписании военной конвенции, от чего продолжали уклоняться Англия и Франция. Принятие английских «поправок» лишало пакт практической ценности для Советского Союза.

Для ускорения переговоров Советское правительство предложило направить в Москву кого-либо из руководящих политических деятелей Англии, например Галифакса. Ведь и он, и Чемберлен ездили на переговоры в Германию. Но Лондон ограничился отправкой второстепенного чиновника Форин оффиса Стрэнга.

Советское правительство в тот период, разумеется, не знало, с каким поручением приехал в Москву Стрэнг. Но нежелание западных держав заключить эффективный и честный договор было очевидно. Вопрос имел жизненно важное значение как для Советского Союза, так и для народов Англии и Франции, которые оставались в неведении относительно истинного положения дел и причины столь затянувшихся переговоров. В таких условиях Советское правительство прибегло к единственному остававшемуся у него средству воздействовать на позицию английского и французского правительств.

29 июня 1939 г. в «Правде» была опубликована статья А.А. Жданова «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». В ней указывалось, что основной причиной застойного состояния, в каком оказались переговоры, являлось нежелание западных держав пойти на заключение с СССР равного договора.

Статья обращала внимание на тактику затяжки переговоров, применявшуюся англо-французской дипломатией. Действительно, из 75 дней, когда происходил обмен мнениями, Советскому правительству для подготовки ответов понадобилось 16, остальные 59 дней ушли на задержки и проволочки со стороны западных держав. По многим вопросам, которые, при наличии доброй воли и искренних намерений Англии и Франции, легко могли бы быть разрешены, их правительства нагромождали искусственные трудности.

«Все это говорит о том, – заключал А.А. Жданов, – что англичане и французы хотят не такого договора с СССР, который основан на принципе равенства и взаимности, хотя ежедневно приносят клятвы, что они тоже за „равенство“, а такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств. …Мне кажется, что англичане и французы хотят не настоящего договора, приемлемого для СССР, а только лишь разговоров о договоре, для того чтобы, спекулируя на мнимой неуступчивости СССР перед общественным мнением своих стран, облегчить себе путь к сделке с агрессорами».

Публикация названной статьи была мужественным шагом, продиктованным высоким чувством ответственности Страны Советов за судьбы мира, неизменной верностью нашей партии и государства принципу пролетарского интернационализма. Здесь все названо своими именами – и провокаторы войны, стремившиеся заключить сделку с агрессорами, и агрессоры. Раскрывая перед народами заговор международной реакции против мира, Советский Союз принимал на себя огонь как тех, так и других.

Характер и масштаб предпринятой им акции лишний раз подтверждают полную несостоятельность появившихся в буржуазной прессе в период «холодной войны» измышлений о том, что СССР якобы планировал в тот период заключение договора с Германией. Она явно шла бы в разрез с подобными планами, если бы те в действительности существовали.

В международной жизни в экстремальных ситуациях нередко возникают контрасты, особенно четко и ясно прорисовывающие позиции участников событий. В тот самый день, 29 июня, когда в «Правде» была опубликована статья А.А. Жданова, лорд Галифакс выступил на обеде, организованном Королевским институтом международных отношений в Чэтэм хаузе. Речь была тщательно подготовлена – британские «умиротворители» придавали ей большое значение. Продолжая безуспешные попытки убедить гитлеровцев в намерении Великобритании противодействовать агрессии, министр иностранных дел рельефно выделил «позитивный» аспект проводившегося курса – стремление к договоренности с тоталитарными государствами. Видный английский историк Р. Паркинсон в своей работе, посвященной рассматриваемому периоду, отмечает, что Чемберлен и его кабинет слишком были «запятнаны» умиротворением, чтобы предупреждения Галифакса были восприняты в Берлине всерьез.

«Для русских эта речь означала, что Англия может все же заключить соглашение с Германией; для фюрера… что Англия, возможно, не будет противодействовать ему силой».

Английский исследователь «смягчает» формулировки. Вот как разъяснил смысл выступления ближайший советчик Чемберлена, которого иные называли в ту пору подлинным министром иностранных дел Англии, Гораций Вильсон своему немецкому собеседнику Вольтату в доверительной беседе 18 июля 1939 г.: «Галифакс старался выразить готовность к сотрудничеству и к политике мирного изменения нынешнего положения постольку, поскольку Германия желает таких изменений, и если в ходе переговоров с Англией можно достичь какого-то единства мнения в этом вопросе».

«Китобойный промысел» Форин оффиса

Рыбная ловля, как известно, древний промысел. Не счесть любителей этого занятия. Фольклор многих народов свидетельствует, что ему с увлечением посвящали свой досуг и бедняки и короли. Если говорить о времени более близком нам, то можно назвать бывшего короля Италии Виктора-Эммануила III, подолгу просиживавшего в молчании с удочкой в руках. У него даже был специальный офицер, который постоянно находился рядом и часами тоже безмолвствовал. Когда же рыба склевывала червя, он нацеплял нового, плевал на него, и король опять забрасывал удочку. Благодать!..

Другое дело, когда рыбку ловят в мутной воде. Увлечение подобным спортом никогда не может принести лавров, а порой приводит к неприятностям. Даже крупным. В этом мог убедиться Форин оффис, проявивший подобную склонность. В середине июля 1939 г. в Западной Европе по этой причине вдруг вспыхнул громкий дипломатический скандал.

Внешне события выглядели так. 17 июля в Лондоне открылась международная конференция по китобойному промыслу. Кроме Англии в ней участвовали Германия, Норвегия, Соединенные Штаты и Япония. Германию представлял упоминавшийся выше Вольтат. Возможно, он еще помнил по картинкам в школьных учебниках, как выглядит кит, но причины назначения его руководителем делегации, безусловно, были иные. Крупный финансист, экономический советник Геринга по «четырехлетнему плану», Вольтат обладал прекрасными связями в деловых кругах Лондона, восходившими еще к 1933 г. По свидетельству самого Вольтата, он имел постоянный свободный доступ к Г. Вильсону, с которым поддерживал ряд лет «почти дружеские отношения». Сравнительно недавно стала известна другая любопытная деталь – эмиссар Геринга, оказывается, длительное время осуществлял секретные контакты с Ванситтартом, помимо своего дипломатического поста занимавшим видное место в иерархии руководства английскими специальными службами. К сожалению, относящиеся к данному вопросу архивные фонды Форин оффиса, ознакомление с которыми представило бы несомненный интерес как для англичан, так и для широкой международной общественности, станут доступны после 2015 года. Как будет видно из последующего, для подобной застенчивости есть достаточные основания.

Через норвежского представителя профессора Бергерсена английский министр внешней торговли, предприимчивый сын крупного магната, нажившего состояние на производстве мыла, Р. Хадсон организовал встречу тет-а-тет с германским делегатом. 22 июля разорвалась бомба: английские газеты оппозиционного направления под крупными заголовками сообщили, что «один из членов кабинета» предпринял новую попытку «умиротворения», предложив фашистскому рейху грандиозный заем, по некоторым данным, до миллиарда фунтов!

Сенсационная новость мгновенно облетела западный мир. Посыпались запросы и возмущенные высказывания. Пытаясь как-то замять дело, Хадсон встретился с корреспондентом «Дэйли экспресс». 24 июля газета опубликовала его интервью под заголовком: «Это я подготавливал предоставление мирного займа в переговорах с Вольтатом».

По мнению некоторых буржуазных исследователей, утечка информации произошла случайно, в результате телефонного разговора Хадсона, услышанного (или подслушанного?) испанским послом в Лондоне. Тот доверительно сообщил новость французскому посольству. Опасаясь, что английский союзник в сделке с Гитлером, не задумываясь, может продать интересы Франции, Кэ д’Орсэ подбросило добытые сведения английским газетам.

Дипломатия стран фашистского блока не упустила случая поставить кабинет Чемберлена в глупейшее положение, «с негодованием отвергнув» английские предложения. Подробно комментируя информацию, в которой предоставление займа Германии связывалось с ее «разоружением» под международным контролем, нацистская пресса оценила предложения Хадсона как «фантастические», свидетельствующие о том, что британское правительство «потеряло чувство реальности». Вместе с тем было высказано возмущение «бесстыдной и нахальной» формой «проекта», как если бы Англия диктовала условия «побежденному врагу».

Не поскупилась на риторику и итальянская «Трибуна», назвав английский демарш «предложением Шейлока», и заявила, что «нож Шейлока» никогда не сможет поразить сердце держав «оси», ибо для этого есть только один путь – борьба!»

Как остроумно заметил по поводу разыгравшегося скандала уже упоминавшийся исследователь Эстер, «угрожающее молчание», а именно так пыталось толковать свою позицию в отношении Германии британское правительство, «неожиданно превратилось в оглушительный рев».

Шумиха, вызванная разоблачением Хадсона, сыграла, однако, роль дымовой завесы, скрывшей от внимания общественности подлинное содержание проходивших тогда секретных переговоров. Мало можно узнать о них и из опубликованных в Англии дипломатических документов. Выйти истории на верную дорогу в этом вопросе помогло одно обстоятельство, которое организаторы закулисных сделок не учли. Спасая народы Европы от коричневой чумы, Советская Армия вступила на территорию фашистского рейха, В Гредицберге, в поместье Герберта фон Дирксена, германского посла в Лондоне в 1938—1939 гг., был обнаружен архив. В большинстве это были фамильные документы и деловые бумаги помещика-землевладельца, скрупулезно подсчитывавшего расходы и доходы. Но часть архива представляла необычайный интерес. Дело в том, что Дирксен имел небольшую слабость – был весьма высокого мнения о собственной персоне. Стремление поведать потомкам о своих деяниях побудило его нарушить строго соблюдаемый порядок – не держать дома служебных бумаг. Он заботливо подобрал машинописные копии отправлявшихся им телеграмм и донесений, копии расшифрованных телеграмм германского МИД, информационные материалы, поступавшие от чиновников или сотрудников возглавляемого им посольства, личные письма дипломатов. Нельзя не признать, что расчет Дирксена в данном случае был верен: подборка в прошлом совершенно секретных документов стала весьма колоритным украшением его деятельности на посту посла в британской столице.[48]

Ознакомление с архивом Дирксена позволяет установить, что сенсационное признание Хадсона, наделавшее столько шума, в действительности было тонко рассчитанным ходом. Его цель – скрыть подлинные масштабы и характер тайных переговоров, в которых с английской стороны участвовали Г. Вильсон, Хадсон и ряд других лиц.

Документы говорят о том, что у Чемберлена и его единомышленников к описываемому моменту сдали нервы. Не дождавшись «обнадеживающего знака» со стороны Гитлера, сами выступили с предложением о заключении соглашения. При этом они больше всего опасались собственного народа: «Для сторонников этих планов, – писал Дирксен в Берлин 24 июля 1939 г., – наиболее головоломным является вопрос, как приступить к осуществлению этих переговоров». Общественное мнение настолько возбуждено, что опубликование сообщения о подобных планах ведения переговоров с Германией было бы немедленно взято под смертоносный огонь. «Лица, занятые выработкой программы переговоров, понимают поэтому, что подготовительные шаги должны быть сделаны самым секретным образом».

Переговоры начались «по английской инициативе», подчеркивает Дирксен. Воспользовавшись прибытием Вольтата на китобойную конференцию, Гораций Вильсон, правая рука Чемберлена, уже не ограничился намеками или дипломатическим зондажом. «Сэр Гораций, – писал Дирксен, – подготовил документ, в котором была изложена детально разработанная широкая программа; сэр Гораций Вильсон дал совершенно ясно понять, что Чемберлен одобряет эту программу; Вильсон предложил Вольтату немедленно переговорить с Чемберленом для того, чтобы Вольтат получил от него подтверждение сказанного Вильсоном».

Из приведенного следует, что эти тайные переговоры проходили не в каком-либо укромном закоулке, а на Даунинг-стрит, 10, в резиденции британского премьера, где рядом с кабинетом шефа находился и рабочий кабинет Вильсона. Стало быть, в описываемые минуты Чемберлен сидел совсем рядом, напряженно ожидая, не появится ли Вольтат. Но тот уклонился от встречи.

Суть английской программы крупными мазками изобразил Вольтату Р. Хадсон. Без обиняков он заявил, что «в мире существуют еще три большие области, в которых Германия и Англия могли бы найти широкие возможности приложения своих сил, а именно: Британская империя, Китай и Россия. Англия собственными силами не может в достаточной мере обслужить свою империю, и было бы возможно и в этой сфере более широкое привлечение Германии. Точно так же Япония не может удовлетворить весь Китай в экономическом отношении; в России – положение вещей аналогично». (Курсив мой. – Авт.)

Как понять, что положение в России «аналогично»? Документ дает один ответ – Россия предлагалась Германии в качестве сферы «приложения сил».

Программа этим не ограничивалась. Ее можно назвать верхом цинизма и вероломства в истории английской дипломатии (а это немало!): за сделку правительство Чемберлена выражало готовность предать союзников, отказаться от всех своих обязательств; ликвидация политики «окружения» рассматривалась английской стороной «как само собой разумеющееся следствие соглашения с Германией». Это означало бы прекращение переговоров с СССР, аннулирование фальшивых гарантий, предоставленных Польше и Румынии. Вот, стало быть, почему в лондонский проект договора с СССР был внедрен «лигонационный зонтик», вот почему английское правительство, официально объявив о заключении договора с Польшей, все лето оттягивало его ратификацию!

– А согласно ли британское правительство с тем, чтобы кроме названных германской стороной были поставлены на повестку дня еще и другие вопросы? – спросил Вольтат.

– Фюреру нужно лишь взять лист чистой бумаги, – ответил Вильсон, – и перечислить эти вопросы. Английское правительство было бы готово их обсудить.

В заключение беседы Вольтат пообещал по возвращении в Германию выяснить, считает ли Гитлер момент подходящим, чтобы приступить к такому обсуждению.

«Сэр Гораций Вильсон с большим оживлением ответил, что если это удастся, то будет сделан важнейший шаг по пути преодоления трудностей».

«…Достижение соглашения с Германией, – заключал свое донесение Дирксен, – является для Англии все еще самой важной и желанной целью».

Как умудрялась английская дипломатия увязывать переговоры в Москве с подобным курсом?

После долгих споров согласившись на гарантии странам Прибалтики, западные державы отметили, что это обязательство не распространяется на случай «косвенной» агрессии. Их позиция явно шла вразрез с логикой. Именно путем «косвенной» агрессии гитлеровцы захватили в марте 1938 г. Австрию и в марте 1939 г. – оставшуюся после Мюнхена часть Чехословакии. Кстати, «гарантии», предоставленные Англией и Францией Польше, учитывая этот опыт, предусматривали возможность как прямой, так и косвенной агрессии. Когда же вопрос встал о прибалтийских странах, где «косвенная» агрессия была наиболее вероятной, Лондон и Париж воспротивились.

Пока Вильсон и Хадсон вели в Лондоне закулисные переговоры с Вольтатом, Стрэнг в подробном донесении сообщил Форин оффису о положении дел в Москве. Отмечая, что переговоры проходят трудно, он пишет: из этого не следует делать вывод, будто «русские сами не заинтересованы в достижении соглашения и они спокойно отнеслись бы к разрыву переговоров. Наоборот, они вообще вряд ли вступили бы в эти переговоры, если бы не считали, что пакт трех держав для них выгоден… они, как и мы, вынуждены к этому силой обстоятельств…».

Далее Стрэнг делает весьма важное замечание. Недоверие и подозрение советской стороны в результате переговоров, по его мнению, не уменьшились, как не увеличилось уважение к западным державам. «Тот факт, что мы воздвигаем одну трудность за другой по вопросам, которые кажутся им несущественными, создал впечатление, что мы к соглашению серьезно не стремимся». Писать более прямо о том, что диктуемая из Лондона тактика терпит полный провал, английский дипломат не мог.

Как оценивал Стрэнг дальнейшие перспективы переговоров? Снова весьма показательное высказывание. «На том этапе, которого сейчас достигли переговоры, по-моему, перед нами несколько альтернатив, – писал он. – Мы можем принять советскую точку зрения в отношении неразрывности политического и военного соглашения и разорвать переговоры в связи с вопросом об определении косвенной агрессии. Или мы можем принять советское определение косвенной агрессии и разорвать на ст. 6 (вопрос об одновременности вступления в силу политической и военной частей договора. – Авт.). Мы можем не принять ни того, ни другого и разорвать в связи с обоими вопросами. Или (а положение, видимо, таково) мы не можем пойти на разрыв ни по одному из этих предлогов, тогда мы можем вернуться к идее соглашения, ограниченного случаем агрессии против одной из подписавших сторон; или мы можем принять советский проект ст. 6, начать сразу военные переговоры и продолжать тем временем усилия договориться (то есть тянуть переговоры. – Авт.) по вопросу об определении косвенной агрессии. Я склонен думать, что последний вариант был бы для нас лучшим курсом». Какое богатство вариантов, Стрэнг буквально жонглирует ими. Но, присмотревшись, обнаруживаешь, что среди них нет главного: заключения договора!

Как представляет себе Стрэнг проведение курса, который он предлагает? Хотя читатель уже утомлен цитированием документа, приводимый ниже абзац исключительно важен для правильного понимания последующих событий. «Переговоры о военной части соглашения будут очень трудным делом, – продолжает Стрэнг, – и военные переговоры, по-видимому, не будут доведены до конца до тех пор, пока не будет найдена возможность достигнуть договоренности между СССР и Польшей о том, что Советский Союз получит право прохода (войск) хотя бы через часть польской территории в случае войны, в которой Польша окажется вовлеченной на нашей стороне (интересное уточнение! Стрэнг не исключал, таким образом, возможности вовлечения Польши в войну на стороне фашистской Германии, то есть против Советского Союза!). Подобный результат не сможет быть легко достигнут, и мы можем оказаться на протяжении месяцев в состоянии переговоров с Москвой без достижения какого-либо конкретного соглашения».

Подобное положение, по мнению Стрэнга, будет лучше, чем разрыв переговоров. Разрыв «побудил бы Германию действовать. Он может заставить Советский Союз занять позицию изоляции или найти компромиссное решение с Германией…»

Сказано достаточно откровенно и ясно.

25 июля западные державы приняли советское предложение приступить к военным переговорам. Военные миссии выехали из Лондона лишь 5 августа.

Английское правительство не торопилось. Оно ожидало ответ из Берлина.

Создание единого антисоветского фронта империалистических держав означало бы смертельную опасность для нашей Родины.

АВГУСТ – КУЛЬМИНАЦИЯ КРИЗИСА

Гитлер: «Все, что я делаю, направлено против России»

Сделав вираж над морем, «Кондор», личная машина «фюрера», набрал высоту и лег курсом на юго-запад. Карл Буркхарт, верховный комиссар Лиги наций в Данциге, окинул взглядом раскинувшуюся внизу панораму – острые шпили соборов, мост через Вислу, грузовые суда у причалов. Древний польский город Гданьск, по-немецки Данциг, укутанный утренней дымкой, с высоты казался мирным и спокойным, занятым будничными делами. Лучше, чем кто-либо другой, Буркхарт знал, что в действительности было не так.

Несколько дней назад там произошел инцидент, сразу поставивший Европу на порог войны. Дело в том, что летом 1939 г. Данциг превратился в самый болезненный «невралгический» пункт во взаимоотношениях между Германией и Польшей. Используя тот факт, что большинство населения было немецким, гитлеровцы захватили сенат и фактически стали хозяевами в «вольном городе». На зданиях развевались нацистские флаги со свастикой, отряды эсэсовцев в черной форме патрулировали улицы. Днем и ночью на грузовиках без опознавательных знаков, а также морем, под видом мирных грузов, в город завозилось оружие.

4 августа по указке из Берлина городские власти попытались отстранить от работы польских чиновников на нескольких таможенных постах на границе между территорией «вольного города» и Восточной Пруссией. Варшава ответила резкой нотой, адресованной председателю сената Грейзеру. Сославшись на предоставленное ему право таможенного контроля (Данциг находился в таможенной унии с Польшей), польское правительство заявило, что поручило своим сотрудникам продолжать исполнять обязанности «в форме и при оружии». В ноте выдвигалось требование, чтобы к 6 часам следующего дня сенат сообщил об отмене данных им указаний об отстранении польских таможенных представителей.

Сенат разыграл «справедливое негодование», будто совершенно непричастен к инциденту! Варшава, утверждали гитлеровцы, предъявив «ультиматум», умышленно ведет дело к обострению обстановки. Правительство Данцига заявило «самый решительный протест». В войну нот включилась германская дипломатия. Вайцзекер пригласил к себе поверенного в делах Польши в Берлине С. Любомирского и выразил «крайнее удивление» в связи с действиями его правительства. Угрозы и ультиматумы Данцигу, предупредил он, могут лишь ухудшить германо-польские отношения, и ответственность за это полностью ляжет на Варшаву. Резко усилилась антипольская кампания в нацистской печати: газеты предупреждали: близится час, когда в словах Берлина будет «отчетливо слышен звон железа».

Главарь данцигских фашистов Форстер, только что вернувшийся из Германии после встречи с Гитлером, вечером 10 августа на сборище своих сообщников произнес речь, полную угроз в адрес Польши. Следующее «собрание», заявил он, состоится уже после присоединения Данцига к рейху.

В тот же вечер на квартире Буркхарта раздался телефонный звонок.

– Фюрер хочет вас видеть завтра в 4 часа дня у себя в Оберзальцберге, – сообщил Форстер.

– Это невозможно! Как я могу прибыть к этому сроку?

– Все предусмотрено. Фюрер предоставляет вам свой личный самолет… Сегодня с полуночи аэродром будет оцеплен. О вашем отъезде никто не узнает…

Форстер, сопровождавший Буркхарта, пустился в воспоминания о борьбе против коммунистов еще до захвата власти нацистами в Германии. Он с увлечением расписывал «пивные драки», в которых принимал самое активное участие. В одной из потасовок ему удалось поймать на лету табуретку, брошенную в «фюрера», и швырнуть ее обратно…

Пилот сообщил, что самолет пролетает над Прагой.

– Вот так будет с каждым, кто посмеет противиться воле фюрера! – заявил Форстер. Тема, как видно, была выбрана не случайно.

Буркхарт молчал, преисполненный сознания огромного значения выпавшей на его долю миссии. В течение ночи он успел сообщить в Лондон и Париж о приглашении Гитлера. Галифакс и Бонне возлагали большие надежды на эту встречу. Английский министр просил «обстоятельно» переговорить с «фюрером». Буркхарт прекрасно понимал, о чем шла речь. Для него не было секретом, что англо-французские «умиротворители», пристально наблюдая за развитием германо-польского кризиса, планировали организацию нового Мюнхена за счет Польши. Не означает ли приглашение комиссара Лиги наций в Оберзальцберг, что наступил момент для осуществления этого замысла? Буркхарт оказался, как он полагал, в самом центре надвигавшегося на Европу циклона…

Высоко над виллой «Бергхоф», на обрывистой скале, незадолго до войны был сооружен «чайный домик». Его назвали «Адлерхорст» – «Орлиное гнездо». Чтобы попасть туда, надо подняться на лифте по вертикальной шахте, вырубленной в скале, на высоту более 100 метров. Там находилось приземистое сооружение, представлявшее собой застекленную залу, которая была окружена колоннадой. Чтобы ничто не нарушало очарования чаепитий, откосы подъездов и все подступы были усеяны пулеметными гнездами. Сюда и доставили Буркхарта. Готовясь к встрече, Гитлер заранее взвинтил себя до состояния бешенства.

– Польша прибегает к угрозам в отношении Данцига! Газеты пишут, что это именно тот язык, которым надо со мной разговаривать!.. Если вновь возникнет хоть малейший инцидент, я ударю, как молния! – Гитлер дошел до визга. – Вы меня понимаете?

– Очень хорошо, господин канцлер. Но это будет означать всеобщую войну!

– Пусть так! Если мне суждено вести войну, то предпочитаю, чтобы это было сейчас, когда мне пятьдесят лет, а не когда будет шестьдесят! Что вы можете предпринять против меня? Ударить с воздуха? («Истерический смех», – отметил Буркхарт в записи беседы.)

Вдруг происходит неожиданная перемена: Гитлер успокоился, полон миролюбия.

– Постоянные разговоры о войне – это глупость. О чем, в сущности, идет речь? Только о том, что Германия нуждается в зерне и лесе. Для получения зерна мне нужна территория на востоке, а леса – колония, только одна колония. Все остальное ерунда.

– Я не стремлюсь к господству, – продолжал он. – Я ничего не требую от Запада ни сейчас, ни в будущем. Раз и навсегда: ничего. Все, что мне приписывают, – выдумки. Но мне нужна свобода рук на востоке. Повторяю еще раз – вопрос идет только о зерне и лесе. Я готов вести переговоры. (Именно этих слов и ожидал с нетерпением Буркхарт!) Когда же мне угрожают ультиматумами, меня лишают этой возможности!

Гитлер выводит собеседника на террасу, нависшую над обрывом. Монолог должен завершиться широким «пиано» на фоне гор, залитых лучами заходящего солнца.

– Как я счастлив, когда бываю здесь! – заявляет «фюрер». – Довольно я поработал, пора и отдохнуть. С каким удовольствием я остался бы здесь и занялся живописью. Ведь я художник!

Буркхарт прощается. Провожая гостя, Гитлер вдруг с теплотой вспоминает Галифакса:

– Я надеюсь с ним еще когда-нибудь встретиться… Я хочу жить в мире с Англией, заключить с ней пакт об окончательном урегулировании; я готов гарантировать ее владения во всем мире и сотрудничать с Лондоном.

– Не лучше ли тогда побеседовать непосредственно с кем-либо из англичан? – осторожно выбирает леску Буркхарт.

– Язык является слишком большим препятствием… (В действительности Гитлер в переговорах не заинтересован – только связали бы ему руки. Но поманить англичан соглашением, прощупать, как далеко они готовы пойти, – другое дело!) Может быть, найти кого-нибудь из англичан, говорящих по-немецки? Мне сказали, что бегло по-немецки изъясняется генерал Айронсайд?

У Буркхарта перехватило дыхание. Наконец-то он получил от Гитлера намек, который с нетерпением ожидают в Лондоне и Париже!

– Могу я передать, что у вас есть такое желание?

– Да, – подтверждает «фюрер». – Не могли бы вы сами направиться в Лондон? Если мы хотим избежать катастрофы, нельзя терять времени!

Где-то в конце беседы Гитлер сделал заявление, которое, по-видимому, являлось главной целью встречи со швейцарским дипломатом. К сожалению, публикуя текст, представленный в свое время Буркхартом, Форин оффис, надо полагать, из «скромности» опустил это место. Или, может быть, в разгар «холодной войны» – данный том английской дипломатической переписки вышел в свет в 1953 г. – издатели не хотели «компрометировать» Гитлера? Вот эта фраза, ставшая известной лишь через 15 лет после окончания войны, когда появились мемуары Буркхарта:

«Все, что я предпринимаю, – заявил напрямик Гитлер, – направлено против России; если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, я буду вынужден договориться с русскими, разгромить Запад и тогда, после его поражения, направить все мои силы против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас не морили голодом, как в прошлую мировую войну».

Итак, снова затасканная антисоветская карта, которую на сей раз Гитлер не просто выложил на стол, а швырнул в лицо своим западным партнерам. Этой фразой он как бы «объяснял» резкую антибританскую кампанию, которую вела германская пресса на протяжении всего лета: третий рейх стремится выполнить свою «историческую миссию» – уничтожить большевизм, тогда как Великобритания предоставила гарантии Польше, тем самым мешая Гитлеру двигаться дальше на восток! Как же тут было не возмущаться «глупостью» Запада! Далеко идущие предложения, высказанные близкими к Чемберлену лицами в доверительных переговорах с представителями рейха, давали «фюреру» основание полагать, что подобное заявление воспримут на Западе не только с «пониманием», но и с радостью. Как показали последующие события, он не ошибся.

Не надо обладать особой проницательностью для того, чтобы понять, почему свой демарш нацистская дипломатия приурочила именно к этому моменту. Дело в том, что 10 августа в Советский Союз прибыли английская и французская военные делегации для переговоров о пакте. Гитлеровцы всеми средствами старались помешать его заключению. С той же целью «фюрер» угрожал «договориться с русскими». Его заявление было чистым блефом, поскольку Советское правительство продолжало настойчиво добиваться эффективной договоренности с западными державами и в своих отношениях с Германией, несмотря на ее настойчивые усилия завязать политический диалог, тщательно избегало шагов, которые стали бы помехой для заключения пакта с Англией и Францией.

Выраженное Гитлером желание вступить в переговоры с кем-либо из авторитетных англичан Буркхарт воспринял как поворотный пункт в развитии европейского кризиса. Он спешит в Базель, где в обстановке строжайшей секретности принял в своем доме Р. Макинса и П. Арналя. Он изложил этим дипломатам для передачи Галифаксу и Бонне подробности своей встречи с Гитлером. Собеседники уже рисовали себе картину нового Мюнхена.

Неожиданно расчеты использовать визит Буркхарта для подготовки сделки с Гитлером рассыпались в прах. Один из французских журналистов в Данциге сумел узнать, что верховный комиссар вместе с Форстером вылетел в Берхтесгаден. На следующий день сенсационную новость опубликовала французская «Пари суар», затем ее подхватила мировая пресса. При этом высказывалась догадка, что «фюрер» вручил Буркхарту для передачи Чемберлену письмо с предложением присоединиться к походу против СССР. Закулисные контакты англо-французской дипломатии с Гитлером, когда в Москве шли переговоры о заключении трехстороннего пакта, вызвали бурное возмущение общественности. Поездка Айронсайда к «фюреру» не состоялась.

Как выяснилось после войны, описанная встреча Гитлера с Буркхартом происходила на фоне еще более засекреченных переговоров Геринга с тайными эмиссарами английского правительства.

«Дипломатическая кукла» вступает в игру

Древний замок Рокельштадт, четко выделяясь на бледном северном небе, застыл, словно погруженный в воспоминания. Его высокие башни, объятые лучами августовского солнца, отражаются в неподвижной глади озера. В Швецию осень приходит рано и приносит с собой тишину.

Замок расположен вдали от больших дорог истории, и мало кому могло прийти в голову, что именно здесь будут решаться судьбы Европы, а возможно, и целого мира, – Рокельштадт был намечен как место секретных англо-германских переговоров в начале августа 1939 г.

Над каменной громадой возвышаются две башни – греха и добродетели. Башня греха представляет собой высокое просторное помещение с многочисленными изваяниями, запечатлевшими мифы Востока. На стенах – таинственные иероглифы, изображения чертей и злых духов, а в воздухе–запах ладана. Мрачные лики, темные краски – все создает атмосферу средневековой мистики. Чем не подходящее место для закулисной политической сделки? И не мистикой ли являлась сама попытка повернуть ход истории вспять?

Затея была связана с именем Геринга. По сей день на Западе бытует версия, согласно которой он якобы был «против войны». Войны против кого? Этого буржуазные авторы стараются не уточнять. Летом 1939 г., когда тень войны уже надвигалась на Европу, Геринг, как пишет один из его английских биографов в опубликованной в 1974 г. книге, «отчаянно отыскивал какой-либо путь для того, чтобы переиграть Риббентропа, стремившегося к войне с Англией». Тучный рейхсмаршал даже разработал свою «стратегию сдерживания». Кого? Это тоже не уточняется. Обратимся, однако, к фактам.

В соответствии с этой «стратегией» Боденшатц, адъютант Геринга, установил тесный контакт с французским военно-воздушным атташе в Берлине полковником Стэленом. Отношения вскоре приобрели столь «близкий» и «доверительный» характер, что Боденшатц, к немалому удивлению Стэлена, нередко сообщал ему «сверхсекретную» информацию, касавшуюся военных планов рейха. Лейтмотивом речей «откровенного» адъютанта было утверждение, что на западе Германия останется в обороне и все свои силы сосредоточит против Польши, на востоке. Боденшатц не скупился на комплименты в адрес премьера Даладье и заверял, что рейх намерен жить с Францией в доброй дружбе. «Нашей целью, – говорил он, – была и остается Юго-Восточная Европа, которая является естественной сферой нашей экономической экспансии». При этом он не упускал возможности добавить: если Франция и Англия попытаются воспрепятствовать действиям Германии на востоке, то на них обрушится устрашающий удар германской авиации. Что касается Франции, то ее запугивали еще и угрозой создания «третьего фронта» – на Пиринеях в результате нападения франкистской Испании.

Для большей убедительности подобных «откровений» гитлеровцы организовали летом 1939 г. военную игру. Отрабатывался вариант: война «возникла» между рейхом и Польшей; Англия и Франция выступили ей на помощь; Люксембург, Венгрия и Италия заняли позицию дружественного нейтралитета в отношении Германии; Голландия и Бельгия заявили о нейтралитете. Главные действия развернулись на востоке. «На западном фронте, – так описывает эту игру Стэлен в своих мемуарах, – германское командование приняло решение занять на суше оборонительную позицию и одновременно предпринять наступательные операции против Франции и Англии своими воздушными силами». Намек был прозрачным: не мешайте нам разгромить Польшу, и мы вас не тронем!

Любопытная деталь. 6 мая Риббентроп в беседе с Чиано в Милане лишь обсуждал вопрос о желательности и возможных путях достижения разрядки во взаимоотношениях между Германией и СССР. А за несколько дней до этого, 30 апреля, Боденшатц (обозначенный в сообщении Кулондра в Париж как некий господин «X») по поручению Геринга заявил Стэлену: если Англия и Франция не сочтут обоснованными требования рейха к Польше, то он будет вынужден «договориться с русскими». 29 мая аналогичная «утечка информации» произошла в отношении Польши.

Итак, картина проясняется. Геринг был против войны в том смысле, чтобы западные державы не оказывали помощи, обещанной Польше. Его концепция «сдерживания» имела в виду не противодействие агрессивным планам Гитлера, а, наоборот, ставила целью «сдержать» Англию и Францию от заключения договора с Советским Союзом и тем самым изолировать Польшу. О том, что после ее разгрома наступит очередь западных держав, Боденшатц в своих откровенных излияниях, разумеется, не говорил французскому собеседнику. Что касается намеков в отношении СССР, то делались они гитлеровской дипломатией с целью помешать заключению западными державами договора с ним.

Настойчивые предложения Англии вступить в переговоры с рейхом породили у гитлеровцев желание, поморочив голову, использовать антисоветские настроения ее правящих кругов для изоляции Польши.

Главная роль в затеянном спектакле отводилась Герингу. Он должен был выдать себя за человека, стремящегося «во что бы то ни стало» избежать англо-германского конфликта и обсудить возникшие в отношениях между двумя странами вопросы «в спокойной обстановке». Разумеется, все это должно делаться с соблюдением абсолютной секретности.

Для осуществления интриги потребовалась какая-то нейтральная фигура, которая могла бы стать тайным посредником при подготовке переговоров между Лондоном и Берлином. Геринг нашел такую дипломатическую «куклу» в лице хорошо знакомого ему шведского промышленника Биргера Далеруса, имевшего собственность в Германии и лично заинтересованного в том, чтобы его капиталы не только не пострадали от войны, но, наоборот, приносили прибыль. Кроме того, он был женат на немке, что тоже сыграло свою роль.

Еще в первых числах июля Далерус прибыл в Лондон, где имел обширные контакты в деловом мире, а также с лицами, связанными с Форин оффисом. Он поделился с друзьями сфабрикованной в Берлине легендой о Геринге и утверждал, что рейхсмаршал сможет «повлиять» на Гитлера, если получит возможность составить «ясное представление» о позиции Англии. С этой целью Далерус предложил организовать негласную встречу Геринга с группой английских деятелей.

Запись беседы была доставлена в Форин оффис, и Галифакс немедленно ухватился за новую возможность, как он рассчитывал, договориться с рейхом. Английская сторона заявила о своем согласии на неофициальную встречу с Герингом. Далерус срочно направился в Берлин, а за ним, «соблюдая дистанцию», британские промышленники поспешили в Копенгаген. Получив там от Далеруса сигнал по телефону, они тоже прибыли в Берлин и разместились в отеле «Эспланада».

Реакция Лондона снова убедила гитлеровцев в том, что, как и в случае с Чехословакией, Великобритания не намерена воевать из-за Польши. До намеченного срока агрессии оставалось почти два месяца, и гитлеровская режиссура решила не спешить с появлением Геринга на сцене. Через Далеруса рейхсмаршал подтвердил, что он «полностью за мир», согласен на переговоры, но в данный момент уезжает отдыхать с супругой на остров Силт, где у него вилла. Встречу же предложил провести в конце июля – начале августа. Английским бизнесменам на этот раз пришлось ограничиться экскурсиями…

Что за гости в Сонке Ниссен Коог?

Трудно найти более подходящее место для доверительной беседы солидных бизнесменов, чем на борту яхты в открытом море.

Никто не видит и не слышит, вода и ветер не хранят следов сказанного. Так и было решено – встреча группы видных английских промышленников во главе со Спенсером, одним из ведущих членов консервативной партии, с Герингом состоится 2 августа на яхте близ побережья Дании. Но вдруг спохватились: без матросов не обойтись. Не проболтаются ли они? Может быть, пригласить всех в Рокельштадт? Блестящая идея! Ведь Герингу это место хорошо знакомо: его первая жена принадлежала к семье владельцев замка и когда-то в молодые годы именно тут он и познакомился с ней. Рейхсмаршал выразил готовность побывать в Рокельштадте. И опять опасение: за истекшие годы Геринг изрядно прибавил в весе и обрюзг. Попади его тучная фигура в объектив фоторепортера, и весь замысел потерпит неудачу.

Тайное свидание в конечном счете состоялось в доме жены Далеруса в Сонке Ниссен Коог, в Шлезвиге, близ границы с Данией. Здесь «безопасность» от посторонних глаз могла быть полностью обеспечена.

Как видно из опубликованной Форин оффисом в 1953 г. записи беседы в Сонке Ниссен Коог, в основу ее был положен подготовленный английской стороной меморандум. Отбирая документы, издатели, видимо, сочли, что его текст не украсит историю дипломатии Альбиона, и по сей день он так и не опубликован.

Имеющаяся запись позволяет представить атмосферу беседы. Геринг вел себя как хозяин, задавал вопросы и ставил условия. С самого начала заявил о желании разобраться в причинах того «недоразумения», которое возникло во взаимоотношениях Германии и Англии. Следуя ранее разработанной гитлеровской дипломатией тактике, высказал упреки в адрес Великобритании, ее политики «окружения» рейха и т.п.

Британская сторона оправдывалась. Как явствует из документа, бизнесменам Англии пришлось извиняться, в частности, за начатые переговоры с Советским Союзом.

– Германия призвала под ружье около двух миллионов человек, – пояснил некий господин Раусон, участвовавший в переговорах. В связи с этим правительство Англии должно было принять меры на случай возникновения угрозы, особенно учитывая неподготовленность ее обороны [!]. Переговоры е Россией велись с учетом этой цели и «не должны быть истолкованы как свидетельство какой-либо симпатии по отношению к существующей там системе правления». Правда, в Англии имелось некоторое количество сторонников установления политических связей с Россией, но они, хотя и являются шумными, немногочисленны и «не пользуются влиянием». Достаточно откровенное признание, что Чемберлен и другие влиятельные лица, стало быть, не были сторонниками заключения соглашения с СССР!

Геринг пожурил англичан; обращение западных держав к СССР было, по его словам, «унизительным». Сейчас на пути в Москву, заметил он, находится военная миссия Англии и Франции; но в ее составе нет ни одного человека, обладающего крупным военным авторитетом. Ничего решающего, очевидно, не будет достигнуто. Это заявление рейхсмаршала было пробным шаром – не последуют ли с английской стороны какие-либо решительные заверения о намерении заключить эффективное соглашение с Советским Союзом? Их не последовало.

Затем Геринг дал ответ на вопрос, который особенно интересовал дипломатов от бизнеса: об условиях соглашения между двумя странами. Если Великобритания станет проводить «чисто британскую политику», то достижение договоренности с Германией возможно. В качестве дополнительного условия он выдвинул требование: каждая сторона должна получить от такого соглашения «выгоду». Эту «выгоду» для Германии он видел в предоставлении свободы рук на востоке Европы; что касается Польши, то предупредил, что теперь условия соглашения с рейхом будут для нее значительно более тяжелыми.

Рейхсмаршал высказывал не личное мнение. Упомянутый выше документ позволяет сделать вывод, что германская позиция была тщательно разработана, причем в качестве «главного козыря» снова использовалась антисоветская карта.

– Возможные итоги войны для двух стран были бы неравноценны, – отметил Геринг. – Поражение в войне означало бы конец Великобритании как имперской державы. Для Германии поражение может означать лишь второй Версаль, утрату части территории. Однако теперь рейхс-банк не обладает золотом для уплаты репараций или ценностями для перевода их за границу. В результате неизбежна революция. Опасность поражения Германии для всего мира заключается в распространении коммунизма…

Напомним, что в тот день, когда Далерус принимал в Сонке Ниссен Коог столь необычных гостей, британская и французская военные миссии уже качались на волнах Северного моря, направляясь на переговоры в Москву. Английское правительство с нетерпением ожидало сигнала из Берлина о готовности Германии разрешить возникший кризис путем новой сделки. Гитлеровцы стремились использовать эти соглашательские настроения для срыва англо-франко-советской договоренности и изоляции Польши. Лондон услышал от Геринга именно то, что хотел. В записке, датированной 8 августа и направленной Далер-сом Галифаксу, говорилось, что предложение о созыве конференции четырех держав по образцу мюнхенской Геринг счел «хорошей идеей». Этому, считает он, должен предшествовать доверительный обмен мнениями между Англией и Германией. Для передачи подобной информации может быть использован Далерус. Созыв конференции, однако, станет невозможным, если западные державы заключат пакт с Советским Союзом. (Гвоздь вопроса!) Окончательный ответ на английское предложение остается за «фюрером», которого Геринг намеревается увидеть 15 августа.

Итак, морковка для ослика протянута – на расстоянии недели. К этому времени гитлеровцы планировали в основном завершить скрытую мобилизацию.

Риббентроп предлагает пари

11 августа. Покинув «Орлиное гнездо», Буркхарт мчится на машине в Базель. В то же самое время Риббентроп в своем замке Фушль, расположенном в получасе езды от виллы «фюрера», дает завтрак в честь только что прибывшего из Рима министра иностранных дел Чиано, За окнами – роскошный парк, залитый горячими лучами солнца. А за столом – ледяное молчание.

– У нас дело едва не дошло до драки! – сердитым шепотом говорит Чиано сидящему рядом советнику итальянского посольства в Берлине Магистратти.

Риббентроп, упрямо уставившись в тарелку, произносит несколько фраз о вальдшнепах и бекасах – в свое время замок был построен специально для высокопоставленных персон, любивших побродить с ружьем по окрестным угодьям. Разговор явно не клеился.

Давно ли в дни «торжеств» по случаю подписания «Стального пакта» Чиано, облаченный в военную форму, с лихо сдвинутой фуражкой, украшенной хищным орлом, чуть не в обнимку с Риббентропом проезжал в открытой двухместной машине по улицам Берлина? И его одутловатое лицо едва не лопалось от распиравшего самодовольства. Что же теперь произошло в отношениях между партнерами по «оси»?

Появление Чиано в Зальцбурге было связано с усиливавшимся в Риме беспокойством – не окажется ли Италия вовлеченной в результате германской агрессии против Польши в вооруженный конфликт с западными державами? Не говоря о том, что подобная война была чужда интересам народа, даже сторонники фашистского режима сознавали неподготовленность Италии к такому испытанию. Экономика была истощена агрессивными авантюрами в Эфиопии и Испании, армия находилась в жалком состоянии. Достаточно сказать, что артиллерия имела на вооружении орудия эпохи первой мировой войны с дальностью боя 6 км. Что касается финансов, то «дуче» всерьез рассчитывал их поправить за счет организации в Италии международной выставки в 1942 г.

О чем же думал Муссолини, подписывая «Стальной пакт»? Он явно находился под впечатлением позорной капитуляции западных держав в Мюнхене. Шантаж, решил он, – вот средство, которое приносит легкие победы с минимальным риском! Полагая, что Гитлер намерен и дальше применять метод «переговоров», «дуче» поспешил связать судьбу Италии с фашистским рейхом, оговорив при этом, что для участия в войне она будет готова не ранее 1943 г. Муссолини опасался, что разъяснений, сделанных по данному вопросу Чиано при подписании пакта, было недостаточно. Поэтому 30 мая 1939 г. он направил генерала Кавальеро с секретным письмом Гитлеру, где снова оговорил сроки готовности к войне. Тот поспешил успокоить, заявив, что до 1942—1943 гг. ее не будет.

Поверив своему партнеру, Муссолини и Чиано долгое время не обращали внимания на донесения итальянского посла в Берлине Аттолико, сообщавшего о военных приготовлениях Германии. Но в середине июля он прислал алармистское письмо: война у порога, гитлеровцы не намерены ожидать разрешения Италии напасть на Польшу; предполагаемое время нанесения удара – конец августа. Кроме того, информация, которой располагал Рим, давала основание полагать, что западные державы выступят в поддержку Польши. Сыграла свою роль, в частности, и упоминавшаяся выше телеграмма из Лондона английскому послу в Риме Лорену, выкраденная итальянской разведкой. В итоге Чиано договорился с Риббентропом о визите в Германию, имея поручение Муссолини убедить Гитлера, что война в таких условиях «была бы глупостью». «Дуче более чем когда-либо убежден в необходимости оттянуть конфликт», – записал итальянский министр в своем дневнике.

С первых же слов при встрече с Риббентропом Чиано понял, что Гитлер и его окружение уже приняли решение о вторжении в Польшу, не посоветовавшись со своим союзником. На все доводы Чиано Риббентроп отвечал: западные державы станут «бесстрастно наблюдать, как Польша будет раздавлена Германией».

Разговор происходил во время прогулки перед завтраком.

–Все же, Риббентроп, чего вы хотите, Данциг или коридор? – спросил Чиано.

–Уже не то и не другое, – холодно возразил собеседник. – Мы хотим войны!

На следующий день Чиано направился в «Бергхоф». Войдя в залу, он к своему удивлению увидел, что Гитлер вместе с большой группой генералов, среди которых были Кейтель, Редер, Гальдер, погружен в изучение многочисленных военных карт, разложенных на длинном столе. «Фюрер» принял гостя с изысканной любезностью, не забыв подчеркнуть свое высокое мнение о Муссолини и высказать ряд лестных замечаний в его адрес. Поразив Чиано, не подготовленного к такому спектаклю, своей «военной эрудицией», Гитлер стал пространно доказывать ему «неуязвимость» Германии на западе, «полную бесперспективность» каких-либо военных акций Англии и Франции на Рейне, а затем без обиняков заявил о намерении в самое ближайшее время «разрешить» вопрос с Польшей. Как бы между прочим он высказал мысль, что Италии тоже следовало бы ликвидировать другого «ненадежного» нейтрала на востоке – Югославию.

Дождавшись конца монолога, Чиано изложил соображения Муссолини о желательности отсрочки войны и предложил проект совместного коммюнике. Там предусматривалась возможность мирного разрешения кризиса, «дуче» явно тянул к организации нового Мюнхена. Однако «фюрер» был категоричен: твердо решил «действовать быстро». Франция и Англия, несомненно, предпримут театральные жесты против Германии, но на войну не пойдут. Он абсолютно уверен, что конфликт будет локализован и поэтому у Италии нет основания беспокоиться, что она будет втянута в него. Сославшись на поздний час, Гитлер прервал на этом беседу.

Чиано вернулся в гостиницу обиженный и растерянный. «Наша судьба их не интересует, – записал он в дневнике, вспоминая беседы с Гитлером и Риббентропом. – Они знают, что исход войны будет решен ими, а не нами… Завтра наступит очередь Венгрии, а затем и наша». Чиано забыл, что еще недавно был горячим поклонником нацистской Германии, – не случайно в Италии поговаривали, что, находясь в Риме, он открывал свой зонтик, если шел дождь в Берлине…

Вечером Чиано совещался с Аттолико. Не без основания опасаясь, что повсюду установлены замаскированные микрофоны, они заперлись в ванной и говорили вполголоса под шум льющейся из кранов воды.

– Мы больше не обязаны сохранять верность «Стальному пакту», – заявил Чиано. – Немцы нас обманули!

Отношения недоверия и неприязни ощущались так остро, что итальянский министр не на шутку был встревожен: удастся ли благополучно вернуться домой? Экипаж его самолета круглосуточно находился на борту, опасаясь диверсии со стороны гитлеровской агентуры.

Переговоры были завершены на следующее утро. Как отмечает присутствовавший в «Бергхофе» П. Шмидт, переводчик Гитлера, Чиано на этот раз капитулировал по всей линии. Когда «фюрер» вновь заявил о своей «железной уверенности» в том, что западные державы не выступят, итальянский дипломат уклонился от возражений. «Вы столько раз оказывались правыми, когда мы думали иначе, что, возможно, вы будете правы и на этот раз», – заявил он. Не была ли такая позиция результатом мрачных мыслей и опасений, которые не покидали его ночью? Весьма возможно.

–Когда следует ожидать начала событий? – поинтересовался Чиано в конце беседы.

–Как считает германский генеральный штаб, операция потребует от четырех до шести недель; поскольку с середины октября дожди и туманы делают невозможным использование польских дорог и аэродромов, последний срок начала операции – конец августа.

Затем последовало любезное прощание. Гитлер выразил пожелание принять «дуче» в качестве гостя на музыкальных вечерах в Байрете. При этом он явно не имел в виду обсуждения каких-либо политических вопросов…

В чем состоял замысел разыгранного нацистской дипломатией спектакля? Совершенно очевидно, одной из целей было стремление «вдохнуть энергию» в итальянского союзника, о чьих слабостях и колебаниях в Берлине хорошо знали. Вне поля зрения буржуазных исследователей часто остается другая сторона дела. Гитлеровцам были известны доверительные отношения между итальянцами и англичанами. «Каждый меморандум, который я направлял дуче, – заявил Гитлер своим приспешникам, вспоминая связанные с началом войны события, – немедленно передавался в Лондон. Поэтому я писал ему только то, что желал сделать известным в Англии».

Таким образом, «неприступные» блиндажи «линии Зигфрида», крупным планом изображенные на картах, около которых Гитлер более часа продержал Чиано, разглагольствования о военных преимуществах Германии в отношении западных держав – все это было призвано повлиять на воображение политических лидеров Англии, удержать их от какого-либо вмешательства в германо-польский конфликт. Отметим, что англичанам был сообщен и намеченный срок вторжения в Польшу – конец августа.

Записку об итогах поездки в Зальцбург Чиано набросал в самолете по пути домой. В дневнике он сделал в тот день следующую запись: «Я возвращаюсь в Рим, разочарованный в Германии, в ее руководителях, в их образе действий. Они нас обманули, и они нам лгали…»

Сообщив Муссолини результаты переговоров, Чиано предложил заявить Гитлеру, что в случае возникновения вооруженного конфликта Италия не будет участвовать в нем.

«Дуче» озабочен. Он нервно потирает мясистый подбородок, кивая головой в знак согласия.

– А что Гитлер сказал обо мне? – вдруг спросил он.

– Высказался в очень лестных выражениях…

Муссолини неожиданно поднимается и, крепко упершись обеими руками в тяжелый письменный стол, словно подчеркивая твердость своего решения, говорит:

– Честь заставляет меня выступить вместе с Германией… Кроме того, мы должны получить после победы свою долю добычи.

На протяжении последующих дней, остававшихся до начала войны, итальянский диктатор, выдававший себя за «волевую личность», метался от одного решения к другому. То мечтал о походах и сражениях, рассчитывая утвердить знамена «нового Рима» на Балканах, то кипел от возмущения, вспоминая унижения, которые терпел от партнера по «оси». Временами его охватывал страх: ведь при захвате Австрии в руки нацистов попала его переписка с Дольфусом и Шушнигом – не станет ли Гитлер мстить за его интриги в Вене, которые явно были направлены против рейха? По свидетельству маршала Бадольо, «дуче» даже подумывал об укреплении границы с Германией.

Визит Чиано в Зальцбург в августе 1939 г. имел своеобразный финал. Дискуссия между двумя министрами превратилась в азартный спор: выступят ли западные державы в поддержку Польши или нет? Риббентроп предложил пари: коллекцию старого немецкого оружия на картину итальянского мастера.

Позже никто из участников столь необычного пари не возвращался к данному вопросу. Чиано вспомнил о нем более четырех лет спустя уже при совсем других обстоятельствах. В декабре 1943 г., ожидая в тюремной камере исполнения смертного приговора,[49] он с горькой иронией отметил в дневнике, что Риббентроп проиграл пари, но не покрыл своего долга, если не считать оружия в руках солдат, которые должны расстрелять его.

Но пари дорого стоило народам Европы и всего мира. Что касается Италии, то ее позиция способствовала развязыванию войны.

Война начнется 26 августа…

Выпустив Чиано, словно почтового голубя для доставки в Лондон легенды, рассчитанной на психологию британских «умиротворителей», Гитлер снова принялся размышлять над секретным и неожиданным предложением, недавно, полученным со стороны Англии.

«Чего Букхарт не знал, – пишет уже упоминавшийся американский исследователь Толанд, излагая итоги переговоров верховного комиссара Лиги наций в Данциге с германским рейхсканцлером, – так это то, что незадолго до этого англичане через посредство одного из высших советников Чемберлена сделали секретное предложение Гитлеру. В частной беседе у себя дома в Вест Кенсингтоне сэр Горас Вильсон заверил Фрица Гессе, тайного сотрудника Риббентропа, официально числившегося представителем по печати, что премьер-министр готов предложить фюреру оборонительный союз сроком на двадцать пять лет».

«Оборонительный союз!» Не будучи уверенным, не ослышался ли он, Гессе попросил сэра Гораса повторить сказанное. Тот выполнил просьбу.

Вскоре на специальном самолете Гессе вылетел в Берлин, имея при себе лист машинописного текста, врученный Вильсоном.

– Действительно ли англичане выступят на стороне Германии, если возникнет война с Советским Союзом? – Гессе полагал, что именно так он понял Вильсона.

Риббентроп доложил Гитлеру об английском предложении.

Ни в одной из публикаций Форин оффиса нет ни малейшего упоминания о подобном экстраординарном демарше дипломатии Великобритании. Что касается Толанда, то он ссылается на мемуары и на личное заявление Гессе, сделанное ему в 1971 г.

Как реагировал рейх на это предложение? Вскоре после отъезда Чиано из Зальцбурга, пишет Гессе, он был приглашен к Риббентропу. Озадаченный поручением, рейхсминистр минут десять сидел молча, уставившись на письменный стол.

– Я только что от фюрера, – наконец произнес Риббентроп. – Он, к сожалению, не настроен обсуждать предложение Чемберлена. У него совершенно другие намерения… Предложение, однако, не будет отброшено, мы вернемся к нему, когда придет время.

Гессе было поручено снова отправиться в Лондон и внимательно следить за обстановкой.

– Фюрер намерен начать очень опасную игру. Не знаю, удастся ли ему это. Во всяком случае, мы не хотим войны с Англией. Если подобная угроза вдруг усугубится, срочно сообщите.

Сложившуюся обстановку – политическую и военно-стратегическую – «фюрер» расценивал как исключительно «счастливую», которая могла больше не повториться. Правда, в те дни, отмечает Толанд, Гитлер «был глубоко озабочен нежеланием Сталина пойти на соглашение». Это беспокойство усилилось в связи с сообщением о недавнем прибытии в Москву англо-французской военной делегации. Тем не менее вся информация, поступавшая как по дипломатическим каналам, так и от специальных служб, убеждала его в том, что западные державы не хотят подписывать деловое соглашение с Советским Союзом и, стало быть, помогать Польше. Разве Англия предложила бы Германии такое широкое соглашение о разделе сфер влияния и даже, если верить Гессе, «оборонительный» договор против СССР, когда всерьез намеревалась воевать с рейхом? Разумеется, нет! (Не являлось ли предложение о союзе против СССР последним доводом, убедившим «фюрера», что это было именно так?) Он решил действовать.

Оптимальным сроком вторжения в Польшу гитлеровское командование считало конец августа. «Фюрер» был верен своей тактике «субботних сюрпризов» и остановился на субботе 26 августа. До начала кровавых событий оставалось менее двух недель, пора было проинструктировать своих «овчарок».

– Мировая драма приближается к своей кульминации, – заявил он приглашенным в «Бергхоф» генералам 14 августа.[50]

Разумеется, Гитлер не мог пересказывать им те красивые сказки, которые он накануне эффектно преподнес Чиано, о «прочности укреплений на Рейне», о «массированных ударах ВВС» на стратегическую глубину против западных держав и тому подобное. Он должен был также учитывать, что генералы хорошо знали реальное соотношение сил и тот же Браухич предупреждал его: в случае войны на два фронта Германию ожидает катастрофа. Поэтому он счел необходимым прежде всего заверить генералов, что Англия и Франция не придут на помощь Польше, несмотря на пресловутые «гарантии».

На чем основано подобное суждение? Гитлер изложил свои аргументы спокойным, деловым тоном.

Во-первых, наступление на Германию потребовало бы от западных держав крупных подготовительных мероприятий, которые нельзя скрыть. По имеющимся данным, никаких приготовлений такого рода не производится.

Во-вторых, в Англии нет политических лидеров крупного масштаба. Руководители западных держав, которых он видел в Мюнхене, не способны пойти на риск войны. Более того, британское правительство проводит зондаж о возможной договоренности с Германией после крушения Польши.

Единственно, что вызывает беспокойство: не выступит ли Англия в последнюю минуту с каким-либо новым компромиссным предложением и не помешает ли это окончательному «решению» польского вопроса.

Гитлер был настолько уверен в правильности своей оценки обстановки, что приказал оставить на западных границах ничтожные силы. Генералы Вицлебен и Вестфаль сочли его просто сумасшедшим. Но «фюрер» опирался на подробную и точную информацию, полученную по различным каналам.

Приведем некоторые свидетельства.

Ян Кольвин, безусловно хорошо информированный в данном вопросе, отмечает, что гитлеровцы знали о каждом шаге, который предпринимался в Польше и во Франции в 1939 и 1940 гг.

Известный автор по вопросам деятельности буржуазных разведок в годы второй мировой войны, в прошлом сотрудник американских спецслужб Л. Фараго пишет: секретные информаторы сообщили Гитлеру, что Англия «не будет участвовать в войне».

Французский автор Р. Букар, изучавший данную проблему, приводит в своем исследовании такой сенсационный факт: в результате предательства Гитлер получил убедительные свидетельства того, что Франция в случае нападения на Польшу не начнет общего наступления против Германии. Ему стал известен фальшивый характер франко-польского договора, заключенного Гамеленом и Касприцким 19 мая 1939 г. Он приобретал силу только при условии подписания дополнительного политического соглашения, но французское правительство с ним не торопилось! Поляки, отмечает Букар, обвиняли одного французского дипломата, что он передал эту сверхсекретную информацию Гитлеру.

Согласно другим источникам, гитлеровцы располагали еще более важными сведениями в отношении военных планов Англии и Франции на случай, если рейх нападет на Польшу. По данным германского посольства в Лондоне, добывшего секретные сведения, Англия не хотела направлять на континент свои экспедиционные силы до тех пор, пока не будут подготовлены по меньшей мере семь дивизий, что сможет быть осуществлено лишь весной 1940 г. или позже. В более ранние сроки для успокоения общественного мнения возможна посылка только символических сил.

Еще большее значение для Гитлера имела вторая часть сообщения: французское правительство информировало англичан, что его войска не начнут наступательных действий против Германии до тех пор, пока британские экспедиционные силы не будут полностью готовы для участия в операциях на территории Франции. Таким образом, Гитлеру предоставлялась возможность спокойно разделаться с Польшей. Как известно, последующий ход событий полностью подтвердил это.

Характер информации и тот факт, что поступила она из Лондона, заставляют снова вспомнить о «танцующем фавне». Не его ли это почерк – «косвенными» средствами влиять на развитие событий в угодном для британских правящих кругов направлении? Похоже, что указанные сведения были намеренно подброшены гитлеровцам английскими спецслужбами. Такова оборотная сторона пресловутых «гарантий», официально и торжественно предоставленных Польше.

Это объясняет, почему Гитлер, инструктируя своих генералов, держался столь самоуверенно. В заключение он сказал следующее: возможно, Англия заявит резкий протест, отзовет своего посла или даже наложит полное эмбарго на торговлю, «но, безусловно, не предпримет вооруженного вмешательства в конфликт».

Опасаясь войны на два фронта, генералы с нетерпением ждали, что скажет «фюрер» об англо-франко-советских переговорах о пакте взаимной помощи. Здесь выявляется новый факт, существенно дополняющий представление о том, почему Гитлер уже в середине августа, расценивая обстановку как исключительно благоприятную, принял решение о вторжении в Польшу. Согласно официальным английским источникам, летом 1939 г. германская разведка имела своего агента в Форин оффисе. В результате с самого начала переговоров СССР с Англией и Францией гитлеровцы были, как отмечает западногерманский исследователь Г. Буххайт, «полностью и незамедлительно» осведомлены относительно их содержания.[51]

Можно себе представить, с какой жадностью и интересом, с какой радостью гитлеровская верхушка читала в перехваченных разведкой документах следующие строки из письма Стрэнга, посланного из Москвы Галифаксу 20 июля 1939 г.:

«Русские… вряд ли вступили бы в переговоры вообще, если бы они не считали, что трехстороннее соглашение им выгодно… Если мы не доверяем им, то в такой же мере они не доверяют нам… Их недоверие и подозрения в отношении нас не уменьшились в результате переговоров, так же как, по моему мнению, не увеличилось их уважение к нам. Тот факт, что мы выдвигали одну трудность за другой по вопросам, которые они считают несущественными, создало впечатление, что мы, возможно, серьезно не стремимся к соглашению…»

Учитывая трагический опыт 1938 г., когда Франция, связанная договором о взаимопомощи с Чехословакией, ничего не сделала для ее спасения от германо-фашистской агрессии, Советское правительство с самого начала поставило условие: политический договор должен дополняться военной конвенцией, причем они вступят в силу одновременно и будут составлять единое целое. Целесообразность и необходимость этого требования очевидна каждому непредвзято мыслящему человеку, Иначе полагал Галифакс.

«Несмотря на то что Советское правительство придает началу военных переговоров принципиальное значение, – сообщал он английскому послу в Москве Сидсу 21 июля 1939 г., – я пошел бы на немедленное начало военных переговоров только в крайнем случае… Мне это не нравится, и я готов согласиться с этим предложением, лишь если угроза разрыва переговоров… будет представляться неизбежной… Этот компромисс позволит избежать окончательного прекращения переговоров и создаст впечатление в других местах о практическом сотрудничестве между Россией, Францией и нами». Риббентроп, несомненно, злорадно улыбался, читая эти размышления по поводу «других мест».

Как выгодный политический маневр расценивал согласие западных держав на ведение военных переговоров с СССР и английский посол в Москве Сидс. Отметив, что «переговоры можно было бы с успехом растянуть на ближайшие несколько опасных месяцев», он писал в телеграмме Галифаксу 24 июля 1939 г.: «Практически с точки зрения общественности и в международном плане мы таким путем (не взяв на себя никаких обязательств) выиграем больше, чем получили бы в результате в общем-то академической декларации, к которой мы стремились весной этого года».

Итак, политическое руководство рейха имело возможность убедиться, что его оценки были верны. Начав весной 1939 г. переговоры с Советским Союзом, западные державы стремились лишь к «академической декларации» и не собирались брать на себя «никаких обязательств»! Приведем еще одну телеграмму, которая поступила в Лондон от посла в Москве накануне описываемого совещания в «Бергхофе», 13 августа, в 9.30 утра. Таким образом, не исключено, что ее содержание тоже стало известно Гитлеру. В этой депеше, напоминая содержавшееся в инструкции английской военной миссии указание вести переговоры как можно медленнее впредь до подписания политического соглашения и отмечая, что советская сторона, очевидно, не пойдет на договоренность по политическим вопросам, пока не будет достигнут определенный успех в военных переговорах, Сидс писал:

«В этих условиях я полагаю, что военные переговоры, по-видимому, не дадут других результатов, кроме того, что снова вызовут у русских опасение, что мы не относимся к делу серьезно и не стремимся к заключению конкретного и точного соглашения…

Я был бы признателен за скорейшую, по возможности, информацию, желает ли правительство его величества достичь какого-либо прогресса в военных переговорах, помимо расплывчатых общих заявлений…» Все признаки говорят о том, добавлял посол, что «советские военные представители, ведущие переговоры, действительно стремятся к достижению соглашения».

Документы необычайно красноречивы и не нуждаются в пояснениях. В данном случае важно другое. Того, о чем в них говорилось, Советское правительство еще не знало. Коварные планы тщательно маскировались фразами о желании сотрудничать. Все это советской дипломатии еще предстояло разгадать.

Но Гитлер, созывая своих генералов 14 августа, уже точно знал: западные державы не заинтересованы в заключении боевого союза с СССР. Поэтому он и считал сложившуюся обстановку «исключительно счастливой».

– Россия, – заявил он, – не связана какими-либо обязательствами в отношении Запада. И ни в малейшей степени не намерена таскать для других каштаны из огня.

Касаясь советско-германских отношений, «фюрер» был вынужден ограничиться констатацией, что удалось установить «слабые контакты» по экономическим вопросам и предполагается посылка в Москву представителя для ведения переговоров.

Так выглядела ситуация, когда Гитлер принял решение о вторжении в Польшу и назначил дату – 26 августа.

Практические последствия совещания в «Бергхофе» бельгийский буржуазный автор Д. Кимхе описывает следующим образом:

«Гальдер начал осуществление принятых в Оберзальцберге решений уже утром 15 августа. После беседы с фон Вайцзекером он приступил к подготовке и рассылке всеобъемлющих приказов, вытекающих из решений в Оберзальцберге. Он стал по очереди вызывать командующих, чтобы передать им указания лично, принял меры для перевода ставки командования сухопутных сил в штаб-квартиру военного времени, приказал вывести все гражданские рабочие подразделения из выдвинутых районов на западе и осуществил еще сотни других мероприятий, которые должны были своевременно привести вооруженные силы в состояние полной боевой готовности для нанесения удара по Польше 26 августа».

Итак, вторая мировая война должна была начаться 26 августа. И эта дата была установлена задолго до того, как у Гитлера появились даже малейшие реальные основания надеяться на заключение пакта о ненападении с СССР.

Таковы неоспоримые факты. Буржуазные авторы, как правило, выворачивают их наизнанку. Тем хуже для фактов? Нет, тем хуже для миллионов и миллионов людей на Западе, которых оболванивают клеветническими измышлениями в отношении Советского Союза.

Жалкий спектакль, господа офицеры!

Поздно вечером 9 августа 1939 г. пакетбот «Сити оф Эксетер» с английской и французской военными миссиями на борту медленно двигался по водам Финского залива, покрывая последние километры долгого пути от берегов Великобритании до Ленинграда. Двадцать пять генералов и офицеров, облаченных в белые смокинги, стоя у перил, всматривались в очертания огромного города, погруженного в прозрачные сумерки. Профессиональные военные, они должны были, сойдя на берег, превратиться в артистов, исполнителей лицемерного и позорного спектакля. Их роли были детально расписаны в секретных инструкциях, врученных в Лондоне и Париже: что говорить, о чем молчать, каких вопросов избегать, как изощренно лгать, честно глядя в глаза собеседнику. Вместе с инструкциями они везли тяжелый груз предубеждений и вражды к Стране Советов. Не потому ли «Сити оф Эксетер» полз со скоростью улитки, как бы являя миру, что Англия и Франция с большой неохотой пошли на военные переговоры и не придают им серьезного значения. Ряд буржуазных авторов не могут не признать: подобная затяжка с прибытием военных миссий в Москву, в результате чего переговоры начались только через 17 дней после того, как западные державы дали согласие на их проведение, по существу была оскорбительна для Советского Союза.

Около полуночи судно подошло к причалу Ленинградского порта. Пока матросы-индийцы готовятся к швартовке, а члены миссий стоят у борта, набросаем бегло их портреты.

Глава делегации Великобритании – адмирал Дракс. Шталмейстер короля, длинный и тонкий, как миноносец, исключительно вежливый и холодный, постоянно покашливающий и говорящий с видом чрезвычайно скучающего человека. Ни своим рангом, ни знаниями и кругозором флотского офицера, не имевшего никакого отношения к вопросам стратегического планирования, он абсолютно не подходил для выработки широкого и эффективного соглашения о взаимодействии вооруженных сил Англии и Советского Союза. В нацистский рейх на переговоры выезжали Чемберлен и Галифакс, в Москву направили адмирала, являвшегося до этого комендантом Портсмута и фактически находившегося в отставке…

Рядом с Драксом – плотная фигура маршала авиации Барнета, с круглым мясистым лицом старого служаки и «доброго малого». По свидетельству одного из членов французской делегации, он был упрям и, кроме того, «соглашался с теми или иными предложениями лишь тогда, когда хорошо их понимал, что порой требовало известного времени». В отличие от него, генерал Хейвуд, в прошлом английский военный атташе в Париже, был изощренным и ловким дипломатом и «знал все тонкости искусства переговоров» – все выдавало в нем немалый опыт работы в Интеллидженс сервис.

Оценивая состав английской военной миссии, германский посол в Лондоне Г. Дирксен сообщил в Берлин, что она «скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской Армии, чем заключить оперативные соглашения».

Могли ли в Лондоне заранее полагать, что подобное впечатление сложится в Берлине? Разумеется. И, как видно, с учетом этого и подобрали персонажей для переговоров в Москве – «танцующий фавн» не желал более авторитетного состава миссии, иначе нацисты могли бы подумать, что Англия отказалась от планов сотрудничества с третьим рейхом.

Французскую делегацию возглавлял Думенк. Шестидесятилетний генерал, не лишенный тонкого ума и хитрости, узкий специалист в области военной техники. В этом вопросе он был авторитетом в стенах военной академии. Перед его отъездом в Москву премьер Даладье заявил: «Привезите нам договор любой ценой!» Зачем это было сказано? «Косметическая» дипломатия, мелкое политиканство, в действительности Париж не стремился к заключению эффективного договора с Советским Союзом. Ведь накануне первой мировой войны, когда Франция понимала, что без поддержки русского штыка она полетит в пропасть, в Петербург дважды изволил пожаловать президент республики Пуанкаре. На этот раз прибыл Думенк, по своему положению, рангу, полномочиям совершенно не отвечавший масштабу проблемы. Это было очевидно, это бросалось в глаза… Отказавшись от союза с СССР, Франция обрекла себя на катастрофу, которая обрушилась на нее весной 1940 г.

Еще до отплытия миссий из Лондона было установлено, что они будут действовать как «одна команда». Время совместного путешествия было использовано для ознакомления друг друга с полученными инструкциями. Эти документы, разумеется, совершенно секретны, и ни в коем случае нельзя показывать их русским. В чем же заключались «государственные тайны»? Секретом английской инструкции было то, что в ней предписывалось миссии вести переговоры «как можно медленнее» и стремиться «к самым общим формулировкам». Французская инструкция, как выясняется, вообще не предусматривала участия Советского Союза в военных действиях и отводила ему лишь роль хозяйственного резерва для снабжения польской, румынской и турецкой армий. Как видим, секреты были действительно таковы, что их лучше спрятать, иначе бессмысленность игры в «военные переговоры» стала бы очевидной с самого начала.

Миссии не выдвинули никаких военных или военно-политических вопросов, которые следовало бы разрешить в ходе переговоров с советской стороной. На первый план была поставлена другая проблема – чем занять представителей СССР, как создать у них впечатление, что Англия и Франция действительно имеют «серьезные намерения»? Предвидя немалые трудности, иллюзионисты от инфантерии, авиации и флота, качаясь на водах Балтики, на свой страх и риск смастерили из общих формул, отвлеченных принципов и очевидных истин некое подобие проекта «договора», обсуждать который намеревались долго.

Понимая, что вряд ли удастся навязать Советскому Союзу эту пустышку, миссии решили тщательно согласовывать свою тактику в ходе предстоявших дискуссий. Как сообщает близкий к правительственным кругам Франции автор, они договорились о секретной сигнализации. Придуманная система была, мягко говоря, настолько оригинальной, что никто из тех, кто знал об этом, не рискнул поведать о ней историкам или описать в своих мемуарах. Она заключалась в следующем: если в ходе переговоров будет затронут особо деликатный вопрос, по которому следовало предварительно согласовать мнение, или если, кто-либо из партнеров «заезжал» не туда, куда следует, то «было условлено, что надо почесать кончик носа, проделав это наиболее естественным образом, чтобы не возбудить подозрений у русских».

С самого начала миссиям пришлось часто прибегать к такому методу, благо кашель Дракса, иронизирует тот же автор, создал впечатление, будто адмирал страдает хроническим насморком, а размер носа генерала Думенка не создавал трудностей для применения подобной системы связи. Иной раз говорят: цель оправдывает средства. В данном случае средства довольно красноречиво говорили о цели.

А какова была советская позиция? Она определялась тем, что СССР, видя надвигавшуюся угрозу вооруженного столкновения с гитлеровской Германией, был глубоко заинтересован в приобретении союзников. Совместные действия Советского Союза, Англии и Франции позволили бы зажать фашистскую агрессию в тиски. Вместе с тем в конкретных условиях, когда со дня на день следовало ожидать вторжения нацистов в Польшу, нельзя было не учитывать, что именно наша страна, а не Англия или Франция могла неожиданно оказаться лицом к лицу с вооруженным до зубов агрессором. В этом случае договор, подписанный с западными державами, означал бы, что СССР будет немедленно вовлечен в вооруженный конфликт с третьим рейхом. Поэтому, прежде чем подписывать такой договор, Советское правительство должно быть уверенным в получении быстрой и эффективной помощи от союзников.

Различный подход к проблеме СССР и западных держав проявился с самого начала переговоров.

Обращаясь к их содержанию, напомним элементарную логику описываемых событий. Западные державы прислали в Москву своих офицеров для заключения военного союза с СССР. Это давало основание полагать, что они были заинтересованы в том, чтобы в случае войны Советский Союз выступил на их стороне против агрессора. Как представляли себе генеральные штабы Англии и Франции участие в войне СССР, не имевшего общих границ с государствами фашистского блока? Должны ли они были решить этот вопрос для себя, прежде чем посылать в Москву миссии? Казалось бы, так следовало поступить.

Что говорит об этом стенограмма?

В конце вечернего заседания 13 августа маршал К.Е. Ворошилов, возглавлявший советскую военную миссию, поставил вопрос: «…как данные миссии или генеральные штабы Франции и Англии представляют себе участие Советского Союза в войне против агрессора, если он нападет на Францию и Англию, или если агрессор нападет на Польшу или Румынию, или на Польшу и Румынию вместе, а также, если агрессор нападет на Турцию».

Ответ генерала Думенка: «Мы сегодня изучили положение на западном фронте и сообщили, какие силы могут быть выставлены на этом фронте. Я был бы рад иметь от маршала Ворошилова такие же данные относительно восточного фронта».

Как это понять? Ведь это не ответ на поставленный вопрос? Может быть, генералу Думенку неправильно перевели вопрос? – спрашивает маршал Ворошилов. Ему приходится напомнить некоторые элементарные истины, излагаемые в школьных учебниках по географии.

Генерал обещает дать ответ на следующий день.

Данный эпизод живо описан одной французской буржуазной журналисткой – М. Дестрем, заметим: весьма далекой от симпатий к Советскому Союзу. Вопрос маршала Ворошилова, пишет она, вызвал растерянность у адмирала. Дракс не нашел ничего лучшего, как ухватиться за подготовленный западными миссиями «проект» договора. Комментируя этот момент, М. Дестрем пишет: «Думенк выругался про себя. Было большой ошибкой говорить об общих принципах и конечных целях в тот самый момент, когда собеседник настаивал на своем желании узнать, что же вытекало из первых, чтобы достигнуть последних: каковы планы?.. Думенк не имел возможности сделать ничего другого, как прийти на помощь Драксу, что он и сделал, огласив торжественные банальности (точно сказано!) проекта: необходимость включения в борьбу всех имеющихся сил, необходимость открыть два фронта, установить связь».

Вопрос, сформулированный советской миссией, продолжает М. Дестрем, висел, подобно дамоклову мечу, над головами Дракса и Думенка. «Еще на борту „Сити оф Эксетер“ англичане и французы договорились, что будут говорить о чем угодно, но только не о Польше, агрессивные настроения которой в отношении России были им хорошо известны. И вот русские подняли его с самого начала! И самое досадное заключалось в том, что они были полностью правы (курсив мой. – Авт. ). Действительно, как можно было проводить политику совместной обороны против Германии, не договорившись относительно образа действий России в отношении Польши?.. Как можно было представить себе русскую стратегию против Германии, если увиливали от решения вопроса о поляках?»

Заседание 14 августа стало кульминационным пунктом переговоров. Маршал Ворошилов повторил вопрос, заданный им накануне, и уточнил: будут ли советские войска пропущены на польскую территорию для того, чтобы непосредственно соприкоснуться с противником, если он нападет на Польшу? Имеется ли в виду пропуск советских войск через румынскую территорию, если агрессор нападет на Румынию?

Адмирал Дракс, как отмечается в стенограмме, ведет продолжительную беседу с генералом Думенком. Затем глава французской миссии формулирует ответ:

«Я согласен с маршалом, что концентрация советских войск должна происходить главным образом в этих областях, указанных маршалом, и распределение этих войск будет сделано по вашему усмотрению. Я считаю, что слабыми местами польско-румынского фронта являются их фланги и места их стыка. Мы будем говорить о левом фланге, когда перейдем к вопросу о путях сообщения».

Это набор слов, вполне корректный, но совершенно бессмысленный с точки зрения поставленного вопроса.

«Я прошу ответить на мой прямой вопрос, – повторяет К.Е. Ворошилов (цитируем протокол заседания). – Я не говорил о концентрации советских сил, а спрашивал насчет того, предполагается ли генеральными штабами Англии и Франции пропуск наших войск к Восточной Пруссии или к другим пунктам для борьбы с общим противником.

Ген. Думенк. Я думаю, что Польша и Румыния будут вас, господин маршал, умолять прийти им на помощь.

Маршал К.Е. Ворошилов. А может быть, и не будут. Пока этого не видно…

Адм. Дракс. Если Польша и Румыния не потребуют помощи от СССР, они в скором времени станут простыми немецкими провинциями, и тогда СССР решит, как с ними поступить…» (Вероятно, в этот момент генерал Думенк энергично пользовался условной сигнализацией – уж слишком откровенно адмирал выдал ход своих мыслей, свою надежду, что после быстрого крушения Польши Советскому Союзу придется иметь дело непосредственно с фашистской Германией, армии которой докатятся до его границ.)

Четкая и логически полностью обоснованная постановка вопроса советской миссией вынудила Дракса и Думенка в конечном счете признать, что они не могут дать ответа и должны предварительно снестись со своими правительствами. В конце заседания 14 августа делегация СССР зачитала заявление, где отмечалось: без положительного разрешения вопроса о пропуске советских войск через территорию Польши и Румынии для физического соприкосновения с противником переговоры будут обречены на провал.

«Советский ответ был совершенно ясным, – отмечает в своих мемуарах генерал Бофр, в период описываемых событий в ранге капитана входивший в состав французской миссии. – И, к сожалению, для нас его логичность была неопровержима. Было в высшей степени нереальным пытаться договориться с СССР, не разрешив, по меньшей мере в стратегическом отношении, вопрос о русско-польском сотрудничестве».

Запрос Дракса Форин оффис направил комитету заместителей начальников штабов. Английское военное руководство в тот же день высказало свою точку зрения в довольно энергичных выражениях. Документ, приводимый ниже, на протяжении трех десятилетий хранился в архивах под семью печатями и стал доступен для изучения лишь сравнительно недавно.

«Является совершенно очевидным, – говорилось в нем, – что без быстрой и эффективной помощи России поляки не могут рассчитывать на то, что им удастся оказывать сопротивление наземному и воздушному германскому нападению более чем на протяжении лишь очень ограниченного времени… Поставок вооружения и военного снаряжения будет недостаточно. Для того, чтобы русские могли эффективно участвовать в сопротивлении германской агрессии против Польши или Румынии, необходимо, чтобы они имели возможность использовать польскую или румынскую территорию… если разрешение на это будет отложено до начала военных действий, то будет уже слишком поздно…

Мы полагаем, что необходимо со всей прямотой изложить эту очевидную истину как полякам, так и румынам…

Заключение договора с Россией является, по нашему мнению, лучшим средством для предотвращения войны… Разрыв переговоров с Россией может привести к русско-германскому сближению…»

Не меньший интерес представляет другой документ, обнаруженный в архиве министерства иностранных дел гитлеровской Германии. Речь идет о соображениях французского посла в Москве Наджиара, доложенных 16 августа премьеру Даладье.

«По сообщению нашего посла в Москве, – говорится в записке Кэ д’Орсэ, – то, что предлагает русское правительство для осуществления обязательств политического договора, по мнению генерала Думенка, соответствует интересам нашей безопасности и безопасности самой Польши.

Отнюдь не стараясь использовать переговоры для того, чтобы получить нашу солидную поддержку на Западе в обмен на ограниченную поддержку с его стороны на Востоке, СССР предлагает нам, по мнению г. Наджиара, вполне определенную помощь на Востоке, не предъявляя дополнительных требований на Западе, но при условии, что Польша своей отрицательной позицией не сделает невозможным создание на востоке фронта сопротивления с участием русских сил… в этом случае военные переговоры, а следовательно, и политический договор, одной из основных целей которого является оказание Советским Союзом помощи Польше, были бы беспредметными.

Едва ли, пишет по этому поводу наш посол в Москве, можно что-либо противопоставить этому утверждению…

Предоставляя Польше гарантию, мы должны были поставить условием этой гарантии советскую поддержку, которую мы считаем необходимой…

Главное на данном этапе… состоит в том, чтобы продвинуть вперед военные переговоры с СССР и не идти на разрыв, причиной которого явился бы наш отказ от обсуждения по существу тех проблем, которые возникают в связи с вопросом о русской поддержке на Востоке».

Подведем некоторые итоги.

Генерал Бофр, один из членов французской миссии, направленной в СССР в августе 1939 г., признает, что характер инструкций, которые вынуждали английскую и французскую военные миссии «уклоняться» от обсуждения вопроса о позиции Польши, делал заключение соглашения с Советским Союзом «в высшей степени нереальным» (курсив мой. – Авт.).

Английские и французские военные специалисты были единодушны в том, что выдвинутый советской миссией вопрос о пропуске войск СССР через польскую и румынскую территорию был в полной мере обоснован и отвечал задаче организации совместного противодействия германо-фашистской агрессии. Без предоставления ему такой возможности успешное сопротивление нападению агрессора на Польшу было невозможным.

В этом случае, сообщал Наджиар, «переговоры были бы беспредметными» (курсив мой. – Авт.). Отказ западных держав от решения этого вопроса должен был привести к провалу переговоров. Аналогичную точку зрения высказал и английский посол в Москве Сидс: «Если этот аксиоматический вопрос будет превращен в своего рода проблему, требующую длительного изучения, то это покажет обоснованность сомнений Советского Союза в наличии у союзников намерения заключить серьезное военное соглашение».

Пытаясь свалить вину за срыв переговоров 1939 г. на СССР, буржуазная пропаганда на протяжении многих лет не щадила усилий, чтобы создать впечатление, что виной всему был поставленный его делегацией вопрос о пропуске советских войск для отпора фашистскому агрессору через согласованные коридоры на территории Польши и Румынии. Приведенные выше факты и документы показывают полную несостоятельность этих антисоветских измышлений.

Интересно отметить, что сравнительно недавно позиция Советского Союза получила поддержку ни более ни менее как со стороны бывшего министра иностранных дел Франции Ж. Бонне, выпустившего в 1971 г. еще одну книгу своих воспоминаний. Возвращаясь к некоторым подробностям франко-польских военных переговоров в мае 1939 г., он выражает «благородное возмущение» тем, что французский главнокомандующий генерал Гамелен даже и не ставил перед польскими генералами вопроса о проходе русских войск через территорию Польши, «что представляло собой непременное условие советской помощи, о чем я говорил на заседании 8 апреля того же года, предложив, чтобы наш военный атташе в Москве вступил в переговоры по данному вопросу с Ворошиловым».

После этого нет необходимости подробно объяснять, на какие подводные камни натолкнулись переговоры об англо-франко-советском пакте, что и привело к их провалу.

Шли дни, проводились заседания, но ответа на поставленный вопрос советская миссия так и не получила. 17 августа Думенк сообщил в Париж: «…мы смогли дать пищу для обсуждения на семи состоявшихся заседаниях… Нет сомнения, что СССР желает заключить военный пакт и что он не хочет, чтобы мы представили ему какой-либо документ, не имеющий конкретного значения… Для того, чтобы переговоры могли продолжаться, сейчас необходимо, чтобы я смог ответить „да“ на поставленный вопрос». Лондон и Париж все еще хранили молчание. На девятый день после начала переговоров, 21 августа, адмирал Дракс предложил в ожидании ответа опять отложить заседание на три-четыре дня.

Продление ситуации, сложившейся в ходе переговоров СССР с западными державами, когда в Европе быстро нарастала угроза войны, могло нанести серьезный ущерб безопасности Советского государства. Лицемерный спектакль, разыгрываемый господами английскими и французскими офицерами, пора было кончать. И кончать быстро.

«Упрямый характер» советского наркома

Утром 12 января 1939 г. длинная вереница дипломатических автомашин тянулась к только что отстроенной официальной резиденции Гитлера в Берлине – рейхсканцелярии. По случаю Нового года проводился прием дипломатического корпуса. Машины въезжали в небольшой внутренний дворик, и здесь дипломатам в соответствии с рангом оказывались предусмотренные протоколом почести. Для послов играл оркестр почетного караула, посланникам приходилось довольствоваться барабанной дробью, поверенные в делах исчезали в дверях здания при полной тишине.

Новая рейхсканцелярия, внешне напоминавшая длинную казарму, отделанную мрамором, являла собой воплощенный в камне приступ мегаломании. Как известно, еще Муссолини, мечтавший оставить в истории «след львиной лапы», приспособил в качестве рабочего кабинета огромный зал во дворце «Палаццо Венеция». Чтобы подчеркнуть величие собственной персоны, он приказал, кроме его стола и кресла, вынести оттуда все, включая и стулья для посетителей, – министры докладывали стоя. Гитлеру затея понравилась, и он решил превзойти своего партнера. Внутренние апартаменты поражали гипертрофированными размерами. Посетители должны были пройти длинную анфиладу помещений со множеством мраморных колонн, громоздких люстр и хищных орлов со свастикой, пока наконец попадали в просторный зал, именовавшийся кабинетом «фюрера». В глаза бросались огромный глобус, позволявший быстро отыскать любую цель для бомбометания, портрет Бисмарка с «кошмаром коалиций» в устремленном на зрителя взгляде, постоянно напоминавший Гитлеру об опасности войны на два фронта, и рабочий стол, размеры которого наводили на мысль, что сидящий за ним намерен решать дела по меньшей мере всей планеты. Передняя его стенка была украшена изображением Медузы с многочисленными извивающимися змеями вокруг головы. Никогда еще, пожалуй, эти атрибуты древнего божества не находили более удачного применения.

Прием проходил в большом зале, где гости выстроились широким полукругом. После краткой речи Гитлер двинулся вдоль этого ряда, на ходу пожимая руки дипломатам. Присутствовавших ожидал сюрприз. Когда «фюрер» поравнялся с советским полпредом, то, ко всеобщему удивлению, остановился. Более того, начал беседовать с ним. И разговор длился несколько минут! Это было сенсацией. В тот же день во все столицы мира полетели телеграммы, в которых высказывались догадки и предположения, сообщались слухи и домыслы, что мог означать подобный политический жест «фюрера». (Позже Гитлер сказал своим генералам, что эпизод на новогоднем приеме был его первым шагом, имевшим целью улучшить климат в отношениях с СССР.)

Внимание политических наблюдателей привлекли и другие факты – в традиционном выступлении «фюрера» 30 января не содержалось набивших оскомину антисоветских выпадов; с начала апреля нацистская печать полностью прекратила нападки на СССР.

История заключения советско-германского договора и его место в цепи событий, развернувшихся на международной арене летом 1939 г., являются по сей день предметом злостной фальсификации буржуазных и ревизионистских историков. Их «исследования» широко используются империалистическими пропагандистскими центрами для раздувания враждебной СССР кампании. Подобная шумиха, характерная для периода «холодной войны», снова заметно усилилась в последнее время, когда наиболее агрессивные и антисоветски настроенные круги империализма, особенно американского, начали поход против разрядки.

Цель этой кампании очевидна – бросить тень на последовательно миролюбивую политику Советского Союза и, свалив вину с больной головы на здоровую, изгладить в сознании народов память о преступной политике поощрения агрессоров, проводившейся западными державами накануне второй мировой войны, реабилитировать империализм за величайшую в истории военную катастрофу.

Летом 1939 г. советско-германские отношения развивались чрезвычайно сложно, что являлось результатом принципиально различных целей двух государств на международной арене. С момента захвата гитлеровцами власти в Германии они представляли, по существу, острую конфронтацию. Третий рейх, вставший на путь агрессии, угрожал судьбам всех народов. СССР, последовательно и настойчиво боровшийся за сплочение миролюбивых сил и обуздание агрессоров коллективными средствами, являлся главным фактором и надеждой мира.

Своего рода балансиром в развитии советско-германских отношений была потрясающая политическая близорукость западных лидеров. Ее истоком служила ненасытная классовая корысть правящих кругов Англии, Франции и США, их страх потерять свои социальные привилегии и отсюда смертельная ненависть к первой стране социализма. И если фашистские варвары вынашивали изуверские планы физического истребления целых народов, колонизации СССР и установления своей гегемонии на земном шаре, то ревнители «западной цивилизации» строили не менее опасные для человечества расчеты. Они хотели бы уничтожить в пламени мирового пожара все мыслящее, передовое, революционное, растерзать с помощью откормленных фашистских псов Советское государство. Новая война должна была при этом ослабить Германию, Италию и Японию как империалистических конкурентов. В конечном итоге осуществление этих планов должно было обеспечить господствующее положение в мире коалиции западных держав.

В результате летом 1939 г. сложилась трагическая для народов обстановка. В политической атмосфере, насыщенной угрозой большой войны, когда человечество уже находилось на краю пропасти и требовались срочные меры для его спасения, «западные демократии» занимались хитроумными интригами – любой ценой спровоцировать вооруженное столкновение Германии с СССР. А это означало активно содействовать развязыванию новой мировой войны.

Коммунистическая партия и Советское государство оказались достойными той тяжелой и исключительно ответственной миссии, которую возложила на них история. Внешняя политика СССР в тревожные месяцы и недели военно-политического кризиса 1939 г. – это героическая сага о мужестве и стойкости Страны Советов в борьбе против фашистской агрессии, принципиальности и мудрости ее дипломатических шагов, неизменной верности нашей партии и народа высоким идеалам мира и социализма, верности интернациональному долгу.

…В начале мая 1939 г. советника германского посольства в Москве Г. Хильгера срочно вызвали в «Бергхоф». Гитлер задал вопрос, которого тот совершенно не ожидал.

– Может ли Сталин, при определенных условиях, изъявить готовность к взаимопониманию с Германией?

В своей книге, опубликованной после войны, Хильгер не приводит своего ответа, отметив лишь, что он изложил официальную позицию Советского Союза по международным вопросам, содержавшуюся в докладе И.В. Сталина на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 г.

Затем «фюрер» попросил рассказать, «как обстоят дела в России».

Хильгер, зная реальные успехи Советской страны в развитии экономики и укреплении обороны, достаточно трезво оценивал, какую опасность для Германии представлял бы вооруженный конфликт с СССР. Как можно судить по его мемуарам, в таком духе он и построил свой рассказ. «Фюрер», наклонившись вперед, слушал с напряженным вниманием и затем отпустил Хильгера.

Гитлер потом выразил Риббентропу свое недовольство рассказом Хильгера об успехах советской индустриализации и об усилении национального самосознания народа. «Возможно, сказал он Риббентропу, – что Хильгер стал жертвой советской пропаганды. В этом случае его описание внутреннего положения Советского Союза не представляет никакой ценности. Но если он прав, то нам нельзя терять времени и надо принимать меры, чтобы помешать дальнейшему укреплению Советской власти».

20 мая 1939 г. около четырех часов пополудни машина германского посла подкатила к зданию Народного комиссариата иностранных дел на Кузнецком мосту. Она остановилась у подъезда, выходившего на площадь, ближе к улице Дзержинского, – этим подъездом обычно пользовался только народный комиссар. Посол поднялся на лифте на пятый этаж и был проведен в угловой кабинет наркома, просторный и светлый – обе наружные стены его были застеклены, а угол представлял собой полукруглый эркер.

Граф Фридрих Вернер фон дер Шулленбург был опытным профессиональным дипломатом и славился своим неизменным спокойствием и изысканной любезностью. Буржуазная пресса, комментируя назначение его в Москву, отмечала: в отличие от Брокдорф-Ранцау (одного из его предшественников, представлявшего Веймарскую республику), он не имел сформировавшихся взглядов в том, что касается политики в отношении Советского Союза, и поэтому станет лишь послушным гонцом «фюрера», не больше. Однако, будучи трезвым реалистом в политике и руководствуясь интересами германского империализма, он, подобно Хильгеру, считал весьма опасным осуществление авантюристических планов Гитлера завоевания «жизненного пространства» за счет просторов России и в рассматриваемый период был сторонником нормализации отношений между двумя странами.

Судьба Шулленбурга сложилась трагически. Примкнув к верхушечной «оппозиции», он дал согласие занять пост министра иностранных дел в кабинете, который предполагалось создать после переворота. В результате неудачного покушения на Гитлера в июле 1944 г. его участие в заговоре было раскрыто. В ноябре того же года он был казнен.

…На беседу в НКИД Шулленбург явился, имея точные инструкции, составленные собственноручно Риббентропом. Он должен был передать предложение германского правительства возобновить торговые переговоры, прерванные в январе (по вине рейха), не затрагивая никаких политических вопросов. Формально ограниченный экономическими рамками демарш гитлеровской дипломатии имел далеко идущие цели. Об этом свидетельствует, в частности, меморандум ответственного чиновника германского МИД Шнурре, которому поручили вести экономические переговоры с компетентными советскими органами. «На сегодняшней стадии англо-советских переговоров мы особенно стремимся использовать шанс вмешательства в Москве. Самый факт прямых германо-советских переговоров будет способствовать дальнейшему вбиванию клина в англо-советские переговоры».

Советская дипломатия, настойчиво добивавшаяся заключения договора с Англией и Францией, немедленно и решительно парировала маневр германской дипломатии. Вместе с тем, поскольку для нас не было секретом, что реакционные круги Запада всячески препятствуют заключению договора с Советским Союзом, а высшую «мудрость» видят в том, чтобы столкнуть СССР с фашистским рейхом, ответ Советского правительства был сформулирован таким образом, чтобы не обострять отношений с рейхом и тем самым не играть на руку провокаторам войны.

На предложение, высказанное Шулленбургом, как сообщал посол в германский МИД, В.М. Молотов ответил: «Ход последних экономических переговоров создал у Советского правительства впечатление, что мы не относились к этому вопросу серьезно и лишь играли в переговоры по причинам политического характера». Из-за напряженности двусторонних отношений Советское правительство не считало возможным начинать переговоры о расширении торгово-экономических связей. В своем донесении в Берлин Шулленбург жаловался на «несколько упрямый характер» советского наркома, отказавшегося, несмотря на настойчивые вопросы посла, высказать какие-либо соображения относительно возможных шагов для улучшения политического климата в отношениях между СССР и Германией.

Аналогичной была реакция советских представителей и в ходе других попыток зондажа, предпринятых германской дипломатией.

Принципиальная позиция Советского правительства была с исчерпывающей ясностью изложена в выступлении Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и народного комиссара иностранных дел на сессии Верховного Совета СССР 31 мая 1939 г.

Подвергнув анализу причины серьезного ухудшения международной обстановки и подчеркнув необходимость создания надежного и эффективного оборонительного фронта неагрессивных держав, он сказал: «Нечего доказывать, что внешняя политика Советского Союза в корне миролюбива и направлена против агрессии. Лучше всего это известно самим агрессивным странам. С большим запозданием и с колебаниями приходят к сознанию этой простой истины некоторые демократические державы. Между тем в едином фронте миролюбивых государств, действительно противостоящих агрессии, Советскому Союзу не может не принадлежать место в передовых рядах».

«Упрямый характер» советского наркома отражал, таким образом, последовательную и настойчивую деятельность Коммунистической партии и правительства СССР по созданию прочного барьера против дальнейшего расширения агрессии, для предотвращения новой мировой войны.

Вынужденный шаг правительства СССР

Около полудня 23 августа два тяжелых самолета «Фокке-Вульф-200» приземлились на московском аэродроме. Прибывшего из Берлина Риббентропа встречали заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин, заведующий протокольным отделом НКИД, другие официальные лица. Обращало внимание отсутствие народного комиссара иностранных дел.

Мировая пресса подала визит Риббентропа в Москву как крупную сенсацию. Неожиданной явилась новость и для советских людей. Это было вполне естественным, ведь на протяжении длительного времени Советское правительство ориентировалось на совершенно иную перспективу. Характерна такая деталь. Официальные визиты имеют свои установленные каноны. Протокол их проведения предусматривает, в частности, обязательное вывешивание на аэродроме государственных флагов обеих сторон. Члены делегации рейха, спустившись по трапу, были удивлены видом германского флага: лапы у свастики завернуты в обратную сторону. Дело в том, что в протокольном отделе НКИД не оказалось государственного флага Германии и его пришлось мастерить наспех в последнюю минуту, используя нашивки. Согласие на прибытие Риббентропа в Москву было дано Советским правительством в критических обстоятельствах, уже не оставлявших иного выбора.

Ломая голову над тем, как завязать политические переговоры, Шулленбург предложил дипломатический ход: «оживить» договор о нейтралитете, подписанный СССР и Германией в 1926 г. Договор, получивший наименование Берлинского, исходил из того, что основой взаимоотношений двух стран остается Рапалльский договор (1922 г.), под которым стояла подпись еще Чичерина. К рассматриваемому времени Берлинский договор, заключенный на пять лет, фактически был предан забвению германо-фашистской дипломатией.

Изучая текст документа, посол обратил внимание на статью, предусматривавшую обязательство сторон не вступать в группировки, направленные против другой стороны. Нельзя ли, подумал Шулленбург, использовать ее, чтобы помешать заключению Советским Союзом пакта с западными державами? Получив санкцию Гитлера, он осуществил зондаж в беседе с Молотовым 28 июня.

– В Берлине приветствовали бы нормализацию отношений с Советским Союзом, – заявил он. – Корректный тон германской печати в отношении СССР, заключение Германией пакта о не нападении со странами Прибалтики и, наконец, готовность к возобновлению германо-советских экономических переговоров – все это говорит об отсутствии каких-либо враждебных СССР намерений.

Тонкий дипломат, он лишь в самом конце беседы затронул вопрос о договоре 1926 г.

– Опыт Польши заставляет сомневаться в прочности заключаемых Германией пактов о не нападении, – иронически заметил Молотов.

Что касается Берлинского договора, то нарком выразил удивление – действительно ли посол считает, что пакт еще находится в силе, а не перечеркнут другими, более поздними акциями германского правительства? На попытки Шулленбурга углубиться в обсуждение политических аспектов советско-германских отношений он ответил лаконичной фразой: СССР стремится к нормальным отношениям со всеми странами.

Гитлеровской дипломатии пришлось бить отбой. Риббентроп скептически оценивал возможность воспрепятствовать заключению англо-франко-советского пакта и в то же время опасался, что информация о германских демаршах в Москве может отрицательно сказаться на взаимоотношениях с Японией, привлечение которой к фашистскому блоку оставалось желанной целью министра. Шулленбург получил указание строго выдержать паузу: «…в сфере политики было сказано уже достаточно… на этом этапе мы не должны выступать инициаторами таких разговоров».

Вскоре, однако, в плохо замаскированном виде германская сторона предприняла новый шаг. Итальянский посол в Москве Россо, действуя по поручению Чиано, в беседе с заместителем наркома В.П. Потемкиным 4 июля 1939 г. заметил, что, по имеющимся у него «сведениям из Рима», германское правительство «искренне стремится к улучшению отношений с Советским Союзом». Как и в приведенном выше случае, В.П. Потемкин лаконично ответил: нормальные отношения между Германией и СССР отвечали бы интересам мира.

10 июля Хильгер, встретившись с наркомом внешней торговли А.И. Микояном, передал ему полученные из Берлина предложения о возобновлении экономических переговоров, содержавшие ряд уступок по интересовавшим СССР вопросам. Советское правительство не спешило с ответом. Оно добивалось достижения договоренности в переговорах с Англией и Францией на основе врученных их представителям 3 июля советских предложений.

Напомним, что в середине июля переговоры по вине западных держав зашли в тупик. 17 июля, в соответствии с выдвинутым в начале переговоров условием об одновременном подписании военной конвенции как составной части пакта, Советское правительство поставило вопрос, согласны ли западные державы приступить к военным переговорам. Французский посол дал положительный ответ, представитель Англии заявил, что необходимо предварительно достичь договоренности по тем вопросам, по которым Лондон и Париж вели уже долгие препирательства. Нежелание англо-французской дипломатии пойти на подписание эффективного и честного договора с СССР становилось все более очевидным. Между тем 17 июля в Лондон на «китобойную конференцию» прибыл Вольтат, секретные переговоры которого с официальными представителями британского правительства были описаны выше. 18 июля он имел встречу с Г. Вильсоном, 20-го – беседу с Хадсоном, сведения о которой в сенсационной форме просочились в печать. Нет необходимости подробно излагать, какую серьезную угрозу представляло бы создание в Европе в результате англо-германского сговора единого антисоветского фронта.

22 июля в советской прессе было опубликовано сообщение Наркомвнешторга, где говорилось о возобновлении экономических переговоров с Германией. Этот шаг правительства СССР был важным и своевременным. Он активизировал общественное мнение в странах Запада в пользу скорейшего заключения англо-франко-советского договора о взаимопомощи и вместе с тем содержал серьезное предупреждение хитроумным политиканам в Лондоне и Париже, всячески саботировавшим его подписание.

25 июля западные державы сообщили о своем согласии начать переговоры по военным вопросам и направить в этих целях в Москву свои миссии.

Известный западногерманский автор М. Фрёунд, издавший три тома документов, посвященных истории возникновения второй мировой войны и не побрезговавший включить туда самую низкопробную антисоветскую стряпню, следующим образом характеризует оценку Германией сложившейся в тот момент обстановки: «Посылка западных военных придала переговорам между Москвой и Западом реальный и угрожающий характер. С другой стороны, противоречия между западными державами и Кремлем были достаточно очевидными, чтобы рейх мог не сомневаться в наличии у него шансов».

То, что Фрёунд называет «противоречиями», в действительности было нежеланием западных держав пойти на подписание честного договора.

Германская дипломатия начала проявлять нервозность. 1 августа Шулленбург запрашивает прием у наркома и получает согласие на 3 августа. Но Риббентроп пытается воспользоваться сверхъестественной медлительностью, с которой военные миссии Англии и Франции двигались по водам Северного моря и Балтики. И, не дожидаясь встречи германского посла с В.М. Молотовым, он приглашает на беседу советского временного поверенного в делах в Германии Г. Астахова. Между двумя странами, заявил он, нет неразрешимых вопросов «на протяжении всего пространства от Черного моря до Балтийского». Не скрывая, что рейх ведет тайные переговоры с Англией и Францией, Риббентроп дал понять: Германия готова договориться с СССР. Коснувшись вопроса о приглашении английской и французской военных миссий в Москву, министр осмелился пойти на недвусмысленные угрозы. Те же аргументы привел Молотову и Шулленбург 3 августа. В своем усердии убедить СССР, будто у Германии нет враждебных намерений, он заявил, что антикомиитерновский пакт якобы не был направлен против нашей страны.

Советской дипломатии был ясен подлинный смысл тактических маневров рейха. Фашистские руководители, сообщал в эти дни поверенный в делах СССР в Берлине Астахов, отнюдь не собираются «всерьез и надолго соблюдать соответствующие эвентуальные обязательства. Я думаю лишь, что на ближайшем отрезке времени они считают мыслимым пойти на известную договоренность в духе вышесказанного, чтобы этой ценой нейтрализовать нас… Что же касается дальнейшего, то тут дело зависело бы, конечно, не от этих обязательств, но от новой обстановки, которая создалась бы в результате этих перемен и предугадать которую я сейчас не берусь».

Это донесение Астахова – одно из документальных свидетельств, поясняющих, почему СССР стремился к заключению эффективного договора с Англией и Францией и уклонялся от политических переговоров с Германией. Как и прежде, сдержанную позицию занял нарком и в беседе с Шулленбургом 3 августа. «Советский Союз, – сообщал в Берлин свое впечатление о беседе германский посол, – в настоящее время полон решимости заключить соглашение с Англией и Францией».

С середины августа, когда в Москве начались военные переговоры, германская сторона начала действовать особенно настойчиво. По поручению своего правительства Шулленбург заявил: «Если Россия предпочтет союз с Англией, она неминуемо останется одна лицом к лицу с Германией, как в 1914 г. Если же Советский Союз предпочтет взаимопонимание с нами, он обретет безопасность, которую так хочет, и получит все гарантии ее обеспечения».

15 августа германское правительство направило в Москву телеграмму с предложением о визите Риббентропа для переговоров. 20 августа Гитлер телеграфировал лично Сталину. Он сообщил, что в отношениях между Германией и Польшей каждый день может разразиться кризис, в который будет вовлечен и Советский Союз, если безотлагательно не согласится на заключение с Германией договора о ненападении. В связи с этим он еще раз высказывал просьбу принять германского министра иностранных дел, который будет облечен всеми полномочиями для ведения переговоров и подписания пакта 22 или самое позднее 23 августа.

Была ли возможность снова отклонить это предложение? Нет, поскольку к тому времени переговоры с западными державами окончательно зашли в тупик.

В планы Советского правительства не входило заключение договора с Германией. На протяжений всего предвоенного периода Советский Союз пытался решить задачу обеспечения своей безопасности при условии безопасности всех миролюбивых государств. Он был самым настойчивым и последовательным поборником идеи коллективной безопасности в Европе.

Западные державы открыто порвали с принципами коллективной безопасности и стали на путь обеспечения своих империалистических интересов за счет других государств. Провоцирование советско-германского конфликта стало основным содержанием дипломатических маневров Англии, Франции и США. С откровенным цинизмом эту мысль высказал Буллит в беседе с польским послом в Вашингтоне Потоцким: «Вполне отвечало бы желаниям демократических государств, если бы на востоке произошло военное столкновение между германским рейхом и Россией. Поскольку силы Советского Союза пока неизвестны, могло бы оказаться, что Германия слишком удалилась бы от своих баз и была бы вынуждена вести длительную и истощающую войну. Только тогда демократические государства атаковали бы Германию и принудили бы ее капитулировать».

При оценке сложившейся ситуации необходимо было также иметь в виду серьезную опасность, которую представляли для нашей страны агрессивные замыслы японских милитаристов. В мае 1939 г. они развязали военные действия на монгольской границе в районе Халхин-Гола. В соответствии с договором советские войска пришли на помощь братской МНР. Рассчитывая на сложность стратегического положения СССР в связи с угрозой со стороны фашистской Германии, Япония использовала против МНР крупные силы. И здесь западные державы, прежде всего США и Англия, проводя политику «дальневосточного Мюнхена», поощряли агрессора и толкали его против СССР. Характерным в этом отношении было заключение Англией соглашения с Японией (так называемого соглашения Арита-Крейги от 24 июля 1939 г.), которое обеспечивало японским милитаристам тылы в их антисоветской авантюре.

Таким образом, международное положение Советской страны было до крайности тяжелым: у западных рубежей СССР война грозила вспыхнуть с минуты на минуту, у дальневосточных его рубежей она фактически велась.

В создавшихся условиях правительство СССР приняло единственно правильное решение – дало согласие на прибытие в Москву германского министра иностранных дел. 23 августа был подписан советско-германский договор о ненападении. Это вынужденное решение Советского правительства явилось дальновидным и полностью оправдавшим себя шагом. Даже временное продление мира было для СССР чрезвычайно необходимо, ведь война могла начаться в самых невыгодных для нашей страны условиях: в состоянии полной изоляции и сразу на двух фронтах – против Германии и против Японии. Устраняя опасность вовлечения СССР в войну в столь тя желых условиях, правительство выполняло свой долг перед советским народом. Вместе с тем оно выполняло и свой интернациональный долг перед трудящимися всех стран, использовав единствен ное оставшееся в его распоряжении средство для упрочения и сохранения Советского Союза как главного оплота социализма и демократии во всем мире. «ЦК ВКП(б) и Советское правительство, – справедливо отмечал маршал Г.К. Жуков в своих мемуарах, – исходили из того, что пакт не избавлял СССР от угрозы фашистской агрессии, но давал возможность выиграть время в интересах укрепления нашей обороны, препятствовал созданию единого антисоветского фронта».

Лошади жуют овес, дипломаты тихо беседуют

Что может быть чудесней прогулки верхом в погожий летний день? Да еще в приятном обществе. Поэтому не было ничего удивительного в том, что первый секретарь посольства США в Москве Ч. Болен летом 1939 г. регулярно совершал такие прогулки вместе с молодым германским дипломатом Г. Биттенфельдом. Все происходило вполне естественно: американское посольство арендовало дачу для своих сотрудников в живописных местах в 17 км от Москвы по Минскому шоссе, приобрело и пару лошадей. Упомянутый сотрудник германского посольства был обычным участником собиравшихся там на уик-энд компаний, и по привычке его называли просто Джонни.

Как стало известно из опубликованных спустя 30 лет мемуаров Болена, маршруты совершавшихся прогулок были самым тесным образом связаны с маршрутами мировой истории.

«Хотя Джонни всегда, казалось, был откровенен со мной при обсуждении международных вопросов, я был несколько удивлен, когда 16 мая 1939 г., вернувшись из поездки в Иран, он сообщил мне некоторые секретные сведения». Так начинает автор мемуаров свой рассказ об упомянутых прогулках.

Что сообщил ему Джонни? Пока это был только сигнал: германского посла в Москве Шулленбурга, выезжавшего в Иран в качестве официального представителя рейха на церемонии бракосочетания дочери шаха, неожиданно вызвали для консультаций к Гитлеру. Еще не зная ничего конкретно, необычайно разговорчивый сотрудник германского посольства дал понять Болену: в Берлине «что-то замышляется». Болен, разумеется, немедленно направил шифротелеграмму в госдепартамент, предупредив о необходимости держать полученные сведения в строжайшем секрете, дабы не поставить под угрозу источник информации.

Следующая прогулка состоялась уже через несколько дней. На этот раз Джонни подробно изложил Болену поручение, полученное Шулленбургом в Берлине: дать понять наркому иностранных дел, что в позиции политического руководства рейха в отношении Советского Союза произошли изменения, и осторожно намекнуть, что Германия не питает к СССР враждебных чувств. Интересна и такая деталь. В беседе с Шулленбургом Риббентроп отметил для ориентации посла, что германское правительство не испытывает тревоги в связи с перспективой заключения соглашения между Великобританией и Советским Союзом, «поскольку оно не убеждено в намерении Англии и Франции предоставить существенную и искреннюю военную помощь кому-либо из стран Восточной Европы». Подобное мнение гитлеровцев, совершенно очевидно, в немалой степени было связано с поступавшей в Берлин информацией от германского агента в Форин оффисе, сообщавшего не только о содержании переговоров в Москве, но и о доверительной переписке по данному вопросу между Лондоном и Парижем, а также о подлинных настроениях английского правительства. Мемуары Болена позволяют сделать вывод, что американская разведка, в свою очередь, имела в лице Биттенфельда информатора в германском посольстве в Москве. Он регулярно сообщал не только о содержании бесед Шулленбурга с Молотовым, но и о дополнительных указаниях, направлявшихся послу для руководства, которые оставались неизвестными советской стороне.

«Инструкции Риббентропа делали очевидным, – пишет Болен в своих мемуарах, – что немцы осуществляли зондаж в поисках достижения договоренности с Советским Союзом с тем, чтобы избежать обычного кошмара войны на два фронта, как это имело место в первую мировую войну».

Болен прекрасно сознавал исключительную ценность получаемой информации и тщательно избегал какой-либо оплошности, которая могла бы привести к разоблачению его особых отношений с Джонни. Во время бесед он никогда не делал записей и лишь по возвращении на дачу на первом попавшемся клочке бумаги делал несколько пометок, чтобы не забыть основные факты. Затем спешил в посольство, где собственноручно составлял подробную телеграмму. Она передавалась шифром самого высокого класса и направлялась лично государственному секретарю К. Хэллу. От последнего зависело, кто из сотрудников госдепартамента получит доступ к ней. В посольстве США в Москве источник информации, в каждой телеграмме обозначавшийся как «строго секретный», был известен только послу Штейигардту, сотруднику шифровального отдела и жене Болена.

Не являлась ли «откровенность» Джонни тонким ходом германской дипломатии – подбросить американцам вымышленные данные о характере германо-советских отношений в надежде, что их передадут англичанам и французам, и таким образом «вбить клин» между западными державами и СССР? Подобное предположение существовало. Но однажды Джонни рассказал, что после сдержанного приема, который Молотов оказал Шулленбургу, посольство получило указание прекратить дальнейшие попытки завязать политические переговоры с СССР. Это сообщение Джонни убедило Болена, что он не является объектом дипломатической интриги рейха.

Ряд фактов, о которых говорилось выше, в изложении Болена приобретают интересные нюансы. Например, он более подробно, чем в опубликованной на Западе официальной немецкой записи, излагает ответ Молотова на заявление Шулленбурга, сделанное во время беседы 3 августа. Болен пишет: «Шулленбург сказал, что Германия заинтересована в развитии хороших отношений с Москвой, но если Советский Союз объединится с Англией и Францией, то будет естественным ожидать, что он навлечет на себя долю германской враждебности в отношении этих стран. Молотов ответил, что Советское правительство заинтересовано в нормализации и улучшении отношений с Германией. В то же время Москва будет продолжать свою политику, направленную на обеспечение «подлинной безопасности против агрессии» (курсив мой. – Авт.). Политическое значение этого заявления вполне очевидно.

Обсуждая указанную беседу с Боленом, Биттенфельд расценил позицию наркома как свидетельство того, что Советский Союз серьезно рассматривал перспективу заключения договора с западными державами. Таково было мнение и Шулленбурга. В его донесении в Берлин, однако, отмеченная фраза отсутствует. Будучи сторонником нормализации отношений между Германией и СССР, не опустил ли он ее намеренно?

Интересна ремарка Болена относительно заявления Шулленбурга во время той же беседы, что антикоминтерновский пакт якобы не направлен против Советского Союза. «Объяснение не обмануло русских, но они были готовы сделать вид, что приняли его для того, чтобы добиться своей главной цели – отвести войну от советских границ».

Летом 1939 г. в центре международной жизни находились англо-франко-советские переговоры. Своей кульминации они достигли на стадии подготовки военной конвенции – именно это явилось оселком для окончательного выявления подлинных намерений западных держав. Мемуары Болена, находившегося в тот момент в Москве и тщательно следившего за настроениями в дипломатическом корпусе, содержат исключительно ценное свидетельство. «10 июля[52] английская и французская делегации, которым было поручено вести переговоры о заключении оборонительного пакта с Советским Союзом, прибыли в Ленинград, – пишет Болен. – Они прибыли морем, факт, который вызвал многочисленные комментарии в дипломатической колонии в Москве; в результате этого потребовалось более двух недель, чтобы добраться до Ленинграда. Эти делегации возглавлялись пожилыми английским адмиралом и французским генералом. Члены английского посольства в Москве были в ужасе от такого низкого уровня делегации (курсив мой. – Авт.). Она должна была бы возглавляться французским и английским министрами иностранных дел с тем, чтобы продемонстрировать серьезность намерений Парижа и Лондона в отношении заключения соглашения. Равнодушие англо-французского подхода несло на себе печать неудачи непосредственно с самого начала».

Возникает вопрос: если состав английской и французской военных миссий был подобным образом воспринят в дипломатических кругах в Москве, неужели Чемберлен и Даладье рассчитывали, что Советское правительство окажется столь наивным и не отметит этого важного политического симптома, не сделает необходимых выводов? Воистину, никто не обманывается так легко, как сами обманщики.

Поздно вечером 15 августа на балу, устроенном германским посольством для молодых иностранных дипломатов, аккредитованных в Москве, Джонни сообщил Болену очередную сверхсекретную новость: получив срочное предписание из Берлина, Шулленбург просил приема у Молотова. Тут же под звуки танцевальной музыки Джонни кратко изложил содержание состоявшейся беседы.

На следующий день под предлогом служебной необходимости Болен заехал в германское посольство, где уединился с Джонни. И тот полушепотом подробно пересказал запись беседы, подготовленную Шулленбургом для информации германского МИД. Для обеспечения абсолютной секретности документ решили доставить в Берлин с кем-либо из дипломатов. По иронии судьбы эту миссию возложили на Джонни!

Кто такой Джонни, явившийся столь ценным информатором для американской дипломатии? Как позже установил Болен, Г. Биттенфельд был близок к кругам «верхушечной оппозиции» в Германии и передавал американцам секретные сведения в надежде, что США поспешат сообщить их английскому и французскому правительствам. Подобная информация, полагал Джонни, должна была «гальванизировать» Лондон и Париж и побудить занять более «либеральную» позицию в переговорах с СССР. Болен по понятным причинам в своих воспоминаниях весьма осторожно подбирает слова, но мысль его ясна: члены «оппозиций» рассчитывали, что западные державы, узнав о дипломатических маневрах рейха, поспешат заключить договор с Москвой, а это удержит Гитлера от осуществления рискованных для германского империализма замыслов в 1939 г. Действительно ли таковы были мотивы, которыми руководствовался Г. Биттенфельд, либо это лишь легенда, призванная спасти лицо платного агента американской разведки? Установить истину на основании доступных данных пока невозможно. Заметим, что принадлежность Биттенфельда к «оппозиции» не исключала его тайных связей со спецслужбами США.[53]

Какова судьба переданной им информации? Здесь мы обнаруживаем целую серию сюрпризов и «необъяснимых» фактов. США, как оказывается, не спешили поделиться со своими друзьями в Лондоне и Париже ставшими им известными данными о предпринимавшихся германской дипломатией шагах в отношении Москвы. Лишь 17 августа в очень краткой форме они были сообщены заместителем государственного секретаря С. Уэллесом послу Великобритании в Вашингтоне Р. Линдсею. Телеграмма поступила в Лондон 18 августа.

Американский крупный капитал в рассматриваемый период вел собственную тонкую игру, и в основе ее была ставка на новую войну. Война сулила монополиям, и прежде всего фабрикантам оружия, баснословные прибыли на поставках воюющим государствам; она должна была привести к ослаблению империалистических конкурентов США, причем не только Германии и Японии, но также Англии и Франции и, как следствие, – к перераспределению рынков и сфер влияния в пользу американского бизнеса. Расчет строился на том, что в случае возникновения войны в Европе в нее неизбежно будет втянут – раньше или позже – и Советский Союз, а это приведет к его поражению и «краху большевизма». И, таким образом, был бы открыт путь для достижения главной цели американского империализма – установления гегемонии США во всем мире.

Таковы тайные пружины дипломатии Вашингтона. Летом 1939 г. США одобряли тактику Англии и Франции на провоцирование вооруженного столкновения между фашистским рейхом и СССР. Они ровным счетом ничего не сделали, чтобы побудить Лондон и Париж принять предложение СССР о заключении честного и эффективного трехстороннего пакта. Такой договор был реальным средством предотвращения нового мирового пожара, и именно поэтому он не устраивал США.

Американскому империализму нужна была война.

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ЛИХОРАДКА

ПОСЛЕДНЕЙ НЕДЕЛИ МИРА

«Обед в обществе красивых дам

Элегантный голубой самолет – последнее слово техники того времени – вылетел как-то утром во второй половине августа 1939 г. из Лондона в Германию. За штурвалом находился летчик одного из подразделений Интеллидженс сервис Сидней Коттон, вторым пилотом был Р. Найвин. Предписывалось соблюдать строгую секретность: просочись хоть малейшая информация, разразился бы громкий скандал и кабинету Чемберлена вряд ли удалось бы остаться у власти. Один из английских авторов, хорошо знакомый с деятельностью британских спецслужб, возникновение очередного авантюрного замысла британских «умиротворителей» объясняет следующим образом.

19 августа С. Коттон был принят полковником Стюардом Мензисом, руководителем английской разведки. Коттон предложил смелый план. Поскольку Геринг, по его словам, являлся тем человеком, который может повлиять на Гитлера, почему бы не доставить его в Лондон? Коттон попытался бы убедить Геринга, что Англия вполне серьезно готова сражаться. Тогда шеф люфтваффе, возможно, отговорит Гитлера от намерения вторгнуться в Польшу. Коттон позаботился и о том, чтобы создать необходимые условия, располагающие к доверительной беседе: для высокого гостя предполагалось устроить неофициальный обед в приятном обществе красивых дам, а на следующий день – выезд на охоту и прочие развлечения. Мензис сразу же поддержал дерзкую идею.

– Если это удастся, – воскликнул он, – все сразу же может измениться!

Он тут же соединился по телефону с британским премьером. Через несколько минут последовал ответный звонок. На этот раз звонил Галифакс.

– Премьер-министр дал согласие на осуществление предложенного вами плана, – сообщил он. – Перед вылетом пилоту вручат письмо, за веряющее, что его друг (имелся в виду Геринг) будет гостеприимно встречен в Лондоне.

На этом нить повествования, к сожалению, прерывается. Где приземлился самолет, встречался ли Коттон с Герингом – неизвестно. Автор лишь отмечает, что, когда Коттон собрался в обратный путь (с Герингом?), вдруг выяснилось, что полеты гражданской авиации в Германии были запрещены (в связи с намеченным на 26-е вторжением в Польшу). Самолет задержали, и английские летчики оказались в ловушке…

Кое-какие следы планировавшейся авантюры можно обнаружить при внимательном чтении дневника постоянного заместителя министра иностранных дел А. Кадогана. В примечании издателя со ссылкой на секретную обзорную записку Галифакса, посвященную обстоятельствам возникновения войны (как видно, запись самого Кадогана оказалась слишком нескромной и ее не рискнули опубликовать), говорится, что 21 августа была получена информация о согласии Геринга прибыть в Лондон (следовательно, было сделано предложение?) при условии, что ему будет предоставлена возможность беседовать с Чемберленом. «21 августа было решено согласиться, и осуществление секретного мероприятия было запланировано на 23 августа. Ничего больше не было слышно до четверга, 24 августа, когда пришло известие, что Гитлер не считает, что визит будет в данное время полезным», – записал в дневнике Кадоган.

Как выясняется, «обед в обществе красивых дам» был лишь импозантной декорацией, причем беседовать с рейхсмаршалом должен был вовсе не Коттон. Имелось в виду по прибытии самолета на какой-либо захолустный аэродром в Англии немедленно доставить Геринга на автомашине в загородную резиденцию британского премьера в Чекерсе.

Бросается в глаза совпадение во времени: 18 августа Форин оффис получает из Вашингтона информацию о встрече Шулленбурга с Молотовым, и уже на следующий день британские спецслужбы срочно подготавливают секретную доставку Геринга в Англию; еще через два дня, получив согласие рейхсмаршала прибыть в Лондон, кабинет принимает решение о дате визита – 23 августа. Хотя подробности этого закулисного маневра Форин оффиса еще тщательно скрываются от общественности, нельзя не отметить, что, в отличие от переговоров с Советским Союзом, в данном случае английская дипломатия действует с головокружительной быстротой.

Может быть, установление связи этих лихорадочных усилий Форин оффиса с получением телеграммы посла Великобритании в США Линдсея необоснованно? Опубликовав ее текст в очередном томе дипломатической переписки, издатели снабдили его примечанием: «Эта телеграмма не была получена Центральным департаментом Форин оффиса до 22 августа». Подобная редакция позволяет предположить, что телеграмму задерживали в каком-то другом отделе британского МИД. Затерять столь важный документ, да еще на такой длительный срок – факт невероятный. И для его объяснения понадобились столь же невероятные аргументы. Идеи, уже после войны встретившись с Боленом, сообщил ему, что в Форин оффисе «оказался коммунист», который-де и помешал своевременной расшифровке депеши. Формулируя неуклюжее объяснение, английский лорд явно находился во власти эмоций «холодной войны».

Но вот в 1971 г. в Лондоне выходит в свет исследование известного английского буржуазного историка Р. Паркинсона «Мир для нашего времени. От Мюнхена до Дюнкерка. Внутренняя история». Доступ к секретным архивам британского кабинета и почти два десятилетия, прошедшие со времени публикации упомянутого тома дипломатических документов, позволили автору разобраться в деликатном вопросе и установить истину. Незадолго до полуночи 17 августа, пишет он, Галифакс направил очередные инструкции Сидсу в Москву; «на следующее утро (т.е. 18 августа!) в сообщении Линдсея, посла в Вашингтоне, содержащем информацию о встрече Шулленбурга с Молотовым 15 августа», он получил «самое явное из имевшихся к тому времени предупреждений о необходимости принятия срочных мер».

Вопрос ясен: 18 августа содержание телеграммы уже было известно Галифаксу. Антисоветская фальшивка, пущенная в оборот Форин оффисом, оказалась недолговечной.

О чем конкретно шла речь в телеграмме Линдсея? Там говорилось: германский посол по поручению своего правительства заверил, что Берлин не имеет агрессивных намерений в отношении Советского Союза; учитывая международную обстановку, правительство рейха предлагает, не откладывая, начать переговоры и готово незамедлительно направить в Москву своего представителя. Молотов ответил, что о заявлении посла сообщит Сталину; при этом он высказал свое личное мнение: переговоры целесообразны только в том случае, если имеются основания рассчитывать на их положительный исход; посему до прибытия уполномоченного следует обсудить ряд вопросов.

Итак, утром 18 августа Галифакс узнал из телеграммы Линдсея, что Германия добивается заключения соглашения с СССР. Критический момент! Что предпринять? Это зависело от истинных целей правительства Великобритании.

Когда через пять дней советско-германский договор стал фактом, буржуазная пресса подняла неимоверный шум, заявляя, что Англия и Франция стремились к союзу с СССР, а тот их «обманул». Приведенный выше анализ истории англо-франко-советских переговоров показывает, что это не имело ничего общего с действительностью. Эпизод с телеграммой дает этому новое подтверждение. Если английское правительство стремилось заключить договор с СССР, почему же 18 августа и в последующие несколько дней, узнав о германо-советских контактах, оно ровным счетом ничего не сделало, чтобы срочно сдвинуть с мертвой точки трехсторонние переговоры в Москве (напомним, что по предложению Дракса был объявлен перерыв до 21 августа)? Ведь еще было время!

Из той же депеши Линдсея Галифаксу следовало, что Москва еще не дала окончательного согласия на ведение переговоров о пакте, тем более на визит Риббентропа. Решительный шаг со стороны Англии, например телеграмма в Москву о готовности Галифакса или Айронсайда прибыть для подписания договора, мог за два часа коренным образом изменить ход событий.

Напомним также высказывание Черчилля, касавшееся позиции британского кабинета в отношении переговоров с СССР (в тот период он находился вне правительства). «Если бы, например, по получении русского предложения Чемберлен ответил: „Хорошо. Давайте втроем объединимся и сломаем Гитлеру шею“ или что-нибудь в этом роде, парламент бы его одобрил, Сталин бы понял, и история могла бы пойти по иному пути».

Ничего подобного английское правительство не сделало. Нет даже следов того, что оно вообще рассматривало такую возможность. Почему? Потому что заключение договора с СССР не входило в расчеты британских «умиротворителей»! Но поскольку подобную позицию трудно было бы оправдать в парламенте, перед лицом общественного мнения, если бы о телеграмме стало известно, то пришлось ее «затерять» – на то время, когда Советское правительство в результате саботажа переговоров западными державами вынуждено было пойти на подписание пакта о ненападении с Германией.

Интересно, что к такой же оценке, по существу, пришел и явно антисоветски настроенный Дж. Толанд. «В то время, когда Риббентроп готовился направиться в Москву, – пишет он, – Сталин еще окончательно не отказался от надежды на заключение англо-франко-советского союза против Гитлера. Тем временем, продолжая свои равнодушные усилия в этом направлении, англичане тайно приглашали Геринга».

Такова разгадка парадокса с «затерявшейся» телеграммой. Нет необходимости подчеркивать значение тех выводов, которые вытекают из приведенных фактов. 18 августа английское правительство оказалось перед альтернативой: принять срочные меры для заключения договора о взаимной помощи с Советским Союзом или же предпочесть отказ от такого договора, следствием чего будет вынужденное подписание СССР пакта о ненападении с Германией. Британский кабинет совершенно сознательно предпочел второе. Срочный демарш был осуществлен не в Москве, а в Берлине; и поскольку в сложившейся обстановке Чемберлен, употребляя выражение Гендерсона, «уже не мог прилететь со своим зонтиком» на переговоры к Гитлеру, в Лондон был тайно приглашен Геринг. Вместо союза с СССР, который предотвратил бы войну, правительство Чемберлена продолжало поиски путей для сделки с фашистской Германией, что практически являлось поощрением агрессора и делало войну неизбежной.

Закулисная деятельность Форин оффиса с целью осуществления сделки с Гитлером за счет Варшавы особенно усилилась, когда поступавшая в Лондон по различным каналам информация уже не оставляла сомнений в намерении фашистского рейха вторгнуться в Польшу в последние дни августа.

Лорд Ванситтарт, в руках которого сосредоточивались сводки специальных служб, 18 августа посетил Кадогана.

– Берлин принял решение начать вооруженные действия против Польши, – сообщил он, – «в любой день, начиная с 25 августа».

На следующий день он информировал о результатах переговоров Чиано с Гитлером в Зальцбурге: Муссолини заверил «фюрера» в своей верности, но отметил, что Италия не может в данный момент принять участие в войне. Гитлер успокоил «дуче»: акция против Данцига или Польши будет проведена таким образом, чтобы не вызвать вмешательства Англии и Франции, и, следовательно, Италии нечего опасаться. Его к тому же вполне удовлетворит, если Рим займет позицию дружественного нейтралитета, прикрывая таким образом левый фланг рейха.

«Информация казалась мне слишком обстоятельной, чтобы можно было игнорировать ее, – записал Кадоган в своем дневнике 19 августа. – Если ее оценка правильна, то нельзя терять времени».

Что же решило английское правительство?

Во-первых, направить Гитлеру личное письмо Чемберлена.

Во-вторых, предпринять в Риме демарш с целью побудить Муссолини «не прекращать своего сдерживающего влияния». Итак, вместо срочных мер для спасения Польши, которые могли быть эффективными только при участии в них Советского Союза, ставка делалась на «второй Мюнхен».

Утром 22 августа Чемберлен, Галифакс и Г. Вильсон отработали проект письма германскому рейхсканцлеру. Затем стало известно о предстоящем визите в Москву Риббентропа. Вечером того же дня письмо было окончательно согласовано и направлено Гендерсону.

Прибыв в «Бергхоф» на специальном самолете вместе с Вайцзекером, 23 августа Гендерсон был принят Гитлером и вручил ему личное послание британского премьера. Напомнив о принятых Англией обязательствах в отношении Польши, Чемберлен большую часть письма посвятил попыткам убедить «фюрера», что вопрос о его претензиях к Варшаве можно разрешить мирным путем, если будет восстановлена «атмосфера доверия» (!), При этом следовало бы, отмечалось в письме, обсудить более широкие проблемы будущих международных отношений, «включая вопросы, в которых заинтересованы как мы, так и вы». Намек был достаточно прозрачным. Далее Чемберлен предлагал прямые германо-польские переговоры и сообщил о готовности английского правительства быть в них посредником.

В беседе с Гендерсоном «фюрер» не скрывал своего «раздражения». В грубой форме он выговаривал послу за предоставленные Англией «гарантии» Польше. Любопытные комментарии, относящиеся к описываемой беседе, содержатся в мемуарах присутствовавшего при этом Вайцзекера. Резкие обвинения в адрес Англии, пишет он, были рассчитаны на то, чтобы заставить Чемберлена отказаться от обязательств в отношении Польши. «Едва дверь за послом закрылась, – продолжает он, – Гитлер, хлопнув себя по ляжке, рассмеялся и сказал: „Чемберлен не переживет этого разговора; сегодня вечером его кабинет падет“.

В тот же день Форин оффис получил информацию из Рима от Лорена: Муссолини «клюет». Я уверен, писал посол, что воевать он не будет.

Тем временем из Берлина поступали сообщения, что подготовка к вторжению в Польшу идет полным ходом.

– Думаете ли вы, – спросил Галифакс у Кадогана, – что это означает войну?

– Да, я думаю, что означает, но верю, что ее не будет.

«Парадокс» Кадогана разгадывался просто: он был уверен, что начнется война, но надеялся, что Англии удастся остаться в положении «третьего радующегося».

«Превратить Польшу в груду камней!»

Данцигская бухта лежала, словно расплавленная, в лучах ослепительного солнца – последняя неделя августа была необычайно жаркой в Западной Европе. И вдруг на горизонте, четко выделяясь на фоне безоблачного неба, появились массивный корпус и громоздкие палубные надстройки «Шлезвиг-Голштейна» – германского линкора эпохи первой мировой войны. Он медленно вошел в порт и бросил якорь, словно бросая тем самым вызов всем международным правилам и обычаям, конвенциям и нормам права. Он явился в Данциг «с визитом» без приглашения. Из-под флагов расцвечивания, которыми был украшен корабль, на город глядели жерла 18 орудий, упрятанных в стальные башни.

Линкор прибыл в Данциг 25 августа в 10.15 – в соответствии с графиком подготовки вторжения в Польшу, которое должно было начаться на рассвете 26 августа. Артиллеристам требовалось несколько часов светлого времени для определения объектов обстрела и установления прицелов.

Еще в конце мая генерал Бок, командовавший северной группой армий рейха, обратил внимание Гитлера на стратегическое значение Данцига в связи с подготовкой агрессии против Польши. Он предложил тайно сосредоточить в городе целую дивизию из 12 000 хорошо обученных штурмовиков. Бок высказал мысль, чтобы в день осуществления «Белого плана» Данциг «случайно навестила» группа германских военных судов, которые должны высадить войска для участия в операции по захвату города.

Гитлер одобрил предложения Бока и в середине июня, вызвав адмирала Редера в «Бергхоф»; распорядился организовать в конце июля «дружеский визит» в Данциг двух карманных линкоров, двух крейсеров и группы вспомогательных судов. Министерство иностранных дел, однако, выразило сомнение: присутствие такого количества германских военных кораблей могло навести на мысль, что готовится нападение. Решили ограничиться: посылкой «Шлезвиг-Голштейна» менее чем за сутки до часа «Y» – начала вторжения.

За три дня до этого, утром 22 августа, петляя по серпантину вырубленного в горах шоссе, штабные машины спешили в «Бергхоф», – Гитлер вызвал генералов. Совещание выглядело своеобразно. Командующие родов войск и начальники штабов сидели полукругом перед массивным столом, за которым расположился «фюрер». Говорил только он. «Я созвал вас для того, чтобы обрисовать политическое положение, дабы вы получили представление о тех отдельных элементах, на которых основывается мое решение действовать, и тем укрепить ваше доверие».

Поднять дух генералов действительно было необходимо. Скрупулезно рассчитывая нанесение удара по Польше превосходящими силами, они прекрасно понимали, что для большой войны Германия не готова. Армия обеспечена боеприпасами лишь на шесть недель военных операций, ощущалась острая нехватка стали, нефти, других стратегических материалов. Речь шла, таким образом, об опасной авантюре.

Каковы были шансы на успех? В своем выступлении Гитлер на первый план выдвинул «персональные факторы». «В значительной мере все зависит от меня, от моего существования… Мое существование является фактором огромного значения».

Второй персональный фактор – это Муссолини. И его существование тоже является решающим. Случись с ним что-нибудь, и союзническая верность Италии будет ненадежной. «Дуче – человек, лишенный нервов».

«Отношения с Польшей стали невыносимыми… – говорится в записи выступления Гитлера. – Мои предложения Польше (Данциг, коридор) были сорваны вмешательством Англии. Польша изменила свой тон по отношению к нам… Допустить переход инициативы в чужие руки нельзя. Сейчас момент благоприятнее, чем будет через 2—3 года. Покушение на меня или Муссолини могло бы изменить обстановку не в нашу пользу».

Кроме того, благоприятствует политическая обстановка: соперничество Италии, Франции и Великобритании на Средиземном море, натянутые японо-английские отношения, напряженность на Ближнем Востоке. «Для Англии характерен такой факт. Польша хотела получить от нее заем на свое вооружение. Англия же дала ей лишь кредиты… Это говорит о том, что в действительности Англия не собирается поддерживать Польшу. Франция не хочет влезать в эту авантюру».

Рассматривая ответные меры, которые могли бы предпринять западные державы, Гитлер заявил, что блокада Германии оказалась бы неэффективной. Наступление на западе от «линии Мажино» он вообще расценил как невозможное.

«Таких благоприятных обстоятельств через два-три года уже не будет. Никто не знает, как долго я проживу. Поэтому пусть столкновение произойдет именно теперь».

Как можно судить по одной из записей выступления Гитлера (их сохранилось пять), в качестве доказательства нежелания Англии и Франции оказать помощь Польше он сослался на их позицию в ходе московских переговоров: «Только слепой оптимист мог считать, что Сталин окажется настолько сумасшедшим, чтобы не разгадать замысел Англии: подобно тому, как это имело место в первую мировую войну, вести на западе своего рода позиционную войну, а на востоке возложить на Россию всю кровавую ношу войны. Кроме того, западные державы не желали принимать на себя никаких позитивных обязательств, и каждый раз, когда в ходе переговоров возникали связанные с этим конкретные вопросы, переговоры заходили в тупик, поскольку не поступало никакого положительного ответа». Гитлер говорил об этом уверенно, опираясь, очевидно, на данные разведки. Надо полагать, что это высказывание «фюрера» буржуазные идеологи не назовут «советской пропагандой».

После перерыва Гитлер определил на совещании задачи операции. Западные державы, отметил он, при возникновении германо-польского конфликта, разумеется, попытаются спасти свое лицо. Они, возможно, отзовут послов, объявят торговое эмбарго…

«Уничтожение Польши – на первом плане. Цель – истребление живой силы, а не достижение определенной линии. Уничтожение Польши остается первой задачей, если даже начнется война на Западе. Учитывая время года, решающего успеха следует добиться быстро.

Я дам пропагандистский повод для развязывания войны, будет ли он правдоподобен, значения не имеет. Победителя потом не спросят, говорил он правду или нет…

Закрыть сердце для всякой человеческой жалости. Действовать жестоко… Главное – быстрота. Преследование вплоть до полного уничтожения.

Приказ о выступлении будет отдан в ближайшее время, вероятно, в субботу утром».

Установленный еще 14 августа срок вторжения, таким образом, оставался в силе.

Многие из присутствовавших на совещании тайно делали заметки. Канарис незаметно сумел застенографировать почти всю речь Гитлера. Одна из ее записей вскоре попала в руки иностранного корреспондента в Берлине и оттуда уже на четвертый день после описанного совещания находилась в Форин оффисе. В ней, в частности, говорилось следующее:

«Я видел этих жалких червей – Даладье и Чемберлена в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы предпринять нападение. После смерти Сталина, он очень больной человек, мы сокрушим Советский Союз. Тогда начнется расцвет германского господства на земле… Меня беспокоит лишь одно, а именно, что Чемберлен или какая-либо другая свинья вдруг явится в последнюю минуту с предложениями или советами. Он будет спущен с лестницы, даже если мне самому придется пихнуть его в живот на глазах у фотографов. Нет, для этого слишком поздно. Нападение на Польшу и ее уничтожение начнется ранним утром в субботу…»

Краснел ли Чемберлен, читая данные строки? Его биографы об этом не сообщают. Но, по-видимому, и радовался: Гитлер действовал именно так, как того желали «умиротворители».

25 августа – Гитлер играет в покер

– На этот раз терпение мое кончается! – заявил Гитлер, ознакомившись утром с фальсифицированной сводкой происшедших в ночь на 25 августа инцидентов на германо-польской границе. На протяжении нескольких недель там действительно было неспокойно, вооруженные группы гитлеровцев, насчитывавшие иногда свыше сотни человек, проникали на польскую территорию, обстреливали пограничников, поджигали дома крестьян.

До часа «Y» – вторжения в Польшу – оставалось менее суток. Окончательно приказ должен был быть подтвержден днем 25 августа. Гитлер направляет своему союзнику Муссолини личное письмо. Сообщив о напряженной обстановке на границе с Польшей, он пишет, что в случае возникновения «нетерпимых инцидентов» будет действовать немедленно. «Позвольте заверить вас, дуче, – заключает он послание, – что я проявил бы полное понимание в отношении Италии, если бы она оказалась в таком же положении, и если возникнет необходимость, вы можете быть уверены в моей позиции». На дипломатическом языке это означало просьбу подтвердить, что в случае начала войны Италия в соответствии со «Стальным пактом» выступит на стороне Германии.

Накануне в Англии состоялось чрезвычайное заседание парламента: депутаты, разъехавшиеся на каникулы в начале августа, были срочно вызваны в Лондон. В своих выступлениях Чемберлен и Галифакс подтвердили обязательства Великобритании в отношении Польши. Как следует из изложенного выше, коварная ложь о намерении оказать помощь Польше являлась одним из главных элементов британской стратегии «непрямых действий», имевшей целью «перевести игру на чужую половину поля».

Тексты речей в тот же день были доставлены в «Бергхоф». Политические эксперты сочли их «более умеренными», чем можно было ожидать. Особенно обратило на себя внимание заявление британского премьера о том, что принятые правительством некоторые военные меры носили «исключительно оборонительный характер» и ни в коем случае не должны рассматриваться как угроза Германии. Поскольку реализовать предоставленные Варшаве «гарантии» можно лишь наступательными действиями, употребленная Чемберленом формула была воспринята как свидетельство нежелания Англии выполнять их.

Взбудораженная обстановка в британском парламенте убедила Гитлера в том, что находившимся у власти «умиротворителям» приходится нелегко. И он решил «оказать помощь» Чемберлену. Вернувшись 24 вечером в Берлин, «фюрер» вызывает на следующий день, около полудня, Кейтеля.

Шеф ОКБ, получивший кличку Лакейтель, срочно явился.

– Когда окончательно должен быть отдан приказ о нападении?

– Сегодня, в 15.00.

– Задержите до этого времени все передвижения войск. Окончательное решение сообщу вам позже.

Кейтель спешит к телефону и передает указание «фюрера» в генеральный штаб.

Затем был приглашен Гендерсон. Прибывшего в рейхсканцелярию сэра Невиля немедленно препроводили в кабинет Гитлера. Как потом сообщал Гендерсон, «фюрер» держался очень спокойно и казался «искренним». Английскому послу, однако, на этот раз было чему удивиться.

«Провокации поляков стали совершенно нетерпимыми», – заявил «фюрер». Германия полна решимости при любых условиях ликвидировать эту «македонскую обстановку». Проблемы Данцига и коридора должны быть и будут разрешены. Он твердо намерен после этого «еще раз» обратиться к Англии с «большим и всеобъемлющим предложением». Как человек крупных решений, он способен на такой поступок и в данном случае. Готов не только гарантировать существование Британской империи, но и в соответствующих условиях обеспечить ей помощь рейха, независимо от того, где бы она ни понадобилась. Что касается Запада, то он не преследует там никаких целей и даже согласен пойти на «разумное» сокращение вооружений.

Слова Гитлера звучали для Гендерсона словно музыка. Но как быть с английскими «гарантиями» Польше?

– Предложение может быть рассмотрено в том случае, – замечает Гендерсон, – если польский вопрос будет решен путем переговоров. (Он явно намекал на опыт Мюнхена.)

– Польские провокации, – возразил Гитлер, – в любой день могут вынудить Германию действовать.

Это моя последняя попытка договориться с Англией, заявил он в заключение, и предложил Гендерсону немедленно вылететь в Англию для передачи правительству его предложения. Замысел Гитлера заключался в том, чтобы на следующее утро, когда станет известно о германском вторжении в Польшу, на столе у Чемберлена одновременно появилось его новое заверение о стремлении к «дружбе». По существу, это был наконец ответ на сделанное ранее Г. Вильсоном через Ф. Гессе предложение правительства Великобритании о заключении «оборонительного» союза с рейхом. Когда перед Лондоном встанет вопрос о выполнении «гарантий», рассчитывал Гитлер, подобная бумажка даст возможность капитулянтам затянуть решение, а тем временем вермахт успеет задушить Польшу.

У Гендерсона после встречи с Гитлером создалось впечатление, что тот хотел «избежать мировой войны»; посол рекомендовал британскому кабинету отнестись к предложению «самым серьезным образом».

Явно грубый ход германской дипломатии имел, однако, и более тонкий замысел – «проверить на прочность» воинственные заявления Англии. Было очевидным, что Гендерсон не имел права покинуть Берлин, не получив на то разрешение своего правительства. Сам факт вылета посла, таким образом, говорил бы о многом. Ответ на интересующий вопрос гитлеровцы получили, однако, даже раньше, чем рассчитывали – в тот же день. Гендерсон позвонил в Форин оффис и изложил предложение Гитлера, а также сообщил о данном ему совете немедленно отправиться в Англию.

– Следует ли мне согласиться?

– Да, – ответил Кадоган.

Этот разговор перехватила германская служба подслушивания. Гитлеровцы, таким образом, получили подтверждение, что Чемберлен продолжает делать ставку на заключение сделки с Германией.

Беседа рейхсканцлера с английским послом, начавшаяся в 13.30, продолжалась свыше часа. Как только Гендерсон вышел, сообщили о прибытии итальянского посла Аттолико. Гитлер ждал его с нетерпением – нужен ответ Муссолини на посланное утром письмо. Заявление Аттолико, однако, разочаровало:

– Из Рима мне сообщили, – сказал итальянский посол, – что с минуты на минуту мне будут переданы инструкции. Но пока я не получил их.

Гитлер поручает Риббентропу срочно связаться с Чиано. Молодого итальянского министра нигде не могут отыскать. Уж не уехал ли он, по обыкновению, в обществе смазливых девиц купаться в Лидо? Недовольным жестом «фюрер» отпускает Аттолико.

15 часов 02 минуты. Гитлер, бледный, появляется в дверях своего кабинета.

– «Белый план!» – заявляет он своему порученцу генералу Ворману.

Тот мгновенно понимает: приказ о вторжении в Польшу на следующее утро подтвержден! Он спешно передает распоряжение верховному командованию. Огромная военная машина, в течение трех часов остававшаяся неподвижной, снова приведена в действие. Невообразимая суета в генеральном штабе, во все концы летят распоряжения. Телефонная связь иностранных миссий прервана, прекратила полеты гражданская авиация. Германским гражданам, проживающим в Англии, Франции, Бельгии и Польше, дано указание немедленно вернуться на родину.

Ставка верховного командования сухопутных сил переводится в Цоссен, к югу от Берлина. Комплекс небольших каменных строений, снабженных подземными рабочими и жилыми помещениями. Никто из непосвященных, разумеется, не знал, в какой спешке и суматохе перебирались фашистские генералы на командный пункт. «В 17.30 отъезд в переполненных вагонах в Цоссен, —гласит колоритная запись в дневнике одного из офицеров. – Строительство не закончено, все перекопано, полный беспорядок, нет указателей, никаких пропусков, помещения жалкие, питание не организовано, нет технического персонала, багаж не подвезен, нет связных, нет телефона! К тому же затемнение по учебной тревоге».

В это самое время, в 17.30, рейхсканцлер принимает французского посла Кулондра. Он вручает ему личное послание для передачи Даладье. Рейх не имеет враждебных намерений в отношении Франции, пишет «фюрер», сама мысль о возможности возникновения конфликта между двумя странами для него мучительна! Но это уже от него не зависит: Германия не может более мириться с «провокациями со стороны Польши». Если возникнет новый инцидент, он будет вынужден действовать. «Я желаю избежать конфликта с вашей страной, – подчеркивает Гитлер. – Я не нападу на Францию, но если она вступит в конфликт, то я пойду на все».

Разумеется, «фюрер» прекрасно знал о настроениях могущественных «200 семейств» финансовой олигархии Франции: любой ценой избежать войны с Германией из опасения социальных потрясений. Среди их многочисленных ставленников как в государственном аппарате, так и в армии был и министр иностранных дел Ж. Бонне, уже не раз оказывавший неоценимые услуги гитлеровцам. «Умирать за Данциг?» – шумели могильщики Франции, заботясь больше о том, чтобы направить нацистский рейх против Советского Союза, чем о судьбах собственного народа. Словом, в отношении позиции Франции гитлеровцы не испытывали большого беспокойства.

Из Рима, однако, все еще не поступал ответ, и «фюрер» нервничал: он отдал приказ о нападении на Польшу, не поставив в известность «высокочтимого» союзника.

Послание дошло до Муссолини лишь в 15.20. Приняв посла в своем рабочем кабинете в «Палаццо Венеция», «дуче» дважды прочел текст, переведя с немецкого на итальянский для присутствовавшего при этом Чиано. Затем решительным тоном заявил, что будет «полностью и безусловно» рядом с Гитлером, а письменный ответ даст несколько позже…

Провожая посла, Чиано держался не менее воинственно. Все разговоры о возможности сохранения мира уже излишни, заявил он. Наш лозунг теперь не «мир», а «победа»! Едва распростившись с Макензеном, Чиано, перескакивая через ступени, спешит обратно к Муссолини и горячо убеждает его изменить позицию. Ни в военном, ни в экономическом отношении Италия к войне не готова. Народ не скрывает своего недовольства перспективой вовлечения в войну из-за союза с Германией. («Мобилизованные крестьяне проклинали „этих чертей немцев“, – отметил Чиано в своем дневнике.) Это отразится на прочности режима. Король не скрывает, что он против, генеральный штаб держится очень сдержанно…

«Человек, лишенный нервов» уже давно колеблется. Не далее как утром он дал согласие (еще не зная о послании Гитлера) сообщить в Берлин, что Италия на первое время останется вне конфликта и определит свою позицию позже, когда завершит перевооружение. Но затем Муссолини срочно вернул Чиано: передумал. Он боится, что подобный шаг вызовет недовольство «фюрера», и готов выступить немедленно.

После визита Макензена «дуче» с помощью Чиано нашел компромиссную формулу. Чиано сообщает официальный ответ итальянскому послу в Берлине по телефону клером для передачи Гитлеру.

Аттолико появился в рейхсканцелярии в 18 часов с минутами. Несколько раньше Ф. Гессе, представитель германского телеграфного агентства, сообщил по телефону из Лондона неожиданную новость: сегодня будет подписан англо-польский договор о взаимной помощи. Правда, текста документа еще нет, и это лишает возможности оценить его подлинное значение. С тем большим нетерпением спешит Гитлер узнать содержание ответа из Рима.

Итальянский посол сначала вручает рейхсканцлеру личное письмо Муссолини – почти плаксивое извинение диктатора: «Это один из самых мучительных моментов в моей жизни… Я прошу Вас понять положение, в котором я нахожусь… К несчастью, я вынужден сообщить Вам, что Италия, не располагая необходимыми видами сырья и вооружением, не может вступить в войну».

В официальном ответе «дуче» излагает позицию Италии следующим образом:

«Если Германия нападет на Польшу и конфликт останется локализованным, Италия предоставит Германии политическую и экономическую помощь в той форме, в которой она будет необходима.

Если Германия нападет на Польшу и ее союзники контратакуют Германию, то я полагал бы целесообразным не брать на себя инициативы в развязывании военных действий, имея в виду существующее (курсив в оригинале. – Авт.) состояние подготовки Италии к войне, о чем мы неоднократно и своевременно сообщали Вам, фюрер, и фон Риббентропу.

Наше вмешательство, однако, могло бы быть осуществлено сразу, при условии, что Германия предоставит нам немедленно военную технику и сырьевые материалы, необходимые нам для того, чтобы противостоять нападению французов и англичан, которое они предпримут, несомненно, прежде всего против нас».

Это – отказ. «Стальной пакт», совсем недавно с большой помпой поданный фашистской прессой, «не сработал». С ледяной холодностью Гитлер отпускает Аттолико. «Итальянцы ведут себя точно так, как в 1914 году!»[54] – с возмущением бросает он, как только посол вышел.

В периоды острых кризисов развитие событий имеет свою внутреннюю логику, но внешне их поток нередко выглядит фантастически. Примерно в те же минуты, когда Гитлер беседовал с Аттолико, Гессе передал по телефону содержание англо-польского договора, подписанного в Лондоне в 17.35.

Две неприятные новости, поступившие практически в один момент, вышибли Гитлера из седла. Азартный игрок, делавший ставку на наглый блеф, который удавался в отношениях с «западными демократиями» только потому, что ему «подыгрывали», на этот раз струсил. Подписание Англией договора с Польшей он воспринял – совершенно ошибочно – как свидетельство провала предпринятого им утром того же дня дипломатического демарша через Гендерсона. (В действительности телеграмма Гендерсона, содержавшая предложение Гитлера о «защите Британской империи», поступила в Лондон лишь на полчаса позже, в 18 часов 25 минут, 25 августа.)

– Политический результат моего письма явился прямо противоположным моим расчетам, – заявил Гитлер своим приспешникам, оказавшимся в тот момент рядом. – Теперь позиция Англии станет значительно тверже.

Лихорадочно пытаясь понять причины такого поворота (фактически не имевшего места) в позиции Англии, Гитлер вдруг предположил, что всему виной Муссолини. Мелькнула догадка: должно быть, в середине дня «дуче» тайно сообщил в Лондон о намерении остаться вне войны, и тогда Чемберлен – через два часа! – решил подписать договор с Польшей.

У «фюрера» сдали нервы. Он стал метаться по кабинету.

– Немедленно разыскать Браухича!

Хотя ставка главнокомандующего сухопутными силами как раз в то время по плану мобилизации переводилась в Цоссен, генерала удалось найти в Берлине.

– Еще возможно отменить вторжение? – бросился к нему Гитлер.

Браухич в первую минуту опешил.

– Можно попытаться остановить войска у самой границы, – ответил он.

– Тогда немедленно отмените приказ!

В генеральном штабе сухопутных войск – паника. Отменить наступление, когда получен окончательный приказ и вся армия находится в движении! Удастся ли в оставшееся время сообщить новый приказ всем подразделениям?

«Каждый солдат, – пишет в своих воспоминаниях бывший гитлеровский генерал Ф. Манштейн, – легко представит себе, что означает отменить в самый последний момент приказ о выступлении. Три армии, занимавшие фронт между Нижней Силезией и восточной частью Словакии и полным ходом двигавшиеся к границе, должны были быть остановлены в течение нескольких часов. Задача тем более трудная, что все штабы, во всяком случае до уровня дивизии, сами находились на марше, а радиосвязь была еще запрещена, чтобы не демаскировать расположение частей».

Связные офицеры, вскочив в машины, догоняют движущиеся подразделения, – надо вернуть патрули, остановить колонны автомашин и артиллерии, отозвать выдвинутые вперед танковые части. Танковый корпус генерала Клейста удается задержать лишь благодаря тому, что штабной офицер, вылетевший на самолете, в темноте совершил посадку возле головной колонны, у самой границы.

И все же приказ о выступлении дошел до некоторых подразделений с опозданием, и на ряде участков границы фашистские войска начали предусмотренные планом вторжения операции. Польское военное командование, привыкшее к частым гитлеровским провокациям, так и не поняло, что же происходит. В сообщении генерального штаба на другой день было лишь отмечено, что в ночь на 26 августа многочисленные германские банды пересекли границу на различных участках и обстреляли заставы. Не знало польское командование и о том, что специально созданные гитлеровцами группы диверсантов, которым было поручено захватить ряд польских стратегических объектов за несколько часов до назначенного срока вторжения, не успели получить приказ об отзыве и продолжали действовать на чужой территории.

Отложив вторжение, на что рассчитывал Гитлер? «Мне нужно время для переговоров», – сказал он Герингу в тот вечер.

«Фюрер» имел целью, пишет Черчилль в своих мемуарах, «дать возможность правительству его величества увильнуть от выполнения гарантий». Оценка не вполне точна. Английское правительство уже приняло решение сделать это. А Гитлер хотел еще раз удостовериться, что это именно так.

Ночной гость в рейхсканцелярии

За два дня до описываемых событии, 23 августа, Геринг позвонил по телефону Далерусу в Стокгольм.

– Вы не смогли бы срочно прибыть в Берлин? – спросил он. Далерус немедленно дал согласие.

Встреча состоялась вечером следующего дня в поместье Геринга «Каринхол».

– Положение очень серьезно, – сообщил рейхсмаршал гостю. – Я не уверен, что наше министерство иностранных дел способно и желает, – многозначительно добавил он (Далерус тотчас вспомнил о давнишней личной неприязни Геринга к Риббентропу), – поддерживать достаточно тесный контакт с Форин оффисом. А сейчас, более чем когда-либо, необходимо избежать недоразумения между Англией и нами. Иначе… – Геринг сокрушенно покачал головой, – это будет ужаснейшая катастрофа! – Способны ли вы выполнить весьма важную и совершенно доверительную миссию? – спросил он. – Дело идет о предотвращении второй мировой войны. Согласны ли вы помочь мне?

Далерусу было, разумеется, невдомек, что за два дня до этого, присутствуя на совещании Гитлера с генералами, рейхсмаршал восторженно приветствовал решение о нападении на Польшу и заверил, что вооруженные силы «выполнят свой долг». По некоторым данным, он даже вскочил на стол и начал плясать.

– Охотно, – ответил Далерус.

– Тогда отправляйтесь в гостиницу и ждите моих указаний!

Вслед за этим Геринг пригласил к себе польского посла Липского. Последний был немало удивлен: на протяжении лета ни одно официальное лицо в Берлине не удостаивало его вниманием.

– Подлинная причина напряженности в германо-польских отношениях, – заявил ему Ге ринг, – как вы сами хорошо знаете, вовсе не в Данциге. Причина в том, что Польша заключила договор с Англией против Германии!

Затем веселым тоном он приглашает Липского в ближайшие дни на охоту: не все еще потеряно, важно сохранить личные контакты! Ничего не понимая, посол принимает приглашение маршала.

В 23.30 Геринг звонит Далерусу, ожидающему его указаний в берлинской гостинице:

– Все в порядке! Немедленно отправляйтесь в Лондон. Повидайте Чемберлена. Скажите, что мы внимательно изучили его речь в парламенте. Еще можно все уладить, пока не случилось не поправимое. Повторите ему, что я клянусь честью солдата: как командующий самым могущественным воздушным флотом, сделаю все, что бы не допустить возникновения войны. Ваша миссия будет успешной только при условии абсолютной секретности! Специальный самолет ожидает вас в Темпельхофе. Отправляйтесь немедленно и держите меня в курсе дела.

«Обещающий намек» Геринга был призван явиться своего рода «психологической подготовкой» британских умиротворителей к обсуждению ими «всеобъемлющего» предложения о союзе с Англией, которое Гитлер выскажет Гендерсону на следующий день.

Далерус поспешил в Лондон, где был принят Галифаксом сразу же после подписания англо-польского договора – в 18 часов 15 минут – факт, свидетельствующий о том, какое значение придавалось в Форин оффисе закулисным переговорам через шведского посредника. Ко времени появления Далеруса Галифакс уже знал о сделанном за четыре часа до этого и переданном Гендерсоном по телефону предложении «фюрера». Расценив его как инициативу, направленную на возобновление официальных переговоров для разрешения кризиса, он сообщил Далерусу, что теперь рассматривает положение более оптимистически. Все шло, казалось, по прошлогоднему мюнхенскому сценарию.

В приподнятом настроении Далерус возвратился в отель, где за ужином встретился со своими друзьями – «великолепной семеркой» английских крупных дельцов, принимавших участие в секретных переговорах с Герингом в начале августа в Сонке Ниссен Коог. Пришла в голову мысль – дать знать Герингу о состоявшейся встрече с шефом Форин оффиса. Это удалось сделать около 22 часов.

– Я видел лорда Галифакса, – радуясь своему успеху, сообщил Далерус. – Он настроен оптимистически. Считает, что предложение, сделанное рейхсканцлером Гендерсону, открывает интересные перспективы, и ожидает прибытия посла завтра утром. А прощаясь со мной, сказал, что он полон надежды.

– Полон надежды? – раздраженно переспросил Геринг. Незадолго до этого он вернулся из рейхсканцелярии, где в нервозной обстановке проходило совещание у Гитлера, только что отменившего вторжение в Польшу. – А здесь мы опасаемся, что война возникнет с минуты на минуту!

– Что случилось после моего отъезда? – удивился Далерус.

– Англичане подписали договор с Польшей. «Фюрер» рассматривает это как провокацию!

Взволнованный Далерус на следующее утро, 26 августа, снова беседует с Галифаксом. Он советует ему направить личное письмо Герингу. Министр иностранных дел около получаса беседует с Чемберленом. Премьер одобряет предложение Далеруса. Но письменный документ – дело опасное. Собственноручно, не доверяя машинистке, Галифакс составляет записку без обращения и без подписи. «Лорд Галифакс получил послание фельдмаршала Геринга и будет признателен, если ему будет передано следующее». Так начиналась она. В деловом, но теплом тоне Галифакс сообщал, что английское правительство сформулирует свой ответ после консультаций с Гендерсоном (который в этот момент находился еще на пути в Лондон), тем временем оно будет сохранять «тот же дух, который проявил фюрер» (британский лорд именует Гитлера «фюрером»!), а именно: руководствоваться «стремлением найти удовлетворительное решение вопросов, вызывающих в настоящее время беспокойство». Самое главное – сохранить еще несколько спокойных дней… Итак, уже не Геринг «подбадривает» англичан, а Галифакс заверяет его, что Великобритания воздержится от каких-либо действий, способных осложнить положение. И умоляет Гитлера подождать еще немного!

Около 14.00 Далерус с этой запиской вылетел в Берлин на самолете, который за час до этого доставил в Лондон Гендерсона. По специальному указанию министра авиации Кингсли Вуда рейс был задержан, чтобы Далерус смог успеть на него.

С аэродрома Далерус направляется к Герингу, но тот уже не в своем поместье, а в ставке главнокомандующего воздушными силами, размещенной в специально оборудованном железнодорожном составе, находившемся близ Берлина в Фридрихсвальде. Прочитав записку Галифакса, рейхсмаршал заявил, что должен немедленно переговорить с Гитлером. Вместе со шведом он едет на автомобиле в рейхсканцелярию.

Они прибывают туда после полуночи. Несмотря на поздний час, здание ярко освещено. «Фюрер» принял их в рабочем кабинете. Последовал, по обыкновению, 20-минутный монолог. Гитлер начал разговор в спокойном тоне, а затем, взвинтив себя, стал нервно ходить по кабинету. Речь его свелась к следующему. Он стремится к дружбе с Англией! Сделанное им через Гендерсона предложение – последняя попытка достичь этой цели. Армия рейха непобедима. Если возникнет война, заявляет он, вдруг остановившись посреди комнаты и переходя на крик, я буду строить подлодки, подлодки, подлодки! Голос на какое-то время осип, а потом вновь набрал силу: Я буду строить самолеты, самолеты, самолеты! Я уничтожу своих врагов!

Находившийся в состоянии транса «фюрер» внезапно приблизился к посланцу Галифакса:

– Господин Далерус! Вы знаете Англию. Не можете ли вы объяснить, почему мои попытки постоянно терпят неудачу?

– Насколько я знаю англичан, – начинает неуверенно Далерус, – причина заключается в не достаточном доверии…

– Идиоты, – закричал Гитлер. – Разве я хоть раз в моей жизни говорил неправду?!

– Вам теперь известна моя точка зрения, – продолжает он. – Отправляйтесь тотчас же в Англию и сообщите ее правительству. Не думаю, что Гендерсон меня правильно понял, я искренне стремлюсь, чтобы была достигнута договоренность.

Далерус просит уточнить конкретные пункты, в частности относительно «польского коридора». Геринг, молча наблюдавший описанную сцену, берет со стола атлас, вырывает страницу и красным карандашом обозначает область, на которую претендует рейх. В конечном итоге получилась программа из шести пунктов. Далерус должен запомнить их наизусть, поскольку рейхсканцлер категорически против каких-либо записей. На первом месте – заключение союза с Англией, что обеспечит, по словам Гитлера, мирное разрешение всех политических и экономических вопросов в отношениях между двумя странами. Далее Германия требует передачи Данцига и коридора, взамен обещая «гарантировать» новые польские границы. Пункт шестой: Германия обязуется защищать Англию в случае нападения на нее.

Геринг и Далерус покидают рейхсканцелярию. У входа офицер сообщает, что специальный самолет будет готов к отправке завтра в 8 часов утра. Прибыв в Лондон на следующий день, 27 августа, Далерус получает приглашение в резиденцию премьера на Даунинг-стрит, 10. Там его ожидали Чемберлен, Г. Вильсон, Галифакс и Кадоган.

Легко представить душевные муки английских «умиротворителей» при ознакомлении с гитлеровскими предложениями. То, к чему стремились в Лондоне много лет, наконец-то, как им казалось, начало принимать реальные формы. Кризис достиг кульминации, и открывается путь для «спасения мира» путем заключения соглашения с Германией. Гитлер, естественно, назначил свою цену: Данциг и польский коридор. Да они готовы отдать всю Польшу! Но вот беда – в сложной дипломатической игре Англии пришлось дать Польше «гарантии». Просто-напросто разорвать их и бросить в корзину для мусора, как это имело место полгода назад с Чехословакией, когда гитлеровцы захватили Прагу, общественное мнение уже не позволит. В мусорном ящике может оказаться сам кабинет.

Как быть в данном случае?

«Список, способный убить быка!»

Сюжет, почти достойный пера Шекспира, тем более что замысел, как можно судить, возник на родине великого драматурга. Молодой, ослепительно красивый итальянец влюблен в уборщицу английского посольства в Риме. Между Англией и Италией вот-вот возникнет война (Монтекки и Капулетти!), но любовь выше этого. Раз в неделю в тихий час, когда на небе начинали мерцать большие влажные звезды, Ромео незаметно проникал через служебный вход в здание посольства. «Уже светает, милый, пора!» – тревожно шепчет Джульетта. «Еще минуту!» – с жаром возражает он. И использует эту минуту для того, чтобы закончить фотографирование секретных документов, извлеченных из сейфа посла с помощью ключа-двойника.

Самое удивительное в этой истории не возвышенные чувства «влюбленных», а «отеческое» отношение посла, который, похоже, не только знал о происходящем, но и смотрел на это весьма снисходительно. Если у итальянской разведки есть вкус к английским документам, как видно, размышлял он, почему бы им не «скармливать» то, что было полезно для Великобритании?

Детали, возможно, были несколько иными, но смысл и схема описанного верны. Один из английских авторов, опубликовавший исследование, посвященное деятельности специальных служб, пишет о «скандальных» кражах документов в посольстве Англии в Риме.

Вырисовывается любопытный «треугольник», который четко просматривается под поверхностью событий: Лондон – Рим – Берлин. Маршрут через Рим представляется британским «умиротворителям» не только хорошо знакомым, но и наиболее удобным для подготовки новой сделки с Гитлером.

Насколько деликатно и в то же время искусно использовался этот маршрут, свидетельствует, в частности, такой пример. Продолжая рассчитывать, что, воздействуя на итальянский конец «оси», удастся направить фашистскую агрессию против СССР, а также зная о нежелании Муссолини оказаться вовлеченным в войну, Форин оффис посылает 25 августа английскому послу в Риме Лорену телеграмму. Галифакс высказывает в ней следующие соображения. Англия полностью понимает трудности, которые встали бы перед Муссолини, если бы он пожелал отмежеваться от Германии. Ему придется испытать недовольство или даже враждебность Гитлера, не имея возможности при этом опереться на чью-либо поддержку.

– Не считаете ли вы возможным и желательным, – говорилось далее в телеграмме Галифакса, – дать знать каким-либо образом сеньору Муссолини, что в случае если Англия окажется в состоянии войны с Германией, а Италия не примет в ней участия, то мы были бы готовы предоставить ему наше сотрудничество и помощь?

Лорен не поддержал предложения Галифакса. Однако можно предположить, что телеграмма попала на стол «дуче». Ему было над чем подумать. Любопытная деталь. Муссолини действительно был не прочь установить более тесные контакты с Великобританией, но не рисковал даже намекнуть на это, зная, что английские секретные шифры раскрыты гитлеровцами.

Как раз в описываемое время британская дипломатия предприняла еще более тонкий ход: переданное Гитлером (через Гендерсона) 25 августа предложение о союзе с Англией и его готовности защищать Британскую империю, «где бы это ни понадобилось», немедленно довела до сведения Муссолини (в официальной публикации британских дипломатических документов данный факт замалчивается). Предложение, сделанное Гитлером за спиной «дуче», нанесло итальянскому диктатору тяжелый удар. Ведь планы Рима как раз и были рассчитаны на захват английских (и французских) колоний в Африке. Кроме того, немало мук принесло Муссолини задетое самолюбие: он решил, что Гитлер опасался упрочения престижа своего итальянского союзника в результате нового Мюнхена за счет Польши.

Тем временем по телефонному проводу, проложенному «вдоль оси», шел напряженный обмен исключительно вежливыми и вместе с тем исполненными скрытого бешенства и подозрительности посланиями между двумя фашистскими лидерами. В 21 час 30 минут 25 августа Макензен вручил Муссолини второе письмо Гитлера – тот запрашивал, каковы потребности Италии в вооружении и сырье, из-за отсутствия которых она не могла вступить в войну. В конце была добавлена полная змеиного яда любезная фраза, где Гитлер выражал благодарность за (якобы) принятые Муссолини военные меры, которые сами по себе представляли «значительное облегчение» для Германии.

На следующий день в 10.00 в зале «Маппа-мондо»[55] – кабинете Муссолини – происходит совещание с участием начальников штабов трех родов войск. Перехватив генералов у входа, Чиано настоятельно требует, чтобы они избавились от «преступного оптимизма» и заранее удвоили цифры, которые были ими подготовлены. К полудню составили список, включавший 7 млн. т нефти, 6 млн. т угля, большие количества дефицитного стратегического сырья – меди, никеля, циркония, титана и, в частности, 600 т молибдена. Кроме того, Рим запрашивал 150 зенитных батарей и выполнение ранее оформленных заказов на оборудование для военных заводов. Этот документ стали называть «Молибденовый список».

«Наши потребности огромны, – не без злорадства отметил в своем дневнике Чиано. – Мы составили список, который убил бы быка, если бы он мог читать!»

В 12.10 Чиано по телефону зачитал список итальянскому послу в Берлине Аттолико. В сопровождении советника Магистратти посол немедленно выехал в германский МИД.

– В какой срок все эти материалы должны быть нам переданы? – спросил Магистратти, пока они были в пути. Аттолико молча посмотрел на своего спутника. Когда тот же вопрос ему за дал через несколько минут Риббентроп, посол ответил:

– Сразу. До начала военных действий!

(Их доставка потребовала бы 17 тыс. поездов.)

Правда, несколько позже Муссолини пришлось «подправить» инициативного посла – он согласился на получение сырья и других материалов в течение года. Для нацистского рейха и это было непосильно – Гитлер перестал настаивать на участии Италии в войне, попросив лишь Муссолини раньше времени не обнародовать решение итальянского правительства сохранить нейтралитет и принять демонстративные военные меры, с тем чтобы сковать на западе франко-английские силы.

«Дуче» заверил своего партнера, что выполнит просьбу. Менее всего он был намерен это сделать. По данным французской разведки, он укреплял границу на Бреннере.

«Дипломатия осьминога»

В два часа дня в понедельник, 28 августа, в посольстве Великобритании в Варшаве раздался телефонный звонок. Форин оффис передал английскому послу Кеннарду срочное поручение Галифакса: получить согласие Бека немедленно вступить в переговоры с рейхом для решения спорных вопросов. Просьба была «приправлена» несколькими фразами о намерении Англии обеспечить «жизненные интересы» Польши. Послу поручалось незамедлительно сообщить ответ в Лондон по телефону.

Долгожданная минута! На протяжении пяти месяцев с момента предоставления Польше фальшивых «гарантий» ждали ее британские «умиротворители». Она входила как один из основных итоговых элементов в тактическую схему, которой руководствовалась дипломатия Англии в исключительно сложных условиях лета 1939 г. И вот теперь, когда Гитлер сделал свое «грандиозное» предложение Англии, сей момент наступил. От Кеннарда требовали сделать все молниеносно: в Форин оффисе уже был подготовлен текст ответа, который Гендерсон в тот же вечер должен был отвезти из Лондона в Берлин.

Предложить Гитлеру в момент наивысшей точки кризиса прямые переговоры с Польшей – таков был замысел, который дипломатия Форин оффиса держала в рукаве на протяжении всех этих месяцев. Ну а если бы Гитлер не заявил о претензиях к Польше? Тогда за него готов был сделать это Галифакс. «План заключался в следующем, – пишут известные английские исследователи М. Джильберт и Р. Готт. – Галифакс скажет Гитлеру, что Лондон готов рассмотреть вопрос о переговорах относительно будущего статуса Данцига. Уже не было речи о том, чтобы просить поляков выступить с инициативой. Гитлера прямо попросят сформулировать свои требования. Если он согласится, Лондон окажет давление на Польшу, с тем чтобы она приняла германские условия. Это был снова „чешский кризис“. Предлагая решить вопрос о Данциге путем переговоров, англичане знали: Гитлер поймет, что они одобряют передачу Данцига рейху. В ходе переговоров, разумеется, будут учтены предъявляемые права и критические замечания, но трудно было сомневаться в том, что в итоге гитлеровские требования будут удовлетворены».

Несмотря на то что Англия «гарантировала» Польше статус-кво Данцига, Галифакс тайком от поляков спешил избавиться от этого обязательства. 26 августа в 13.50 он направил в Рим телеграмму. Имеются сведения, писал он Лорену, что Гитлер планирует расчленение Польши. «Если урегулирование сведется к Данцигу и коридору, то мы не считаем невозможным, в пределах определенного времени, найти решение вопроса без войны». Далее Галифакс подчеркивал особую важность того, чтобы Муссолини довел эти соображения до сведения «фюрера» незамедлительно. Новый демарш Галифакса был осуществлен на следующий день после подписания Англией договора о взаимной помощи с Польшей. Коварный Альбион!

Возможность повести Польшу в эту трагическую для нее минуту к жертвенному алтарю «во имя спасения западной цивилизации» явилась результатом изощренного коварства дипломатии Форин оффиса, искусно использовавшей антисоветские настроения находившейся у власти «клики полковников». Тот факт, что буржуазная Польша категорически отказалась от помощи и поддержки со стороны Советского Союза, дал возможность Галифаксу, связав ее по рукам и ногам, превратить в разменную монету в давно подготавливавшейся сделке с рейхом. Сначала это были пресловутые «гарантии». Затем в середине июля 1939 г. Польшу посетил начальник английского генерального штаба генерал Э. Айронсайд. Цель его позорной миссии – создать обманчивую иллюзию готовности Великобритании в случае войны немедленно прийти на помощь, парализовав, в частности, действия германской авиации. При этом он высказался в том плане, что любые попытки Германии осуществить силой свои политические и территориальные притязания должны быть «решительно отвергнуты». И наконец, в последних числах августа, когда политический и военный нажим гитлеровцев на Польшу резко усилился, английское правительство срочно подписало с ней договор о взаимной помощи, опять же призванный «укрепить дух» к сопротивлению: ведь если бы Польша капитулировала «раньше времени», Лондону нечего было бы продать рейху!

Подлинные цели «дипломатии осьминога», проводившейся Лондоном в отношении Польши, признает и упоминавшийся выше Дж. Толанд. Он подчеркивает, что подписание англо-польского договора как раз в эти дни, «через несколько часов после того, как Гитлер сделал свое „последнее“ предложение Англии, было не случайным. Это гарантирование военной помощи (даже если она вообще была осуществима) могло создать у поляков столь сильное ложное чувство безопасности, что они откажутся от переговоров с Германией».

Итак, не просто отдать Польшу, а продать ее в тот момент, когда Гитлер выдвинул свои требования в качестве платы за подписание широкого англо-германского соглашения, идею которого британская дипломатия настойчиво подкидывала Берлину на протяжении всего лета, – такова была тактическая схема Форин оффиса.

Напомним, что в беседе с Далерусом в ночь с 26 на 27 августа «фюрер» потребовал передачи Данцига и коридора Германии; это стало известно Чемберлену и Галифаксу в середине следующего дня. К тому времени Форин оффис получил два официальных германских предложения от 23 и 25 августа. Гендерсона вызвали в Лондон для консультаций. Но прежде чем направить с ним официальный ответ в Берлин, был сделан ловкий ход. Через того же тайного посредника – Далеруса – решили «посоветоваться» относительно содержания ответа не с кем иным, как с Гитлером!

Чемберлен высказывает беспокойство: поездка шведа задержит на сутки возвращение Гендерсона в столицу рейха. Не будет ли это неблагоприятно воспринято «фюрером»?

Из соседней с кабинетом премьера комнаты Далерус связывается по телефону с Герингом. Тот просит перезвонить через полчаса: ему необходимо переговорить с Гитлером. Вскоре согласие получено, и Далерус, тщательно заметая следы, снова срочно летит на самолете в Берлин с неофициальным проектом ответа. Так, за спиной английского народа велись, по существу, англо-германские переговоры на высшем уровне.

Подобно Гитлеру, Чемберлен не рискует изложить свой ответ на бумаге, и шведу приходится шесть пунктов заучивать наизусть.

Около 19 часов Далерус трогается в обратный путь, но уже с другого аэродрома, куда германский самолет был переведен в целях соблюдения секретности. В 23 часа он уже у Геринга устно излагает соображения Галифакса. Рейхсмаршал напряженно слушает.

– Англия в основном согласна на заключение договора с Германией, – гласил ответ на первый пункт гитлеровских предложений.

Что касается претензий на Данциг и коридор, то британская дипломатия считала возможным разрешить вопрос путем прямых переговоров Германии с Польшей.

В формулах ответа отчетливо просматриваются уши упрямых английских антисоветчиков: в число гарантов нового статуса Польши они предлагали непременно включить… Россию!

…Около 2 часов ночи с 27 на 28 августа в посольство Великобритании в Берлине на Вильгельмштрассе, 70, явился незнакомец. Он поднял с постели советника Форбса, в отсутствие Гендерсона исполнявшего обязанности поверенного в делах. Форбс с недоверием и растущим удивлением выслушивает рассказ Далеруса: тот уже успел, прибыв вечером из Лондона, передать Герингу проект английского ответа и узнать, что Гитлер согласен с ним. «Фюрер с уважением воспринял точку зрения Англии», – сообщил ему Геринг. 28 августа в 6 часов 25 минут утра Форбс телеграфом направляет в Лондон полученную Далерусом информацию. В отношении Данцига и коридора в телеграмме говорится:

«Замечания г-на Гитлера. Англия должна убедить Польшу немедленно согласиться на переговоры с Германией, и чрезвычайно желательно, чтобы в ответе, который будет доставлен Гендерсоном, было отражено это обязательство убедить Польшу».

Гитлер, таким образом, легко раскусил, к чему клонят британские «умиротворители», и это вполне отвечало его тактическим расчетам. Только разыграть спектакль он имел, в виду не так, как рассчитывали в Лондоне.

Выполняя поручение «фюрера», Галифакс и дал на следующий день, 28 августа, приведенное выше указание Кеннарду.

Что ответит Бек? Весной, когда Германия предъявила претензию на Данциг и экстерриториальную полосу в коридоре, польское правительство выразило согласие обсудить только меры облегчения транзита через коридор и технические вопросы осуществления торговых операций в Данциге. Переговоры были прерваны.

Теперь кроме Данцига рейх требовал весь польский коридор. И тем не менее Бек пошел на переговоры. Это означало согласие на изменение статус-кво. Позиция Бека немедленно (в 16.00, то есть через два часа после запроса) была уже известна в Лондоне.

Имея Польшу «в кармане», Чемберлен мог направить в Берлин официальный ответ, который, как он рассчитывал, резко изменит ситуацию и послужит прологом к организации второго Мюнхена. В 16.40 Галифакс сообщил Форбсу по телефону, что Гендерсон вылетает в Берлин с ответом британского правительства около 17 часов и, следовательно, около 21 часа может быть у рейхсканцлера. Таким образом, капитулянтский ответ Англии был подготовлен еще до получения согласия Бека! Как позже стало известно, Чемберлен просидел над ним большую часть ночи с 25 на 26 августа.

В Лондоне в узком кругу посвященных в тот день царило приподнятое настроение. «Последние данные свидетельствуют, – отметил в служебной записке ответственный сотрудник Форин оффиса И. Киркпатрик, – что у нас неожиданно имеется хорошая игра».

Слухи о подготовке нового Мюнхена были восприняты на Западе как ветерок облегчения: молодец, добрый старый Невиль!

Гендерсон опять «проговаривается»

Сэр Невиль Гендерсон садится в машину, и она не спеша трогается. От посольства Великобритании до рейхсканцелярии 300—400 метров, но поездка занимает больше времени, чем обычно: из-за учебной тревоги Вильгельмштрассе погружена в темноту. Не была ли тревога специально приурочена ко времени визита английского посла?

Два дня назад Гендерсон срочно вылетел в Лондон, чтобы передать Чемберлену неожиданное предложение германского рейхсканцлера. Сейчас, 28 августа, только что вернувшись из поездки, он направляется к Гитлеру для вручения официального ответа английского правительства. Пока Гендерсон находился в пути, текст ответа был передан по телеграфу, и сотрудники посольства поспешили подготовить перевод ноты на немецкий язык.

Советник Форбс, встречавший Гендерсона на аэродроме, сообщил, что Гитлер готов его принять в 22 часа. Гендерсон попросил отсрочить визит на полчаса – хотел проверить перевод. Была и другая причина, о которой он не сказал. Дело в том, что кроме вручения официального текста ему было поручено сделать устное заявление, в чем и заключался главный смысл его миссии. Все то, что Чемберлен не рискнул доверить бумаге, посол должен был передать Гитлеру в беседе с глазу на глаз (переводчик, естественно, не в счет). Поручение содержало немало деликатных моментов, тонких намеков и заранее согласованных формул, и от того, насколько успешно сумеет он довести их до сознания Гитлера, в огромной мере – так во всяком случае полагали в Лондоне и думал сам Гендерсон – зависел исход кризиса и возможность заключения англо-германского соглашения по широкому кругу вопросов. Несмотря на то, что в Лондоне совместно с Галифаксом и Кадоганом заранее было все продумано и предусмотрены возможные варианты развития беседы, вернувшись в посольство, Гендерсон хотел немного побыть наедине и собраться с мыслями. Предстоявшая встреча должна стать своего рода итогом его двухлетнего пребывания в Берлине в качестве посла Великобритании, и он рассматривал ее как самую важную и ответственную за всю свою карьеру.

После легкого ужина, подкрепившись шампанским, посол направился в рейхсканцелярию. Петлицу лацкана украсил, как обычно, свежей гвоздикой – догадается ли Гитлер, что он хотел тем самым дать понять, что полон оптимизма?

Машина въезжает во внутренний двор рейхсканцелярии. Здесь сэра Невиля ожидает сюрприз: встречают с почестями, полагающимися в соответствии с дипломатическим протоколом лишь главам государств. Раздается раскатистый гром барабанов. Не намек ли это на то, что Гитлер всерьез намерен договариваться с Англией? Или лишь эхо того «салюта», которым был встречен Чемберлен, когда после подписания позорного мюнхенского соглашения вышел из «фюрер-хауза» и садился в машину?

На беседе присутствует Риббентроп. Гендерсон вручает «фюреру» немецкий перевод ноты, тот же документ на английском языке – министру иностранных дел. Он внимательно следит за чтением текста Гитлером, и как только тот окончил, просит разрешения на несколько устных дополнений «на основе заметок, сделанных при беседе с премьер-министром и государственным секретарем правительства его величества по иностранным делам». Теперь собеседникам станет ясно: все, о чем он скажет дальше, исходит непосредственно от Чемберлена и Галифакса. Главная задача посла – дать понять «фюреру», что Англия готова пойти на сделку за счет Польши, однако осуществить ее надо чрезвычайно осторожно, поскольку общественное мнение крайне возбуждено и каждый шаг премьера находится под контролем. Высказать это соображение надо в такой форме, чтобы оно не выглядело угрозой и не вызвало у Гитлера раздражения. Гендерсон заранее придумал, как преодолеть возникшую трудность: сослаться на одну из немецких книг, посвященных истории наполеоновских войн, и процитировать сказанное Блюхером накануне битвы под Ватерлоо о верности своему слову…

– Было бы глубоко ошибочным, если бы германское правительство полагало, что политика Великобритании имеет целью сокрушить Германию. Не менее странным было бы полагать, что Англия не выступит в поддержку Польши, если окажутся под угрозой ее независимость или жизненные интересы. (Эта формула была очень удобна: оставляла возможность договориться о любой перекройке территории Польши, потому так заботливо и была отшлифована британской дипломатией!)

– Английский народ искренне стремится к договоренности с Германией, – продолжал Гендерсон, – и никто не желает этого больше, чем премьер-министр.

– Господин Чемберлен однажды даже заметил, – вставил Риббентроп, – что это было его самым большим желанием!

– Премьер-министр готов продолжать политику, направленную на взаимопонимание, но для этого необходимо, чтобы господин Гитлер проявил желание к сотрудничеству, – продолжал посол.

– Согласна ли Англия заключить союз (курсив мой. – Авт. ) с Германией? – спросил «фюрер».

Гендерсону, как отмечалось выше, было разрешено «нечаянно проговариваться». Он мог, таким образом, высказывать те мысли британского премьера, которые тот не рисковал изложить на бумаге.

– Я лично не исключаю такой возможности, – ответил Гендерсон.

Видимо, желая проверить, как далеко английское правительство готово пойти в вопросе о Польше, Гитлер вдруг заявил, что его уже не удовлетворяют Данциг и коридор, необходимо «исправить» границу в районе Силезии. Когда Гендерсон возразил, что «неумеренные требования» лишат возможности достичь решения мирным путем, «фюрер» произнес фразу, которая до сих пор звучит как пощечина «умиротворителям» всех мастей:

– Вспомните, что к рейху я присоединил Рейнскую зону, Австрию и Судетскую область без единого выстрела! Вы сами были очень довольны, что я избавил вас от этих проблем, разрешить которые вы не были в состоянии!

В заключение рейхсканцлер сказал, что не замедлит дать письменный ответ на врученное ему послание британского премьера.

– Я с удовольствием подожду… – начал Гендерсон.

– Ждать уже больше абсолютно нет времени, – возразил Гитлер.

Молчаливо согласованный «гигантский сценарий»

…Робер Кулондр, посол Франции в Берлине, слегка наклонившись вперед, жадно вслушивался в каждое слово информатора. Наконец-то перед ним раскрывалась картина закулисных событий в рейхе в эти полные тревоги и ожидания дни! Его собеседник, немец по происхождению, уже давно находился «в контакте» с посольством и в секретных депешах в Париж именовался «надежным источником». Отпустив его, Кулондр стал размышлять: сообщать ли полученные сведения, как того требовал служебный долг, министру иностранных дел Бонне?

Роль, выпавшую на долю Кулондра, нельзя назвать завидной. Будучи послом Франции в Москве (с ноября 1936 г. по октябрь 1938 г.), он заверял советских руководителей в стремлении французского правительства к сближению с СССР, хотя знал, что в действительности это не так. «Тем не менее, – пишет он в своих мемуарах, – я считал своим долгом делать все, чтобы добиться сближения и вести себя так, как если бы Париж стремился к этому». Откровенное признание. В переводе с языка дипломатического оно означало, что посол систематически вводил в заблуждение Советское правительство. Затем на Кэ д’Орсэ решили, что его познания, приобретенные в период пребывания в нашей стране, могут быть с большой пользой применены иначе – Кулондра направили в Берлин для достижения «сближения» Франции с рейхом, – против СССР. Умный и опытный дипломат не мог не понимать трагического для Франции значения капитуляции в Мюнхене. «Звон колоколов не убивает больного, – отметил Кулондр в связи с этим в своих записках, – а извещает о его смерти. Мюнхен не вызвал крушения Франции: он его зарегистрировал». Казалось, это должно было как-то проявиться во время его деятельности в Берлине. Но нет: как признает сам, прибыв туда, он руководствовался убеждением, что следует разрешить Германии «ревизию» границ на востоке и дать возможность Гитлеру «обеспечить мир в Европе». Явно антисоветский курс Франции неизбежно привел ее к катастрофе 1940 г.

Не рискнув доверить полученную информацию Бонне, Кулондр 30 августа адресует письмо непосредственно французскому премьеру и отправляет с надежным человеком, поручая передать лично Даладье.

«Проба сил оборачивается в нашу пользу, – пишет он. – Из надежного источника мне стало известно, что на протяжении пяти дней г. Гитлер проявляет нерешительность, имеются колебания внутри партии…

Нападение на Польшу было назначено в ночь с 25 на 26 августа. По причинам пока мало известным г. Гитлер в последний момент отступил… Резкий тон его ответа английскому правительству (23 августа. – Авт. ) имел единственную цель – скрыть это…

Судя по тому, что мне сообщили, г. Гитлер ищет сейчас выхода из того тупика, в который сам себя завел. Он еще рассчитывает сделать это с выгодой…

Я полагаю, вы любите рыбную ловлю. Так вот: рыбка на крючке. Теперь надо действовать искусно…»

Информацию, подброшенную, как можно судить, кругами германской «оппозиции», Кулондр воспринял как обнадеживающую с точки зрения осуществления планов французской дипломатии заключить с рейхом новую сделку – за счет Польши.

Тот факт, что Кулондр не рискнул направить добытую информацию своему непосредственному шефу – Бонне, говорит о том, каких масштабов достигла капитулянтская деятельность «могильщиков Франции», видевших в Гитлере спасителя классовых привилегий крупного капитала и с беззастенчивым цинизмом предававших национальные интересы.

Французские «гарантии», предоставленные Польше, как и английские, были заведомым обманом. Более того, в развитие существовавшего между двумя странами договора 1921 г. генерал Гамелен, начальник французского генерального штаба, и генерал Касприцкий, военный министр Польши, 19 мая 1939 г. подписали в Париже протокол. Он предусматривал конкретные формы и сроки оказания помощи: французская авиация немедленно начнет боевые действия против Германии (Гамелен обещал, что пять подразделений бомбардировщиков «Амио-143», общая численность которых составит 60 самолетов, смогут приступить к операциям в Польше при условии, что будут подготовлены аэродромы); на третий день мобилизации Франция откроет военные действия против Германии ограниченного масштаба; начиная с 15-го дня мобилизации эти действия будут осуществляться основными силами французской армии, Бонне сумел превратить это обязательство в пустую бумажку, заявив, что оно вступит в силу только после подписания дополнительного политического соглашения, которое подписывать не собирался![56]

Колоритное замечание по данному вопросу содержится в дневниках английского генерала, начальника имперского генерального штаба Айронсайда: «Французы лгали полякам, когда обещали атаковать Германию. Никто об этом и не думал».

24 августа после утреннего заседания французского кабинета министров в Варшаву была направлена телеграмма с настоятельной рекомендацией: в случае провозглашения гитлеровцами присоединения Данцига к рейху ни в коем случае не предпринимать военных действий, а ограничиться «юридическими средствами». Послу в Варшаве Л. Ноэлю поручалось подчеркнуть, что это, разумеется, ни в какой степени не означает сокращения объема обязательств Франции в отношении Польши, предусмотренных соответствующими договорами и соглашениями. Как выясняется, в те же дни депутаты парламента Франции тайно посещали Гитлера в «Бергхофе»! Поскольку граница с Германией уже была закрыта, то они могли пересекать ее только по специальным пропускам, из чего следует, что такого рода путешествия совершались с ведома французских властей.

Подобные визитеры, как видно, и были прежде всего использованы гитлеровцами для проведения во Франции широкой пропагандистской диверсии. По возвращении они сообщали точку зрения Гитлера: он убежден, что в случае возникновения германо-польского конфликта Франция продемонстрирует свою солидарность с Польшей, возможно, даже объявит войну. Однако практически ничего не будет сделано. Поэтому в его распоряжении еще целая зима для того, чтобы урегулировать конфликт дипломатическими средствами. «Эти слова стали известны в Париже… – отмечает в своих мемуарах упоминавшийся выше французский генерал Бофр. – Возникло по меньшей мере странное ощущение безопасности: для посвященных война была не „прыжком в неизвестность“, а своего рода молчаливо согласованным гигантским сценарием. Следовательно, ничего слишком важного не произойдет, если мы будем правильно играть нашу роль».

В действительности политика французских капитулянтов была составной частью гигантского заговора международной реакции, рассчитанного на то, чтобы руками фашистских агрессоров разгромить рабочее и революционное движение в Европе. Французские генералы не могли забыть, как в 1918 г., когда во многих воинских частях под влиянием событий в России вспыхнули массовые революционные выступления, «пришлось» расстреливать каждого десятого. В 30-е годы, опасаясь, что собственными силами уже не справиться, они возложили эти функции на «зондеркоманду» мирового империализма – гитлеровский рейх. Звеном, в этом заговоре было предательство Польши, шесть миллионов ее дочерей и сыновей – убитых, замученных в застенках, расстрелянных на рассвете, нагих и с гипсом во рту.

…В последние дни августа во Франции проводилась частичная мобилизация – «операция прикрытия». С вещевыми мешками за плечами парни погружались в железнодорожные составы. Веселые лица, смех, возгласы: «Мы вернемся через месяц!» На стенах вагонов чья-то рука вывела: «Оплаченный отпуск». Шутка? Многим из тех парней, что вернулись, пришлось проводить этот «отпуск» в концлагерях и на каторжных работах…

Тем временем французская дипломатия тщательно отрабатывала тексты нот и телеграмм – замешивала гипс для Польши.

Гитлер фабрикует предлог для агрессии

На следующий вечер после отмены приказа о наступлении 26 августа Гитлер имел обстоятельный разговор с главнокомандующим сухопутными силами генералом Браухичем.

– Я уже докладывал вам, – заявил Браухич, – что армия не готова. Мы вынуждены начать боевые действия, располагая слишком малыми силами. Сейчас у нас только 37 дивизий… На западе тыл совершенно не имеет прикрытия. Три подразделения пограничных войск рассматриваться как таковое не могут…

Гитлер слушал рассеянно. Он знал об этом. Военный фактор не был единственным и главным в его расчетах. Своим советчиком он избрал не Браухича, а тень «Великого Фридриха»: все поставить на одну карту! Создание тысячелетнего рейха – гигантской империи германских магнатов промышленности и финансов, установление мирового господства требуют отчаянного риска. Требуют того, чтобы не упустить исключительно благоприятные обстоятельства, которые, возможно, не повторятся на протяжении тысячи лет. Англия и Франция согласны отдать ему Польшу в расчете на то, что Германия ввяжется в войну с Советским Союзом. А западные державы, разумеется, останутся в положении третьего радующегося. Он прекрасно видит их игру – и переиграет их! Захватить Польшу, обеспечить таким образом свой тыл на востоке – и немедленно, пока еще не наступило отрезвление в Лондоне и Париже, пока у власти находятся Чемберлен и Даладве, неспособные пойти на риск войны, разгромить Францию и выкинуть Англию с континента. После этого можно начинать новый этап борьбы, решение главной задачи – поход против советского колосса…

– Дайте мне восемь дней! – продолжал Браухич. – Тогда я буду иметь в распоряжении более ста дивизий. А вы, таким образом, будете иметь время для политической игры!

Армия получила требуемые несколько дней. Но расчеты гитлеровского генерала были не менее авантюристичны, чем «фюрера». «Мы еще не доросли до возможности вести войну на два фронта. Если Англия и Франция выступят, пока мы будем еще сражаться на востоке, – заметил Браухич в тот же день Ворману, – то война заранее проиграна».

Что касается дипломатической игры, начатой Гитлером, то она быстро дала результаты. Западные державы словно знали об этой реплике Браухича и всячески пытались рассеять у гитлеровцев подобные опасения. Естественно, в публичных заявлениях и официальных документах они подтверждали свою верность предоставленным Польше «гарантиям». Не было секретом, что в беседах с глазу на глаз ответственные политические деятели Запада откровенно поясняли, что подобные заявления не должны смущать. Так, один из членов «большой четверки»,[57] в значительной мере определявшей внешнеполитический курс кабинета Чемберлена, С. Хор, считал, что, «если Германия вторгнется в Польшу, Англия всегда будет в состоянии быть верной букве декларации и в то же время не выступить».

Ободряющее впечатление произвел на гитлеровцев и ответ британского правительства, который Гендерсон вручил «фюреру» вечером 28 августа. Сохранился документ, свидетельствующий о том, что именно так его оценивало политическое руководство рейха. «Первое впечатление от послания (Чемберлена. – Авт. ) нельзя назвать неблагоприятным, – отметил в тот день в своем дневнике один из офицеров абвера, находившийся в курсе настроений в рейхсканцелярии. – Общая готовность к переговорам. Никаких неприемлемых требований, как, например, отвод наших войск от границы. Двери для переговоров и договоренности не закрыты».

Что касается правящих кругов Франции, пресловутых «200 семейств», то, используя тайных эмиссаров, они стремились любой ценой избежать войны с Германией, высказывая «фюреру» единственную просьбу – прикрыть предлагаемую сделку за счет Польши хотя бы несколькими фразами о его «стремлении к миру». Один из лидеров клана капитулянтов, бывший премьер П. Фланден, 24 августа имел доверительную беседу с сотрудником германского посольства в Париже. Берлин делает «психологическую ошибку», разъяснял он, не учитывая разницы между положением в 1938 г. и нынешней ситуацией. Мюнхенское соглашение было подготовлено длительным предварительным обсуждением вопроса; на этот раз, окружив «тайной» (!) свои намерения, Германия чрезвычайно осложнила дело. Правительства Франции и Англии вынуждены считаться с твердой позицией общественного мнения. Желательно поэтому, чтобы Гитлер, выдвигая требования в отношении Польши, одновременно сообщил свои «конструктивные идеи» о будущем Европы, успокоил народы, что не существует опасности их «жизненным правам и интересам». Тогда мир может быть спасен «в одиннадцатом часу».

Доходившие из Лондона и Парило «советы» и «рекомендации» вселяли в Гитлера уверенность, что и на этот раз задуманный им удар сойдет безнаказанным. Недельная отсрочка, предоставленная Браухичу, истекала. Затяжка с началом операций в Польше пугала перспективой, что германские танки, застрявшие в осенней распутице, не сумеют выбраться. «Фюрер» торопился. Предлог для развязывания агрессии был сфабрикован германской дипломатией, использовавшей в этих целях послание британского премьера.

…Гендерсона пригласили в рейхсканцелярию около 7 часов вечера 29 августа. Гитлер вручил ему свой ответ, освещавший в мрачных красках состояние германо-польских отношений. «Варварское» обращение с лицами немецкого происхождения в Польше более нетерпимо, писал «фюрер». Для нормализации обстановки остаются уже не дни, а лишь часы. Правительство рейха скептически оценивает возможность решить вопрос путем предлагаемых Англией прямых германо-польских переговоров. Желая, однако, дать доказательства искренности намерений установить прочную дружбу с Великобританией, Гитлер готов принять предлагаемые ею добрые услуги и ожидает, что польский представитель, имеющий необходимые полномочия, прибудет на следующий день, 30 августа.

Пробежав глазами документ и дойдя до этого места, Гендерсон почувствовал беспокойство. Предоставление столь короткого срока похоже на ультиматум!

– Когда господа Чемберлен и Даладье прибыли в Мюнхен, – замечает Гитлер, – они сделали это на другой день после получения приглашения. Почему польский представитель не может сделать того же?

Гендерсон возражает. «Фюрер» разыгрывает крайнее раздражение. Он ссылается на вымышленные сведения об убийстве в Польше шести немцев. Вот уже целая неделя, как мы топчемся на месте… Мой народ истекает кровью!

– То же самое могли бы сказать и поляки, – вставляет Гендерсон.

– Тем более! Вам, англичанам, конечно, до этого нет никакого дела!

Здесь произошло нечто совершенно необычное в дипломатической практике. Задетый замечанием, Гендерсон вдруг потерял самообладание и повысил голос, стараясь перекричать Гитлера. Несколько успокоившись, он спрашивает, какие условия предлагаются Польше.

– Полный пересмотр Версальского договора. Возвращение рейху Данцига и коридора, принятие мер, обеспечивающих безопасность германского населения в Польше.

Посол обещает передать ответ рейхсканцлера своему правительству.

Вечером того же дня советник английского посольства в Берлине Форбс срочно разыскал в отеле «Эспланада» ожидавшего новостей Далеруса и сообщил об ответе Гитлера. В это время Далеруса по телефону пригласил к себе Геринг.

– Вина за неудачу переговоров лежит на Гендерсоне, – заявил рейхсмаршал шведскому посреднику. Он просит Далеруса вновь срочно отправиться в Лондон.

– Разъясните этот неприятный инцидент и доверительно сообщите английскому правительству, что Гитлер намерен предложить полякам настолько «легкие» условия, что они будут вынуждены принять их!

Несмотря на ультимативный характер германских требований, англо-французские «умиротворители» продолжали находиться в плену надежд, что дело завершится новым Мюнхеном. Сообщая о настроениях в правительственных кругах Франции в связи с беседой Гендерсона с «фюрером», Буллит писал в Вашингтон 30 августа: «Они полагают, что Гитлер направит окончательный ультиматум сегодня и что в последнюю минуту вмешается Муссолини, который предложит общую конференцию…»

Иначе рассчитывал разыграть сложившуюся ситуацию Гитлер.

– За ночь я придумаю такую дьявольскую штуку для поляков, – заявил он Риббентропу после ухода Гендерсона, – что они подохнут!

«Полонез» Галифакса

Гитлеровское послание Чемберлену представляло собой мину замедленного действия с точно установленным сроком. Через 44 часа мир взлетит на воздух. Вот запись в дневнике начальника штаба армии Гальдера, сделанная 29 августа:

«30. 8. Поляки в Берлине.

31.8. Разрыв.

1.9. Применение силы».

Народы еще не знают этого. Но тревога быстро нарастает. Большинство стран Западной Европы закрыли свои границы, прекращены полеты гражданской авиации. Без объявления мобилизации к пограничным укреплениям подтягиваются войска. На улицах и скверах Лондона и Парижа появились зенитные орудия и наскоро вырытые траншеи. Приближение военной катастрофы ощущается повсеместно.

На рассвете 30 августа в опустевшем небе над германской столицей появилась черная точка. «Таинственный самолет вылетел сегодня из Берлина в 5 часов утра», – сообщили газеты. В 9.20 он приземлился на небольшом аэродроме «Хьюстон», вдали от Лондона. Затем, как в детективном романе, меняя несколько раз машины, чтобы скрыться от вездесущих репортеров, Далерус в 10.30 появляется на Даунинг-стрит, 10, где его с нетерпением ждали Чемберлен, Галифакс и Вильсон.

Требование Гитлера, чтобы польский представитель явился в тот же день, 30-го, ставит британских капитулянтов в трудное положение.

У всех свежи в памяти визиты к Гитлеру Шушнига и Гахи.

– Поймите, – говорит Галифакс Далерусу, – нам трудно настаивать в Варшаве… Тем более что мы даже не знаем содержания германских предложений!

Далерус, однако, полон оптимизма. Около 12 часов он из кабинета премьера соединился по телефону с Берлином.

– Гитлер хочет показать, как высоко ценит дружбу с Англией, – сообщает Геринг. – Сейчас он работает над текстом условий и намерен включить туда принцип плебисцита.

– А нельзя ли передать эти предложения через Липского?

Геринг не возражает…

По просьбе Галифакса примерно через час Далерус снова у телефона.

– Очень многое зависит от того, в какой форме будут изложены предложения. (Шеф Форин оффиса морщился при мысли, что ему придется излагать эти условия в парламенте.) Они ни в коем случае не должны выглядеть как диктат!

– Нет, это не будет диктатом, – успокаивает Геринг. – Документ готовится как «основа для дискуссии».

Около трех часов дня – новый телефонный разговор.

– Действительно ли так необходим приезд уполномоченного из Варшавы? – спрашивает Далерус.

– Это непременное требование фюрера, – отвечает Геринг. – Учтите, нельзя терять ни минуты!

Кто мог тогда представить себе, какую жалкую картину являл собой в те часы кабинет министров могущественной Британской империи! Словно стоя на коленях, Галифакс упрашивает Гитлера, чтобы расчленение Польши, на которое Англия согласна, не выглядело как диктат!

Чем же оно могло быть? А «фюрер» подхлестывает: торопитесь, нельзя терять времени, срок истекает!

Вечером того же дня Далерус снова вылетел в Берлин – поручено заверить Гитлера, что Англия продолжает стремиться к переговорам!..

Раскрывая подлинное содержание буржуазной дипломатии, К. Маркс одной лишь фразой навсегда приковал ее к позорному столбу: все ее искусство, заметил он, сводилось к натравливанию одних народов на другие. Английская буржуазия, создавшая самую обширную империю, обладала в этой области по сравнению с правящими кругами других капиталистических государств самым богатым опытом. «Блестящая техника» была продемонстрирована британской дипломатией в период предвоенного кризиса 1939 г. Предоставив Польше «гарантии», привязав к себе финансовыми путами Францию, попугав Гитлера возможностью заключить пакт с СССР и одновременно начав с ним тайные переговоры о широком соглашении, Лондон сумел сосредоточить в своих руках многочисленные нити, с помощью которых мог в эти критические дни направлять развитие событий в желательное для себя русло. Опубликованные дипломатические документы Великобритании, а также многие другие факты, постепенно всплывающие на поверхность, в совокупности воссоздают своего рода сложную партитуру, в которой каждый инструмент дипломатического ансамбля Форин оффиса имел написанную специально для него партию и точные указания, рассчитанные до минуты, когда вступать, когда выдерживать паузу.

«Полонез», исполнением которого дирижировал Галифакс, в критические часы 30 августа представлял собой целый каскад тактических «находок». Накануне, 29 августа, в предложениях, врученных Гендерсону, Гитлер выдвинул требование, чтобы облеченный полномочиями представитель Польши прибыл в Берлин в течение следующего дня. Формально это означало до 24 часов ночи 30 августа.

Когда был вручен английский ответ Гитлеру? 30 августа в 24.00!

По смыслу принятых на себя функций посредника английское правительство должно было изложить содержание гитлеровских требований Польше, ведь Германия не довела их до сведения Варшавы. В течение 30 августа обстановка обострялась с часу на час. Берлин «ожидал» польского представителя. Бек просил Лондон как можно скорее информировать его о содержании германских требований. Но Форин оффис странным образом не спешил. Документ в течение дня был направлен английскому послу в Варшаве с указанием: не вручать впредь до особого распоряжения. Когда же такое распоряжение последовало из Лондона? 30 августа в 24.00, когда срок ультиматума истек. Галифакс дал указание осуществить демарш в Варшаве, отмечает западногерманский исследователь Е. Шэфер, лишь после получения от Гендерсона сообщения о том, что он договорился о встрече с Риббентропом. Таким образом, возможность появления польского представителя в Берлине в назначенный Гитлером срок полностью исключалась!

Зная, что Гитлер ищет предлог для агрессии против Польши, английская дипломатия фактически преподнесла ему такой подарок.

Телеграмма из Варшавы перехвачена…

Гендерсон прибыл на Вильгельмштрассе за несколько минут до полуночи 30 августа. После срыва во время беседы с Гитлером накануне посол держался подчеркнуто вежливо.

Риббентроп принял Гендерсона в своем кабинете, который некогда принадлежал Бисмарку.

Он только что вернулся от «фюрера». По свидетельству присутствовавшего при беседе П. Шмидта, министр находился в состоянии лихорадочного возбуждения. Можно предположить, что разговор с Гитлером касался вопроса, как лучше «обыграть» тот факт, что посол Великобритании явился как раз к моменту истечения срока ультиматума. Поручение, данное рейхсминистру, очевидно, тоже было не из легких…

«Я вручил послание г-ну Риббентропу в полночь…» – писал Гендерсон в телеграмме в Лондон, отправленной сразу же по возвращении в посольство. Поспешность, с какой британский посол сообщил это Галифаксу, наводит на мысль, что точный срок вручения был строго предписан ему заранее.

Первые минуты встречи были вполне корректными. Гендерсон передал Риббентропу тщательно подготовленный Форин оффисом документ. Британское правительство предлагало срочно приступить к практической организации прямых переговоров между Польшей и Германией, но отметило, что прибытие польского уполномоченного в тот же день неосуществимо. Гендерсон пояснил, что Англия предлагает вести переговоры, используя обычные дипломатические каналы, и готова взять на себя роль посредника. Если германские предложения представят «разумную основу», Лондон окажет соответствующее давление на Варшаву.

Смысл сказанного сводился к тому, что Германии следовало договариваться об условиях расчленения Польши с Англией.

Затем Гендерсон передал личное послание Чемберлена Гитлеру, в котором Польша и Германия призывались во время переговоров воздерживаться от передвижения войск вблизи границы.

Риббентроп счел момент подходящим, чтобы «возмутиться».

– Это неслыханная дерзость! – сложив руки на груди, он уставился с вызывающим видом на Гендерсона. – Что вы еще имеете сказать?

Разговор приобрел чрезвычайно острый характер. Постоянно прерывая собеседника в оскорбительной форме и возвышая голос, Риббентроп заставил Гендерсона снова потерять пресловутую английскую сдержанность. По словам Шмидта, собеседники чуть не дошли до рукопашной.

Может быть, гитлеровцы хотели таким образом избавиться от «посредничества» Англии, свалив на нее вину за срыв переговоров с Польшей? А британская дипломатия, предавая Польшу, разыгрывала «благородное возмущение»? Установить это документально не представляется возможным.

В конце беседы Риббентроп зачитал на немецком языке документ на нескольких машинописных страницах, где излагались новые «великодушные» предложения Гитлера в отношении Польши. Они состояли из 16 пунктов. Надеясь, что в соответствии с дипломатическим правилом ему вручат документ, Гендерсон, как он объяснял позже, не старался запомнить их. Когда же попросил текст этих предложений, Риббентроп, указав на часы, заявил:

– Они уже устарели, поскольку польский представитель не явился!

Стрелки показывали несколько минут после полуночи.

В этом и заключался дипломатический ход гитлеровцев. «16 пунктов» являли собой фальшивую стряпню, рассчитанную на обман общественного мнения как в Германии, так и за рубежом. Они были призваны создать впечатление, что рейх стремился к урегулированию конфликта в более или менее «демократической» форме. Вместе с тем текст условий не был сообщен ни Польше, ни Гендерсону. Гитлеровцы опасались, что польское правительство могло согласиться начать на их основе переговоры. А приказ войскам уже был отдан – до вторжения оставалось менее 30 часов.

Напомним, что как раз в то время, когда происходила описанная выше сцена в Берлине, английский посол в Варшаве Кеннард требовал от Бека согласиться на переговоры, основываясь на предложениях, которые Риббентроп объявил уже устаревшими!

На следующее утро, 31 августа, Гендерсон позвонил по телефону в польское посольство в Берлине и сообщил: из «абсолютно надежного источника» ему стало известно, что, если в ближайшие два-три часа Польша ничего не предпримет, то начнется война. Около полудня находившийся в британском посольстве Далерус (как легко понять, с ведома Гендерсона) связался с Лондоном и высказал Г. Вильсону мнение, что германские предложения «чрезвычайно либеральны». Хотя гитлеровцы имели доступ к английским шифрам, отмечает Толанд, столь «нескромное» использование Гендерсоном телефона «облегчало их задачу».

Подобная наивная оценка проделок Гендерсона с телефоном могла бы удивить, если бы было возможно поверить, что действительно таково мнение американского историка. К сожалению, как и в многочисленных других случаях, он старается начистить до блеска пуговицы на изрядно запятнанном мундире «западных демократий». Телефон английского посольства прослушивался, и гитлеровцам было известно, что Гендерсон знал об этом. Соответственно они и оценивали его телефонные «ляпсусы».

31 августа в 12.40 Гитлер позвонил Кейтелю и дал указание о вступлении в действие Директивы №1 на ведение войны. «Теперь, когда исчерпаны все политические возможности урегулирования мирным путем положения на восточной границе, которое стало невыносимым, – говорилось в этом документе, заблаговременно подготовленным ОКБ, – я решил добиться этого силой.

День наступления – 1 сентября 1939 г.

Начало наступления – 4 час. 45 мин.»

Директива предписывала строго соблюдать на западе оборонительную тактику.

Спустя 20 минут, в 13.00, польский посол Липский позвонил в германское министерство иностранных дел и выразил просьбу, чтобы его принял рейхсминистр.

Как гласит пословица, когда обедаешь с чертом, следует иметь ложку с длинной ручкой. Бек постарался об этом позаботиться. Он поручил Липскому сообщить Риббентропу, что в ночь с 30 на 31 августа польское правительство получило информацию из Лондона об обмене мнениями между английским и германским правительствами о возможности прямых переговоров между рейхом и Польшей. Варшава «изучает в благожелательном духе» предложение о переговорах с рейхом и сообщит официальный ответ несколькими часами позже. Но инструкция содержала еще один – строго секретный – абзац, исключительно для сведения Липского.

Случилось так, что, когда Липский звонил на Вильгельмштрассе, Далерус находился на квартире у Геринга. Многочисленные картины и другие художественные ценности, присвоенные рейхсмаршалом, упаковывались для перевозки в надежные хранилища. Появился адъютант и вручил Герингу пакет. Прочтя документ, рейхсмаршал буквально подскочил:

– Поляки саботируют переговоры! Доказательство у меня в руках!

После нескольких минут размышлений он дал ознакомиться с документом Далерусу. Это был перехваченный и расшифрованный службой подслушивания текст телеграммы, направленной из Варшавы Липскому. В последнем абзаце говорилось: «Ни в коем случае не позволяйте втянуть себя в переговоры по практическим вопросам. Если правительство рейха в устной или письменной форме сообщит вам свои предложения, вы должны заявить, что совершенно не располагаете полномочиями для того, чтобы согласиться с ними или обсуждать их».

До вторжения в Польшу оставалось 15 часов…

Геринг обещает Гендерсону цветы на могилу

Посетители ресторана «Эспланада» в Берлине, обычного места встречи состоятельных иностранцев, в тот день, 31 августа, были немало удивлены, увидев в зале Геринга, появившегося в сопровождении господина средних лет. (Это был Далерус.) Расположившись за столом, они, казалось, целиком отдались изысканным блюдам и напиткам. Геринг явно был в хорошем настроении, шутил, смеялся, и это не могло не произвести впечатления, ведь всего два дня назад его назначили председателем Высшего совета обороны фашистской Германии. Разве присутствие рейхсмаршала авиации в ресторане, когда вокруг все полно тревоги, не свидетельствовало о «миролюбивых» намерениях рейха?

Во время обеда Далерус предложил Герингу встретиться с Гендерсоном и за чашкой чая в непринужденной обстановке попытаться совместно найти какое-либо решение. По некоторым данным, эта инициатива исходила от Вайцзекера и Хасселя, обеспокоенных опасностью возникновения войны с западными державами.

Встреча состоялась опять на квартире Геринга. Он действовал с согласия «фюрера» и, разумеется, знал о подписании Директивы №1, а это означало, что примерно за час до появления гостей в его доме военная машина рейха, остановленная вечером 25 августа, снова пришла в движение. Узнав о демарше Липского, генеральный штаб в 16.00 запросил: не меняет ли это намеченных планов? Ему ответили: приказ о нападении на рассвете следующего дня остается в силе. «Решение не проводить эвакуации показывает, что он (Гитлер. – Авт. ) считает, что Англия и Франция не выступят», – записал Гальдер в дневнике в 18. 00.

Тем временем, разыгрывая гостеприимного хозяина, рейхсмаршал буквально очаровывал Гендерсона своим вниманием и добродушным расположением. Около двух часов он распространялся о стремлении Германии к дружбе с Великобританией, чему мешало только «неразумное» поведение поляков… Не оставался в долгу и Гендерсон. Он заверял Геринга в своем уважении и подчеркивал, что лично сам постоянно прилагал усилия для того, чтобы его миссия в Берлине привела к установлению дружественных отношений между двумя странами. Геринг в знак согласия кивал головой.

– Война между Германией и Англией будет ужасной, – заметил он, – помешивая ложечкой в чашке. – Я, как командующий авиацией, буду вынужден дать приказ бомбардировать вашу страну!

– Тогда вы станете причиной моей смерти! – кисло улыбаясь, ответил Гендерсон.

– В таком случае я лично совершу полет над Англией и сброшу венок на вашу могилу, – заверил гостя рейхсмаршал.

Когда постепенно установилась «атмосфера доверия», Геринг показал Гендерсону перехваченную телеграмму Бека как свидетельство того, что именно Польша была «всему виной». В глазах английского дипломата он уловил сомнение: не фальшивка ли?

– Мы скоро будем иметь доказательство подлинности телеграммы, – сказал рейхсмаршал. – В эти минуты Риббентроп принимает Липского!

Чаепитие закончилось около 19 часов.

…В ожидании, когда Риббентроп соблаговолит его принять, Липский вспоминал встречи, которые имел с ним в прошлом. Давно ли рейхсминистр заверял его, что Польша является «реальным барьером против коммунизма», а в отношении этого они всегда обнаруживали полное единство взглядов? Возможно, прав Бек, полагая, что Гитлер блефует и дело закончится конференцией, на которой Польша, опираясь на союз с Великобританией и Францией, сможет выступать в качестве равноправного партнера?

В 15 часов позвонил Вайцзекер и спросил, желает ли Липский быть принятым министром в качестве специального уполномоченного или в ином качестве. Липский ответил: в качестве посла для передачи сообщения своего правительства. Снова последовало длительное ожидание.

То, о чем намеревался сказать Липский, было уже известно Риббентропу. Сначала, узнав о содержании перехваченной депеши, он хотел вообще отказать Липскому в беседе. Но Геринг, недолюбливавший Риббентропа и не скрывавший этого, предложил «разыграть» ситуацию иначе: дозволить послу сделать заявление!

В 18.15 очередным звонком Липского срочно пригласили в министерство иностранных дел. Перед старинным зданием толпились люди. У входа и на лестнице стояли эсэсовцы.

Липский зачитал полученную телеграмму.

– Вы явились в качестве уполномоченного для ведения переговоров? – спросил Риббентроп.

– В данный момент я имею поручение довести до вашего сведения заявление моего правительства.

– А вам известно о последних англо-германских переговорах?

– Располагаю лишь косвенной информацией.

– Я считал, что вы прибыли в качестве уполномоченного, – заметил Риббентроп, заключая беседу, длившуюся всего несколько минут. – Я передам рейхсканцлеру ваше сообщение.

Когда Липский, вернувшись в посольство, хотел соединиться по телефону с Варшавой, то обнаружил, что линия отключена. Гитлеровцам уже нечего было подслушивать!

В 21 час германское радио передало официальное заявление, дававшее выгодное для рейха освещение последних событий.

Мало веря в намерение правительства Польши достигнуть договоренности, гласило заявление, правительство рейха тем не менее согласилось на переговоры. Учитывая срочность вопроса и желая избежать катастрофы, оно заявило, что готово принять до истечения 30 августа польского представителя, уполномоченного для ведения переговоров и заключения соглашения. В ответ на благожелательную позицию рейха Варшава объявила мобилизацию. Несмотря на то что польский представитель до сих пор не прибыл, Риббентроп информировал английского посла о содержании германских предложений, подготовленных в качестве основы для переговоров. Польский же посол не имел необходимых полномочий.

«Фюрер и германское правительство, – говорилось в заключение, – таким образом, в течение двух дней напрасно ожидали прибытия польского представителя, облеченного необходимыми полномочиями.

В таких условиях германское правительство считает, что его предложения ина сей раз целиком и полностью отвергнуты».

Затем было передано содержание пресловутых 16 пунктов.

Предлог для вторжения создан.

«Дуче» зажигает фонари

События приобретали все более стремительный темп. Гигантская воронка кризиса, возникшего в капиталистическом мире, с неудержимой силой втягивала государства и народы, министров и дипломатов, генералов и солдат, людей всех возрастов и профессий. Со столов и из сейфов канцелярий эта волна смывает в ее пучину бесчисленное множество докладов и приказов, заявлений и нот, телеграмм и секретных донесений. Много лет спустя время выбросит то, что сохранится, на берег и историки набросятся на свою добычу…

Муссолини испытывал неприятное ощущение: почва уходила из-под ног. Поезд истории движется все быстрее, вагоны проплывают мимо, еще не поздно вскочить на подножку, но на какую? «Дуче всегда прав!» Наглый блеф и позерство оборачивались жалкой нерешительностью.

27 августа Муссолини склоняется к тому, чтобы «остаться у окна» на протяжении первой фазы конфликта. Но когда она окончится? Принятое решение, по существу, лишь оттяжка решения. Особенно тяжело воспринял «дуче» неожиданное вероломство партнера по «оси». «Обнаружился интересный факт, – отметил в тот день в своем дневнике Чиано, – англичане сообщили нам текст предложений, сделанных немцами Лондону, где они восприняты с большим интересом, но мы о них абсолютно ничего не знаем (в оригинале подчеркнуто дважды. – Авт. ). И вот что существенно: Гитлер предлагает англичанам союз или нечто вроде этого, и, разумеется, за наш счет. Я возмущен и сказал это дуче. Он тоже возмущен, но не показывает этого. Он все еще хочет сохранить солидарную по отношению к Германии позицию, во всяком случае внешне».

Спасая честь мундира, Чиано в беседе с Лореном не подает вида, что ему неизвестны германские предложения. Он решает установить контакт с Галифаксом по телефону. Английский лорд не скрывает своей радости в связи с этим. «Разговор с обеих сторон отмечен большой сердечностью», – записывает Чиано.

Итальянский МИД поручает Аттолико запросить у Риббентропа информацию о положении дел. Тот сообщает: вряд ли можно рассчитывать на мирный исход; что касается Гендерсона, то он отправился в Лондон только для того, чтобы сообщить свое собственное мнение. Зная о подлинной цели срочной поездки Гендерсона в британскую столицу, Чиано возмущен. «Можно ли быть большим негодяем, чем Риббентроп?» – отмечает он в своем дневнике.

Наблюдая за развитием событий, перечитывая телеграммы и многочисленные статьи из иностранной прессы, нередко глубоко задевавшие его самолюбие, «дуче» нервничал. 30 августа у него складывается убеждение, что нацистский рейх осуществит удар на следующий день. Чем обернется для Италии и для него лично позиция нейтралитета? «Не имея возможности вступить в войну, – отмечает в дневнике 30 августа Чиано, – он принимает все необходимые меры, чтобы в случае мирного разрешения вопроса иметь возможность сказать, что он сделал бы это». Производится призыв резервистов, устанавливается затемнение, закрываются некоторые учреждения. Многих из близких к «высшему эшелону» в Риме эти мероприятия тревожат: не воспримут ли их всерьез и не станет ли Италия объектом неожиданного удара западных держав? Категорически высказывается против войны и союза с Германией итальянский народ.

«Неприятное пробуждение, – записывает Чиано 31 августа. – Аттолико телеграфирует около 9 часов утра, что положение безнадежно, война начнется через несколько часов, если не случится что-либо непредвидимое». Чиано спешит в «Палаццо Венеция». С согласия итальянского диктатора звонит Галифаксу. Муссолини готов обратиться к Гитлеру с предложением об урегулировании кризиса, но только если сможет предложить достаточно солидный «залог» – Данциг. С пустыми руками он не сможет ничего сделать.

У Галифакса свои заботы: ведь вопрос о Данциге покрывается только что подписанным договором с Польшей. Он сообщает в Рим по телефону, что итальянское предложение в такой форме представляется ему неосуществимым; вопрос о Данциге может быть решен лишь как часть общего германо-польского урегулирования.

Тем временем «дуче» развивает необычную активность. Взяв в свои руки инициативу урегулирования мирным путем, он не только выбрался бы из политически невыгодного и даже опасного положения, но и мог бы что-нибудь стянуть для себя со стола переговоров!

Английский и французский послы около часу дня 31 августа приглашены во дворец Киджи. Им сообщают предложение «дуче» созвать 5 сентября конференцию с участием Англии, Франции, Германии и, разумеется, Италии для пересмотра Версальского договора, который является «причиной настоящих осложнений»… Муссолини готов обратиться с этим проектом к Гитлеру, но при условии предварительного получения согласия Англии и Франции.

Итак, предложен новый Мюнхен – за счет Польши. Лорен в восторге, Франсуа-Понсе воспринимает предложение с удовлетворением. Галифакс встретил его благосклонно, но сообщил, что должен переговорить с Чемберленом. С большим энтузиазмом ухватился за идею созыва конференции Бонне.

Остальную часть дня Муссолини и Чиано с нетерпением ожидают ответов. Около 20 часов управление телефонной сети вдруг сообщило, что Лондон прервал связь с Римом. В тот вечер в британской столице принимались некоторые меры на случай возникновения войны: подготовлена эвакуация детей, установлены аэростаты и т.п. Что касается связи с Римом, то ее разрыв не был предусмотрен, и вскоре она вновь действовала. В Риме, однако, этот случайный эпизод в первый момент произвел ошеломляющее впечатление.

– Это – война! – воскликнул «дуче». – Завтра же я сделаю заявление в Большом совете, что мы не выступим!

Но Чиано обеспокоен: не будет ли завтра уже слишком поздно? Англия и Франция могут предпринять какой-либо шаг, который сделает подобную декларацию невозможной. «Я предложил пригласить Перси Лорена, – отметил он в дневнике, – и проговориться. Если в результате возникнет скандал, меня можно будет „принести в жертву“, но положение, по меньшей мере, будет спасено. Дуче одобряет».

Лорен приглашен в итальянский МИД; Чиано сообщает ему о неполадках с телефонной связью. Затем, как он сам пишет, делая вид, будто не в силах сдержать «крик сердца», спрашивает:

– Почему вы хотите совершить непоправимое? Неужели вы еще не поняли, что мы не начнем по своей инициативе войну против вас или против Франции?

Лорен, опешивший от столь откровенного признания, с глазами, полными слез, заявляет, что он счастлив.

Тем временем Муссолини дал указание отменить затемнение и снова зажечь все фонари на улицах Рима…

«Бабушка умерла!»

Во второй половине 31 августа в номере гостиницы, где Науджокс расположил свой «штаб», раздался телефонный звонок.

– Перезвони мне! – Науджокс узнал голос Гейдриха.

Набрав известный ему номер, Науджокс соединился с Берлином.

– Бабушка умерла! – сообщил Гейдрих. Это был условный сигнал, означавший приказ приступить к исполнению операции. – Консервы получи у Мюллера!

Альфред Науджокс был ветераном СС, в рядах которых находился с 1931 г. В Службе безопасности (СД) под руководством Гейдриха он уже не раз выполнял самые рискованные и грязные операции. Так, ему было поручено обеспечить гитлеровскую шпионскую агентуру на Балканах радиоприемниками, и он ухитрился переслать их, запрятав в холодильники и другие предметы домашнего обихода. Создав «техническую секцию» СД, Науджокс организовал массовое изготовление фальшивых заграничных паспортов и английской валюты.

В годы войны в составе войск СС творил чудовищные злодеяния на советской земле. В Дании расстреливал патриотов – участников движения Сопротивления. Перед крахом третьего рейха переметнулся на сторону союзников. Предстал как военный преступник перед судом в Нюрнберге, где под присягой дал ряд показаний. А в 1946 г. ему удалось «чудесным образом» бежать из судебной тюрьмы; такой человек был слишком полезен для американских спецслужб, чтобы его повесить. Следы Науджокса после этого, разумеется, затерялись. Нашелся, однако, журналист, не побрезговавший написать его биографию. В предисловии к ней Науджокс пишет: «Я – человек, который начал войну».

…В первых числах августа 1939 г. Науджокса вызвали на Принц Альбертштрассе, в резиденцию Гейдриха. Он удивлен: шеф был уж очень приветлив. Это настораживало.

– Альфред, – по-дружески обратился к нему Гейдрих. – Есть дело. Как раз по твоей части.

Начальник Службы безопасности откинулся в кресле. Его удлиненное лицо с близко посаженными холодными глазами, что придавало сходство с хищником, застыло на минуту в неопределенной улыбке.

– Назовем это… ну, скажем, «Операция Гиммлер», – продолжал он, взяв со стола папку из дубленой кожи. – Фюрер считает ее делом первостепенной важности. По значению она далеко превосходит все, чем нам приходилось когда-либо заниматься. Риск немалый, и тем не менее опасность провала должна быть полностью исключена.

Гейдрих встал и подошел к висевшей на стене карте.

– Речь идет о Польше. Наступило время заняться ею. Поскольку фюрер не намерен вести зимнюю кампанию в польских равнинах, то хочет разрешить польский вопрос сильным, молниеносным ударом в ближайшие несколько недель. Требуется подходящий предлог для начала войны. Этим ты и займешься.

Привыкший к неожиданным поручениям, Науджокс хранил молчание, пристально наблюдая за шефом.

– Как тебе известно, – пояснил Гейдрих, – в последнее время имели место отдельные пограничные инциденты. Но ничего мало-мальски серьезного. Один-два выстрела, и на том дело кончается. Ни одного значительного случая, который мы могли бы использовать, чтобы взорвать пороховой погреб. Теперь нам надо действовать наверняка. Придется самим поджечь фитиль.

– И мне предстоит… чиркнуть спичкой?

Гейдрих бросил испытующий взгляд на Науджокса.

– Вот, смотри, – сказал он, уперев карандаш в еле заметную точку на карте. – Это Глейвиц. Он практически находится на самой границе с Польшей. Для нас это очень удобно. Невдалеке от него, на расстоянии нескольких километров, на нашей территории расположена небольшая радиостанция. Вот здесь ты и должен появиться на сцене…

– Представь себе, что однажды ночью, – продолжал Гейдрих, шагая по кабинету, – поляки совершат налет на Глейвиц. Среди них ведь немало горячих голов, так что это выглядело бы вполне правдоподобно. Они захватывают радиостанцию, пусть не надолго, на несколько минут. Этого времени им вполне хватит, чтобы, воспользовавшись включенным микрофоном, передать в эфир какое-нибудь дерзкое антигерманское заявление. Ну, например, что фюрер хочет войны или что-нибудь в таком же роде. В общем это не твоя забота, текст мы составим. Это была бы очень серьезная, возмутительная провокация, не правда ли? Особенно если бы в тот момент радиостанция в Глейвице была случайно подключена к германской трансляционной сети. Вся страна сразу бы убедилась, что именно поляки накаляют обстановку!

На следующий день газеты поднимут шум, опубликуют фотографии. Было бы особенно убедительно, если бы после перестрелки на месте остались один или два трупа в польской форме; тогда все воочию увидели бы провокаторов… Да, это будет здорово! Как ты считаешь, сможешь организовать такой инцидент?

«Интересно, кому пришел в голову этот дьявольский план? – подумал Науджокс. – Уж конечно не тупице Гиммлеру. Нет, автором может быть только сам Гейдрих. Или Гитлер?»

– Итак? – произнес Гейдрих.

– Мне кажется, – ответил Науджокс, осторожно подбирая слова, – что риск очень велик. Но если вы мне поручите это, я сделаю все, что смогу.

– Все, что ты сможешь, – это не устраивает, – холодно возразил Гейдрих, пристально глядя в глаза Науджоксу. – Ты ведь понимаешь, что означал бы провал… Кстати, надеюсь, у тебя нет каких-либо сомнений морального порядка?

Одним из первых возник вопрос, где раздобыть польскую форму. Требовалось не одна-две, а более сотни, поскольку кроме «захвата» радиостанции Гейдрих планировал ряд других аналогичных операций. Он обратился к Канарису; тот вначале уклонился от участия в этом деле. Тогда через Гиммлера вопрос был доложен «фюреру». 17 августа руководитель «Отдела саботажа» абвера Лахузен записал в дневнике, что Канарис получил непосредственно от Гитлера распоряжение передать Гейдриху 250 польских униформ. Указание было направлено через Кейтеля, следовательно, германский генеральный штаб был в курсе готовившейся провокации.

«Между 25 и 31 августа, – признал Науджокс в своих показаниях в Нюрнберге, – я виделся с Генрихом Мюллером, главой гестапо, который в тот момент находился поблизости в Оппельне. В моем присутствии он обсуждал с человеком по имени Мельхорн план другого пограничного инцидента, который был рассчитан на то, чтобы создать впечатление, будто польские солдаты напали на германские войска… Мюллер сказал, что он имел в своем распоряжении 12—13 осужденных преступников, которые будут одеты в польскую форму и оставлены на месте инцидента как убитые во время нападения. В этих целях врачом, по поручению Гейдриха, им должны были быть сделаны смертельные инъекции. Кроме того, им будут нанесены огнестрельные ранения. Затем на место происшествия будут приглашены представители прессы…

Мюллер сказал, что он получил распоряжение от Гейдриха выделить одного из этих преступников мне для операции в Глейвице. Для обозначения этих преступников он употреблял кодовое наименование – «консервы».

Под «преступниками» имелись в виду заключенные нацистских концлагерей. Участники «нападения» должны быть одеты в польскую форму и вооружены польским оружием.

…Остановившись на дороге в лесу и натянув польскую форму, Науджокс и шесть других эсэсовцев точно в условленное время – 19.30 – на двух машинах подъехали к радиостанции. Проникнув в здание, которое не охранялось, налетчики ворвались в помещение, откуда велась передача. Отстранив сотрудников, они попытались подключить станцию к Бреслау, а следовательно, ко всей радиосети рейха. Панель пульта управления, однако, отличалась от той, на которой один из участников налета репетировал провокацию в Берлине. Тем не менее текст, содержавший резкие антигерманские высказывания, был зачитан перед микрофоном одним из налетчиков, говорившим с польским акцентом. Затем эсэсовцы поспешили скрыться. На ступенях у входа в здание остался лежать одетый в польскую форму человек с окровавленной головой.

В тот же вечер все германские радиостанции передали сообщение начальника полиции в Глейвице:

«Около 20 часов радиопередаточный пункт в Глейвице подвергся нападению и был временно захвачен группой вооруженных поляков. Налетчики были отброшены силами германской пограничной полиции. Во время перестрелки один из них был смертельно ранен».

Первый «неизвестный солдат» второй мировой войны?

ПЕРВЫЕ ЗАЛПЫ

Гитлер следует «интуиции»

1 сентября 1939 г. Еще ночная мгла затягивает небо, лишь на востоке чуть обозначилась светло-серая полоска.

В 4.26, за 19 минут до того, как на границах Польши – северных, западных и южных – повиснут в воздухе сигнальные ракеты, а танковые колонны с ревом устремятся в глубь ее территории, три германских самолета «Стука» поднялись с одного из аэродромов в Восточной Пруссии и взяли курс в сторону Данцига.

Внизу все затянуто густым белым туманом. Из-за плохой видимости воздушные пираты снижаются все ниже, летят, почти прижимаясь к земле, – они отыскивают в районе Диршау два стоящих рядом моста, соединяющие широко разошедшиеся около устья берега Вислы. Через полчаса по этим мостам должны устремиться на восток эшелоны вермахта. Захват мостов – главная задача, которую поставило гитлеровское командование перед войсками, нацеленными для удара на данцигском направлении. Непосредственное участие в разработке операции принял сам «фюрер», ее осуществление возложено на специальную танковую часть, чье прибытие на подходы к мостам рассчитано до минуты.

Гитлеровцы учитывали, что, как только начнутся военные действия, поляки взорвут мосты. Германская разведка установила: управление взрывным устройством находится на значительном расстоянии в железнодорожной насыпи, ведущей в сторону вокзала Диршау.

Это место и пытались обнаружить фашистские стервятники. Уже отчетливо виден один из мостов, из тумана выплывают его высокие, как у средневековых замков, каменные башни, стоящие попарно на опорах. Самолеты делают еще круг, снижаются до 10 метров, пролетают вдоль желтой песчаной полосы откосов.

4 часа 34 минуты. Все вокруг погружено в сон. Падают 250-килограммовые бомбы – первые бомбы второй мировой войны. Круто набрав высоту, самолеты возвращаются на базу. Взрывной механизм уничтожен.

Но польские саперы сразу же бросаются в дымящиеся бомбовые воронки. Среди развороченной земли и щебня они отыскивают порванные провода. И в то мгновение, когда германо-фашистские танки на бешеной скорости приблизились к берегу, пролеты мостов рухнули в воду. Крупная неудача гитлеровцев в первой же боевой операции.

4 часа 45 минут. Без формального объявления войны третий рейх начал вторжение в Польшу на всем протяжении границы. В то же утро в рейхстаге выступил Гитлер. Пытаясь оправдать действия Германии, он обвинял во всем Польшу. «Два дня я и мое правительство сидели и ожидали – соблаговолит ли польское правительство прислать уполномоченного… Но я был бы неправильно понят, если бы моя любовь к миру и терпение были восприняты как слабость или даже трусость… Я не вижу более со стороны польского правительства желания вести с нами серьезные переговоры… Поэтому я решил разговаривать с Польшей на том языке, который она уже на протяжении месяцев применяет в отношении нас…

Сегодня ночью польские регулярные части обстреляли нашу территорию. Начиная с 5 часов 45 минут утра (даже время указано неверно!) мы отвечаем на огонь, и теперь на бомбы мы будем отвечать бомбами».

Что касается Англии и Франции, то он вновь заверил их в своих «теплых» чувствах: «Я всегда предлагал Англии дружбу и в случае надобности очень тесное сотрудничество… Западный вал (граница с Францией. – Авт. ) является границей Германии на вечные времена».

Как известно, речи Гитлера всегда были лживыми, но эта отличалась особым цинизмом. Избалованный «умиротворителями», аплодировавшими каждому очередному акту его агрессии, он даже не пытался и на сей раз придать хоть какую-то видимость правдоподобия своим утверждениям. Тон и содержание речи свидетельствовали о том, что за неделю, истекшую с 25 августа, когда он внезапно отменил вторжение, «фюрер» еще раз убедился, что Англия и Франция и пальцем не пошевелят для помощи своему союзнику. Вторжение в Польшу, рассчитывал Гитлер, останется локальной акцией, а западные державы, предприняв те или иные жесты ради спасения собственного лица, примирятся с ним как с совершившимся фактом. «Англичане бросят поляков на произвол судьбы, точно так же как они поступили с чехами», – заявлял Гитлер в кругу приспешников.

По свидетельству одного из его адъютантов – Шауба, несмотря на то, что некоторые данные разведки говорили о возможном выступлении Англии и Франции, Гитлер отмахивался от этой информации, заявляя, что она мешает его «интуиции». Похоже, что откровеннее всего он высказывал свою оценку тактики западных держав не в деловых беседах, а в случайно брошенной фразе личному фотографу: «Англия блефует. И я тоже!»

Следуя «интуиции», Гитлер, развязав агрессию против Польши, бросил все имевшиеся в его распоряжении силы на восток, оставив практически без прикрытия западную границу, хотя знал, что по другую ее сторону находятся 110 французских дивизий. Как известно, на Нюрнбергском процессе Йодль показал, что фашистский рейх имел в тот момент на западе 23 дивизии.

Более точные данные свидетельствуют, что боеспособных дивизий было лишь восемь; остальные скомплектованы наспех и не получили необходимой подготовки. Пехотные и артиллерийские части ни разу не проходили учений с боевыми снарядами; танковых соединений не было, а авиацию полностью перебросили на восток; наличного боекомплекта в случае ведения операции хватило бы на три дня. На «линии Зигфрида» только наиболее важные сооружения были обеспечены персоналом, и сама линия, по существу, еще не представляла сколько-нибудь серьезного оборонительного барьера. «Если французы выступят, они пройдут ее насквозь», – поделился своими опасениями в те дни командующий группой армий на западе Вицлебен с одним из участников «оппозиции» сотрудником абвера Гизевиусом.

В таких условиях даже самый отчаянный авантюрист не пошел бы на риск войны против Польши, не имея гарантий, что западные державы не выступят. Однако Гитлер располагал подобными гарантиями, и на этом основывалась его «интуиция». Как уже говорилось, влиятельные силы, направлявшие политику западных держав и делавшие ставку на провоцирование германо-советского вооруженного столкновения, по неофициальным каналам довели до сведения «фюрера», что французская армия не сделает ни шагу, если он сам не предпримет наступательных действий на западе.

Игра была «честной» – кабинеты Чемберлена и Даладье не «подвели».

Гейдрих подготавливает «неопровержимый» инцидент

Налет на радиостанцию в Глейвице не единственная провокация гитлеровцев с целью создания предлога для вторжения в Польшу. В рейхстаге «фюрер» сообщил о трех «серьезных» нарушениях границы поляками. В свою очередь Риббентроп упрямо цеплялся за эту аргументацию в беседах с послами Англии и Франции. Например, 1 сентября в разговоре с Кулондром он заявил, что не Германия напала на Польшу, а та длительное время провоцировала рейх и 31 августа вторглась на немецкую территорию. «В этих условиях, – нагло утверждал рейхсминистр, – версия о германском вторжении должна быть исключена». Нацистская пресса не замедлила поведать о многочисленных «подробностях» вторжения польских вооруженных сил. Так, «Фёлькише беобахтер» писала, что помимо Глейвица еще в двух местах германская граница была нарушена «тяжело вооруженными» отрядами поляков. Как все это расценить?

Некоторые из недавно опубликованных на Западе материалов позволяют сказать, что инсценированные нацистами провокации, чтобы ввести в заблуждение и международное общественное мнение, и немецкий народ, имели несравненно более крупные масштабы и были более циничны, чем считалось до сих пор. Поэтому в дополнение к тому, что было сказано выше о провокации в Глейвице, следует еще раз обратиться к истории вопроса.

«Если возникнет малейший инцидент, я без предупреждения разгромлю Польшу так, что от нее не останется и следа!» – заявил Гитлер в упоминавшейся выше беседе с К. Буркхартом. Подготовить такой «инцидент» он поручил Гейдриху.

Шеф Службы безопасности, связывая с этим собственные честолюбивые планы, был в восторге от поручения. И немедленно принялся за дело.

Провокация в Глейвице, задуманная с расчетом использовать радиосеть всей страны для передачи дерзкого призыва «польских повстанцев», на первых порах выглядела весьма соблазнительно. Затем обнаружился ряд «отрицательных» моментов. Германская граница в этом районе была хорошо укреплена, радиостанция отстояла от нее на 5 км. Каким образом здесь могли появиться солдаты регулярной польской армии? Если оставить около радиостанции труп человека в польской форме, то этому мало кто поверит, особенно среди жителей прилегающих районов. Гитлеру же нужен был «инцидент», который совершенно «неопровержимо» доказал бы всему миру, что именно польские вооруженные силы вторглись на территорию рейха. Как будет показано ниже, провокация в Глейвице, с учетом сказанного, была проведена несколько иначе, чем первоначально планировалось.

…Вечером 9 августа самолет «Юнкерс-52» приземлился на небольшом аэродроме в Нейштадте (Верхняя Силезия). Выбравшись из кабины, на землю спрыгнул Гейдрих.

«Фюреру нужен повод для войны», – без обиняков заявил он поджидавшему его с машиной начальнику местного отделения гестапо. Переночевав в Глейвице, Гейдрих вместе со своим спутником обошел близлежащий район границы и отметил три участка, где «переход» ее польскими частями мог выглядеть более или менее правдоподобно. Затем на границе побывал Гиммлер и одобрил два из предложенных Гейдрихом пункта: Хохлинден и Питшен (близ Крейцбурга).

В районе Питшена граница проходила по заболоченной низине, рядом находился лесистый участок. Ночью, натянув польскую форму, эсэсовцы могли имитировать «нападение поляков» на находившуюся неподалеку деревню. Хохлинден был еще «удобней»: граница там имела крутой изгиб и свою же пограничную заставу можно было обстрелять с германской территории, создав впечатление, что выстрелы сделаны с территории Польши.

В итоге помимо Глейвица провокации решили организовать еще в двух местах – Хохлиндене и Питшене.

При подготовке операций некоторые из ее участников высказали опасение, что дело слишком рискованное.

– Ерунда, – отмахнулся Гейдрих. – Англичане всегда действовали подобным образом, а то, что могут они, сможем и мы! Когда пройдут танки, никто об этом уже говорить не будет!

В качестве сборного пункта была выбрана расположенная в безлюдном месте фехтовальная школа в Бернау, опустевшая в связи с тайной мобилизацией ее «воспитанников». 16 августа сюда прибыли эсэсовцы. Их одели в форму пограничных войск, разбили на взводы и отделения. Затем под руководством офицера немецкого происхождения, служившего в польской армии, а потом переметнувшегося на сторону гитлеровцев, началась муштра на плацу – отрабатывалось исполнение команд, отдававшихся по-польски, и разучивались польские песни.

Инсценировка нападения на немецкую деревню близ Питшена, как оказалось, тоже была связана с некоторыми «трудностями»: у местных жителей имелось оружие, следовательно, не исключалась возможность перестрелки и кого-либо из «нападающих» могли ранить. А что, если он попадет в их руки и будет опознан, как немец?

Чтобы уменьшить возможный риск, в деревню доставили большую группу полицейских, которые должны были арестовать «налетчиков», а главное – оградить их от местных жителей. Кроме того, решили ограничиться «нападением» на стоявший на отшибе, в нескольких сотнях метров от леса, дом лесника, благо тот тоже оказался эсэсовцем, и с ним все согласовали.

Последнее затруднение состояло в том, что именно здесь, у самой границы, была сосредоточена дивизия «Адольф Гитлер», находившаяся как бы на острие подготовленных для вторжения войск. На время проведения провокации дивизию отвели в сторону и границу освободили для «нападения поляков».

Из трех готовившихся провокаций наибольшие надежды Гейдрих возлагал на «эпизод», запланированный в Хохлиндене. Разработав авантюристический сценарий, он ожидал, что осуществление его принесет небывалый в истории подобных дел успех. Рота эсэсовцев сосредоточивалась в лесу к юго-востоку от населенного пункта; одна часть солдат была переодета в польскую военную форму, другая имитировала бродяг и грабителей, вторгшихся из Польши. По сигналу диверсанты должны были выступить в направлении поросшей кустарником лощины и там разделиться на три группы. Первой поручалось, соблюдая строжайшую тишину и не переходя на польскую территорию, приблизиться к немецкой пограничной заставе. Вторая, переправившись через небольшую речушку, должна была «изолировать» расположенный неподалеку польский хутор; перед третьей группой стояла задача, перекрыв дорогу на Хвалензитц, внезапно напасть на польскую заставу и захватить ее персонал.

Теперь наступал момент для реализации сути замысла шефа СД. Упоминавшийся дезертир под видом польского офицера, направленного из Варшавы со специальным поручением, должен был с помощью телефона на захваченной польской заставе сообщить в Рыбник о происходящей «перестрелке с германскими пограничниками» и срочно запросить помощь. Если бы дезинформированное таким образом командование польской воинской части в Рыбнике направило подкрепление, диверсанты разыграли бы «горячую схватку» между «немцами» и «поляками», чтобы в том месте, где граница делает крутой поворот, увлечь польских солдат на ее другую сторону. А затем переодетые в польскую форму эсэсовцы должны были вдруг «сдаться» и вместе с «немецкими пограничниками» наброситься на поляков и захватить их в плен. Вот этих поляков, якобы «вторгшихся на германскую территорию», Гейдрих и собирался представить иностранным корреспондентам и фоторепортерам.

20 августа Гейдрих снова появился на месте будущих событий и совершил долгую инспекционную прогулку по приграничной зоне. Он остался доволен – все было готово, следовало ждать сигнала «фюрера».

Шеф СД, разумеется, знал, что вторжение в Польшу назначено на рассвете 26 августа, и сделал все для осуществления трех намеченных провокаций в ночь с 25 на 26 августа. Он не предвидел только, что вечером 25 августа у Гитлера сдадут нервы и это внесет страшную путаницу в действия диверсантов.

«Большой глухарь»

Во второй половине дня 25 августа, когда Гитлер неожиданно отменил назначенное на следующее утро вторжение в Польшу, командир роты диверсантов получил с опозданием ранее отданный приказ быть готовым к выполнению задания. Указание об отмене приказа, несмотря на все старания Гейдриха, своевременно не дошло. Штурмовиков подняли по сигналу тревоги, и в Хохлиндене и Питшене они приступили к выполнению диверсии. Лишь Науджокс, ожидая у телефона сообщения о «смерти бабушки», остался со своей командой в гостинице в Глеивице. Причиной путаницы с приказами, как выяснилось, был слишком сложный порядок передачи закодированных указаний из Берлина. Стремясь исключить опасность какого-либо несвоевременного шага, Гейдрих установил, что приказ об исполнении операции должен был иметь не одно, а два предварительных предупреждения. Переданный по телефону пароль «Малый глухарь» означал: «Внимание!», а «Большой глухарь» – полную боевую готовность. И лишь по третьему сигналу «Агата» следовало приступить к осуществлению провокации. Результат такого трехэтажного педантизма в подготовке бандитской акции явился прямо противоположным. Услышав второй сигнал – «Большой глухарь», эсэсовцы восприняли его как команду действовать.

В районе Хохлиндена провокаторы были доставлены в лес, переоделись там в польскую форму и затем двинулись, как было намечено, по трем различным направлениям. Одно из подразделений успело уже проникнуть на 200 м на польскую территорию, когда догнавший мотоциклист передал указание немедленно отменить операцию. Поспешно вернувшись в лес, диверсанты переоделись и постарались незаметно вернуться на базу.

Вскоре выяснилось странное обстоятельство, над которым Гейдрих долго ломал голову. Польская таможенная застава, которую должны были захватить диверсанты, но чего они не сделали, так как были отозваны обратно, в тот самый вечер 25 августа была разгромлена германской воинской частью. Как оказалось, это было делом рук подразделения военной разведки. Было ли это простой случайностью? У Гейдриха возникло подозрение, что, несмотря на строжайшую секретность, абвер был кем-то неофициально информирован и намеренно уничтожил заставу, чтобы сорвать «операцию». Не видна ли здесь рука Канариса? Он не просто ненавидел Гейдриха, но и считал рискованным с точки зрения интересов германского империализма развязывание Гитлером войны в тех условиях. Сказанное выше о шефе абвера и методах его работы не исключает подобного предположения.

Гейдрих был взбешен. Поскольку нападение на Польшу несколько откладывалось, следовало опять ждать сигнала для проведения запланированных провокаций. Но вся затея была уже подмочена: возня эсэсовцев в районе Хохлиндена не осталась незамеченной, кроме того, из-за разгрома абвером польской таможенной заставы было уже невозможно заманить поляков на германскую территорию.

Что произошло в ночь на 1 сентября?

Когда Гитлер отдал окончательный приказ о вторжении Польшу на рассвете 1 сентября, Гейдрих вечером 31 августа распорядился приступить к осуществлению запланированных провокаций. В их сценарии на этот раз были внесены некоторые изменения.

В Хохлиндене группа диверсантов кружным путем была доставлена на затянутых брезентом грузовиках в приграничный лес. Там они пере: оделись в польскую форму и получили последний инструктаж: сначала идти вдоль границы до пересечения с дорогой Хохлинден – Хвалензитц и затем двинуться к германской пограничной заставе. При этом гитлеровцы должны были выкрикивать на польском языке ругательства в адрес Германии и стрелять в воздух.

Сцена для циничного спектакля была подготовлена заранее: удалили персонал заставы, а для пущей «достоверности» вблизи здания положили трупы нескольких человек в польской форме.

На сей раз «операция» прошла без неожиданностей и осложнений. После начала действий на заставе появились германские полицейские, которые тоже усердно стреляли в воздух, а потом стали задерживать «нападавших». По окончании операции эсэсовцев на тех же грузовиках доставили обратно на базу. Застава не была повреждена, лишь на стенах здания осталось несколько следов от пуль.

«В Хохлиндене, – писала на следующий день „Фёлькише беобахтер“, – польские повстанцы и солдаты польской армии напали на новое здание таможенной заставы. После полуторачасовой борьбы германским полицейским удалось отбить заставу. Число убитых и раненых из-за темноты не удалось точно установить. Восемь польских инсургентов и шесть польских солдат захвачены в плен».

Столь же циничной была провокация гитлеровцев 31 августа в Питшене. Около 19 часов к гостинице, где более недели в ожидании сигнала находились диверсанты, подъехали автомашины. Плотно поужинав, эсэсовцы поехали на грузовиках в расположенный близ границы лес. Облачившись в польскую форму и выкрикивая брань на польском языке в адрес рейха, они двинулись к дому лесника. И все это сопровождалось непрерывной пальбой в воздух. Некоторое время спустя под видом пограничной полиции «на выручку» прибыла другая группа эсэсовцев. К этому времени, однако, «налетчики» успели уже сесть в машины и вернуться в гостиницу. Там они заявили, что им удалось отбить предпринятое поляками нападение на Питшен.

Что касается лесника, то его, разумеется, предупредили заранее о предстоящем визите «гостей», а жену предусмотрительно отправили к родственникам в деревню. На следующее утро любопытные могли увидеть несколько следов от винтовочных пуль на стенах здания и оборванные телефонные провода. Близ дома лесника остались следы крови и рядом свеженасыпанный холмик.

В сенсационных сообщениях, появившихся 1 сентября в газетах рейха, говорилось, что накануне, около 20 часов 30 минут патруль пограничной полиции наткнулся на германской территории, примерно в двух километрах от границы, на группу польских солдат и повстанцев, насчитывавшую свыше 200 человек. «Поляки тотчас открыли огонь, пограничная полиция, получив подкрепление, оказала сопротивление,– живописала „Фёлькише беобахтер“. – Поляки потеряли двух человек убитыми, из них один – солдат. У пограничной полиции один человек убит и несколько ранено. Пятнадцать поляков, в том числе шесть военных, взяты в плен».

После «накладки», происшедшей 25 августа, ответственным за организацию всех трех провокаций – в Хохлиндене, Питшене и Глейвице – Гейдрих назначил шефа гестапо Мюллера. 31 августа он сидел в полицейском участке Глейвица (все три пункта были расположены неподалеку друг от друга) и ожидал сообщений о результатах «работы» эсэсовцев. Он нервничал: ведь вечером ему надлежало лично доложить Гейдриху, а в полночь вступал в силу приказ о запрещении полетов над германской территорией. Не дождавшись уточнения подробностей и захватив еще не проявленные пленки «с места событий», он вылетел в Берлин на специально присланном за ним самолете.

Гейдрих остался недоволен итогами «операции» в Хохлиндене. Она была проведена «недостаточно шумно» и не привлекла к себе внимания. Никто из местных жителей не увидел ни марширующих солдат в польской форме, ни взятых в плен «налетчиков»; даже мало кто слышал стрельбу. Единственным «доказательством» «вторжения» поляков были трупы людей в польской форме. Однако нацистские лидеры не рискнули представить корреспондентам ни тела убитых, ни поместить в газетах их фотографии.

Ставшие теперь известными детали этой провокации объясняют причины подобной «скромности». Жертвами кровавого фарса стали несколько политзаключенных, отобранных Мюллером в концентрационном лагере в Саксенхаузене. Незадолго до описываемых событий их в легковых автомашинах переправили в тюрьму в Бреслау. Мюллер называл их «консервами».

Еще 25 августа, когда штурмовики ошибочно приступили к выполнению «операции» в Хохлиндене, некоторые из них видели на лесной просеке черные легковые автомашины с затянутыми шторами. Внутри были люди, находившиеся в состоянии полной апатии, очевидно, под воздействием соответствующей инъекции. По пути мрачная процессия столкнулась с танковой колонной и поэтому прибыла с некоторым опозданием…

31 августа Мюллер снова прибыл с черными лимузинами в Хохлинден. После того как налет был «отбит», а взятых в плен «поляков» отправили в полицейский участок, обнаруженные возле здания заставы трупы в польской форме увезли на грузовиках. На следующий день их закопали невдалеке от границы. Данные о количестве убитых неточны: как свидетельствуют одни источники, их было 12—13, другие – около 30.

Таким образом, немецкие антифашисты стали первыми жертвами второй мировой войны.

Отдельно следует сказать о Глейвице.

Провокация в Глейвице – новые данные

Показания, данные Науджоксом под присягой в Нюрнберге, лишь наполовину правдивы. Самые одиозные подробности провокации этот фашистский преступник скрыл.

В августе 1939 г., тщательно изучив обстановку на месте провокации, Науджокс поделился своими сомнениями с Мюллером:

– Труп в польской форме в Глейвице, в нескольких километрах от границы, это не подходит…

– Хорошо, – ответил Мюллер, – получишь в штатском.

Позже Мюллер, видимо, более серьезно оценил связанный с задуманной кровавой инсценировкой риск. Ведь кого-то из узников концлагеря могут опознать местные жители? А если будет опубликован фотоснимок, как это планировал Гейдрих, подобная опасность будет наиболее вероятной.

Кроме того, после 25 августа, когда стало ясно, что «особые операции» в Хохлиндене и Питшене не смогут быть осуществлены по ранее намеченному плану, провокация в Глейвице вновь приобретала для гитлеровцев особое значение. Именно там предстояло сфабриковать убедительные «доказательства» нападения поляков. Тогда-то и был разработан с дьявольским цинизмом несколько измененный сценарий.

В группу штурмовиков во главе с Науджоксом за час до начала «операции» включили «переводчика» – германского гражданина польского происхождения. Он был связан с гестапо и входил в число «доверенных лиц» нацистской охранки. Свой выбор Мюллер сделал также с учетом того, что этот поляк работал в банке Оппельна, расположенном поблизости, следовательно, его хорошо знали многие жители.

«Переводчику» поручили во время налета сказать перед микрофоном несколько фраз на польском языке. Однако скрыли, что ему отводилась зловещая роль.

31 августа, во время инсценировки налета на радиостанцию, когда переводчик выполнил свою миссию, эсэсовцы по сигналу Науджокса бросились наутек. Последним среди бегущих оказался «переводчик». Это было нарочно подстроено – ему не сообщили условный сигнал. В ту минуту, когда он еще не миновал машинное отделение станции, специально подосланный агент СД выстрелом из пистолета уложил его на месте.

Труп «переводчика» был обнаружен сотрудниками станции, вернувшимися после налета. Его видели полицейские, и все те, кто в тот момент находился поблизости, могли убедиться: это был поляк! Следователь полицейского отделения в Глейвице сфотографировал труп и снял отпечатки пальцев. Теперь Гейдрих располагал «неопровержимыми уликами»: нападение совершено поляками.

Как расценить утверждение Науджокса о том, что «консервы» ему доставил Мюллер? В 1963 г. в интервью, опубликованном западногерманским журналом «Шпигель», нацистский преступник уточнил: оставленные им на шоссе во время налета два человека позже сообщили ему, что к зданию подъехала автомашина с двумя пассажирами. Это были гестаповцы, которые назвали пароль и затем спросили, где находится вход. Потом они положили там человека, которого он и увидел, покидая радиостанцию.

Западногерманский автор Рунцхеймер в опубликованной недавно работе высказывает следующее предположение. Мюллер, как видно, опасался, что убийство поляка-«переводчика» по каким-либо непредвиденным причинам может не состояться, в результате чего Гейдрих не получит требуемых «доказательств» причастности Польши к нападению на радиостанцию. Поэтому он решил на всякий случай организовать еще одно убийство.

За несколько дней до начала войны три гестаповца – один из них именовался «инспектором» – явились в Оппельн. Вместе со следователем местного полицейского участка они арестовали одного из жителей – германского гражданина польской национальности. Его пригласили в гостиницу, а потом, ничего не объяснив, на машине доставили в полицейский участок Глейвица, где поместили в одиночную камеру.

Этого человека держали там до 31 августа, когда с наступлением темноты за ним приехал следователь. «Инспектор», накинув белый халат, вывел арестованного, находившегося почти в бессознательном состоянии. С трудом его затолкнули в автомобиль. «Инспектор» сел рядом, и они направились в сторону северной окраины города. За ними следовала другая машина с двумя гестаповцами в штатском.

Подъехав к радиостанции, машины свернули на проселочную дорогу и остановились. «Инспектор» и два других гестаповца направились к зданию и уточнили у эсэсовцев, оставленных Науджоксом на посту у входа, где положить поляка. Затем (по свидетельству следователя, давшего показания уже после войны) арестованный был подведен «инспектором» к зданию радиостанции. Других подробностей бывший следователь не привел, заявив, что сразу же уехал. Этого поляка, лежащего на ступенях справа от входа, и видел Науджокс, выбегая из здания радиостанции. По свидетельству шофера Науджокса, принимавшего участие в провокации, человек был уже мертв.

Как и в случае с поляком-«переводчиком», Мюллер не рискнул использовать в данной провокации кого-то из заключенных концлагеря. Жертвой стал гражданин Германии, незаконно арестованный и преступно умерщвленный.

На этом Служба безопасности не закончила свои преступные действия. Через 10 минут после прибытия полиции на место происшествия труп, положенный у входа, исчез.

Как можно полагать, гестаповцев встревожило заявление сотрудников радиостанции о том, что в момент бегства налетчиков раздался только один выстрел. Тогда как объяснить, что было два трупа? Один труп спрятали.

На следующий день он снова был обнаружен, но уже на другом месте. Группа гестаповцев доставила на радиостанцию нового следователя, являвшегося одновременно фотографом. Войдя в студию, он увидел большой стол, где был установлен микрофон. На полу возле стола лежал вниз лицом, широко раскинув руки, человек.

В нескольких метрах справа от стола в такой же позе лежал другой. Оба были мертвы. Следователь сделал необходимые снимки, однако на обратном пути гестаповцы отобрали у него фотоаппарат вместе с пленкой.

Эти «метаморфозы» объясняются следующим.

Снимки, доставленные Мюллером в ночь с 31 на 1 сентября, как видно, не удовлетворили Гейдриха: поляк-«переводчик» был убит в машинном отделении станции, другой труп положили у входа в здание; но на фотографиях не было запечатлено ничего такого, что свидетельствовало бы о событиях, происшедших именно на радиостанции. Вот поэтому трупы перенесли в студию и сфотографировали у стола с микрофоном.

Теперь гитлеровцы имели «доказательство», что агрессором являлась Польша, «навязавшая войну рейху».

«Польша нужна Англии как мученица…»

В Лондоне этого ждали… Дежурным офицером в штабе Интеллидженс сервис был Уинтерботам. Рано утром 1 сентября его разбудил срочный вызов по телефону из Варшавы. Резидент британской разведки произнес лишь одно слово, служившее кодовым обозначением: «Война!»

Из штаба СИС последовал звонок дежурному при кабинете министров.

– Это ты, Кокс? Говорит дежурный «С» (условное обозначение руководителя британской разведывательной службы. – Авт. ). Несколько минут назад первые бомбы сброшены на Варшаву.

После этого Уинтерботам снова лег и уснул. Было около шести часов утра…

А зачем, собственно говоря, понадобилось применять кодированное обозначение, чтобы сообщить о начале величайшей трагедии в истории человечества? О том, что горят города и льется кровь мирного населения Польши? Очень просто.

Чтобы создать «алиби» для английских министров, якобы еще не ведавших о наступлении момента выполнить торжественно принятое на себя обязательство оказать немедленную помощь Польше, дать им возможность дискутировать, «сомневаться» и «предполагать».

В 8.30 утра поступила информация от британского посла в Варшаве Кеннарда, в 10.45 – из Берлина. «Насколько я понимаю, – сообщал Гендерсон, – поляки взорвали мост в Диршау и возникли столкновения с жителями Данцига. Получив эти сведения, г-н Гитлер дал приказ отбросить поляков за линию границы и распорядился, чтобы фельдмаршал Геринг уничтожил польские воздушные силы в пограничной зоне. Эта информация получена непосредственно от фельдмаршала Геринга».

Телеграмма была передана в Лондон по телефону, и гитлеровцы, очевидно, имели возможность удостовериться, что Гендерсон был исполнительным: сообщил в Лондон то, что они хотели. Польский посол в Лондоне Рачинский не был информирован англичанами. Поскольку связь с Варшавой была прервана, он оставался в неведении о происходивших событиях до тех пор, пока ему не позвонил из Парижа Лукасевич. Тогда, не дожидаясь указаний Бека, он около 10 часов утра отправился к Галифаксу и заявил, что обстановка требует выполнения Англией обязательств по договору.

– Мне представляется, – ответил Галифакс, – что если факты таковы, то мы будем того же мнения.

Ответ несколько успокаивал и в то же время ни к чему не обязывал. Изощренный в тонкостях дипломатии, достопочтенный лорд отшлифовал его задолго до начала событий.

Затем Галифакс пригласил германского поверенного в делах Т. Кордта и поставил его в известность относительно демарша Рачинского.

– Эта информация создает очень серьезную обстановку, – заметил при этом британский министр.

– А в каких конкретно пунктах германские войска, по вашим сведениям, перешли польскую границу? – спросил Кордт, прикидываясь наивным.

В ответ Галифакс только развел руками. Вернувшись в посольство, Кордт через некоторое время позвонил Галифаксу.

– Сведения о бомбардировках Варшавы и других польских городов не соответствуют действительности, – заявил он. – Поляки обстреливают германскую территорию, а части вермахта отстреливаются…

Располагая с 6 часов утра информацией от Интеллидженс сервис, Галифакс не подал виду, что ему ясна тактика германской дипломатии. Она устраивала его.

В 11.30 состоялось экстренное заседание британского кабинета. Министры пришли к единому мнению, что «слухи» о налетах германской авиации на польскую столицу являются «преждевременными». Галифакс предложил не предпринимать каких-либо «непоправимых» действий, пока не поступит более подробная информация.

В тот день радиостанции передали первую сводку польского военного командования – и мир вдруг увидел страшный лик войны: внезапное разбойничье нападение. Кровь и пожары в мирных городах и селениях, огромное число жертв среди гражданского населения. В Кутно, пикируя на эшелон с эвакуируемыми людьми, фашистские летчики расстреливали их из пулеметов… Глубокая тревога охватила народы Европы. В Англии и Франции широкие слои населения, включая определенную часть буржуазии, потребовали немедленной поддержки Польши.

Элементарный здравый смысл подсказывал, что потеря союзника на востоке усилит опасность для самих западных держав. Но в рамки здравого смысла не укладывались антисоветские замыслы, на протяжении многих лет вынашивавшиеся в правящих сферах «западных демократий», и они продолжали действовать ему вопреки. Поздно вечером 1 сентября английский и французский послы в Берлине вручили Риббентропу идентичные ноты. Констатируя факт вторжения германских войск на польскую территорию, правительства обеих стран заявляли: им «кажется», что создавшиеся условия требуют выполнения ими взятых в отношении Польши обязательств. Если германское правительство не представит «удовлетворительных заверений» в том, что прекратило агрессию, Англия и Франция окажут помощь полякам.

По смыслу ноты являлись ультиматумом. Однако это был самый странный в дипломатической практике ультиматум: в нем не указывался срок выполнения Германией выдвинутых условий.

– Если на ноту не последует ответа, – заявил британский премьер в палате общин вечером 1 сентября, – то у посла правительства его величества есть указание… потребовать свой паспорт! Затребовать паспорт – это значит пригрозить разрывом дипломатических отношений. Разве в такой помощи нуждалась Польша!

Не менее циничной была позиция и французского правительства.

– Вот уже на протяжении пяти часов Германия ведет военные действия против Польши, – заявил польский посол Лукасевич французскому министру иностранных дел утром 1 сентября. – Что вы намерены предпринять?

– Сегодня будет объявлена всеобщая мобилизация, – ответил Бонне.

– Когда вы начнете военные операции?

– Наша конституция запрещает предпринимать какие-либо военные акции или предъявлять ультиматум без предварительного обсуждения в парламенте. Его созыв назначен на завтра, в полдень.

– Но ведь это страшно долго! Польша истекает кровью!

– Депутаты и сенаторы находятся в отпуске. Им нужны сутки, чтобы прибыть в Париж…

Лондон, 2 сентября. Гендерсон сообщает Галифаксу добытые английским военным атташе в Берлине сведения. Неожиданное упорное сопротивление поляков сорвало германо-фашистское расписание операций. Тяжелые потери с обеих сторон. Впредь до разгрома Польши Гитлер намерен придерживаться на западе строго оборонительной тактики. Германский генеральный штаб рассчитывает осуществить запланированный разгром Польши в течение трех недель.

Обращения польского правительства к Англии и Франции с каждым часом становятся все более настоятельными. Срочно требуется обещанная по соглашениям помощь со стороны авиации союзников. Пользуясь своим полным господством в воздухе (большая часть польских самолетов была уничтожена на аэродромах в первые же часы войны) в результате вероломного нападения, германские воздушные силы препятствовали завершению мобилизации польской армии и доставке войск к линии фронта. Беззаветный героизм и мужество польских летчиков не могли противостоять численному и техническому превосходству гитлеровской авиации. Появление над рейхом хотя бы нескольких воздушных подразделений союзных стран могло бы коренным образом изменить обстановку, сократить громадные жертвы, которые несло польское население.

Утром Лукасевич с нетерпением ожидает Бонне. А тот вел в Елисейском дворце переговоры с французским премьером.

– Установлен ли срок для Германии во вчерашней ноте? – спросил посол.

– Нет, парламент еще не заседал. Соберется после полудня.

– И какой срок будет установлен для ультиматума?

– Я полагаю, – ответил Бонне, – сорок восемь часов.

– Это слишком долго! Польша уже тридцать шесть часов отражает агрессию! Наше население несет огромные потери!.. Где же молниеносный контрудар, который Гамелен обещал Касприцкому?

Потеряв самообладание и перейдя на крик, посол обвиняет Францию в постыдном предательстве. Бонне, чтобы избавиться от нежелательного визитера, рекомендует ему обратиться к Даладье…

А что делает Гамелен, начальник штаба и главнокомандующий вооруженными силами Франции, на котором прежде всего лежит ответственность за ее безопасность и выполнение взятых ею военных обязательств? У него два лика, и, совмещенные, они создают стереоскопический портрет: упорный антисоветчик и капитулянт. Все остальное – лишь доведенные до редкой для человека в мундире степени навыки искусного ведения политической интриги, умение ловко использовать разного рода доводы для оправдания пораженческой позиции. Свой послужной список генерал-капитулянт ведет еще с весны 1936 г., когда совершенно сознательно дал возможность гитлеровцам ликвидировать рейнскую демилитаризованную зону. Наиболее важным «достижением» генерала, однако, было активное участие в срыве англо-франко-советских переговоров о пакте взаимопомощи в 1939 г. Следующим шагом стало его предательство Польши.

После начала операций на польском фронте Гамелен вместе со своим штабом – чтобы не мешали политики! – сразу же перебрался в Венсенский замок близ Парижа, где массивные средневековые башни и стены сложены из темно-красного кирпича. Кабинет генерала расположен в подвальной части. Через узкое окно – вполне достаточное для кругозора Гамелена – виден земляной откос глубокого рва, опоясывающего замок. В этом рву некогда по приказу Наполеона был расстрелян герцог Энгиенский… Размышляя о былом величии Франции, генерал тайно подготавливает ее поражение.

2 сентября к Гамелену явился польский военный атташе в Париже.

– В соответствии с соглашением от 19 мая Франция обязалась оказать Польше, в случае агрессии против нее, немедленную помощь авиацией. Где же она? – спросил полковник. – Ведь вся германская авиация сейчас брошена против нас!

Гамелен оказался прижатым к стене, но вскоре сумел вывернуться.

– Это неверно, – возразил он. – Две трети германских эскадрилий находятся на западном фронте.

Генерал явно лгал. Читая эти строки в книге одного из его сотрудников тех дней, задаешься мыслью – не начал ли Гамелен уже в то время писать свои мемуары, увидевшие свет после войны?

Когда же польский военный атташе заявил о намерении доложить о беседе своему правительству, Гамелен выставил его за дверь.

Такова реальная цена «гарантий», предоставленных западными державами Польше.

«Святой водой оживить повешенного…»

В разгаре первый день нацистского вторжения в Польшу. С рассвета над Варшавой кружат самолеты со свастикой, не прекращаются вой сирен и глухие разрывы. Бомбы падают на жилые кварталы, школы и больницы, на людей, не успевших укрыться, на памятники, одиноко стоящие среди вдруг опустевших площадей. Но цель одна: сломить дух польского народа. Вместе с тем кошмары первых бомбежек – это своего рода «психическая атака» гитлеровцев на капитулянтов в Лондоне и Париже.

Около 16 часов, несмотря на объявленную воздушную тревогу, по безлюдным улицам в направлении дворца Брюлль – цел ли он еще? – мчится автомашина с посольским флажком на крыле. Это посол Франции Л. Ноэль, получив через Бухарест срочное поручение Бонне (прямая связь с Парижем оказалась нарушенной), спешит на переговоры к Беку.

Поездка связана с определенным риском, и все же Ноэль испытывает удовлетворение: политический замысел, над которым он столь долго и настойчиво трудился, действуя душа в душу с Бонне, удалось осуществить! К нему пришло это чувство еще рано утром, когда разбудили взрывы бомб.

Правда, не все получилось так, как планировал Ноэль. Осенью прошлого года, сразу после Мюнхена, он направил в Париж письмо на 14 страницах, главной целью которого было вооружить Бонне аргументами, для того чтобы «пересмотреть», а, точнее говоря, ликвидировать французские обязательства в отношении Польши. События, однако, развивались несколько иначе: под давлением Чемберлена, рассчитавшего комбинацию «в более широких рамках», Даладье присоединился к провозглашенным в Лондоне «гарантиям» Польше. И вот теперь ему, Ноэлю, приходится под вой сирен начинать нелегкие переговоры.

Когда сообщили о прибытии Ноэля, Бек с противогазом через плечо поднялся из бомбоубежища.

– Господин Бонне поручил мне срочно информировать его в отношении позиции Польши в связи с итальянской инициативой.

Бек с удивлением слушал французского посла. Он ничего не знал о предложенной Муссолини конференции, и сама мысль о каких-либо переговорах с Гитлером, когда уже полыхала война, не укладывалась в голове. Может быть, именно в ту минуту и возникла у него догадка: не оказался ли он сам игрушкой в руках Англии и Франции, «не использовали ли они его в качестве детонатора для развязывания войны, поскольку не желали брать на себя подобную инициативу»?

Тем временем Ноэль в округлых выражениях пояснил, что «дуче» предложил созвать конференцию 5 сентября, что французское правительство придает этой идее большое значение. Не в интересах Польши, мягко подчеркнул посол, отвергать подобное предложение. Беседу прервал телефонный звонок. Министру сообщили: только что гитлеровцы сбросили поблизости парашютный десант.

Бек подошел к окну и указал Ноэлю на небо, где за минуту до этого кружили фашистские самолеты.

– Налицо неспровоцированная агрессия Германии, – заявил он послу. – Вопрос теперь не в созыве конференции, а в совместных действиях союзников для ее отражения!

«Обстановка уже не подходит для улаживания», – сообщил Ноэль в Париж. Это нисколько не беспокоило, однако, англо-французских «умиротворителей».

Несмотря на вторжение гитлеровцев в Польшу, 1 сентября в Рим поступили положительные ответы Лондона и Парижа на предложение Муссолини относительно конференции. Франция приняла итальянский проект «с благодарностью», подсказав целесообразность приглашения Польши. Галифакс передал согласие Англии, но, опасаясь возмущения общественности, считал необходимым предварительный вывод германских войск из Польши. По предложению Чиано французское правительство запросило Бека о согласии Польши.

Не дожидаясь ответа Варшавы, Бонне через французского посла в Риме Франсуа-Понсе настаивает, чтобы Муссолини сообщил о своем предложении Гитлеру. «Уступая настояниям Франции, – записал Чиано в дневнике, – мы зондируем Берлин о возможности созыва конференции». Легко заметить, что предложение о подготовке «второго Мюнхена» уже после начала военных действий, по существу, было инициативой Франции.

В 10 часов утра 2 сентября Аттолико явился на Вильгельмштрассе. В связи с тем что Риббентроп, как ему сказали, был нездоров, посол вручил документ Вайцзекеру.

Италия, сообщал Муссолини, имеет возможность получить согласие Англии, Франции и Польши на такие условия:

«1. Армии останутся там, где находятся в настоящее время.

2. Созыв конференции в течение двух-трех дней.

3. Разрешение польско-германского конфликта, которое, учитывая положение дел на сегодня, будет, безусловно, благоприятным для Германии».

К удивлению итальянского дипломата, через два часа Риббентроп «выздоровел» и срочно пригласил к себе.

– Предложение дуче опоздало, – заявил он, – поскольку английский и французский послы вчера вручили ультиматум!

Аттолико, проявляя непостижимую наивность, видит в этом заявлении готовность рейха на переговоры.

– Врученные ноты не являются ультиматумом!– возражает он. Риббентроп, однако, «не убежден». (Два танковых клина – один с юго-запада, из Силезии, другой – с севера, из Восточной Пруссии, в те часы быстро двигались к Варшаве. Это было два кратчайших расстояния от границы рейха до польской столицы, в первом случае менее 250, во втором – чуть больше 100 км. В таких условиях каждый день – важный выигрыш для агрессора, и германская дипломатия решает использовать разговоры о конференции в качестве соски для «умиротворителей».) Рейхсминистр соглашается с предложением итальянского дипломата быстро повидать Гендерсона и Кулондра – пусть они скажут, являются ли ультиматумом врученные ими ноты! Аттолико исчезает, как школьник сбегая по лестнице. Через полчаса, запыхавшись, он возвращается. «Ноты были лишь „предупреждением“!» – сообщает он. Риббентроп еще «сомневается» и просит, чтобы этот факт был подтвержден Римом. Ответ германского правительства будет сообщен через один-два дня!

Узнав о результатах переговоров Аттолико в Берлине, Чиано немедленно связывается по телефону с Кэ д’Орсэ. Рядом с ним в кабинете находятся Лорен и Франсуа-Понсе. Услышав, что Германия «почти согласна», Бонне в восторге. – Нет, нота не является ультиматумом! – с жаром заявляет он. Чиано полон оптимизма – вырисовывается второй Мюнхен. Только пусть на этот раз конференция состоится не в Германии, думает он, а в Италии. В ожидании, пока соединят с Лондоном, он обсуждает с послами возможность проведения встречи в Сан-Ремо.

У аппарата в Лондоне Галифакс. Чиано плохо владеет английским, и трубку берет Лорен. Министр тоже готов поддержать предложение Муссолини, но выражает опасение, что британский кабинет вынужден будет поставить условием вывод германских войск из Польши.

Оговорка о выводе войск не имела ничего общего с заботой об интересах Польши. Английским и французским капитулянтам приходилось учитывать растущее возмущение широких слоев населения их подозрительными маневрами. «Мне кажется, – сообщал Буллит вечером 2 сентября из Парижа, – что оба, Даладье и Чемберлен, стремятся не объявлять войны, пока не будет сделано новое итальянское предложение, но я не верю, чтобы общественное мнение обеих стран разрешило им дать согласие на его обсуждение до тех пор, пока германские армии не покинут польские земли».

Во второй половине дня Галифакс по телефону обсуждал вопрос о конференции с Бонне. Французский министр при этом не скрыл, что уже дал согласие Чиано на ее созыв. Галифакс, зная обстановку в парламенте, повторил, что вывод войск является необходимым условием проведения конференции. Бонне уклонялся от четкой формулировки.

– Похоже, вы верите, – заметил ему набожный лорд, – что святой водой можно оживить повешенного!

Развитие событий устраивало Галифакса. Англии прежде всего нужен был разгром Польши фашистским рейхом, чтобы гитлеровские полчища вышли к границам Советского Союза.

Герои Вестерплятте

Густой черный дым широким столбом поднимался все выше и выше) медленно расползаясь в воздухе. Он отражался в воде, и данцигская бухта, вчера еще голубая как небо, вдруг стала черной. Горел Вестерплятте.

Прекрасные здесь были места для купания! Небольшой полуостров, очертаниями похожий на огурец, километра на полтора вдается в море. Редкий сосновый лесок, волны мягко набегают на песчаную кромку берега. Лежи и загорай! Пока не начали стрелять…

Целую неделю 280-миллиметровые орудийные жерла «Шлезвиг-Голштейна» высматривали среди деревьев и летних дачных построек небольшой польский укрепленный форт – Вестерплятте. Когда-то на этом месте стояла древняя крепость. Время давно обрушило ее башни и стены. Остался лишь едва выступающий из земли фундамент, засыпанный песком и поросший травой. В 1928 г. Лига наций предоставила Польше право содержать тут военный склад и 88 солдат для его охраны.

Сооружение на полуострове совершенно изолированного форта с малочисленной охраной не имело в военном отношении смысла. Даже при благоприятном для Польши развертывании операций по обороне Данцига он мало чем мог быть полезен. При более трезвой оценке реального соотношения сил с фашистской Германией, сложившегося к 1939 г., было ясно, что в случае войны крепость будет обречена. Но именно в связи с обострением германо-польских отношений форт укрепили: установлены прочные железобетонные перекрытия, оборудованы подземные казематы, завезены боеприпасы. Численность гарнизона увеличили почти вдвое.

Вестерплятте суждено принять на себя первые снаряды второй мировой войны. «С 4 часов 50 минут „Шлезвиг-Голштейн“ открыл огонь из всех орудий, – сообщил по радио в Варшаву через Гдыню утром 1 сентября комендант крепости. – Обстрел продолжается». Варшава, однако, ничем не смогла помочь. Отрезанный от основных сил польской армии, лишенный какой-либо поддержки, Вестерплятте воевал один на один с фашистским рейхом.

Тем временем в Данциге происходили бурные события. Ночью на улицах были расклеены афиши, извещавшие население, что «фюрер освободил Данциг». Заранее прибыла большая группа корреспондентов германских газет, фото– и кинорепортеров. В 8 часов утра под звуки орудийных залпов «Шлезвиг-Голштейна» открылось заседание сената. Гауляйтер Форстер объявил о «воссоединении» города с фашистской Германией. Нацисты ликовали.

В сопровождении группы эсэсовцев Форстер направился к резиденции Буркхарта.

– Вы представляете здесь Версальский договор, – сказал он комиссару Лиги наций. – Но этот договор больше не существует. Сегодня утром фюрер его окончательно разорвал! Вам предоставляется два часа, чтобы покинуть город.

Захват Данцига гитлеровцам удалось осуществить, не встретив противодействия: Польша не имела здесь своих воинских формирований. Польские таможенные чиновники были арестованы данцигскими властями под предлогом, что они тайно переправляли полякам, проживавшим в городе, оружие.

Единственным очагом сопротивления стал польский почтамт. Несмотря на обстрел здания германскими броневиками с близлежащих улиц, польские патриоты, составлявшие его персонал, – 51 человек – отказались сдаться. Отряд вооруженных нацистов попытался проникнуть туда из соседнего здания. Взорвав часть стены, они хотели ворваться в образовавшийся проем, но были отброшены пулеметным огнем. Тогда саперы подложили большой заряд взрывчатки. Часть здания откололась и рухнула. Удерживать остатки почтамта стало невозможно. Поляки, однако, и тут не сдались: они спустились в подвал и продолжали отстреливаться.

Подогнав мотопомпу, гитлеровцы с помощью шланга облили здание сверху донизу керосином и подожгли. Только тогда патриоты, окровавленные и обожженные, начали выходить из горящих руин.

В первый день агрессоры делали вид, будто соблюдают нормы международного права, но это было кощунственным лицемерием: сотрудников почтамта, одетых в форму, отправили в качестве военнопленных в концлагеря, остальных как партизан расстреляли на месте.

Захватить Вестерплятте гитлеровцы сначала попытались с помощью пехотных частей. Несколько раз в течение дня они ходили на приступ, но были отброшены с большими потерями. Затем два долгих дня форт подвергался непрерывному артиллерийскому обстрелу и бомбежкам с воздуха. Все вокруг было превращено в щепы и щебень. На четвертый день были направлены танки выяснять, что там осталось. Их встретили метким орудийным огнем, и они поспешили убраться восвояси.

На пятый день появились два крейсера. Долго выбирали позицию. Бросили якоря. И целый день, скрестив линии огня, пропахивали полуостров снарядами. Засыпанный землей и щебнем форт молчал. Но когда нацисты попытались приблизиться, их снова встретили смертоносным огнем.

Неравный бой длился целую неделю. Словно солдаты в братской могиле, лежали вокруг подкошенные снарядами стволы деревьев. Тлели в горячем песке узловатые корни сосен. Форт продолжал отстреливаться – взять его нацисты не смогли.

Сложить оружие вынудило время – кончились боеприпасы. Затихли орудия. Потом пулеметы. Прекратились и одиночные винтовочные выстрелы. В одной из амбразур появился белый лоскут. Из пролома в развороченной стене стали выходить люди. На многих были бинты, черные от ожогов, красные от крови. На небольшой площадке перед фортом они построились. И сомкнутым строем шагнули вперед. В бессмертие.

В выгребной яме «умиротворения»

Редко бывало, чтобы палата общин находилась в столь возбужденном состоянии, как 2 сентября. На дневном заседании Чемберлен, пояснив, что правительство согласовывает свои действия с Францией, обещал сделать заявление позже. Депутаты не расходились. В кулуарах обсуждались последние новости – сводки событий в Польше, визит ее посла в Париже к Бонне, предложение Италии о созыве конференции. Поползли слухи, что за кулисами готовится новая сделка с Гитлером. Опасность подобного курса на сей раз была очевидна подавляющему большинству членов парламента.

Тем временем на Даунинг-стрит, 10, в кабинете министров, срочно созванном на заседание, шла острая дискуссия. Предметом ее была, однако, не судьба Польши или вопрос об оказании ей помощи в соответствии с подписанным неделю назад договором. Как было известно членам кабинета, еще летом 1939 г. на совещании английских и французских штабов было решено, что о проведении «поспешного наступления на „линию Зигфрида“… не может быть и речи». Авторы официальной английской «Истории второй мировой войны», откуда взята приведенная цитата, не заметили, очевидно, злой иронии, заключенной в этой фразе. Она с головой выдает подлинный смысл «большой стратегии» западных держав: ведь о «поспешном» наступлении они вели речь за полгода до событий, следовательно, к ним вполне можно было подготовиться! Кроме того, впереди еще военные переговоры с СССР. Заключение пакта с ним могло коренным образом изменить обстановку, создать предпосылки успешного противодействия фашистской агрессии. Было бы только желание.

Желания такого западные державы не имели, убежденные в том, что агрессия фашистского рейха будет направлена на восток, против СССР. Оказание помощи Польше могло бы помешать осуществлению их давнишней мечты о возникновении германо-советского вооруженного конфликта. Поэтому заранее было решено принести ее в жертву эгоистическим классовым интересам правящих кругов Великобритании и Франции. «В июле Комитет начальников штабов, – говорится в том же официальном издании, – совершенно определенно предупредил Комитет имперской обороны, что судьба Польши будет зависеть от конечного результата войны, а последний, в свою очередь, будет определяться не тем, смогут ли союзные державы ослабить давление на Польшу в начале войны (как деликатно сказано!), а тем, окажутся ли они в состоянии нанести поражение Германии в конечном счете…»

Предательство Форин оффисом Польши, таким образом, было заранее запланировано. Состоявшийся летом 1939 г. визит английского генерала Айронсайда в Варшаву, похлопывавшего солдат по плечу и высказавшего высокую оценку боеспособности польской армии, – все это были дешевые уловки купца, встряхивающего товар на глазах у покупателя перед тем, как продать.

Нисколько не отказываясь от своего антисоветского курса, министры, заседавшие 2 сентября, были вынуждены учитывать сложившуюся обстановку. За год, истекший после Мюнхена, реальные плоды политики «умиротворения» уже стали очевидны для всех здравомыслящих людей. Английский народ не мог не видеть, что капитулянтская политика Чемберлена таила смертельную угрозу для его свободы, и независимости, и был полон решимости противодействовать новым актам фашистской агрессии.

Затяжка с предъявлением ультиматума, предостерегал на описываемом заседании военный министр Хор-Белиша, может привести к «расколу существующего единства страны».

Растущую тревогу испытывали также значительные слои буржуазии, понимавшие, что дальнейшие уступки фашистским державам создали бы опаснейшую угрозу для Британской империи. Приходилось учитывать и позицию США, вовлечение которых в войну на своей стороне являлось одним из важнейших звеньев политики Великобритании.

Чемберлен и Галифакс продолжали цепляться за надежду каким-либо способом выпутаться из создавшегося положения без объявления войны. Хотя многие члены кабинета, в том числе представители военного руководства, высказывались за немедленное предъявление ультиматума, министр иностранных дел предложил в связи с вопросом о созыве конференции предоставить Германии время для ответа до полудня или даже до 24 часов 3 сентября.

Учитывая настроение большинства членов кабинета, Чемберлен подвел итоги заседания следующим образом:

никаких переговоров с Германией, пока она не выведет войска из Польши;

германскому правительству будет направлен ультиматум, срок которого истекает в полночь 2 сентября.

При этом премьер оставил себе лазейку для новых маневров: текст документа, который должны были направить Германии, поручалось составить Чемберлену и Галифаксу после консультации с французами.

Галифакс позвонил Бонне и получил то, что ему требовалось: тысячу предлогов для оттяжки срока предъявления ультиматума. План эвакуации населения на случай германских бомбардировок еще не был готов, и французский генеральный штаб настаивал отсрочить ультиматум на 48 часов. Что касается вопроса о созыве конференции, то мнение Бонне сводилось к тому, что существенным являлся не вывод германских войск, а участие в ней Польши…

В соответствии с решением кабинета, принятым днем 2 сентября, Галифакс должен был довести до сведения Берлина, что врученное накануне предупреждение становится ультиматумом.

И если не последует надлежащего ответа, Англия с 24 часов будет находиться в состоянии войны с Германией. Чемберлену предстояло сообщить об этом решении парламенту. Ни то, ни другое сделано не было.

…Палата была переполнена, описывает один из участников заседания, начавшегося около 20 часов. Напряжение необычайное – все ожидали объявления войны. Чемберлен поднялся на трибуну. «Когда мы слушали премьера, удивление сменилось недоумением, а недоумение – возмущением».

Было чему удивляться. В основу речи Чемберлен положил не принятое кабинетом решение о том, что с полуночи Англия будет находиться в состоянии войны с Германией, а информацию о предложенной Муссолини, – по существу, по инициативе Англии и Франции – конференции. Оговорив, что необходимым условием созыва конференции является прекращение военных действий и отвод германских войск, Чемберлен, все еще находившийся в плену своих иллюзий, сделал заявление, потрясшее присутствовавших:

«Если германское правительство согласится на отвод войск, то правительство его величества готово будет рассматривать положение как оставшееся таким же, каким оно было до того, как германские войска пересекли польскую границу».

После этих слов наступила мертвая тишина. «Палату охватил ужас, – пишет в своих мемуарах Л. Эмери, подобно Черчиллю выступавший за проведение более твердого курса в отношении Германии. – Вот уже целых два дня несчастных поляков бомбят и истребляют, а мы все еще рассуждаем, какой срок предоставить Гитлеру для ответа на наш вопрос, соблаговолит ли он отпустить свою жертву!.. Неужели все это – преддверие к новому Мюнхену?.. На сей раз в ответ на такого рода заявление вся палата, как один человек, разразилась бы острыми проклятиями».

Дело было, разумеется, не в запоздалом сочувствии полякам: зарисовка Эмери служит яркой иллюстрацией того, какой остроты достигли в тот период англо-германские противоречия.

Возмущение палаты заявлением Чемберлена резко проявилось, когда слово взял лидер лейбористской оппозиции А. Гринвуд.

– Говорите вы от имени Англии! – крикнул ему Эмери через весь зал. Реплика была встречена бурными аплодисментами депутатов, в том числе членов консервативной палаты, возглавлявшейся самим премьер-министром.

«П.М. (премьер-министр. – Авт. ) должен теперь знать, – отметил в тот день Г. Никольсон, присутствовавший на заседании, – что вся палата против него».

Перед закрытием заседания Чемберлен заверил палату, что не позже следующего утра правительство сделает определенное заявление. Некоторые депутаты решили не покидать здание, пока не будет объявлена война. Стало ясно, что парламент не потерпит дальнейших отсрочек.

Пока эти события развертывались на авансцене, английская дипломатия, используя методы, обычно описываемые в детективных романах, продолжала лихорадочно действовать за кулисами. 3 то самое время, когда Чемберлен выступал вечером в палате, содержание его речи было срочно сообщено Гендерсону. И уже через час – в 21.00 – текст оказался в руках у Далеруса, находившегося «на своем посту» в отеле «Эспланада». К письму была приколота визитная карточка Гендерсона с припиской: «Прилагаемый текст речи г-на Чемберлена, возможно, представит для Вас интерес, особенно если Вы доведете его до сведения соответствующих лиц. Н.Г. 2.10». Ошибка, сделанная Гендерсоном в дате, свидетельствует о том, с какой лихорадочной поспешностью он выполнял поручение Галифакса. Смысл демарша заключался в том, чтобы дать понять гитлеровцам, в каком трудном положении оказался Чемберлен и что от них ожидается встречный жест.

Около 22 часов Чемберлен позвонил Даладье и, рассказав о «раздражении» в парламенте и беспокойстве членов кабинета, высказал опасение: если Франция будет настаивать на 48-часовом сроке ультиматума начиная с полудня 3 сентября, то английское правительство не сможет «справиться с положением». Отвечая британскому премьеру, Даладье раскрыл причину упорной оттяжки французской дипломатией срока ультиматума: Чиано высказал мнение, что еще есть надежда получить согласие Гитлера на созыв конференции, если западные державы отложат свой демарш до полудня 3 сентября. Французское правительство согласилось с этой точкой зрения.

Полчаса спустя Галифакс позвонил Бонне и сообщил последнюю отсрочку, на которую согласно английское правительство, – вручить ультиматум в 8 часов утра 3 сентября с истечением его срока в 12 часов того же дня. Бонне настаивал на более позднем вручении, убеждая, что несколько часов «не меняют дела», но Галифакс ответил, что для правительства Великобритании это было «невозможным». В итоге решили, что союзники предъявят ультиматум в разное время, независимо друг от друга: Франция на несколько часов позже, чем Англия.

Когда британские министры отчаянно барахтались в грязи «умиротворения», любопытнейшая сцена происходила в соседнем с кабинетом премьера помещении. Участников было двое: Гораций Вильсон, «alter ego»[58] Чемберлена, по мнению ряда исследователей на Западе, являвшийся подлинным министром иностранных дел Англии в описываемое время, и доверенный агент Риббентропа, Ф. Гессе. Если верить мемуарам последнего и некоторым другим материалам, речь шла о тайном демарше гитлеровской дипломатии с целью предотвратить или задержать вступление Англии в войну.

Днем 2 сентября Гессе, когда излагал свою оценку обстановки в Лондоне, сказал Хевелю (одному из ближайших сотрудников рейхсминистра иностранных дел), что предотвратить выступление Англии можно только при условии вывода войск из Польши и возмещения ей ущерба. Около 8 часов вечера Хевель вызвал его по телефону из Берлина. Однако сразу же вклинился чей-то голос.

– Вы меня узнаете? Не называйте моего имени! – это говорил Риббентроп. – Немедленно направляйтесь к лицу, с которым вы связаны (имелся в виду Г. Вильсон), и сообщите следующее: фюрер готов вывести войска из Польши и предложить компенсацию убытков при условии, что мы получим Данциг и магистраль через коридор, а Англия согласна быть посредником. Вы уполномочены фюрером передать это предложение британскому кабинету и немедленно начать переговоры.

Гессе не верит своим ушам и просит Риббентропа повторить. Тот вновь объясняет поручение, добавив:

– Чтобы не было недоразумений, подчеркните, что вы действуете по специальному указанию Гитлера и что это не моя личная инициатива.

Гессе появился на Даунинг-стрит, 10, как раз в тот момент, когда Чемберлен положил телефонную трубку после разговора с Даладье. Предложение Гитлера договориться за счет «списания» Польши живо заинтересовало Вильсона. Но он не рисковал сообщить о нем премьеру, объяснив, что обстановка с момента их предыдущей встречи резко изменилась. Гессе настаивает:

– Это последний шанс предотвратить войну!

– Хорошо, – произнес Вильсон. – Повторите мне еще раз. Я, может быть, смогу передать его…

В это время раздался стук в дверь: служитель передал Вильсону записку. Тот внимательно прочел ее дважды и затем сжег в пламени свечи.

– Я не могу передать вашего предложения кабинету министров, – сказал Вильсон. Ему стало известно, что Чемберлен вынужден был принять решение предъявить ультиматум независимо от Франции.

До самого последнего момента капитулянты делали все, что было на руку Гитлеру. Англия и Франция, однако, на этой политике сильно обожгли себе руки.

Сирены воют над Лондоном…

В ту ночь над Лондоном бушевала гроза. Гремели раскаты громы и сверкали молнии. Многие министры уже разошлись по домам, и их пришлось поднять с постели для участия в экстренном заседании кабинета. В темноте, под проливным дождем они добирались на Даунинг-стрит, 10.

– Приходится признать остроту обстановки в палате, – отметил Чемберлен, открывая заседание в 23.30. Он изложил результаты переговоров с французами и спросил, какой срок установить для ультиматума.

Хор-Белиша предложил вручить ультиматум в два часа ночи и установить срок до 6 часов утра 3 сентября. Но с тактикой проволочек и затяжек еще не было покончено. Капитулянты знали, что с каждым часом гитлеровские танки приближались к Варшаве, и поэтому, чем позже состоится объявление войны, тем «бесполезнее» будет предпринимать что-либо для оказания помощи Польше. Решили вручить ультиматум в 9 часов утра с истечением срока в 11 часов 3 сентября. Это был последний возможный для кабинета срок, поскольку на 11 часов назначено заседание палаты и премьеру предстояло сообщить о принятом решении. В результате германо-фашистские армии получили еще целую ночь и утро для развертывания агрессии в Польше, не опасаясь за тылы на западе.

– Мне, возможно, придется этой ночью направить вам указание сделать немедленно заявление германскому правительству, – телеграфировал Галифакс Гендерсону в 23.50. – Будьте готовы действовать. Вам следует предупредить министра иностранных дел, что с минуты на минуту вы можете обратиться с просьбой принять вас.

«Запросите о приеме в 9.00 в воскресенье», – говорилось в следующей телеграмме, отправленной в 0 часов 25 минут.

В 5 часов утра Гендерсону был передан текст ноты, которую он должен через четыре часа вручить Риббентропу.

Получив сообщение о решении британского кабинета, Бонне просит отсрочить заседание палаты общин хотя бы на час.

– Это невозможно! – отвечает Лондон. – Не может ли Франция сократить срок ультиматума?

– Если Англия завтра утром предоставит Франции бомбардировочную авиацию, генеральный штаб может согласиться на это!

Английское правительство отвечает, что ни в коем случае не может удовлетворить эту просьбу…

Тем временем Бонне пытается «совершить невозможное», чтобы уклониться от оказания помощи Польше и объявления войны Германии. Он просит итальянского посла в Париже Р. Гуарилья убедить посла Великобритании Фиппса позвонить в Лондон и постараться уговорить Чемберлена и Галифакса отказаться от вывода германских войск как условия для созыва конференции. Затем ближайшему сподвижнику Бонне по капитулянтским маневрам – министру труда де Монзи вдруг пришла «блестящая мысль»: зажмуриться и сделать вид, будто фашистских войск уже нет в Польше и они больше не жгут, не убивают. Он предложил договориться с Гитлером о «символическом» отводе вооруженных сил.

Телефонный звонок разбудил Чиано: Гуарилья передал ему предложение Бонне. «Бесполезное дело, – записывает итальянский министр в дневнике. – Я отбрасываю предложение, не поставив даже в известность дуче».

В 24 часа 2 сентября Бонне телеграфирует в Берлин Кулондру, что утром ему сообщат текст ноты, которую он должен вручить завтра, 3 сентября, в полдень.

Предвидя содержание английского заявления, Риббентроп решил – грубо нарушив дипломатический протокол! – не принимать Гендерсона лично, а поручить это переводчику П. Шмидту. Последний проспал, и когда в спешке на такси добрался до здания германского министерства иностранных дел, то увидел Гендерсона, поднимавшегося по ступеням входа в здание. Пробежав по служебным коридорам, Шмидт еле успел к 9 часам появиться в кабинете Риббентропа, чтобы принять посла Великобритании.

Отказавшись от предложенного ему стула, Гендерсон стоя зачитал ультиматум. Несмотря на то что прошло свыше 24 часов после вручения ноты английского правительства от 1 сентября, говорилось в документе, ответа еще нет; германское нападение на Польшу продолжается. Если до 11 часов 3 сентября Великобритания не получит удовлетворительных заверений, то с этого часа будет считать себя в состоянии войны с Германией.

Едва посол вышел, Шмидт поспешил в рейхсканцелярию. Гитлер сидел за столом, Риббентроп стоял у окна. Остановившись возле стола, Шмидт медленно перевел английскую ноту. Затем наступило длительное молчание. «Гитлер сидел, словно окаменев… – пишет Шмидт в своих мемуарах. – Спустя некоторое время, показавшееся мне вечностью, он повернулся к Риббентропу, застывшему у окна.

– Что дальше? – спросил он…»

Лица Геринга, Геббельса, других нацистов, отмечает Шмидт, отражали растерянность.

Английские капитулянты, однако, все еще продолжали цепляться за соломинку. В 7.30 утра 3 сентября советник посольства Великобритании Форбс позвонил в отель «Эспланада» и сообщил Далерусу, что готовится «нечто очень важное». Через полчаса он уточнил: в 9.00 Гендерсон вручит Риббентропу ультиматум. Далерус поспешил к выходу. Здесь его ожидал шофер штабной машины Геринга. В 8.40 швед уже находился в специальном поезде рейхсмаршала. Отсюда, пользуясь дополнительным телефонным аппаратом, установленным между вагоном-рестораном и кухней, Далерус около 10 часов соединился с Форин оффисом. Трубку взял начальник центрального департамента министерства Роберте.

– Я нахожусь в самом тесном контакте с германским правительством, – сообщил Далерус. – Договориться об отводе войск невозможно. Но если будет обеспечена взаимность выгоды и уступок, Германия согласна на созыв конференции. Она не намерена нарушать жизненные интересы Польши. Если удастся созвать конференцию, откроются возможности для обеспечения всеобщего мира…

Несомненно, Геринг, находившийся в одном из соседних вагонов, прекрасно слышал разговор. Это была последняя попытка гитлеровской дипломатии использовать Далеруса для спекуляции на антисоветских настроениях в Лондоне.

В 10 часов 50 минут Далерус опять позвонил в Лондон и на сей раз беседовал с Кадоганом.

– Германское правительство уже направило свой ответ, хотя нельзя гарантировать, что он успеет к 11 часам. В качестве «последнего средства» он предложил, чтобы Геринг вылетел в Лондон для обсуждения проблемы.

Как сообщили шведу, Геринг был согласен лететь. На взлетной площадке уже стоял наготове самолет.

Кадоган передал Далерусу ответ Галифакса: английское правительство не может ожидать дальнейших переговоров с Герингом.

Французский ультиматум был предъявлен 3 сентября в 12 часов дня. Его срок истекал в 17.00. С этого момента Франция находилась в состоянии войны с Германией. Вслед за Англией и Францией о состоянии войны с Германией объявили британские доминионы – Австралия, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз и Канада, а также Индия, которая тогда была колонией. Война, порожденная империализмом, подготовленная обеими капиталистическими группировками и развязанная фашистской Германией, стала мировой.

Западные державы выступили против Германии не ради спасения Польши, которую бросили на произвол судьбы. Острота империалистических противоречий и опасение, что новые попытки договориться с Гитлером вызовут такой взрыв возмущения, что кабинеты Чемберлена и Даладье рухнут, вынудили их пойти на такой шаг.

Большую роль сыграло и политическое давление со стороны США. Как известно, на протяжении всех предвоенных лет американский империализм активно содействовал усилиям англо-французских «умиротворителей» расчистить путь Гитлеру для «похода на восток», спровоцировать вооруженное столкновение фашистского рейха с Советским Союзом. Это проявилось, в частности, в одобрении Вашингтоном позорного мюнхенского сговора.

Летом 1939 г., в условиях возникшего в Европе военно-политического кризиса, Белый дом не был заинтересован в новой капитуляции Лондона и Парижа перед Гитлером. Причина этого заключалась в том, что позиции фашистского рейха к этому времени значительно усилились, его агрессивные планы представляли уже реальную угрозу для самих Соединенных Штатов. Кроме того, Германия была фактически союзницей Японии, стремившейся вытеснить американский империализм с Дальнего Востока.

В силу этого США считали выгодным для себя возникновение войны в Европе. По их расчетам, такая война, затянувшись на длительное время, не только принесла бы колоссальные прибыли на военных поставках, но и привела бы к ослаблению империалистических конкурентов, как стран фашистского блока, так и западных держав – Англии и Франции. Это должно было открыть путь к установлению мирового господства американского монополистического капитала.

Другим фактором, определившим курс США на развязывание войны, были огромные трудности, вызванные начавшимся в 1937 г. экономическим кризисом. Милитаризация рассматривалась как средство для того, чтобы убрать с улиц многомиллионную армию безработных, «нормализовать» капиталистическое хозяйство.

Грубо вмешиваясь во внутренние дела западноевропейских стран, американская дипломатия с исключительной настойчивостью и цинизмом добивалась поставленной цели.

– Америка вынудила Англию вступить в войну, – заявил британский премьер американскому послу в Лондоне Дж. Кеннеди.

11 часов 15 минут. Чемберлен из зала заседания на Даунинг-стрит, 10, по радио объявил о состоянии войны с Германией. Едва он окончил говорить, как раздался вой сирен…

Вместо заключения

Раскрыв книгу и взглянув на снимок, помещенный на обратной стороне обложки, читатель увидит пожилого джентльмена, который, сняв цилиндр, словно обращается к нему с любезным приветствием. В левой руке крепко зажат зонтик. Да, это тот самый зонтик, который стал своего рода эмблемой политики «умиротворения». Даже в свернутом виде он служил хорошей ширмой, скрывавшей подлинные мысли хозяина. Читатель уже догадался: перед ним британский премьер предвоенных лет Н. Чемберлен.

По правую руку от него – лорд Галифакс, облик которого дышит «обезоруживающей мягкостью манер». Это он, владелец одного из наиболее крупных состояний в Англии того времени, воздавал хвалу Гитлеру за то, что тот превратил Германию в «бастион против коммунизма». Лорд ненавидел коммунизм столь сильно, что стал признанным лидером клана «умиротворителей» в Англии.

За высокой фигурой Галифакса спрятался уже хорошо знакомый нам А. Кадоган, главное «колесико» в его бесшумной и двуличной деятельности. Основной заботой этого убежденного мюнхенца было как можно глубже и тоньше запрятать в округлых фразах составлявшихся им дипломатических документов подлинный смысл проводившейся Англией политики.

В правой части снимка – Ж. Бонне. Он не рискнул взглянуть в объектив, и это для него характерно. Министр иностранных дел Франции с тонким умом и скользкой натурой снискал себе широкую известность как ловкий шулер в дипломатии и беззастенчивый фальсификатор в мемуарах.

Лица всех господ сияют – они запечатлены на снимке вскоре после Мюнхена. Это был «золотой век» умиротворения, и они находились во власти иллюзий, что их авантюристические планы полностью сбываются. Всмотрись в эти лица, читатель! Трудно поверить, не правда ли, что столь теплые улыбки скрывают в действительности чудовищный замысел: спровоцировать вооруженное столкновение между фашистской Германией и Советским Союзом. Причем, разумеется, не могло быть сомнений в том, что война унесет десятки миллионов человеческих жизней, превратит в руины города и целые страны. И все это ради упрочения угодных им капиталистических порядков.

Чемберлен, Галифакс, Бонне… Это они, и вместе с ними можно было бы назвать еще множество имен буржуазных государственных деятелей и дипломатов, которые в критические годы кануна второй мировой войны, на словах заявляя о стремлении сотрудничать с СССР в деле укрепления мира, в действительности с необычайным усердием и упорством саботировали любые предложения Советского правительства, направленные на создание в Европе системы коллективной безопасности и на предотвращение угрозы войны. Сговор в Мюнхене, выдавший фашистской Германии Чехословакию, был наиболее позорным проявлением подлинных целей политического курса, проводившегося США, Англией и Францией.

Подобная политика дала возможность гитлеровской Германии захватить Австрию, Чехословакию, Польшу, Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию, Югославию, Грецию и другие страны.

В июне 1940 г. германские танки вошли в Париж. На пороге катастрофы оказалась Англия. История жестоко наказала «умиротворителей»…

Снимок, помещенный на 4-й стороне обложки, переносит в обстановку исторического мая 1945 г. Запечатленный на нем эпизод необычайно красноречив: советский боец выметает из разгромленной рейхсканцелярии заготовленные впрок нацистские ордена.

Хотелось бы, чтобы на этот снимок обратили внимание читатели в странах Западной Европы и в США, где буржуазная пресса ежедневно запугивает измышлениями по поводу «советской угрозы». Ведь снимок символичен: сколько еще зверств и преступлений гитлеровцев было уготовано народам, но их спас советский воин.

На века останется непреложным фактом, что Советский Союз вынес на себе основную тяжесть войны, сыграл решающую роль в разгроме фашистских агрессоров и избавлении народов от фашистского варварства. Не следует забывать и того, что его вклад в дело победы позволил народам США и Англии избежать ужасов и бедствий, которые несла с собой фашистская агрессия.

Победа в войне явилась не только великим ратным подвигом советского народа, но и всемирно-исторической заслугой Советского Союза перед всем человечеством.

Состоявшийся в марте 1981 г. XXVI съезд КПСС вновь подтвердил, что высшей целью внешней политики Советского Союза является мир. «Наши помыслы чисты и благородны, – отметил Л.И. Брежнев в речи в городе-герое Киеве 9 мая 1981 г. – Наша мощь велика. Но мы никогда не обратим ее во вред народам. Она служит и будет служить делу мира».[59]

В борьбе за прочный мир, против опасных замыслов проповедников новой войны – на стороне Советского Союза народы всей земли. Потому что в настоящее время выступать за укрепление всеобщего мира означает встать на защиту самой жизни человечества, на защиту всего великого, благородного, бесценного, что создано людьми на протяжении тысячелетий.

Сбить накал напряженности, сохранить разрядку, обеспечить ее дальнейшее развитие – такова задача, которая сейчас стоит перед всеми силами, борющимися за упрочение мира.

Примечания

1

«Германия, Германия превыше всего!» (нем.).

2

Мировой экономический кризис 1929—1933 гг. вызвал в Австрии глубокие потрясения. В обстановке острых социальных конфликтов буржуазия ищет спасения своих классовых позиций в установлении фашистского режима. Магнаты тяжелой промышленности делают ставку на Германию и щедро финансируют австрийских нацистов, являвшихся прямой агентурой Гитлера. Другая группировка буржуазии, связанная экономическими интересами с Италией и Юго-Восточной Европой, ориентировалась на поддержку Рима и стала опорой движения, получившего наименование австрофашизма. Правительство во главе с Дольфусом, а затем Шушнигом, отражая взгляды этих буржуазных кругов, проводило политику фашизации страны, жестоких репрессий против рабочего движения.

3

Польский город Гданьск.

4

Соглашение о создании «оси Берлин – Рим» подписано 25 октября 1936 г.

5

СД – сокращенное обозначение, по-немецки – Sicherheitsdienst.

6

Факт существования указанного досье подтверждают два независимых источника: мемуары Шелленберга и мемуары врача Феликса Керстена, обслуживавшего в годы войны нацистскую верхушку.

7

Министр иностранных дел Англии в рассматриваемый период.

8

Устаревшая форма приветствия (нем.).

9

В пограничной с Германией Судетской области Чехословакии проживало около 3 млн. лиц немецкого происхождения. Созданная из их числа партия «Судетских немцев» являлась гитлеровской агентурой.

10

Возглавлявшаяся Канарисом военная разведка и контрразведка фашистской Германии.

11

Генлейн – платный агент третьего рейха, направлял деятельность гитлеровской агентуры в Чехословакии.

12

Кодированное обозначение плана германо-фашистского вооруженного нападения на Чехословакию.

13

Французская разведка.

14

Место отдыха французских состоятельных классов.

15

Верховное командование вооруженных сил фашистской Германии.

16

«Исследовательский институт» (нем.).

17

10 апреля французской контрразведке стало известно, что после вторжения в Прагу в марте 1939 г. к гитлеровцам попали переданные Чехословакии французским военным командованием технические досье, касающиеся «линии Мажино». Об этом «2-е бюро» не было поставлено в известность. «Мы не верили своим ушам», – пишет Пайоль, комментируя ответ, полученный «2-м бюро» в военном министерстве.

18

Английская разведка по традиции называлась «военной разведкой» («Military Intelligence»). «МИ-6» действовала на территории иностранных государств. «МИ-5» обозначало контрразведку, оперировавшую в пределах Англии. Термин «Интеллидженс сервис» – обобщенное наименование британской разведывательной службы.

19

В предвоенные годы Мензис был заместителем начальника «МИ-6» и одновременно возглавлял германский отдел военной разведки; в ноябре 1939 г. становится шефом «МИ-6».

20

Военно-воздушные силы фашистской Германии.

21

Улица в Лондоне, где находятся правительственные учреждения; в переносном смысле английское правительство.

22

Лондонская резиденция британского монарха.

23

Брежнев Л.И. Ленинским курсом. М., 1970, т. 2, с. 472.

24

В тексте дано латинскими буквами: SIS, что представляет сокращенное обозначение «Secret Intelligence Service» (английской разведки).

25

XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). 10—21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939, с. 55.

26

Название аэродрома близ Лондона.

27

Имелся в виду германский военный атташе в Японии полковник Матцкий.

28

XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), с. 13.

29

«Persona non grata» – «нежелательное лицо» (лат.) – лицо, на назначение которого в качестве главы дипломатического представительства не дано согласие правительства страны, куда его предполагалось назначить.

30

Дворец в Варшаве, являвшийся резиденцией президента,

31

Статус-кво (лат. status quo) – положение, существующее в данный момент.

32

В описываемый период здесь находился германский генеральный штаб.

33

Эрих Кордт и его брат Теодор, советник германского посольства в Лондоне, разделяли взгляды «оппозиции» и служили ей своего рода каналом прямой связи с Англией. Прикрываясь служебным положением, оба брата передавали ее должностным лицам секретную информацию о намерениях Гитлера и планах военного командования, а в период кризиса 1939 г. принимали участие в неофициальных переговорах от лица «заговорщиков».

34

Договор подписан в 1925 г. Англией, Францией, Бельгией, Германией и Италией. Его главной целью было вовлечение Германии в антисоветский фронт,

35

Декларация, подписанная Гитлером и Чемберленом 30 сентября 1938 г. в Мюнхене. Представляла по существу пакт о ненападении между Англией и Германией.

36

Подписана в Париже Бонне и Риббентропом 6 декабря 1938 г.

37

Римский пакт между Францией и Италией, предоставивший Муссолини свободу рук для развязывания агрессии против Эфиопии.

38

Подписано 18 июня 1935 г., устанавливало соотношение между размерами флотов обеих стран.

39

Договор о мирном разрешении споров, подписан 26 января 1934 г.

40

18 марта в связи со сведениями о германской угрозе Румынии Советское правительство предложило созвать конференцию наиболее заинтересованных государств – СССР, Великобритании, Франции, Румынии, Польши и Турции, с тем чтобы определить позицию в отношении новой германской агрессии. Английское правительство ответило, что считает созыв конференции «преждевременным».

21 марта Лондон направил в Москву предложение подписать декларацию с участием Англии, СССР, Франции и Польши, предусматривавшую немедленную консультацию ее участников относительно мер для совместного сопротивления агрессии против какого-либо европейского государства. Считая эту меру недостаточно эффективной, Советское правительство тем не менее ответило согласием. Но 1 апреля Англия заявила, что предложение отпало.

41

Английские «гарантии», предоставленные Польше 31 марта, были заменены договором о взаимной помощи от 6 апреля 1939 г. На протяжении всего лета Англия затягивала его ратификацию.

42

В.М. Молотов сменил М.М. Литвинова на этом посту 3 мая 1939 г.

43

В описываемое время являлся постоянным заместителем министра иностранных дел, к рабочему столу которого сходились незримые нити руководства деятельностью всех посольств Великобритании.

44

Виконт Астор владел воскресным еженедельником «Обсервер», его брат, Джэкоб, был фактическим хозяином газеты «Таймс».

45

Week-end – конец недели (англ.).

46

Условное наименование министерства иностранных дел Германии (по названию улицы, на которой оно было расположено в описываемый период).

47

Эта статья предусматривала санкции против члена лиги, который прибегнет к войне «в противность обязательствам», предусмотренным другими статьями Устава.

48

Указанные документы были опубликованы министерством иностранных дел СССР. См.: Документы и материалы кануна второй мировой войны. Т. 2. Архив Дирксена (1938—1939 гг.). М., 1948.

49

После крушения фашистского режима в Италии летом 1943 г. Чиано, участвовавший в заговоре против Муссолини, бежал в Германию. Гитлеровцы выдали его «дуче», возглавившему марионеточную «республику Сало» на севере страны, оккупированном германо-фашистскими войсками. По настоянию «фюрера», которому были известны антигерманские настроения Чиано, Муссолини после комедии суда приказал расстрелять своего зятя.

50

Присутствовали: главнокомандующий сухопутными войсками Браухич, начальник генерального штаба армии Гальдер, командующий военно-морскими силами Редер, Геринг, которому уже было присвоено звание фельдмаршала, и Тодт, руководивший строительством укреплений на западных границах. О ходе совещания стало известно из обнаруженной после войны стенографической записи Гальдера.

51

По свидетельству Д. Дилкса, издателя мемуаров А. Кадогана, министерство иностранных дел Великобритании узнало об этой утечке информации только в 1940 г.

52

Дата указана неточно, военные миссии прибыли в Ленинград в ночь с 9 на 10 августа. (Авт.)

53

По свидетельству Болена, Г. Биттенфельд в составе германо-фашистских войск принимал участие в военных действиях против Советского Союза, после воины вернулся на дипломатическую службу и был первым послом ФРГ в Лондоне.

54

К вопросу о том, на стороне какой из воюющих группировок вступить в войну, Италия подходила тогда с позиции «священного эгоизма» – кто больше заплатит. В течение почти целого года ее правительство вело упорный торг с обоими блоками. В конечном итоге Антанте удалось перетянуть Италию на свою сторону, что было закреплено секретным договором, подписанным в Лондоне в 1915 г.

55

Глобус, карта полушарий (ит.).

56

Лишь 4 сентября, на четвертый день фашистской агрессии против Польши, когда Франция уже оказалась вынужденной объявить войну Германии, соглашение наконец было подписано,

57

В нее входили также премьер, Галифакс и Саймон.

58

«Второе я» (лат.).

59

Правда, 1981, 10 мая.

Content

Овсяный Игорь Дмитриевич 1939: последние недели мира.

Игорь Дмитриевич Овсяный 1939: последние недели мира.  Как была развязана империалистами вторая мировая война.

БУРЖУАЗНАЯ РАЗВЕДКА ПОМОГАЕТ ГОТОВИТЬ ВОЙНУ

Секретное досье Шушнига

«А-54» – шпион с тремя лицами

Франция: год очаровательных шпионок

Канарис – агент Интеллидженс сервис?

«Танцующий фавн»

Заговор реакции под маской «мира»

«Первая ошибка» Гитлера?

АГРЕССОРЫ РАСПОЯСЫВАЮТСЯ

Империализм жаждет войны!

Цель – мировое господство рейха

Данциг – в обмен на Советскую Украину?

Английская дипломатия накидывает петлю

Гитлер заявляет о «жизненных правах» рейха

Муссолини на босу ногу

«Пакт крови»

СГОВОР ИМПЕРИАЛИСТОВ ПРОТИВ СССР?

СССР: обуздать агрессоров!

Уик-энд у леди Нэнси Астор

«Зонтик», избавляющий от чести?

Гендерсон «проговаривается»

Секретная инструкция Стрэнга

«Китобойный промысел» Форин оффиса

АВГУСТ – КУЛЬМИНАЦИЯ КРИЗИСА

Гитлер: «Все, что я делаю, направлено против России»

«Дипломатическая кукла» вступает в игру

Что за гости в Сонке Ниссен Коог?

Риббентроп предлагает пари

Война начнется 26 августа…

Жалкий спектакль, господа офицеры!

«Упрямый характер» советского наркома

Вынужденный шаг правительства СССР

Лошади жуют овес, дипломаты тихо беседуют

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ЛИХОРАДКА ПОСЛЕДНЕЙ НЕДЕЛИ МИРА

«Превратить Польшу в груду камней!»

25 августа – Гитлер играет в покер

Ночной гость в рейхсканцелярии

«Список, способный убить быка!»

«Дипломатия осьминога»

Гендерсон опять «проговаривается»

Молчаливо согласованный «гигантский сценарий»

Гитлер фабрикует предлог для агрессии

«Полонез» Галифакса

Телеграмма из Варшавы перехвачена…

Геринг обещает Гендерсону цветы на могилу

«Дуче» зажигает фонари

«Бабушка умерла!»

ПЕРВЫЕ ЗАЛПЫ

Гитлер следует «интуиции»

Гейдрих подготавливает «неопровержимый» инцидент

«Большой глухарь»

Что произошло в ночь на 1 сентября?

Провокация в Глейвице – новые данные

«Польша нужна Англии как мученица…»

«Святой водой оживить повешенного…»

Герои Вестерплятте

В выгребной яме «умиротворения»

Сирены воют над Лондоном…

Вместо заключения

Примечания