Робин Мак-Кинли

Красавица

Моей маме,

Потому что ей еще долго ждать Килкеррана;

и обоим Мистерам Рочестерам – за то, что направили Магомета к горе..

от Автора

Часть 1

Глава 1

Я была младшей из трех дочерей. Наша мама, воспринимавшая все буквально, дала нам имена Грейс, Хоуп и Онор[1], но немногие, кроме священника, крестившего нас, помнили мое настоящее имя. Мой Oтец все еще любит рассказывать историю о том, как появилось мое странное прозвище: я пришла к нему с вопросом, когда поняла, что наши имена означают нечто большее, чем просто «эй-ты-подойди-сюда». Он преуспел в объяснении имен «Прощение» и «Надежда», но не смог легко объяснить пятилетнему ребенку концепцию чести. Я выслушала его с выражением глубочайшего отвращения на лице и сказала:

– Ха! Уж лучше быть Красавицей.

Он рассмеялся; а в течение следующих нескольких недель рассказывал каждому, кого встречал, историю о своей развитой не по годам дочери. Я обнаружила, что мое неверно понятое мнение воплотилось в реальность; по крайней мере, прозвище прикрепилось ко мне прочно.

Мы были красивыми детьми: с кудрявыми светлыми волосами и серо-голубыми глазами; волосы у Грейс были ярче, а глаза Хоуп – больше, но первые десять лет разница не была так заметна.

Грейс (она на семь лет старше меня) стала красивой, невероятно изящной девушкой. Ее волосы вились и были прекрасны, роскошны, такого же масляно-жёлтого цвета, как и в детстве (так говорили преданные друзья нашей семьи), а ее кристально-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, были прозрачны, как майское утро после дождя (это заявляли ее преданные поклонники).

Волосы Хоуп потемнели до насыщенного каштанового цвета, а большие глаза стали дымчато-зелеными.

Грейс была сантиметров на пять повыше, и, если ее кожа была розоватой, то у Хоуп была – цвета слоновой кости. Кроме существенной разницы в цвете волос, мои сестры выглядели очень похоже: обе высокие и стройные, с тонкими талиями, прямыми носиками, ямочками на щеках, когда улыбались, и маленькими деликатными руками и ступнями.

Я была на пять лет младше Хоуп и не знаю, что со мной произошло. Я становилась старше и волосы мои приобрели мышиный оттенок (не блондинка, не брюнетка), детские кудри сошли, а все, что осталось, совершенно не поддавалось завивке; глаза мои стали мутно-карими. Более того: я не росла, была тощей, неуклюжей, неразвитой, с большими руками, длинными пальцами и огромным размером ноги. А что еще хуже, в возрасте тринадцати лет я вся покрылась прыщами. Я была уверена, что в семье моей матери столетиями не было ни прыщика. А Грейс и Хоуп продолжали быть восхитительно-невинными и прекрасными, и каждый холостой мужчина (а также многие женатые) продолжали сгорать от любви к ним.

Ребенком меня очень баловали. Наша мать скончалась меньше, чем через два года после моего рождения, а наша сестренка Мерси умерла через две недели после нее. Хотя у нас были весьма опытные и очень добрые няньки и гувернантки, сестры чувствовали, будто вырастили меня они. К тому времени, как стало ясно, что я не оправдаю надежд семьи и не вырасту красавицей, меня называли так уже больше шести лет; и хотя я ненавидела это прозвище, но была слишком гордой, чтобы меня избавили от него. Мне не так уж нравилось и мое настоящее имя, Онор; если откровенно, то оно звучало, как ярлык, словно «честная, достойная» – это самое лучшее, что могли обо мне сказать. Было мило со стороны моих сестер не замечать возрастающего несоответствия моего прозвища и внешности. Чего уж хуже: они были настолько добросердечные, насколько красивые, и их доброта была искренней.

Наш Отец, храни его Бог, даже не замечал, что была значительная разница между двумя его старшими дочерьми и младшей. Наоборот, он все время улыбался нам за обеденным столом и говорил, как доволен, что мы становились тремя такими непохожими девушками; что он всегда сочувствовал семьям, в которых все выглядели, как лепестки одного цветка. Сначала недостаток понимания с его стороны обижал меня, и я подозревала его в лицемерии, но со временем стала благодарна ему за эту великодушную слепоту. Я могла говорить с ним открыто о своих мечтах, о будущем без страха, что он почувствует жалость ко мне или засомневается в моих побуждениях.

Единственное удобство быть сестрой Грейс и Хоуп заключалось в том, что я была «умненькой». Это простое слово было, своего рода, моим проклятием, ставило меня в ту же категорию, что и мое настоящее имя – как эпитет, описывающий мои ограниченные качества, лучшее, что могли обо мне сказать. Наши гувернантки всегда говорили о моем уме с жалостью в голосе. Но, по крайней мере, это была правда. Мои интеллектуальные возможности предоставляли мне свободу и служили оправданием: я не сияла в компаниях, предпочитая им книги; а все мечты, что доверяла отцу, были о том, чтобы учиться успешно и поступить в Университет.

– Невероятно, чтобы женщина делала нечто подобное, – заявляли мне изумленные гувернантки, когда я отвечала слишком откровенно, но мой отец кивал, улыбался и говорил:

– Посмотрим.

Так как я верила, что отец мог сделать все, кроме того, чтоб сделать меня красивой, я работала и училась со страстным рвением, жила надеждами и избегала общества и зеркал.

*****

Наш Отец был купцом, одним из самых богатых в городе. Сын корабельного плотника, он вышел в море юнгой, едва достигнув десяти лет, а к сорока Отец и его корабли были известны во многих главных портах мира. И в сорок же лет он женился на нашей матери, Леди Маргерит, которой было лишь семнадцать. Она была родом из добропорядочной семьи, у которой не осталось ничего, кроме родственных связей, чтобы выжить, поэтому ее родители были более чем счастливы принять ухаживания моего отца с его щедрыми свадебными дарами.

– Но это был счастливый брак, – говорили нам друзья семьи.

Наш отец с ума сходил по своей молодой жене (мои сестры унаследовали ее внешность, конечно, за исключением ее рыжевато-золотистых волос и янтарных глаз), а она обожала его.

Когда мне исполнилось двенадцать, а Грейс – девятнадцать, она обручилась с самым многообещающим капитаном одного из кораблей нашего отца, Робертом Такером – голубоглазым, темноволосым гигантом двадцати восьми лет. Он почти сразу же после объявления помолвки ушел в плавание, которое должно было продлиться почти три года и сделать его богатым. Впервые начав осбуждать планы на свадьбу и плавание, они (Робби, Грейс и мой отец) разыграли Маскарад Любезностей. Отец предложил им сразу же пожениться, чтобы они смогли провести несколько недель до отплытия вместе, а Грейс могла бы забеременеть и длинными долгими месяцами хлопотала бы по дому, готовясь стать матерью и ожидая возвращения мужа. Путешествие можно было отложить на некоторое время.

– Нет, – сказал Робби, мол, сначала он хочет испытать себя; не стоит мужчине оставлять свою жену в доме отца, если он не сможет позаботиться о ней, как она того заслуживает, значит, он недостоин быть ее мужем. Но пока он не мог позволить себе собственный дом, а три года – это большой срок; возможно, ей лучше быть свободной от обязательств их помолвки. Это было нечестно – заставлять такую прекрасную девушку, как она, ждать так долго.

А затем, естественно, Грейс, в свою очередь, встала и заявила, что она может подождать и двадцать лет, если понадобится, и ей окажут величайшую честь, если сразу же объявят о свадьбе. Так они и сделали, а через месяц Робби отплыл.

Грейс очень много рассказывала нам с Хоуп об этом Маскараде сразу же после того, как это случилось. Мы пили чай у Грейс в гостиной, украшенной шелковыми розами. Ее чайная церемония была безупречна, и она управлялась с серебряным чайником, как благородная и обходительная хозяйка, передавая по кругу свои любимые чашки любимым сестрам, будто мы тоже были благородные леди. Я сразу же опускала свою чашку: годами приходя пить чай с сестрами, я все еще смотрела на изящную фарфоровую посуду с подозрением, предпочитая подождать возвращения к своим занятиям, где я могла вызвать служанку и попросить принести мне большую кружку чая и печенье.

Хоуп выглядела рассеянной и витала в облаках; я была единственной, кто видел нечто забавное в истории Грейс и, тем не менее, я понимала, что участники этой драмы не видели в ней ничего смешного; хотя только я в семье видела иронию в этой ситуации и читала стихи ради удовольствия. Грейс покраснела, упомянув ребенка, и признала, что, хоть Робби и был прав, конечно, она всего лишь слабая женщина и желает – о, совсем немножко, – чтобы они поженились до его отплытия. Моя старшая сестра была еще красивее, когда краснела. Гостиная удивительно оттеняла ее.

Те первые месяцы после отплытия Робби для нее, должно быть, были очень долгими. Она, звезда светских вечеров, теперь редко выходила в город; когда Хоуп и отец возмущались тем, что Грейс живет как монахиня, она ангельски улыбалась и говорила, что на самом деле больше не хочет выходить и общаться с людьми. Сестра проводила большую часть своего времени, «приводя в порядок свое белье», как она говорила; Грейс очень красиво вышивала – я не думаю, что она вывела хоть один кривой стежок с тех пор, как в возрасте пяти лет подшивала свою первую простыню. У нее уже было приданого на троих.

Итак, Хоуп выходила одна, с дуэньей – последней из наших гувернанток – или в сопровождении одной из многих престарелых леди, которые находили ее просто восхитительной. Но примерно через два года стало заметно, что несравненная Хоуп также перестала уделять внимание многим модным собраниям – невероятное развитие событий, потому что не было никаких объявлений о помолвке или странных изнуряющих болезней, о которых все шептались. Мне все стало понятно однажды ночью, когда она пробралась в мою спальню, всхлипывая. Я не спала, переводила Софокла. Хоуп объяснила мне, что должна была кому-то довериться, но не могла быть настолько эгоистичной, чтобы беспокоить Грейс, когда все мысли старшей сестры были заняты безопасностью Робби.

– Да, я понимаю, – сказала я терпеливо, хотя про себя подумала, что Грейс не помешало бы отвлечься на другие проблемы. Но она, Хоуп, влюбилась в Жэрвейна Вудхауса, а значит, была несчастна. В конечном счете, я разобралась в этом интересном заявлении.

Жэрвейн был очень приличным молодым человеком во всех смыслах этого слова, но он также был рабочим-металлургом на верфи нашего отца. Его семья – добрые и честные люди, но совсем не благородные, а его шансы на будущее были очень ограничены. Отец ценил его идеи об устойчивости судов и несколько раз приглашал его в дом для обсуждений, оставляя Жэрвейна выпить чаю или поужинать. Я полагаю, что здесь моя сестра с ним и познакомилась. Я невнимательно слушала рассказ Хоуп о последовавшем за знакомством романе и не сразу поняла, что ее страдающий возлюбленный и был тем молчаливым и вежливым молодым человеком, которого отец принимал у себя. Во всяком случае, заключила Хоуп, она знала, что отец ожидал, что она составит хорошую партию, по крайней мере – достойную, но сердце ее уже было несвободно.

– Не глупи, – возразила я ей. – Отец хочет, чтобы ты была счастлива. Он в восторге от того, что Робби станет его зятем, ты же знаешь, а ведь Грейс могла подцепить графа.

На щеках Хоуп показались ямочки.

– Престарелого графа.

– Граф есть граф, – строго сказала я. – Лучше, чем твой дворянин, который удерживал свою жену на чердаке. Если считаешь, что будешь счастливее всех, отскребая смолу с мешковатых фартуков, Отец не скажет тебе «нет». И, – добавила я, задумавшись, – он, скорее всего, наймет тебе для этого нескольких служанок.

Хоуп вздохнула.

– Ты ни капли не романтична.

– Это ты и так знала, – отозвалась я. – Но я напоминаю тебе, что Отец не людоед, ты поймешь это, если только успокоишься и подумаешь. Он сам начинал как корабельный плотник, и ты знаешь, что до сих пор в некоторых кругах нас за это осуждают. Только мама была из высшего общества. Отец не забыл. И ему нравится Жэрвейн.

– О, Красавица, – продолжила Хоуп, – это еще не все. Жэр остается в городе только из-за меня: ему совсем не нравится здесь – ни корабли, ни море. Он родился и вырос на севере, далеко отсюда. Жэрвейн скучает по лесам. Он хочет уехать обратно и снова стать кузнецом.

Я задумалась над этим. Похоже, что я, будучи дочерью металлурга, при всей своей образованности, не была полностью свободна от городских предрассудков, считавших северные земли краями, перенаселенными гоблинами и волшебниками, которые гуляют по деревням, бормоча свои дикие заклинания.

В городе магия была сдержанна в более или менее разумных пределах: ею занимались низкорослые старички и старушки с загадочным блеском в глазах, которые варили любовные зелья и лекарства от бородавок за скромное вознаграждение. Но, если это не волновало Хоуп, значит, и мне не было причины беспокоиться.

Наконец, я сказала:

– Ну, нам будет тебя не хватать. Надеюсь, ты не уедешь слишком далеко, хотя это не будет непреодолимым препятствием. Посмотри на меня: перестань заламывать руки и послушай. Хочешь, сначала я поговорю с отцом об этом, если уж ты так боишься?

– Это было бы чудесно, – живо ответила моя ясноглазая сестра. – Я обещала Жэрвейну пока ничего не рассказывать, а он чувствует, что наше продолжительное молчание неправильно.

Такая была традиция в нашей семье, я могла общаться с Отцом свободнее всех: как самая младшая и прочее. Так мои сестры еще раз тактично пытались компенсировать мою внешность, но в этом был смысл, поскольку Отец сделал бы для нас что угодно, а сестры иногда робели перед ним, испытывая благоговейный страх.

– Ээээ… да, – сказала я, уставившись в свои книги. – Я поговорю с Отцом, дай мне хотя бы неделю, пожалуйста, если уж ты ждала так долго. У Отца проблемы с торговлей, как ты, возможно, заметила, так что нужно выбрать подходящее время.

Хоуп кивнула, обрадованная, назвала меня «милой девочкой», поцеловала на прощание и выскользнула из комнаты. Я вернулась к Софоклу. Но, к моему удивлению, не смогла сосредоточиться: истории, которые я слышала о существах с севера, закрались в греческие стихи и тревожили меня. И дело было еще и в том, что Жэрвейн – надёжный и разумный Жэрвейн – находил местных колдунов интересными: он не смеялся, когда о них говорили, а умолкал. Как надоедливая младшая сестра, я изводила его этим фактом, пока он мне кое-что не рассказал:

– Там, откуда я родом, любая старуха может вылечить бородавки припарками; они учатся этому от матерей, наряду с тем, как сшить рубашку и испечь пряники. Или, если всё-таки не могут лечить, то всегда есть соседка, которая умеет; также как и ее муж, который, возможно, знает парочку заклинаний, чтобы заставить набитое соломой пугало выполнять работу немного лучше. – Жэрвейн увидел, что завладел моим вниманием, усмехнулся и добавил: – Знаешь ли, осталось даже несколько драконов далеко на севере. В детстве, когда я был мальчишкой, я видел одного, хотя обычно они так далеко на юг не залетают.

Даже я знала, что драконы могут делать всевозможные восхитительные вещи, доступные только сильнейшим волшебникам.

*****

Возможность обсудить будущее Хоуп с Отцом так и не представилась. Удар был нанесен нам спустя несколько дней после нашего с сестрой разговора. У небольшого торгового флота, которым владел отец, началась полоса неудач: очевидно, с того дня, как Роберт Такер отплыл на корабле «Белый Ворон» три года назад, в сопровождении судов «Ветер Флота», «Стойкий» и «Шанс Судьбы», всё шло не так, как надо. Отправки отменялись, урожай был скудным, восстания мешали обычной торговле; корабли отца тонули в штормах или захватывались пиратами; многие склады были уничтожены, а рабочие исчезали или возвращались домой без денег.

Наверное, окончательным ударом стало известие от изнуренного мужчины со стертыми ногами, что отплыл на корабле «Стойкий» три года назад. Четыре судна потеряли друг друга в море из-за внезапного шторма. Разбитые корабли «Стойкий» и «Ветер Флота» прибило к берегу, выжили немногие. Позже мы узнали, что «Шанс Судьбы» находился в руках пиратов, которые обнаружили затерявшийся и полностью развалившийся после шторма корабль. О «Белом Вороне» и его экипаже было ничего неизвестно: предполагалось, что он исчез. Капитан корабля «Ветер Флота» пережил крушение двух кораблей, сломав при этом ногу, которая никак не заживала. Год назад матроса, который теперь стоял и мял свою шляпу в руках, вместе с другим моряком послали на поиски дороги домой, чтобы доставить послание и просьбу о помощи, потому что отправленные письма затерялись. Когда два матроса отправились в путь, в живых оставалось около дюжины моряков, а их поведение, учитывая пребывание в чужой стране, было осторожным. Но спутника матроса убили разбойники, а добравшийся домой мужчина ничего не знал о моряках, которых он оставил.

Я не помню следующие несколько недель после возвращения моряка и не жалею об этом. Помню только, что Отец, всегда выглядевший моложавым и веселым, за несколько дней постарел до своего настоящего возраста – шестидесяти лет; а бедная Грейс побледнела, как полотно, когда услышала новости, и бродила по дому в молчаливом ужасе, как те несчастные бледные девушки из старых баллад, которые угасали на глазах, пока не становились для живых дурным предзнаменованием. Мы с Хоуп по очереди старались убедить Отца и старшую сестру поесть и следили, чтобы в их комнатах не угасал огонь в каминах.

Отец планировал собрать все, что осталось, взять нас и переехать в деревню, где мы могли бы жить на скромные средства. Быстрое развитие его дела, быстрое богатство и успех были основаны на том, что Отец умел просчитывать возможный риск. Раньше он вел рискованные дела почти на грани, но всегда в нужный момент останавливался, так что теперь не мог поверить, что в этот раз все так обернулось.

В результате, наше разорение было полным, поскольку Отец никогда не откладывал деньги на чёрный день. То немногое, что осталось, он использовал, чтобы смягчить удар для своих лучших рабочих; многие из них отплыли с моряком с корабля «Стойкий», чтобы попытаться найти людей, которые оставались где-то там, и помочь им в этой сложной ситуации. Тот моряк уплыл обратно, меньше чем через неделю после своего прибытия, хотя Отец упрашивал его остаться и отдохнуть, потому что другие могли поехать вместо него. Но мужчина хотел увидеть своих товарищей и был готов рискнуть, чтобы найти их; он не сказал этого, но мы поняли, что ему хотелось уехать прочь от нас, чтобы не видеть краха, который нас постиг из-за известия, принесённого им, хотя никто не обвинял этого матроса в случившемся.

Дом и земли назначены на продажу с торгов; вырученные деньги должны были помочь нам начать все заново. Но что начинать? Отец был разорен: его теперь называли проклятым и никто из купцов не хотел иметь с ним дела, даже если он стал бы работать на кого-нибудь сам. В последний раз Отец вырезал безделушки своим маленьким дочерям, а до этого он не работал плотником около тридцати лет, оставив своё ремесло в угоду более доходному делу. Больше он ничего не умел делать.

Именно в этот момент, когда мы начали думать о худшем, Жэрвейн посетил нас; это было примерно через неделю после того, как моряк со «Стойкого» поведал свою историю. После ужина мы вчетвером сидели молча в гостиной; обычно мы разговаривали или отец или я сама читали вслух, пока сестры вышивали, но теперь нам было совсем не до развлечений. Торги уже были назначены на следующую неделю и отец начал поиски небольшого дома где-нибудь вдалеке от Города.

Доложили о приходе Жэрвейна. Хоуп покраснела, а затем уставилась вниз на свои сцепленные руки. За два дня до этого она сказала сообщила мне, что отказалась от встреч с Жэрвейном с тех пор, как пришли новости о нашем разорении. Не было и речи о том, что он не знал о нашем положении: весь Город обсуждал это. Верфь отца была продана первой, чтобы покрыть все торговые убытки, а все работники гадали, кто будет новым хозяином, если только их всех не уволят. Отца не только любили и уважали люди, которые на него работали, – они восхищались его способностями в ведении деловых предприятий.

Жэрвейн объяснил свой приход сразу же, без предисловий. Он уже думал о том, чтобы несколько недель спустя предложить Хоуп руку и сердце. Молодой человек осознавал, что все резко поменялось, но он знал свое сердце и так же доверял сердцу Хоуп. Когда Жэрвейн впервые пожелал жениться на ней, а моя сестра дала ему надежду, что сможет уехать с ним из города к простой жизни, если ее семья позволит, он начал поиски работы в качестве кузнеца в своей родной деревне через друзей, которых знал с детства.

Буквально этим вечером юноша узнал о том, что освободился дом с кузницей неподалёку от его родной деревни. У него было предложение: мы окажем ему честь, если согласимся переехать туда. Дом был маловат для пятерых, но можно было сделать пристройки и, добавил молодой человек, поклонившись Отцу, там было небольшое помещение для работы плотником.

Жэрвейн не настаивал на своих ухаживаниях и мы не должны были думать, будто Хоуп обязана выйти за него в благодарность за то, что он окажет нам услугу. И, хотя юноша был уверен, что эта услуга могла оказаться намного больше, чем можно было благородно принять, не уронив своего достоинства, он знал только, что нам нужно было помочь войти в новую жизнь с достоинством. Молодой человек почел бы за великую честь оказать нам такую помощь.

Отец долго молчал после того, как Жэрвейн закончил. Ему было предложено сесть, когда он вошел, но юноша отказался; теперь Жэр стоял спокойно, будто в своем собственном доме, в ожидании ужина. Симпатичный молодой человек, хоть и не красавец, с каштановыми волосами и серьезными серыми глазами – думаю, ему было около тридцати. Он работал на Отца почти шесть лет и показал себя примерным и честным работником.

Наконец, отец спросил:

– Хоуп, то, что этот молодой человек сказал о тебе, правда?

И сестра то краснея, то бледнея, напоминая осеннюю зарю, мелькавшую сквозь трепещущие на ветру листья, кивнула и ответила:

– Да, отец.

Отец поднял голову и посмотрел на Жэра, который не шевелился, только дышал и следил за своим собеседником глазами.

– Жэрвейн, я не знаю, правильно ли поступаю, говоря так, поскольку то, о чём ты просишь, – тяжкое бремя, несмотря на все твои красивые слова. Но я и мои дочери, в самом деле, нуждаемся в такой помощи. – Он окинул нас взглядом. – И мы, я думаю, будем более чем благодарны принять твое предложение.

Жэрвейн медленно кивнул.

– Благодарю, мистер Хастон. Я зайду, если можно, завтра, чтобы обсудить все детали.

– В любое время, когда тебе будет удобно… – сказал Отец и с ноткой черного юмора в голосе добавил:

– Можешь быть уверен, что найдешь меня здесь.

Я не знаю, что бы мы делали без Жэрвейна. С тех пор, как мы узнали о том, что случилось худшее, жизнь наша будто катилась с обрыва. Наша семья жила сегодняшним днем, а мысль о торгах казалась концом самой жизни. Мы плыли по волнам времени, как брошенные в море корабли, не видя горизонта. Планы Жэрвейна, которые он, после долгого обсуждения с Отцом тем вечером, в деталях объяснил нам, заставили нас задуматься. Он был терпелив насчет всего, кроме дурных предзнаменований; поощрив наши вопросы, юноша рассказал о холмистом, лесном крае, куда мы направлялись и который он так любил; его спокойный энтузиазм зажег искорки интереса в наших усталых сердцах. Мы понимали, что придется покинуть город и уехать, возможно, очень далеко от своих старых друзей и знакомых. Теперь мы знали, что будем жить в доме с четырьмя комнатами, в городе под названием Синий Холм, окруженном высокими холмами с одной стороны и лесами – с других сторон. Кажется, наша поездка могла занять от шести недель до двух месяцев. Мы уже было начали проявлять интерес к практической части путешествия, но Жэрвейн начал рассказывать о лошадях, фургонах и дорогах.

Мы с Хоуп переносили происходящее легче других. Я была младшей и не была влюблена – ну, может, только в Еврипида[2] – и, хотя я горевала вместе с отцом и Грейс, в этом городе для меня не было ничего значительного, что я любила бы настолько сильно, чтобы остаться, кроме того, что я воспринимала как должное: своя собственная служанка и все книги, которые я хотела прочитать. Я была напугана неизвестностью, с которой мы столкнулись, и нашим неведением, но никогда не боялась тяжелой работы; потерять красоту я не могла – её не было, как не было и прощания с высшим обществом; я не находила удовольствия в том, чтобы спать на чердаке и самой стирать свою одежду, но мысль об этом и не ужасала, потому как я была довольно молода и могла почувствовать вкус приключения.

Хоуп сказала мне еще несколько недель назад, что Жэрвейн планировал нанять служанку для особо тяжелой работы, а четыре комнаты – это достаточно, но слишком просторно для них двоих (хотя в нашем городском доме было восемнадцать комнат, включая бальную комнату в два этажа высотой, а еще кухни и помещения для слуг). Эти последние дни она была расстроена, но казалось, что моя средняя сестра просто подавляет свое возбуждение. Однажды начав дело, которое можно было завершить в один заход, она обычно с трудом могла закончить его: Хоуп никогда не помнила просьб или того, что нужно было возвращаться к незавершенным делам. Она призналась мне, что как-то ночью почувствовала себя виноватой, потому что была такой счастливой: это было так эгоистично с ее стороны – ощущать радость оттого, что она едет с Жэрвейном и не расстается со своей семьей.

– Не глупи, – ответила я. – Видеть тебя счастливой – это единственное, что поддерживает этих двоих.

Почти каждую ночь после того, как Грейс и Отец ложились спать, мы с Хоуп встречались, обычно в моей спальне, чтобы обсудить, как «эти двое» себя чувствовали и можно ли было сделать для них что-то ещё. Сестра же просто выплескивала свое напряжение, потому что не могла болтать рядом с Отцом и Грейс в течение дня, и непрерывно говорила о том, какой Жэрвейн замечательный.

– Кроме того, – добавила я в какой-то момент, – ты будешь сама мыть полы: вот она – самая настоящая жизнь.

– И не забудь про мешковатые фартуки, которые ты пророчила, – добавила, улыбнувшись, Хоуп.

И никто не вспомнил про гоблинов, драконов или волшебников.

Глава 2

День торгов наступил слишком быстро. Мы втроем провели его, укрывшись в комнате Грейс, которую переделали для нашей семьи на деньги от продаж имущества; дрожа в объятиях друг друга, мы слушали незнакомые голоса и шаги в наших комнатах. Отец уехал на целый день проверять записи на верфи; Жэрвейн остался за главного - разбираться со списками вещей на продажу и тех, что нужно было оставить, и он же отвечал на все вопросы.

В конце дня, молодой человек постучался к нам и мягко сказал:

– Все закончилось. Теперь выйдите и выпейте чаю.

Осталось много мебели, ведь мы пробудем в доме еще пару недель: как подсчитал Жэрвейн, этого времени хватит, чтобы полностью собраться и уехать. Но многие мелкие вещи – китайская миска отца, восточные коврики, вазы, небольшие столы, картины со стен – все ушло, и дом выглядел заброшенным. Мы втроем ходили из комнаты в комнату, держась за руки и молча подсчитывая проданные вещи, в последних лучах уходящего солнца. Дом пропах табачным дымом и незнакомыми духами.

Жэр, после того, как оставил нас на полтора часа, забрал нас из гостиной, где мы наконец-то остановились (в ней было наименее заметно опустошение), и сказал:

– Пойдем вниз, поглядим, что друзья вам принесли.

Он отказался говорить еще что-то и поторопил нас вниз, на кухню. Отец встретил нас на парадной лестнице, уставившись на темное пятно на обоях, и он пошел с нами. Внизу, на столах и стульях, и кухонных полках лежало множество вещей, в основном еда: копченая ветчина и бекон, оленина, банки с консервированными овощами и вареньем, некоторые с дорогими яблоками, персиками и абрикосами. Лежали кучей ткани: клетчатый хлопок, муслин, лен и добротная шерстяная ткань; была кожа, мягкая и аккуратно растянутая; и были три тяжелых меховых плаща. Была там и канарейка, которая исполнила трель, когда мы уставились на нее.

– Им не следовало этого делать,– сказал Отец.

– Я, в самом деле, не знал, – ответил Жэр, – и рад этому, потому что не уверен, что попытался бы их остановить. Но я сам обнаружил все это только несколько минут назад.

Отец стоял в оцепенении; он был очень строг насчет благотворительности по отношению к нам и в оплате своих долгов, даже когда собратья-купцы хотели негласно их отменить, ради старой дружбы.

Несколько слуг пожелали остаться с нами, даже без жалованья, пока мы не уедем; и хотя мы не могли даже накормить их, Отец не смог заставить себя их отослать. Одна из них, девушка по имени Руфь, сейчас спустилась по лестнице из буфетной и сказала:

– Извините, мистер Хастон, там мужчина, хочет видеть Мисс Красавицу.

– Ну ладно, – произнесла я, гадая, кто же это. – Можешь пригласить его сюда.

Отец тревожно пошевелился, но не сказал ни слова. Остальные посмотрели друг на друга на мгновение, а затем послышался стук тяжелых ботинок на лестнице и Том Блэк появился на пороге.

Том разводил, ухаживал и тренировал лошадей; у него была конюшня в городе и племенная ферма за городом и его отличная репутация была известна почти по всей стране. Он продавал лошадей для наемных экипажей или охоты, и все наши животные были куплены у него. Мои сестры владели (до этого утра) двумя красивыми, круглыми кобылками с мягким нравом; а для меня, сидящей в седле чуть лучше, чем остальные, был куплен высокий поджарый гнедой, который мог перепрыгнуть все, что оставалось без движения на несколько секунд. Но настоящей страстью Тома были Великие Лошади, высотой в восемнадцать ладоней, происходящие от больших, тяжелых коней, на которых ездили рыцари в своих доспехах весом в сотни фунтов; такие лошади сотрясали землю, когда мчались во весь опор. По всей стране многие отборные лошади, тянущие повозки и плуги, могли сравниться в силе и размерах с полукровками от этих боевых коней; но лошади, которых выводил Том, были стройны и прекрасны, и на них ездили принцы.

– Твой конь, – сказал он мне. – Я оставил его в конюшне. Думал, будет лучше, если сказать тебе, чтобы ты могла придти поздороваться, помочь ему освоиться; ему одиноко одному, особенно сейчас, когда мелочь уехала.

Мелочью называли наших лошадей для прогулок и экипажей, которых раскупили новые владельцы.

– И его седло. Только старое. Немного изношено, но прослужит тебе некоторое время.

Я глупо смотрела на него.

– Чего уставилась, девочка? – раздраженно сказал Том. – Великодушный. Он в конюшне, ждет тебя. Говорю, сходи пожелать ему спокойной ночи, а то он не уснет от волнения.

– Ты не можешь подарить мне Великодушного, – наконец произнесла я.

– Я и не дарю, – ответил Том. – Никаких тут подарков. Он просто есть не будет, если ты уедешь без него, я уверен. Он скучал по тебе эти прошедшие недели, ты так редко приходила, он волнуется. Так что бери его с собой. Большой сильный конь – пригодится.

– Но Том..., – я сказала беспомощно, гадая, почему никто больше не говорил ни слова. – Он же очень дорогостоящий конь, ты же не хочешь, чтоб одна из твоих Великих Лошадей тянула повозку, а это все, что он будет делать у нас. Он предназначен возить Короля.

– Не понравится ему возить Короля, – возразил Том. – Конь сделает то, что ты ему скажешь. Не думаю, что нужно говорить тебе хорошо с ним обращаться, так что прекрати болтать глупости и иди в конюшню. Он будет волноваться, если не придешь. Доброй ночи, мисс.

Том сказал это, кивнув нам троим. «Сэр», – Отцу и Жэрвейну. И он потопал вверх по лестнице.

Мы услышали как Руфь его выпустила; задняя дверь закрылась и наступила тишина.

– Ну что ж, сделаю, как он говорит, – пробормотала я, уставившись на пустую лестницу.

Отец засмеялся: его первый искрений смех, что мы слышали с тех пор, как пришли неприятности.

– Это уж слишком для нас, – сказал он. – Боже благослови их всех, нам лучше уехать из города, пока нам не пришлось брать с собой слишком много вещей.

– Что же это за конь, который не будет есть, если ты его оставишь? – спросил Жэрвейн.

Я покачала головой.

– Это ерунда – он просто подарил его мне. Не знаю зачем. Я раньше много времени вертелась у его конюшни.

– Лошади – это единственное, что может отвлечь ее от драгоценных греческих поэтов, – сказала Хоуп. – А Том говорил, что она одна из всех женщин, которых он знал, может превосходно держаться в седле.

Я оставила это без внимания.

– Одна из кобылок Тома умерла в родах и он сказал, что жеребенок может выжить, если тот, у кого есть время и терпение, будет кормить маленького из бутылочки. Я так и сделала. Назвала бедняжку Великодушным – ну, мне было всего одиннадцать. Это было четыре года назад. Том обычно продает их в возрасте четырех-пяти лет. Он позволил мне тренировать коня немного – не только основной курс приучения к седлу. Все его Великие Лошади проходят необычную дрессировку: как вести себя на параде, как стоять смирно. Ну, мне, наверное, пора.

– Она раньше читала ему свои переводы греческих авторов, – прошептала Грейс. – И он выжил.

– А у ее гувернантки от этого припадки случались, – сказала Хоуп. – Но я уверена, что конь знал греческий лучше, чем Мисс Стэнли.

Я сердито взглянула на сестру.

– Он здесь был недолго, потом я отвела его обратно к Тому в конюшню, когда коню исполнился год. Но навещала его почти каждый день, только… хм, в последнее время не могла.

Я начала подниматься по лестнице.

– Я скоро приду. Не ешьте все печенье, я все еще хочу выпить чая.

– Можно пойти с тобой и взглянуть на коня? – спросил Жэр.

– Конечно, – ответила я.

*****

Двенадцать дней спустя после торгов я ехала на Великодушном с Грейс позади меня в женском седле; мы покидали город, в котором прожили всю свою жизнь. Остальные ехали в длинной деревянной повозке за нами. Жэр управлял упряжкой, Хоуп сидела рядом, держа за руку Отца, который был позади, в повозке. Никто из нас не оглянулся. Мы держали путь вместе с караваном, что совершал эту поездку дважды в год: начиналась дорога от большой фермы к югу от города и проходила по городкам далеко на север; путешественники прибывали к месту назначения на несколько недель, а потом поворачивали обратно и снова шли на юг.

Эти люди знали свой путь и опасности, которые их подстерегали, они всегда были готовы (за отдельную плату) взять попутчиков с собой. К нашему удобству, караван проходил как раз в десяти милях от деревни, что должна была стать нашим новым домом.

Хоуп и я согласились, в один из наших разговоров поздней ночью, что это делает нас чуть менее одинокими и отрезанными от цивилизации и от остального мира.

Я вспомнила, что несколько лет назад, одна знакомая нам семья, которую постиг неудачный рок, тоже сели в повозку и уехали из города с этим же караваном. Мне никогда не приходило в голову, что мы однажды можем повторить их судьбу.

Великодушный цокал копытами, засыпая на ходу, медленно пожевывая удила; его медленная походка могла догнать двоих крепких лошадей, запряженных в повозку. Было несколько неудобно брать его с собой, для верховой лошади он был слишком дорогим удовольствием; он также был слишком заметным приобретением для любого наглого воришки, который мог бы нас выслеживать.

Но весна была в разгаре, так что недостатка в корму моему массивному коню и его непомерному аппетиту не было. Я обещала ему снять сбрую, как только мы приедем в новый дом. Жэрвейн покачал головой, но не думаю, что он имел в виду, будто Великодушного нужно было оставить. Караванщики тоже качали головами и громко переговаривались: мол, тот, кто мог позволить себе такую лошадь, мог ехать в своем собственном караване, с наемной охраной, и не тревожить их простую компанию, соблазняя воров и убийц яркой приманкой. Но караван также выполнял работу для конюшни Тома, и, должно быть, история стала им известна, потому что в первые дни поездки ко мне подошли несколько караванщиков, чтобы взглянуть на Великодушного повнимательнее и с большим сочувствием, а также любопытством. Один из них спросил меня:

– Так это тот самый конь, что не смог бы есть, если бы ты оставила его, а, маленькая мисс?

Он потрепал коня по шее. Мужчину тоже звали Том, Том Брэдли; и он начал приходить к нашему огню иногда по вечерам. Дни медленно превращались в недели и мы все больше и больше привыкали друг к другу.

Многие караванщики держались особняком; слишком много они повидали путешественников в такой обстановке, ехавших в новые, неизвестные края, чтобы интересоваться ими. Они не обращали на нас внимания: не со зла, а просто с безразличием, как они не обращали внимания ни на что, кроме лошадей, складывания грузов, состояния повозок, дорог и погоды. Визиты Тома Брэдли мы приветствовали, потому что даже с добродушием и оптимизмом Жэрвейна, мы все равно склонялись к унынию. Никто из нас не привык к долгим, изнуряющим часам езды ни верхом на лошади (что было предпочтительнее), ни в повозке, которая была построена для перевозки тяжелых грузов и была оборудована для деликатного человеческого груза.

– Да ладно, – говорил Том, – ты держишься молодцом; и через недельку-другую станет легче, ты привыкнешь к этому. Поешь немного рагу с мясом и будешь как новенькая.

Том знал все, что можно было о готовке в горшке над небольшим костром и научил нас жарить картофель на углях. А когда Грейс не могла заснуть от боли, вызванной путешествием в седле, он каким-то образом нашел овчинку, на которой она могла сидеть и не взял за это ни пенни.

– Меня называют Сестрой милосердия, – сказал он с усмешкой, – все остальные; но я не против. Кто-то же должен присматривать за вами, простаками, а то будут проблемы, если вы не сможете за собой уследить. Кроме, конечно же, вас, сэр, – он кивнул Жэрвейну, который хохотнул.

– Я благодарен вам за помощь не меньше остальных, Том, – сказал он. – Я не много знаю о повозках, как вы уже могли заметить.

Том усмехнулся.

– О, да, я этим лет двадцать, нет, тридцать уже занимаюсь, и нет ничего, что я не знаю о повозках. Нет у меня дома, семьи, знаете ли, так что я забочусь о тех, кому я необходим в этих поездках. И, скажу я вам сейчас, да и потом скажу, когда покинете нас и пойдете своим путем: я вам желаю удачи, а это редко говорю. Ухаживать за кем-то – это, по большей части, благое дело. И мне будет жаль расстаться с вами, ребята.

Поездка длилась уже два долгих месяца и к тому времени, как мы отделились от каравана, мы все были покрыты ссадинами от седел, парализованы болью в каждом дюйме костей, мыщц и кожи от того, что спали на земле, и сыты по горло всем происходившим.

Единственными, кто не был настолько подвержен тому, что для нас, девушек, было отчаянным бременем, были Жэрвейн и Великодушный: Жэр все также был спокоен и радушен как в день, когда впервые вошел в наш дом, больше трех месяцев назад; а Великодушный продолжал дружелюбно трусить в хвосте каравана, словно ему не было дела до окружающих. Мы все похудели, окрепли и отрастили космы. Том пожал всем руки и пощекотал Великодушного под подбородком; пожелав нам удачи, как и обещал, он сказал, что мы встретимся через полгода. Он заедет поздороваться и забрать пару лошадей, что мы взяли с собой из каравана.

Непривычные условия путешествия утомили всех, нам было не до разглядывания окрестностей, которые мы проезжали. В основном были заметны ямы на дороге, камни под нашими одеялами и то, что с листьев на деревьях, под которыми мы спали, капала роса.

Свернув с главной дороги по направлению к нашему новому дому, который был уже в нескольких милях отсюда, мы впервые осмотрелись и проявили интерес к земле, по которой путешествовали.

Мы были в самом центре страны, далеко от моря; это была холмистая местность, в отличие от равнинной, пересеченной реками земли, что мы покинули. Мы отделились от наших спутников на рассвете, а поздним вечером уже были на главной (и единственной) улице Синего Холма. Дети кричали о том, что мы подъезжали, а люди, прикрывая глаза руками, глядели на нас через свои маленькие, холмистые, аккуратно скошенные и вспаханные поля. Мы увидели побеги пшеницы и кукурузы, овса и гречи; там были коровы, овцы, свиньи, козы и даже несколько крепких, лохматых лошадей в упряжке. Большинство людей продолжили свою работу: приехавшие останутся, а вот день скоро кончится; но в городке дюжина, или чуть больше, человек ждали, чтобы увидеть и поприветствовать нас.

Жэр, чудесным образом, нашел где-то свою тетю с шестью детьми - она держала небольшой трактир; эта тетя знала, что Жэр хотел привести с собой невесту обратно к холмам, на которых он вырос, и именно она написала ему о пустующей кузнице в их родном городе. Ее улыбка приободрила нас, сиротинушек, потерянных в дикой природе, и заставила нас почувствовать себя не такими забытыми.

Она представила нас остальным собравшимся, что толпились вокруг; некоторые признали (или сделали вид, что признали) в Жэрвейне паренька, который жил за соседним холмом и уехал в город больше десяти лет назад. Родной город Жэра, Гусиное Место, названный так, как место отличной зимней охоты , и наш новый дом, Синий Холм, не имели четких границ, здесь одна главная улица плавно переходила в другую. Поля и фермы неравномерно распределились между деревнями Танцующий Кот, Гусиное Место и Красным Грифоном – заведением тети Жэрвейна.

Тетю Жэрвейна звали Мелинда Ханиборн, она была вдовой уже четыре года и работала в Грифоне, управление которым она полностью приняла на себя после смерти мужа. Она сказала двум старшим детям, застенчиво стоявшим у парадных ворот Грифона, приглядеть за домом и младшими, а сама влезла в нашу повозку и поехала с нами «посмотреть наш новый дом». Я же подняла двух младшеньких детишек и посадила перед собой в седло Великодушного.

Дом был расположен на окраине города и скрыт от глаз прохожих стенами деревенских домов, несколькими деревьями, которые в этом конце деревни не мешали проезду, и неровностями здешней земли. Большинство ферм находилось на востоке от деревни, пересекаясь с лесами, полями и рекой, по обеим сторонам от главной дороги. Гусиное Место по большей части скрывалось от глаз за большим лесом на холме с юго-запада, с землями фермеров, опоясывающими его и поднимающимися чуть выше по холму. Ближайшим городом было Солнечное Поле, примерно в трех днях пути, через густой лес на северо-запад от Синего Холма, но никто никогда не ходил тем путем, а окружная дорога занимала, по меньшей мере, неделю. Наш дом был рядом с тем лесом, в который никто не ходил.

– Я не могу сказать теперь, что пришла посмотреть на дом, потому что видела его много раз. Так как я не знала точно, когда вы приедете, я приходила сюда раз, а когда могла и два, в неделю, или посылала старших, чтобы открыть окна и проветрить дом. А иначе воздух застоится, а так гостей не встречают. – Мелинда обратилась к Грейс, которая ехала в повозке: – Вы найдете это место чистым по приезду, мисс, хотя, конечно, вы захотите сами все отмыть, когда устроитесь. Но дом покинули и заколотили досками два года назад, так что на всем был толстый слой приставшей пыли, и тогда мы с Молли – это моя старшенькая – все хорошенько отчистили три месяца назад, когда услышали, что вы точно приедете. Переезд – тяжкое бремя, так что хоть какое-то удобство вам обеспечено. К тому же, вас всегда будут рады видеть в Грифоне, пока вы обустраиваетесь. Я привыкла к неожиданным гостям и мне это нравится.

Грейс начала благодарить ее за беспокойство, но та отмахнулась и добродушно заметила:

– И вам не нужно волноваться о том, что вы нам обязаны, будьте уверены, я уж позабочусь о том, чтобы молодой Жэр отплатил мне, когда он снова откроет кузницу. Ах, как мы рады, что у нас будет свой кузнец; отсюда долгий путь до кузницы в Гусином Месте, знаете ли, и кроме того, не все мы довольны мастерством молодого Хэнни. Ты же не позабыл свое ремесло там, в Городе, верно, Жэр?

– Нет, конечно: я искуснее дьявола, – ответил Жэр, а Мелинда засмеялась; но Жэр заметил, как отец поморщился, когда женщина, не заметив, с пренебрежением сельской жительницы говорила о городе.

Двоих малышек, сидевших со мной, звали Дафна и Рейчел; Дафна была старше и отвечала на вопросы после недолгого раздумья, слегка задумываясь над мотивами вопрошающего. Рейчел же вообще молчала, лишь держалась за холку Великодушного обеими руками. Обе они, казалось, были рады находиться на высоте шести футов над землей и совсем не испугались, хотя были немного раздражены моим желанием поговорить.

– Вот и он, – произнесла Мелинда.

Улица превратилась в тропинку, которая проходила по небольшому склону; а там, на небольшом лугу, стоял маленький, выцветшего от погоды сероватого цвета, деревянный домик, рядом с ним сарай; еще один, поменьше, примыкал к первому. На первый взгляд дом казался маленьким – словно кукольным, деликатно вырезанным из спичек; но потом я поняла, что так кажется из-за окружающего дом леса, который начинался лишь в паре сотен футов[3]: деревья и кустарники росли почти у задней двери.

Когда-то около сада, рядом с кухней, был забор, но теперь там виднелись заросли из побегов и огромных проросших листьев. Мы обнаружили третий сарай, спрятанный за остальными двумя, и он оказался конюшней, в которой было лишь два узких стойла и протекавшая крыша. Колодец был расположен на небольшом холме, который мы прошли по дороге из города, а чудесный серебристый ручей журчал, пробегая из леса и великодушно огибая кузницу, прежде чем исчезнуть за еще одним склоном, в обратном направлении от города. Мы все опасались этого момента – обнаружения того, к чему мы приехали, и все с мужеством восприняли тихую картину перед нашими глазами. Ближе к вечеру солнце золотило раннюю летнюю зелень на лугу и красило розовые и белые маргаритки в бледно-желтый цвет; лютики словно полыхали огнем.

Дом был уютным и крепким и, когда мы ступили на крыльцо, даже показался обжитым.

Мелинда вошла первая, размашистыми шагами, а мы стояли, осматриваясь и глядя друг на друга; она открыла окна, бормоча что-то про себя. Высунув голову в окно второго этажа, женщина крикнула:

– Привет! Заходите! Все не так уж плохо!

А потом снова исчезла.

Она была права. Дом был добротно построен и выстоял два года без жильцов, всего лишь приобретя пару сквозняков от покоробленных подоконников и переднюю дверь, которая слегка покосилась и застревала, если ее полностью закрыть. Дом был в форме длинного прямоугольника, на первом этаже стена разделяла комнату на два отдельных идеальных квадрата; кухня была в задней части, а гостиная, с центральной печью, от которой отходили два камина в квадратные комнаты – в передней части дома.

Наверху был зал, почти в половину длины домика – и до печи, по обеим сторонам которой были спальни – каждая с отдельным небольшим камином. Вверх по лестнице, через проход, можно было выйти через дверь на чердак, прямо под крышей. С одной стороны находилась труба от печи; стена разделяла чердак на две половины. Крыша расходилась над ними, так что комнаты казались почти треугольными. Жэр, как самый высокий из нас, мог выпрямиться в полный рост, только встав на предпоследнюю ступень лестницы, ведущей наверх.

Все вокруг было кристально чистым: ни следа паутины, а полы двух этажей были начищены до блеска. Мелинда улыбнулась в ответ на наши роскошные комплименты и сказала, что передаст их Молли, которая выполнила большую часть работы и которой все еще нравятся подобные восторги. Мы посмеялись и спустились вниз, чувствуя, что обрели в ее лице доброго друга.

Отец настоял на том, чтобы мы сразу же распаковали вещи и остались спать в новом доме.

– Мы благодарим вас, моя дорогая, – сказал он Мелинде, которая покраснела, – но мы так долго спали на земле, что наши матрасы на ровном деревянном полу будут просто королевским удобством.

Но мы согласились придти на ужин в Грифон.

– Тогда к вам сюда не нагрянут посетители, желающие поглазеть на вас, – сказала Мелинда. – И не помешают вам заниматься необходимыми делами.

Мы также решили оставить лошадей в конюшне Грифона, пока Отец и Жэр не починят нашу.

– А вот для пони этой молодой леди, – заметила тетя Жэра, окидывая вгзлядом Великодушного, – необходим отдельный сарай. Конь понравится здешним деткам. Он огромен, как те лошади из историй, что рассказывают им матери.

Она погладила его, отказалась от того, чтобы ее отвезли обратно, и пошла пешком.

– Надо бы мне добавить еще воды в рагу, – улыбнулась она, – чтобы хватило на всех гостей.

Дафну и Рейчел сняли с "пони этой молодой леди" и они засеменили прочь, следуя за матерью.

Нам повезло, потому что всем жителям города нравились люди, которые были по нраву Мелинде, и все заранее полюбили нового кузнеца. Мелинда рассказала, что разговоры о том, что не хватает кузнеца, велись у камина в Красном Грифоне уже два года, и она клялась, что если услышит слова "Ах, все, что нам нужно – это отличный кузнец" еще разок, то сбросит на говорящего бочку с пивом.

Жэр снова открыл кузницу – кузнечные мехи починил, печь для производства угля заделал так, чтобы была воздухонепроницаема, и приготовил инструменты – через неделю после нашего приезда, пока мы, девушки, проветривали постельное белье, штопали носки и изучали хитрое строение кухонных плит. Отец проводил день в конюшне, измеряя, посвистывая, и снова измеряя; через три недели лошади были в стойлах, а Отец строил им загон, расширяя над ними сеновал и подумывая о курятнике. Мелинда предложила нам несколько несушек.

Дочери же его не так уж преуспевали, в особенности сначала: мы осознали, насколько были избалованы и как непривычны к жизни без слуг. Искусство драить полы было не особенно изящным, но оно должно было быть выучено. Я, с самого начала более выносливая, сразу же заработала мозоли; нежная кожа моих сестер покрылась волдырями, а жесткая ткань нашей новой рабочей одежды сильно натирала.

Мы не обсуждали эти трудности, лишь делились намеками о том, как облегчить задачи, которые мы выучили тяжелым путем; и потихоньку, пока проходили недели, наши штопки становились более аккуратными, а запеканки – менее жесткими.

Сначала мы каждую ночь ложились в постель, умирая от усталости; но со временем закалились и с возрастающей силой и умениями пришло хорошее настроение. Мелинда, которая никогда не переставала болтать, все подмечала, и, помимо всего прочего, в своей беззаботной болтовне, словно невзначай, давала много полезных советов, которым мы, благодарные ей за это, использовали.

Наша первая зима была легкой, говорили нам местные, и мы благодарили небеса, хотя нам та зима показалась весьма трудной. Мы никогда не видели больше нескольких дюймов снега на земле за раз, не говоря уж о нескольких неделях. Великодушный отрастил себе зимний подшерсток, плотный, как персидский ковер, а длинные белые космы, появившиеся ниже колен, покрывали его ноги; его короткие заостренные уши полностью исчезли под его серой гривой. Он теперь был один в конюшне, вместе с курицами, с тех пор как Том приехал осенью, как обещал, забрал двух своих лошадей и фургон, поздравив нас с нашими успехами.

Ко времени приезда и отъезда Тома, я уже приучила Великодушного к упряжи; и кажется, я больше переживала за потерю его положения, чем он сам, потому что конь обладал покладистым характером. Как выяснилось, ему не потребовалось много дрессировки: Жэр обменял починенный плуг на подержанную упряжь, которую отделали и растянули, чтобы она подошла коню; я одела ее на него, приказала двигаться вперед, и он пошел. Конь сразу же, инстинктивно, почувствовал разницу между силой и балансом в том, как тянуть вес, а не везти его на себе. Отец сделал небольшую повозку, а Жэр укрепил ее железными пластинами, добавил веревок и цепей, чтобы можно было таскать большие бревна. У коня на темном пятнистом подшерстке появились белые отметины от хомута по бокам; но, возможно, Том Блэк был прав, потому как конь, казалось, не страдал от того, что он не возит самого Короля.

Даже канарейка пережила зиму здоровая и счастливая. Она была полезной птахой, потому что являлась для нас с Грейс и Хоуп неким существом, которое было слабее и о котором мы могли позаботиться; и птичка пела так, словно ценила нашу заботу.

У нас не было времени придумать имя для птички до того, как мы покинули город. Это случилось только через несколько недель после того, как мы въехали в новый дом: Хоуп, наливая воду канарейке однажды утром, внезапно подняла взгляд и воскликнула:

– Ведь у него все еще нет имени!

Грейс и я уставились на нее, а потом друг на друга в недоумении. Рука Хоуп все еще была вытянута над миской для воды; а затем канарейка, словно в нетерпении, вывела трель. Тогда мы посмотрели на нее, а Грейс сказала:

– Конечно же. Почему мы об этом до сих пор не подумали? Орфей.

Я скептически хмыкнула, а она улыбнулась и ответила:

– Такая сестренка, как ты, дорогая, огорчит даже самый сдержанный разум.

А Хоуп засмеялась и произнесла:

– Орфей! Идеально.

И птичка стала Орфеем, только вот через месяцы имя сократилось до Фуи. Хотя я все равно звала его Орфеем, а он продолжал петь.

Следующим летом, спустя почти год с тех пор, как мы приехали, Жэрвейн и Хоуп поженились. К тому времени к дому пристроили еще одну комнату, со стороны гостиной – для новобрачных; а местный каменщик выложил камин. Отец сделал для них огромную кровать с высоким изголовьем, окаймленным дугами, в качестве свадебного подарка. Жэр и я занимали две комнаты на чердаке, а Грейс и Хоуп делили одну из спален, во второй же жил Отец. Грейс позвала меня жить вниз, но мне нравился мой чердак, и я понимала, что ей тоже хотелось бы иметь собственную комнату. Поднялся было небольшой шум по поводу моего затворничества на чердаке, когда мы въехали, но я настояла на своем. Делить комнату с сестрами, говорила я, да мы же будем словно селедки в бочке; кому-то надо вселиться на чердак, а я ведь младшая, к тому же мне тут нравится.

Отец вырезал для меня окно в отвесной стене – оно выходило на восстановленный сад и большой лес за ним. Когда я не слишком уставала (а это случалось все реже, когда я начала привыкать к работе), то не ложилась спать лишний час и читала у огня одной драгоценной свечи. Но свечи были весьма дороги, чтобы так часто их использовать для такого бесполезного занятия, как чтение, даже если мои веки не закрывались сами от усталости; я все же смогла сохранить с торгов полдюжины моих самых старых, потрепанных и исписанных книг. В новой жизни я больше всего скучала по чтению. Дневные часы мы проводили в работах, да и большую часть вечеров – штопая одежду, починяя инструменты и выполняя мелкие работы.

Мелкие работы весной делала я, забиравшая у Грейс почти все ее шитье, чтобы та была свободна. Сестра тайком вышивала покрывало для новобрачных.

Работа для каждого из нас делилась на части. Жэр проводил время в кузнице: мастерство его было весьма высоким, и после первой нашей зимы, люди преодолевали по тридцать миль[4], чтобы приехать к нему. Старые навыки Отца по работе с деревом потихоньку вернулись: небольшой навес рядом с кузницей расширили и Отец делал повозки и мебель, а также чинил крыши и стены в городе. Волосы его совсем побелели и он стал двигаться медленнее, чем бывало; но ходил прямо и с поднятой головой, а еще снова мог болтать и смеяться. И я подозревала, что Мелинда влюбилась в него. Он был вежлив и галантен к ней, как и ко всем женщинам, включая своих дочерей; но я считала, что он особенно относился к Мелинде. А она – простая, добрая и бесхитростная – часто краснела, когда он обращался к ней, и крутила свой фартук в руках, словно девчонка.

Грейс и Хоуп разделили обязанности по дому между собой; а я делала все, что оставалось, там и сям, ни работа по дому, ни работа в кузнице. Частенько мне казалось, что было бы намного удобнее, родись я мальчиком – тем более я и так выглядела как парень. Жэр и я вместе с Великодушным вытаскивали упавшие деревья по краям леса, а Жэр научил меня расщеплять дерево, рубить дрова и складывать их. Это и было по большей части моей работой, потому что в доме было несколько каминов и еще два – в пристройках. На все нужно было топливо, а в дополнение – угли для готовки; огонь же в кузнице и на кухне должен был гореть, несмотря на погоду.

Сила моего большого коня стала легендой и в первый год мы несколько раз вытягивали крепко застрявшие вещи из различных мест: старые пни, зажатые в почве; телеги, по колено утонувшие в весенней грязи. Мы также перевозили дрова для тех, кто жил в деревне, а в обмен уезжали домой с пивом, одеялами (мы ведь были с юга и нас почитали хрупкими) и сладкими пирогами на праздники. У меня никогда не было времени подумать о соответствии моего нового статуса или о том, что с ним стало. Казалось, я становилась более мальчишкой, чем девчонкой; и скорее всего, так как я была маловата и простовата, да и без особых форм, то горожане приняли мою неясную позицию довольно просто. Мужчины снимали головные уборы при встрече с моими сестрами, сдерживали ругательства, а некоторые даже неловко кланялись; меня же приветствовали помахиванием и ухмылками, и как правило звали «Красавица» (имя, которое, как я заметила, прижилось в мгновение ока): так поступали с тем свирепым желтым мастиффом, который сторожил Красный Грифон – тот, если его достаточно уважительно подзывали и если он был в настроении, то откликался на имя «Медок».

А когда Великодушный вытягивал очередной плотно застрявший пень из земли, и мы оба, а также хозяин земли и все его соседи, были покрыты грязью и занозами, то меня хлопали по плечу и давали небольшую кружку пива.

Когда пришла весна, я стала копаться в саду: сделала посадки, все прополола, помолилась над ним – сильно суетилась; но ему пошло на пользу то, что почти три года на нем ничего не выращивали, потому что у нас появилась редиска размером с луковицы, картошка размером с арбузы и арбузы размером с овечку. Забор из живой изгороди рос сам по себе и воздухе витал чудесный аромат; ветра часто смешивали запахи сосен и моха из леса с острым запахом трав, прибавляя к ним аромат свежего хлеба из кухни, а затем раскидывали все это над полем, словно горсть золотых монет.

Я подрезала ветви яблоням – там когда-то был фруктовый сад и несколько деревьев все еще плодоносили – и жила с большой надежой на то, что следующей зимой у нас будет яблочное варенье.

Глава 3

Жэр заставил нас всех пообещать (хотя только у меня возникало желание, которое нужно было пресечь), что мы никогда не пойдем в лес за нашим домом без него или Отца; последнее было просто данью вежливости, потому как Отец был никудышным лесником. Я предположила, что Жэр имел в виду не заходить далеко в лес и однажды днем забрела на опушку с высокими деревьями вместе с конем и телегой, подбирая хворост, который пойдет в топку домашних каминов; все ветки, что росли в поле у дома уже были срезаны и сожжены в первые недели нашего проживания здесь. Но Жэр увидел меня из окна кузницы и прибежал за мной разозленный: я была удивлена, увидев его настолько сердитым, и объяснила, что не намеревалась нарушать его приказ, и что меня было видно из дома – точно так, ведь он-то меня увидел. Он не успокоился, но ответил, что не хочет, чтобы я просто даже и проходила рядом с этими высокими деревьями. Этот разговор случился в нашу первую осень здесь, листья отливали багряным и золотым; было уже достаточно прохладно и дыхание наше клубилось паром в воздухе.

Он посмотрел на дерево, под которым мы стояли, и вздохнул.

– Возможно, я слишком осторожничаю, но уж лучше так, чем быть безрассудным. – Он замолчал и потер рукой подбородок, изучая меня. – Ты когда-нибудь задумывалась о том, почему наш дом – единственный на этом конце города, на целую четверть мили вдалеке от соседнего дома? И почему мы берем воду для питья из колодца на холме, когда прямо рядом с домом протекает отличный ручей?

Я уставилась на него, не ожидая чего-то загадочного. Истории о северных краях, рассказанные в Городе, уже поблекли, когда мы сами стали сельскими жителями, и никакие гоблины нас не беспокоили.

– Не особенно, – ответила я. – Полагаю, я считала, что город вырос там, где он есть, а первый кузнец просто любил уединение; и возможно, что вода в ручье испорчена, хотя достаточно хороша для того, чтобы закаливать железо.

– Все не так просто, – произнес Жэр, выглядя немного пристыженным. – Говорят, что этот лес проклят. Нет, не проклят – заколдован. Ручей вытекает из леса, как видишь, так что скорей всего, он тоже заколдован, если все это правда. Первый кузнец – что ж, говорят разное. Возможно, он был колдун. Хороший был кузнец, но однажды он исчез. Это он выстроил дом: утверждал, что любит лес, а кузнице нужен рядом ручей, поскольку почти все в городе берут воду в колодце. Второй кузнец (тот, что уехал два года назад) выкопал колодец, которым мы теперь пользуемся, чтобы вода не околдовала его; но ему не понравились звуки, что лес выдавал после наступления темноты. Что ж, бывают странные звуки в лесу ночью. В любом случае, и он уехал. И стало сложно найти кого-то еще. Поэтому нам так дешево досталось это место: довольно прилично для тех денег, что у нас были.

– Никогда ни о чем таком не слышала, – заметила я. – Ты уверен, что не придумал это, чтобы заставить меня повиноваться? Это не сработает, знаешь ли – только разозлит меня.

Он ухмыльнулся.

– О, я знаю твой характер, Красавица, не волнуйся. И я говорю чистую правду – у тебя такой склад ума, что ты предпочитаешь все знать. – Он произнес это, усмехаясь: я всегда приставала к нему, чтобы он объяснял, что делает и зачем, когда помогала в кузнице; со временем, он привык к моему присутствию, а я научилась делать уголь и могла подковать лошадь, если лошадь не чинила препятствий.

– Я также хочу попросить тебя не рассказывать об этом семье: твой отец уже кое-что знает, но сестры в неведении. Когда-нибудь это всплывет, полагаю, но лучше пусть мы поживем здесь еще немного и прежде устроимся. Здесь удобно, мы хорошо живем; будет жаль, если глупые россказни нас испугают. – В его голосе звучала тихая мольба и это меня удивило. – Я просто пытаюсь быть... осторожным.

– Глупые россказни, – повторила я. – Не слышала об этом ничего, кроме того, что рассказал ты.

– Конечно же, нет. Подумай только. Синему Холму был нужен кузнец: теперь он у них есть, осмелюсь сказать, даже очень умелый, и они не хотят его отпугнуть. Кроме того, если этот лес и вправду заколдован – ничего не происходило уже в течение сотен лет и, возможно, ничего нет, может, он был заколдован, или все еще заколдован, но если мы его не потревожим, он не причинит нам вреда. И на самом деле, горожане от нас ничего не скрывают: я ведь сам из этих краев, ты знаешь, и Мелинда напомнила мне о происхождении этого места, когда написала мне о нем. – Он замолчал.

– Так что же произошло тогда, почти сто лет назад? – спросила я.

День уже угасал и последние лучи уходящего солнца освещали окрашенные осенью до насыщенных оттенков деревья и превращали мышиный цвет дома в медно-красный. Сквозь кухонное окно я могла видеть фигуру в фартуке, стоящую у огня. Жэр взял Великодушного за поводья и повел его вперед, шагая по краю леса, но не приближаясь к дому.

– Что ж, – наконец произнес он и вновь взглянул на меня с робкой улыбкой. – Ты будешь смеяться и я не буду винить тебя за это. Я здесь вырос, а сказки, которые ты слышишь с младенчества, остаются с тобой, желаешь ты того или нет. Говорят, что есть замок посреди дикого сада в самом центре этого леса; и если ты когда-нибудь затеряешься на краю опушки и не будет видно ничего, кроме больших и темных деревьев вокруг, тебя притянет к этому замку; а в замке живет чудовище. Когда-то оно было человеком, говорится в некоторых сказках, и его превратили в ужасное чудовище за его злые деяния; некоторые говорят, что он так родился – как наказание своим родителям, королю и королеве одной славной страны, которые заботились только о своих удовольствиях.

– Словно Минотавр, – прошептала я.

– Кто-кто?

– Минотавр. Из старинной греческой легенды. Как выглядит монстр?

– Никто не знает. Моя мать заставляла меня слушаться историями о медведе с когтями в фут[5] длиной; мать моего лучшего друга добивалась послушания с помощью огромного вепря, который мог придти и унести его на своих огромных клыках. А первый владелец трактира в этих краях утверждал, что это был грифон. Кем бы оно ни было, у него был жуткий аппетит. В истории говорится, что ни один охотник не найдет добычи в лесу; и ты знаешь, как странно, что в нашем саду нет ни кроликов, ни сурков – и это само по себе необъяснимо. Ты не увидишь оленей и никто, со времен детства самых старейших из горожан, не приносил добычу из леса. Здесь нет даже белок, а ведь они живут в любом месте.

Солнце почти закатилось: огонь из камина отливал теплыми бликами сквозь окна, оставляя золотистые отпечатки на земле в саду. Отец вошел, насвистывая, в гостиную с результатами моих трудов в этот день, и положил их на поленницу. Он задержался у двери и прокричал нам:

– Ты идешь обратно в кузницу, Жэр? Я еще не закрывал ее.

– Да, – отозвался Жэр. Отец отправился в дом.

– А теперь, я хочу, чтобы ты дала клятвенное обещание, – попросил Жэр. – Во-первых, ты не будешь пугать этими рассказами своих сестер, которые я по глупости, кажется, открыл тебе. А во-вторых, ты будешь держаться подальше от этого леса.

Я сердито уставилась на землю. Мне не нравились обещания, потому что моя совесть заставляла меня их сдерживать.

– Я ничего не расскажу сестрам, – ответила я и выдержала паузу. – Если магия опасна, то и для тебя тоже, и я буду держаться подальше, если ты сделаешь также.

Жэру это не понравилось, но затем он внезапно улыбнулся.

– Мне иногда кажется, что ты и сама наполовину колдунья, так что лес, возможно, не будет тебя тревожить. Ладно, я обещаю. А ты?

– Да, – ответила я, и пошла разгружать телегу и ставить Великодушного в конюшню. Жэр все еще был в кузнице, когда я закончила. Он поднял взгляд, когда я вошла.

– Да? – сказал он. – Я закончу через минуту.

– Жэр… почему ты рассказал мне о заколдованном лесе?

Жэр поднял молот, который использовал, и начал изучать следы износа на обухе.

– Что ж, – задумчиво ответил он. – У меня очень высокое мнение о твоем упорстве, и я знал, что никогда не получу обещание послушания от тебя, если не расскажу правду об этом. Я не очень хороший лжец – а этот старый лес заставляет меня беспокоиться.

Внезапно он улыбнулся как мальчишка и добавил:

– Думаю, будет облегчением для меня пообещать тебе держаться подальше от леса: больше не придется придумывать причины для этого. Скажи сестрам, что я зайду в дом через минуту.

*****

Следующим утром, перед рассветом, я проснулась и проскользнула вниз босиком. Я сделала одолжение человеку, который чинил сбруи, а он сказал, что сможет сшить мягкую кожаную подкладку под сбрую Великодушному, чтобы та защищала его плечи; у коня уже были две потертости, которые меня беспокоили. Баки сказал, что этим утром все будет готово, путь на его ферму был неблизкий, а у меня было чем заняться после. И мне нравилось наблюдать за рассветом.

Я оседлала Великодушного и вывела его из конюшни; конь оставлял огромные, как блюдца, следы в траве, покрытой инеем. Я замешкалась, когда мы подошли к ручью: обычно мы обходили кузницу, следуя за ручьем, потом поднимались на небольшой холм по направлению к городу, а я доставала воды из колодца, когда мы проезжали мимо. Сегодня же я подвела коня к воде и подождала, наблюдая за ним: он склонил голову, сморщил свои черные ноздри, нюхая ручей, и фыркнул; затем опустил морду и стал пить. Он не превратился в лягушку или в грифона, который мог бы улететь. Конь просто поднял голову, причмокивая ртом, полным воды, и навострил уши в мою сторону; в этом не было и следа чего-то необычного. Я прошла на шаг или два вверх по ручью, опустилась на колени, чтобы зачерпнуть немного воды в руки, которая стекала по моим запястьям. Вода была так холодна, что от нее заболели зубы; но она была сладкой и очень вкусной, лучше той тусклой воды из приемлемого колодца. Я тоже не обернулась лягушкой и, когда поднялась, то все вокруг выглядело как обычно. Я села на коня и мы медленно потрусили прочь.

*****

Бедность, кажется, пошла мне на пользу. Мы с Грейс были подружками невесты на свадьбе у Хоуп, Грейс выглядела хрупкой и неземной, а Хоуп – пышущей жизнью и переполненной любовью, а я ухитрилась выглядеть подобающе. После года пребывания на солнце и свежем воздухе кожа моя очистилась, а так как я не утруждала себя ношением шляпы, то загорела от работы на полях, что шло мне больше, чем моя обычная землистая бледность. Я также ходила с прямой спиной, так как перестала горбиться над книгами; и стала гораздо сильнее, хотя это и не ценилось как важное качество в женщине. Грейс и Хоуп везде выделялись, но здесь, в деревне, число простушек превосходило число привлекательных девушек, и я более подходила к этому окружению, чем в ярком обществе большого города. Хотя я так и не выросла. Когда мне было двенадцать, мои сестры ласково говорили, что размер моих рук и ног означает, что я еще вырасту; но ко времени моего шестнадцатилетия, я осознала, что мой рост не изменится. Но теперь, когда мне больше не приходилось затягивать руки в изящные перчатки, я обнаружила, что они могут многое сделать: значит, я была довольна собой. Помогало и то, что единственное зеркало в доме висело в комнате сестер.

Мы сильно беспокоились о Грейс в первую зиму: она так и не пережила удара от потери Робби и она худела и бледнела; мне иногда казалось, что я смогу увидеть огонь камина сквозь нее. Но с приходом весны ей стало лучше, и хотя сестра и стала тише, чем когда-то была, она набрала вес и краска вернулась на ее щеки. Грейс провела большую часть приготовлений и организовала всю свадьбу и пир после; если она и думала о Робби, то этого не было видно: она смеялась, пела, танцевала и проверяла уровень напитка в чашах для пунша. Она даже слегка пофлиртовала с молодым священником, который провел церемонию, и бедный мужчина ушел домой словно опьяненный, хотя не пробовал ничего крепче чая за весь день.

И в день свадьбы меня поцеловал Ферди: вот так я обнаружила, что приличный вид также имеет свои недостатки. Ферди – парень немногим старше меня, который помогал Жэру в кузнице, когда требовалось; Жэр часто повторял, что парнишка может стать отличным кузнецом, и он хотел бы нанять его на полный день. Ферди был высок и худощав, с костлявыми руками, огромным носом и дикой копной рыжих волос. Мы подружились за последние месяцы (он начал работать с Жэром в начале июня) и мальчик научил меня рыбачить, ставить ловушки для кроликов, убивать и потрошить их. Он мне нравился, но поцелуй его меня не обрадовал.

В день свадьбы все было голубым, прозрачным и теплым – даже жарким, после второго бокала пунша. Церемонию проводили в нашей скромной гостиной, только с семьей, Мелиндой и несколькими друзьями; но после целый городок пришел на прием. Мы перевезли огромные столы из Грифона в телеге Великодушного и поставили их в поле, добавив свой кухонный стол; мы выставили хлеб и сладкое масло, пироги, фрукты и варенье, печеное мясо и пунш, чай и молоко для желающих; а музыкантов попросили принести скрипки, так что у нас были танцы; Жэр и Хоуп смеялись над поддразниваниями своих друзей и танцевали со ними, благодаря за их добрые пожелания, но не отрывали взгляда друг от друга. День начался очень рано, все думали, что он закончится с закатом; завтра будет обычный рабочий день, приближалось время сбора урожая, свободной минуты не было даже для свадьбы. Грейс, Молли, Мелинда и я убрали со столов сразу после наступления сумерек. Мы соглашались, что все утомлены, но все же не смогли скрыть улыбок.

Ферди пришел на следующий день специально, чтобы повидать меня, хотя я и не желала видеть его, особенно, если он посетил меня с особой целью. Он сбивчиво принес свои извинения, умоляя простить его за предыдущий день, весь трясся и ярко краснел, что довольно странно выглядело в сочетании с его рыжими волосами. Я простила его, чтобы он перестал извиняться; но я также начала избегать его, ведь если я приходила в кузницу, а Ферди находился там, или если он обедал с нами, он всегда следил за мной взглядом так, словно я была одета в черный капюшон и держала топор в руках[6], а он был следующий в очереди.

Жэр, новобрачный, который должен был замечать лишь свою очаровательную молодую жену, увидел напряженность между своим помощником и свояченицей. Однажды, когда мы вместе собирали хворост и у нас выдалась свободная минутка, он кинул инструменты на кучу хвороста и приказал Великодушному двигаться, а затем провел по лицу грязной рукой и сказал:

– Насчет Ферди.

Я замерла. Последовало молчание, которое словно смеялось мне в лицо, а Жэр мягко произнес:

– Не беспокойся об этом. Это бывает по-разному с разными людьми.

Я подняла ветку с земли и рассеянно бросила ее в телегу. Я не знала, что он имеет в виду, говоря «это», и скорее умерла бы, чем спросила.

– Ладно, – ответила я. А затем, взяв Великодушного под уздцы, добавила, сказав через плечо: – Спасибо.

Я понимала, что он лишь хотел помочь.

Через десять месяцев после свадьбы, в мае, Хоуп родила близнецов. Первой родилась девочка: Хоуп назвала ее Мерси[7], в честь нашей погибшей сестры, хотя я лично подумала, что в нашей семье достаточно женщин, носящих имена добродетелей. Малыша же назвали Ричард, в честь отца Жэрвейна. Мерси была здоровым, счастливым ребенком с самого начала; родилась она златокудрой, с голубыми глазками, которые всегда смотрели прямо на того, кто склонялся над ней. Ричард был слабеньким, лысым и выглядел истощенным, плохо ел и в первые шесть месяцев плакал, не переставая; затем ему, возможно, стало стыдно, потому что он начал рыдать с перерывами, стал пухлее и розовее, и у него начали расти красновато-каштановые волосы.

На дворе стоял конец сентября, когда с юга в городок заехал бродячий торговец и спросил в Грифоне, знает ли кто мужчину по имени Вудхаус или другого – старика по имени Хастон, которые раньше жил в большом городе. Мелинда, оглядев его и спросив, что ему нужно, привела его к нам; он передал Отцу запечатанное письмо.

Вести были от знакомого по имени Фрюэн, которому Отец доверял. Это был купец, владевший несколькими кораблями, в городе он соседствовал с нашим бывшим домом. Теперь же он писал, чтобы рассказать об одном из пропавших кораблей Отца: тот все-таки был на пути обратно в порт. Корабль был замечен и о нем рассказал один из капитанов Фрюэна, и купец мог поручиться за слова того капитана. Фрюэн не сообщил точно, когда корабль прибудет домой, но он надеялся, что сможет позаботиться о судне, пока не получить весточку от своего старого друга Хастона о том, как нужно будет поступить. Отца приглашали остановиться в доме Фрюэна, пока тот будет управляться с делами.

Отец прочитал письмо вслух для нас, пока все сидели у камина в гостиной после ужина, и мрачная тишина наступила после того, как он закончил. Грейс сидела словно замороженная, если бы не огонь, она казалась бы невероятно бледной, руки ее сжались в кулаки на коленях, скручивая фартук. Даже детки притихли: я держала Мерси, которая смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

– Мне придется ехать, – сказал Отец. Присутствие Робби Такера почти можно было ощутить в комнате. – Том Брэдли должен со дня на день прибыть сюда – я могу поехать на юг с караваном.

Так и случилось. Том прибыл спустя неделю и заявил, что будет рад, что Отец снова составит ему компанию на пути в Город. Письмо словно окутало нас всех гнетущей пеленой, которую ни солнечная приятная осень, ни радость детей не могли развеять; мрачность лишь усилилась после отъезда Отца. Самое худшее было в том, что Грейс снова холодела и бледнела, нервничая, тяжело было видеть ее такой беспомощной и отчаянной, пытающей тщетно подавить напряжение, которое она испытывала.

Отец просил нас не ждать его до весны, ведь тогда путешествие будет легким. Но одним холодным вечером в конце марта, когда покров снега был почти в фут высотой после внезапной метели, передняя дверь отворилась и Отец появился на пороге. Он покачнулся и Жэр шагнул вперед и поддержал его, а затем почти на руках дотащил его до кресла у камина. Как только Отец со вздохом присел, мы все заметили, что в руках он держит розу: большую алую розу, больше, чем мы когда-либо видели, в полном и безупречном цвету.

– Вот, Красавица, – сказал он мне, протягивая ее. Я взяла цветок дрожащей рукой и стояла, уставившись на розу. Никогда прежде я не видела такой красоты.

Когда Отец отправлялся в путь прошлой осенью, он спросил дочерей, может ли он привезти нам что-нибудь из Города. Нет, ответили мы, мы желаем лишь того, чтобы он вернулся домой здоровым и как можно скорее.

– Ну же, дети, – ответил он. – Красивым девушкам нужны красивые вещи: какие безделушки вам бы хотелось?

Мы посмотрели друг на друга, не уверенные, что нужно ответить; а затем Хоуп усмехнулась, поцеловала Отца и сказала:

– О, привези нам нити жемчуга, рубины и изумруды, потому что на следующий прием к Королеве и Королю нам совершенно нечего одеть.

Все засмеялись, и Отец тоже, но глаза его, мне казалось, были полны боли; немного позже я попросила его:

– Отец, кое-что ты можешь привезти мне – я бы хотела посадить розы в саду вокруг дома. Если сможешь купить что-то недорогое из семян, через несколько лет у нас будет сад, которому позавидуют все в Синем Холме.

Он улыбнулся и пообещал, что постарается это сделать.

Мне припомнилось это теперь, спустя пять месяцев, когда я ощутила ледяной стебель в своих руках. Мы замерли, будто бы персонажи живой картины, сосредоточив внимание на длинной розе в моих руках, с багряных лепестков которой медленно капал снег; затем порыв ветра от резко открывшейся двери словно пробудил нас ото сна. Грейс сказала:

– Я налью воды в стакан для цветка, – и прошла на кухню. Когда я подошла прикрыть дверь, то увидела стоящую во дворе несчастную лошадь, чем-то нагруженную; она подняла голову и взглянула на меня. Я и не думала, что Отец еще что-то привез, кроме алой розы. Я протянула цветок Грейс и сказала:

– Я позабочусь о лошади.

Жэр последовал за мной и случилось так, что мне потребовалась его помощь, потому что седельные сумки были полны и очень тяжелы.

Когда мы вернулись, Отец пил мелкими глотками наскоро разогретый сидр, а тишина покрывала все вокруг, словно снег – поля. Жэр и я кинули кожаные сумки в угол рядом с дверью и забыли о них. Как только мы заняли места у камина, Хоуп присела перед Отцом и положила руки ему на колени; он поднял на нее взгляд и она мягко спросила:

– Что произошло с тех пор, как ты покинул нас, Отец?

Он покачал головой.

– Слишком много, чтобы рассказывать прямо сейчас. Я устал и должен поспать.

Мы заметили, каким старым и слабым он выглядел, глаза его были усталыми и опухшими. Он поднял взгляд на Грейс:

– Прости, дитя, это был не «Ворон».

Грейс опустила голову.

– Это был «Мерлин»; судно все-таки не затонуло. – Он опять замолчал на несколько минут, пока огонь из камина гонял тени по его измученному лицу. – Я привез немного денег и пару вещей; но немного.

Жэр и я с удивлением взглянули на забитые доверху седельные сумки, но ничего не сказали.

Грейс поставила розу в высокий фарфоровый стакан с водой, и отнесла ее на каминную полку над огнем в гостиной. Отец посмотрел на цветок и все остальные последовали за его взглядом.

– Тебе нравится, Красавица, дитя мое? – спросил он.

– Очень, Отец, – ответила я, гадая. – Никогда не видела ничего подобного.

Он произнес, уставившись на розу, словно в трансе:

– И ты даже не представляешь, насколько дорого обошлась мне такая обычная вещь.

И только он закончил говорить, как лепесток упал с цветка, хотя бутон остался нетронутым и продолжал цвести. Лепесток переворачивался в воздухе, пока падал, словно весил не больше перышка и легкие порывы воздуха от огня в камине могли его поднять; огонь же словно позолотил его. Но, достигнув пола, лепесток упал со слышным звоном, как оброненная монета. Жэр наклонился и поднял его: тот был ярко-желтого цвета. Жэр покрутил его в пальцах, с легким усилием согнув.

– Он золотой, – тихо произнес он.

Отец поднялся, будто спина его болела.

– Не сейчас, – сказал он в ответ на наши изумленные лица. – Завтра я расскажу вам всю историю. Поможешь мне подняться наверх? – попросил он Грейс; все остальные смотрели на них, пока они не ушли. Хоуп погасила огонь и мы отправились спать. Седельные сумки лежали там, где мы с Жэром их оставили: он едва взглянул на них, пока проходил в дверь.

Мне приснился ручей, текущий из заколдованного леса и превратившийся в жидкое золото, которое звенело, пробегая по камням, и было мягким, словно шелк; а большой красный грифон пролетал над полем, отбрасывая тени на наш дом своими крыльями.

Часть 2

Глава 1

Отец все еще спал, когда все мы закончили завтрак в полной тишине и приступили к работе. После того как доела, я прошла в гостиную, чтобы снова взглянуть на розу: она все еще была там; что ж, по крайней мере, мне это не приснилось. Золотой лепесток лежал на каминной полке, где прошлой ночью был оставлен Жэром; он слегка качнулся, изогнутый, когда я приблизилась, чтобы взглянуть на него, но это, наверное, был лишь сквозняк в комнате. Бутон цветка не раскрылся шире: роза словно была заморожена в момент высшей своей красоты. Аромат ее наполнил гостиную и легко можно было поверить, что этот цветок никогда не завянет и не умрет. Я вышла через переднюю дверь и мягко прикрыла ее за собой, чувствуя себя так, словно только что вышла из пещеры волшебника.

Жэр в тот день должен был подковать пугливого жеребенка и я обещала ему помочь; так что я наблюдала за ним через окно в конюшне, пока чистила лошадей, ожидая прибытия жеребенка и его хозяина. Работала я второпях, потому что за то время, что обычно вычищала одно животное, сегодня должна была закончить двоих; но что-то в той лошади, на которой приехал Отец, заставило меня остановиться. На ее крупе, совсем рядом с основанием хвоста, виднелись пять мелких, круглых белых отметин, словно от седла – или от упряжи, но на том месте упряжь бы их не оставила. Четыре отметины шли полукругом, а пятая слегка отделялась от остальных, отклонившись под углом: словно отпечатки пальцев чьей-то руки. Должно быть, рука была большая, потому что я попыталась приложить свою – мои пальцы даже не дотянулись до отметин. Когда я положила руку на круп, лошадь вздрогнула от прикосновения и нервно вскинула голову. Я увидела, как сверкнули белки ее глаз, когда она взглянула на меня: казалось, лошадь по-настоящему испугалась (а ведь до того была спокойной и послушной), и мне даже пришлось несколько минут ее успокаивать.

Пугливый жеребенок прибыл до обеда и я провела пару часов, ухватившись за уздечку, напевая ему на ухо и держа его за одно копыто (пока Жэр подковывал другое), чтобы жеребенок стоял ровно и не мешал работе.

Отец вышел из дома чуть раньше полудня и стоял на крыльце, глубоко вдыхая и осматриваясь, словно он отсутствовал десять лет, а не месяцев, или будто он оценивал обстановку в преддверии будущих неприятностей. Наблюдая за ним, пока он проходил к кузнице, я подумала, что он невероятно быстро восстановил силы после всего лишь одной ночи отдыха; как только Отец подошел поближе ко мне, стало заметно, что перемены в нем были удивительны. Я отвлеклась от жеребенка, который сразу же дернулся вперед; Жэр закричал:

– А ну, держись!

И отпустил копыто, которое подковывал. Когда я снова бросила взгляд на Жэра, то увидела, что он впервые заметил моего отца, и изумление, которое испытала я, отразилось на лице моего деверя.

Отец не просто отдохнул от долгой дороги: казалось, он помолодел на пятнадцать или двадцать лет. Глубокие морщины на его лице сгладились, раньше он прищуривался, чтобы получше видеть (зрение стало его подводить), теперь же этого не было – взгляд его был четок и прозрачен. Даже седые волосы выглядели гуще, и походка его стала упругой, словно у молодого человека.

Он улыбнулся нам, будто не заметил ничего странного в том, что мы так уставились на него, и сказал:

– Простите, что беспокою вас. Надеюсь, вы не против, если я проведу свой первый день дома, просто гуляя и наблюдая за семьей; обещаю, что приступлю к работе уже завтра.

Мы, конечно же, заверили его, что он может делать все, что душе угодно, и он ушел.

Последовало молчание, во время которого жеребенок дергал ушами туда-сюда, подозревая нас в заговоре, придуманном, чтобы причинить ему еще больший вред.

– Как хорошо он выглядит, не правда ли? – наконец произнесла я, смущаясь. Жэр кивнул, поднял уже остывшую подкову щипцами и положил обратно в огонь. Пока мы смотрели, как подкова розовеет, он ответил:

– Интересно, что в тех седельных сумках?

К этой тайне мы больше не возвращались. Мы закончили подковывать жеребенка и я увела его, чтобы привязать в конюшне, где он будет дожидаться своего хозяина: по дороге жеребенок высоко ступал и брыкался в новых подковах, от этого снег таял вокруг него, а животное словно танцевало и играло с тенями.

Только после ужина Отец рассказал нам свою историю. Все сидели вокруг камина в гостиной, слишком сильно пытаясь выглядеть спокойными и занятыми, когда Отец оторвал взгляд от пламени; только он один сидел без дела и только он не чувствовал никакого напряжения. Улыбнувшись нам, Отец произнес:

– Вы были так терпеливы, за что вас благодарю. Попытаюсь теперь рассказать свою историю, хотя конец может показаться вам очень странным. – Улыбка его погасла. – И мне тоже так кажется сейчас, когда я сижу в тепле и безопасности, рядом со своей семьей.

Он надолго замолчал и печаль, что мы увидели на его лице прошлой ночью, снова окутала его. Насыщенный аромат красного цветка кожей ощущался в воздухе; мне казалось, что от этого тени, отбрасываемые пламенем в камине, тоже источали аромат розы. А затем Отец начал рассказ.

*****

К сожалению, очень мало что можно было рассказать о делах в Городе, говорил Отец. Поездка на юг прошла легко, длилась не более семи недель. Он сразу же по приезду навестил своего друга – Фрюэн был рад Отцу и хорошо его встретил; но несмотря на доброту его и его семьи, Отец чувствовал себя не в своей тарелке. Он позабыл жизнь в Городе. Корабль прибыл за неделю до приезда Отца, а груз находился в одном из товарных складов Фрюэна. В дни нашего процветания такой груз мог показаться Отцу незначительным; но с помощью Фрюэна он продал его за хорошие деньги и смог оплатить долги капитану и команде, и денег даже чуток осталось. Капитан (его звали Бразерс) был поражен тем, что хозяин обеднел, и был готов снова отплыть ("Мерлину" требовалось ремонта не больше, чем обычному десятилетнему деревянному судну, что пять лет провело в морях) и попытаться восстановить убытки; но Отец возражал. Он сказал Бразерсу, что слишком высока гора, на которую ему придется снова взбираться, в таком-то возрасте, и хотя его новая жизнь не была так грандиозна, как старая, все равно ему было хорошо – и его семья была с ним вместе.

– Как забавно, – произнес он задумчиво, – после первоначальной боли от вынужденной ходьбы по городу, вместо поездки с кучером в экипаже, запряженном четверкой лошадей, я обнаружил, что меня не трогают перемены. Мне, кажется, понравилась сельская жизнь. Надеюсь, это не так уж несправедливо по отношению к вам, дети.

Я увидела как Хоуп, сидящая вне поля зрения Отца, посмотрела на свои тонкие руки, красные и огрубевшие от работы; она улыбнулась, хоть и немного грустно, однако промолчала.

"Мерлин" оставался надежным кораблем, хоть и не таким большим и роскошным, которые строили теперь, и Отец отправился на поиски покупателей. Ему повезло и он почти сразу же нашел желающего – молодого капитана (работавшего у Фрюэна), который был готов вложить деньги в покупку собственного судна. Отец провел в Городе почти месяц к тому времени и подумывал о возвращении домой. Он не смог ничего обнаружить о местонахождении "Белого ворона" или других кораблей, считавшихся потерянными еще два года назад, когда мы уезжали из Города. Он слышал, что десяток матросов со "Стойкого" и "Ветра флота" прибыли домой около полугода тому назад; и только один третий помощник выжил, он и рассказал нам историю о горе, постигшем наши корабли.

На деньги от продажи "Мерлина" Отец подумывал купить коня и отправиться в путь на север самому. На тот момент зима была теплой, а Отец все больше терял покой; бесцельно бродя по Городу, он столовался у Фрюэна и злоупотреблял его гостеприимностью, зная, что здесь ему не место. Наконец, он пришел в конюшни Тома Блэка: тот продал ему простую, надежную лошадку, которая выдержала бы путь, а также пригодилась бы в хозяйстве в Синем Холме. Том спросил о Великодушном и заинтересовался (совершенно не обижаясь) рассказом о том, как конь прославился своей силой.

– Я говорил ей, что он будет ее слушаться, – заметил он удовлетворенно. – Передай привет своей семье от меня, особенно двум малышам.

Отец отправился в путь только спустя несколько дней. Он выбрал удачное время: меньше, чем через пять недель, он увидел дымок от каминов в домах Гусиного Места над знакомыми холмами. Той же ночью появились грозовые облака, а утром пошел снег. Он остался на ночь в "Танцующей кошке" в городке и после рассвета поехал через поля. Он был уверен, что не может потеряться между этим местом и Синим Холмом. Ему так хотелось побыстрее доехать домой, что по дороге он слегка заплутал.

Внезапно разразилась метель. Сначала снег мягко падал с неба над знакомыми местами; в следующую же минуту Отца так сильно замело ветром, бело-набело, да так, что он едва видел уши своей лошади. Они продолжали путь, потому что не могли остановиться, но они уже заблудились.

Лошадь начала спотыкаться, словно шагать внезапно стало намного тяжелее. Все покрыло снегом. Отец позволил животному самому выбирать дорогу, в это время пытаясь скрыть лицо от резкого, обжигающего холодом ветра. Он не знал, как долго он проехал, когда вдруг почувствовал, что ветер стих; отняв руки от лица, он огляделся. Снежинки теперь падали мягко, почти нежно, повисая на прутиках и скользя по тяжелым веткам. Отец потерялся в лесу: в любом направлении виднелись лишь огромные темные деревья; над головой сплелись их скрученные ветви.

Через некоторое время он нашел тропинку. Небольшую, узкую и покрытую снегом, которая гладкой белой лентой, слегка утопая в снегу, проходила между ямами, пригорками и темными стволами деревьев, будучи на удивление прямой, словно кто-то спланировал и специально сделал ее такой. Любая подобная тропа легко узнаваема и ожидаема потерявшимися в лесу. Отец направил лошадку по дорожке и, казалось, животному это пришлось по душе – она навострила уши, поднимая копыта все выше, пока проходила по снегу.

Тропа расширялась и все более напоминала дорогу для кареты, словно у кого-то в Синем Холме были причины ездить на карете по пустынному лесу вокруг городка. Наконец, дорожка обрывалась и в конце пути стояла живая изгородь – огромная, колючая изгородь из падуба; выше всадника в два раза, она простиралась по сторонам, теряясь в темноте деревьев. В изгороди, куда приводила тропа, были ворота цвета потускневшего серебра. Отец спустился с лошади и постучал, прокричав приветствие без особой надежды; гнетущая тишина показала, что рядом никого нет. В отчаянии, он положил руку на задвижку, которая опустилась от его прикосновения, а ворота беззвучно отворились. Отцу было тревожно, но он очень утомился, а лошадь была почти без сил и не смогла бы идти дальше. Так что он вскочил в седло и проехал внутрь.

Перед ним простирался бесконечный, спокойный и нетронутый снежный покров. Стоял ранний вечер и скоро должно было сесть солнце; и только он это подумал, как луч солнышка осветил башни, возвышавшиеся над деревьями в саду, который находился в середине огромного пустого поля, на котором стоял Отец. Башни были каменными и являлись частью огромного серого замка, но в свете заходящего солнца выглядели багряными как кровь, а сам замок напоминал затаившегося зверя. Отец провел рукой по лицу и иллюзия пропала, также, как и красный цвет. Легкий ветерок подул на его лицо, словно пытаясь познакомиться, и через мгновение тоже пропал. И снова Отец воспрял духом, решив, что направляется к человеческому жилью.

Краткие зимние сумерки проводили его до сада, и как только он выехал туда, приблизившись к замку, лошадь встала и фыркнула. Перед Отцом лежал декоративный сад: с камнями, заборчиками, газоном и белыми мраморными скамейками; повсюду распускались цветы, ведь здесь не было ни одной снежинки.

Отец был так напуган, что почти рассмеялся, решив, что это усталость сыграла с ним злую шутку, или он видит сон наяву. Но воздух, коснувшийся его лица, был теплым; Отец скинул капюшон, развязал плащ, глубоко вдохнув, и обнаружил, что запах цветов был насыщенным и очень приятным. Не было ни звука, только мелкие ручейки текли по саду. Везде были фонари: они стояли на черных и серебристых вырезанных столбиках, свисали с нижних веток подстриженных деревьев; от их теплого золотистого света кое-где виднелись тени. Лошадь прошла вперед, пока Отец оглядывался, изумленный; а когда они снова остановились, он увидел угол одного из флигелей замка. Перед ним отворилась дверь, внутри было еще больше светильников – кажется, это была конюшня.

На мгновение он замешкался, громко крикнув, но не получил ответа; к тому времени он и не ожидал его. Медленно спустившись с лошади, Отец еще минуту оглядывался, затем выпрямился и повел животное внутрь, словно пустые заколдованные замки были для него обычным делом. Когда двери первого стойла, к которому он подошел, раскрылись, он только раз или два сглотнул, но провел туда лошадь. Внутри была свежая подстилка и подвесная кормушка с сеном; вода наполняла мраморную поилку, пробегая по мрамору, и легко утекала сквозь мраморный слив; от свежих отрубей в яслях шел пар.

Отец просто в воздух сказал:

– Спасибо.

И внезапно почувствовал, словно в тишине кто-то прислушался. Он снял седло и уздечку с лошади, снаружи стойла обнаружил полки, на которые можно было все сложить; он не был уверен, что все это находилось там, когда они вошли. Кроме него и лошади, длинная конюшня была пуста, хотя места в ней хватило бы и для сотни коней.

Сладкий запах горячих отрубей внезапно напомнил ему о том, как голоден он сам. Отец вышел из конюшни, закрыв за собой дверь. Он оглядел двор и напротив стойла, которое он только что покинул отворилась еще одна дверь (двор состоял из пространства, сформированного двумя флигелями замка), словно кто-то ждал, пока Отец взглянет на нее. Он прошел к ней, осматривая то, что, должно быть, было главным входом – двойные арочные створки высотой двадцать футов и еще двадцать в ширину, окованные железом и украшенные золотом. Над ними была еще одна арка – шириной шесть футов, того же цвета потускневшего серебра, из которого были сделаны передние ворота; здесь в ней изображалась какая-то история, но Отец не остановился, чтобы рассмотреть. Дверь, что манила его, была более подходящего размера. Он прошел внутрь, не мешкая. Перед ним была огромная комната, с дюжинами свечей, зажженными в огромном канделябре, подвешенном к потолку. В одной стене был камин, настолько большой, что там можно было зажарить медведя; там горел огонь. Отец согрелся у него с благодарностью, ведь, несмотря на цветочный сад, в замке было прохладно, а он продрог и промочил одежду в долгом пути.

Рядом с огнем был накрыт стол на одного человека. Когда он повернулся, чтобы посмотреть на него, кресло, обитое красным бархатом, развернулось на несколько дюймов от стола, в направлении Отца; скатерть подвинула тарелки, а горячая вода, словно из ниоткуда, начала литься в фарфоровый чайник. Отец замешкался. Нигде не было видно хозяина – и даже ни одного живого существа, пешего или летающего: в саду не было даже птиц. Кто-то точно где-то прятался, искусно выжидая. А ведь он ничего не знал о колдовстве: возможно хозяин жил здесь один, а невидимые слуги просто ошиблись, приняв его за того, кто будет сердит, когда узнает, что тут произошло. А может, что-то не так было с едой, и он превратится в лягушку или уснет на сотни лет… Кресло нетерпеливо поерзало, а чайник поднялся и налил самый ароматный чай в почти прозрачную фарфоровую чашку. Отец был очень голоден; он вздохнул разок, затем сел и с аппетитом поел.

Когда он закончил, диван, который он прежде не заметил, расстелился в кровать. Отец разделся и прилег, сразу же провалившись в сон без сновидений.

Казалось, прошло не больше обычных восьми часов, когда он проснулся. На дворе был новый день, солнце еще не поднялось над покрытыми снегом верхушками огромных деревьев, а тускловатый, но мягкий свет проникал сквозь широкие окна в свинцовых переплетах, отливая бликами на полу. Одежда Отца была вычищена, аккуратно сложена и повешена на спинку красного бархатного кресла; его домотканую рубашку заменили другой – льняной и хорошего качества. Сапоги его и бриджи выглядели как новые, а плащ удивительным образом избавился от прорех и пятен, полученных в поездке. На маленьком столе были чай, тосты и аккуратно сваренное яйцо в мешочек, а в стеклянной вазе стояла хризантема цвета ржавчины.

Не было и следа хозяина и Отец начал нервничать. Он хотел отправиться в путь, но не желал уходить без того, чтобы не выразить свою благодарность хоть кому-нибудь: более того, он не знал, где он находился, и хотел бы спросить, куда ему ехать. Отец вышел, прошел в конюшню, где обнаружил свою лошадь отдохнувшей и довольной: она пожевывала сено. Все вокруг стойла подмели и убрали, а поводья и упряжь были вычищены до блеска. Отец снова вышел и огляделся, зашел за угол замка и уставился на еще большие сады и зеленые газоны. Снег полностью исчез и трава была зеленой, словно в начале лета. Далеко на краю полей он увидел темную полоску леса, и пока он прищуривался, что-то блестящее сверкнуло ему в глаза, возможно, еще одни ворота?

– Отлично, – сказал он вслух. – Тогда я отправлюсь туда.

Он вернулся в конюшню, оседлал лошадь, которая посмотрела на него укоризненно. Он в последний раз оглядел двор замка, прежде чем выехать, и, в мгновение внезапной прихоти, привстал на стременах и поклонился передним дверям.

– От души благодарю, – произнес он. – После проведенной здесь ночи (полагаю, что это была лишь одна ночь), я чувствую себя лучше, чем за многие последние годы. Спасибо.

Ответа не было.

Лошадь медленно протрусила сквозь сады. Она была свежа и норовиста, словно жеребенок, и разделяла добродушное настроение Отца. Мысль о лесе больше не пугала его: он был уверен, что легко найдет дорогу обратно; и, возможно, уже сегодня будет снова со своей семьей. От приятных раздумий его отвлек проход в обнесенный стеной сад справа по тропинке: стена была высотой по пояс и покрыта самыми огромными и самыми прекрасными розами, которые он когда-либо видел. Сад был полон этих цветов (за покрытой бутонами стеной росли ряды кустов): белые розы, красные розы, желтые, розовые, цвета пламени, багряные и такого темного бордового цвета, что казались почти черными.

Эти кущи не были похожи на растения из других садов, что опоясывали замок, они выглядели по-другому, но чем они отличались – Отец не мог понять. Замок и сады были пусты, но за ними кто-то ухаживал; вокруг была атмосфера замкнутости, почти скрытности, отражающаяся в каждом лепестке каждой розы, и это отвлекало внимание от тропы.

Он спешился и прошел сквозь проем в стене, с поводьями в руках; запах цветов был насыщенней и слаще, чем у маков. Земля была покрыта лепестками, но ни одна из роз не отцветала или увядала: они все были в состоянии от бутонов до полного расцвета, свежие и прекрасные. Лепестки, на которые Отец и лошадь наступали, не сминались.

– Я не смог достать тебе семена роз в Городе, Красавица, – продолжил Отец. – Я купил пионы, бархатцы, тюльпаны; но семян роз не было – лишь кусты и черенки. Я даже хотел привезти куст в седельной сумке, словно похищенного ребенка.

– Это не имеет значения, Отец, – сказала я.

Он не смог найти семян роз для своей младшей дочери и припомнил это, взглянув на пышное великолепие перед собой; он подумал: наверное, остался лишь день пути до дома. Я, конечно же, могу сорвать бутон – лишь один цветок – и если повезу его аккуратно, он проживет несколько часов в дороге. Они так прекрасны, лучше тех, что были у нас в саду в Городе, лучше, чем я когда-либо видел. Так что он остановился и сорвал бутон ярко-красного оттенка.

И тут раздался рев дикого животного, ведь никакой человек не смог бы произвести такой шум; лошадь попятилась и в панике встала на дыбы.

– Кто ты такой, что крадешь мои розы, которые я ценю превыше всего? Тебе недостаточно того, что я накормил тебя и дал тебе укрытие, так ты благодаришь меня своим неблаговидным поступком? Твое преступление не останется безнаказанным.

Лошадь замерла, покрывшись потом от страха, а Отец повернулся к обладателю глубокого резкого голоса: перед ним было ужасное Чудовище, стоявшее за стеной сада роз.

Отец ответил дрожащим голосом:

– Ну что вы, сэр, я глубоко благодарен вам за гостеприимство и нижайше прошу прощения. Ваша любезность так велика, я никогда не подумал бы, что вы будете оскорблены тем, что я взял небольшой сувенир – бутон розы.

– Красивые слова, – прорычало Чудовище и переступило стену, словно ее там и не было. Ходило оно как человек и одето было также, от этого выглядело еще ужаснее; ужасен был и его четкий голос, исходящий от такого зверя. Он был одет в синий бархат, с кружевами на рукавах и под горлом; туфли на нем были черного цвета. Лошадь потянула за поводья, но не стала брыкаться.

– Но твоя лесть не спасет от смерти, которую ты заслуживаешь.

– Увы, – ответил Отец и упал на колени. – Но прошу, позволь молить о пощаде: достаточно несчастий выпало на мою долю.

– Твои несчастья оставили тебя без чести, ведь ты украл мою розу, – проворчало Чудовище, но, казалось, оно было готово выслушать Отца, и тот, в отчаянии, рассказал обо всех неприятностях, что с ним произошли. И добавил:

– Мне казалось ужасным, что я не смог достать небольшой пакет семян роз для моей дочери Красавицы, а она ведь просила только об этом; когда я увидел ваш чудесный сад, я подумал, что, по крайней мере, привезу хотя бы одну розу для нее. Я нижайше прошу вашего прощения, великодушный господин, потому что вы знаете, что я не хотел причинить вреда.

Чудовище задумалось на мгновение, а затем сказало:

– Я сохраню тебе твою ничтожную жизнь при одном условии: ты отдашь мне одну из своих дочерей.

– Ах! – воскликнул Отец. – Я не смогу этого сделать. Вы считаете, что я бесчестен, но я не настолько жесток, чтобы выкупить свою жизнь ценой одной из моих дочерей.

Чудовище угрюмо хмыкнуло.

– Я уже было начал думать о тебе хорошо, купец. Так как ты показал себя смельчаком, я успокою тебя, сказав, что твоя дочь не пострадает ни от моих рук, ни от кого-либо еще, живущего в моих землях. – Оно вытянуло лапу, указав на все широкие поля и замок посередине. – Но если она придет, то пусть останется здесь по своей воле, потому что любит тебя настолько, чтобы спасти твою жизнь, и потому что смела и сможет перенести разлуку с тобой и со всем, что ей знакомо. Только так я смогу принять ее.

Оно замолчало; ни звука не было слышно – лишь тяжелое дыхание лошади. Отец уставился на Чудовище, не в силах отвернуться; оно перестало созерцать зеленое поле и посмотрело на человека.

– Даю тебе месяц. Через четыре недели ты должен приехать сюда один или с дочерью. Ты легко найдешь мой замок – нужно только потеряться в окружающем его лесе и он сам тебя найдет. И не думай, что можно спрятаться от своей судьбы – если ты не вернешься через месяц, я сам приду и найду тебя!

Отец не смог ничего больше сказать; у него был месяц, чтобы попрощаться со всеми, кто был ему дорог. Он с трудом взобрался на лошадь, потому что рядом стояло Чудовище: животное очень нервничало и не могло стоять спокойно.

Как только Отец взял поводья, Чудовище вдруг подошло к нему.

– Возьми розу для Красавицы, и на этом пока простимся. Твой путь лежит туда, – оно указало на блестящие серебристые ворота. Отец и позабыл о цветке; он взял его в руку, сжавшись от прикосновения Чудовища; и как только он забрал розу, оно молвило:

– Не забудь о своем обещании!

И ударило лошадь по крупу. Животное метнулось вперед, заржав от ужаса, и галопом помчалось по полям, словно спасая собственную жизнь. Ворота резко распахнулись, когда всадник приблизился, и он проехал сквозь них, попав в густой заснеженный лес, едва ухитрившись успокоить бедное животное, чтобы оно пошло нормальным шагом.

– Я не помню остальной части пути, – продолжил Отец. – Снова пошел снег. Я держал поводья в одной руке, красную розу в другой. Не помню, чтобы останавливался, пока лошадь не дошла до деревьев, в просвете которых я узнал наш дом.

Отец замолчал, и, так как не мог смотреть на нас, он снова обратил свой взгляд на огонь. Тени от полыхающего пламени завертелись вокруг красной розы и казалось, что та кивает, подтверждая рассказ Отца. Мы все были потрясены, не понимая ничего, кроме того, что несчастье свалилось на нас – опять, словно тогда, когда дела в Городе были разрушены. Было невозможно представить, жизнь без наших денег, нашего дома, наших занятий; но эта весть ошеломляла и ужасала. Все было гораздо хуже, и мы только начинали понимать, что на кону стояла жизнь Отца.

Не помню, сколько продлилась тишина. Я уставилась на розу, такую молчаливую и безмятежную на полке камина, и услышала свой собственный голос, говорящий:

– Когда закончится этот месяц, Отец, я вернусь туда с тобой.

– О, нет, – выпалила Хоуп.

– Никто не поедет, – сказала Грейс.

Жэр замер, глядя на свои руки. Отец продолжал глядеть на пламя, и после короткого молчания, произнес:

– Боюсь, что кто-то должен поехать, Грейс. И я еду один.

– Нет, не едешь, – возразила я.

– Красавица, – запричитала Хоуп.

– Отец, – произнесла я. – Оно не обидит меня. Оно дало обещание.

– Мы не можем отдать тебя, дитя, – заметил Отец.

– Хммм, – откликнулась я. – Мы не можем отдать тебя.

Он выпрямил спину.

– Вы все равно скоро лишитесь меня. Ты так молода, дитя. Я благодарю тебя за твое предложение, но поеду я один.

– Я не предлагаю, – ответила я. – Я просто еду.

– Красавица! – резко произнесла Грейс. – Прекрати. Отец, зачем кому-то вообще ехать? Оно не вернется за тобой. Здесь ты в безопасности. Раз уж ты так далеко от его ворот, тебе ничего не угрожает.

– Да, конечно, – подхватила Хоуп. – Жэр, скажи им. Возможно, тебя они послушают.

Жэр вздохнул.

– Прости Хоуп, моя дорогая, но я согласен с твоим отцом и Красавицей. От этой угрозы нет спасения.

Хоуп вдохнула, ахнув, затем разразилась слезами. Она уткнулась лицом в плечо Жэру, а он погладил ее блестящие волосы.

– Если бы не эта роза, я бы не поверил… это моя вина; я должен был предупредить вас, – почти прошептал Жэр. – Столько историй поколениями рассказывали об этом зле в лесу; мне не следовало оставлять их без внимания.

– Ты не оставил, – заметила я. – Ты предупредил нас, чтобы мы держались подальше от него, что он стар и опасен, и что про него ходят… разные истории…

– Ты не мог всего предвидеть, парень, – сказал Отец. – Не вини себя за это. Это только я виноват в том, что в плохую погоду был готов глупо рискнуть. Моя вина и ничья больше; и никто не будет за нее платить.

Грейс же заметила:

– Все эти истории, что Хоуп и я слышали о монстре, живущем в чаще, создание, которое живет в лесу и поедает все, что ходит или летает, поэтому там не на что охотиться. И как оно любит заманивать путешественников на верную смерть… оно такое же старое, как холмы и деревья того леса. Мы никогда вам не говорили, потому что думали, вы посмеетесь над нами; Молли все нам рассказала. Предупредила, чтобы мы держались от леса подальше.

Я взглянула на Жэра. Истории, что он поведал мне два года назад, никогда больше не упоминались.

Хоуп перестала плакать.

– Да, мы подумали, что это глупости; но нас не нужно было уговаривать держаться подальше от того ужасного леса, – заметила она. Слезы снова начали литься по ее щекам, но она выпрямилась и оперлась на Жэра, который приобнял ее рукой. – О, Отец, конечно же ты можешь остаться.

Отец покачал головой, а Жэр внезапно спросил:

– Что в ваших седельных мешках?

– Ничего особенного. Немного денег – я думал, мы сможем купить корову, вместо того, чтобы привозить молоко для детей из деревни, но… там, наверное, недостаточно.

Жэр поднялся, продолжая держать Хоуп за руку, затем встал на колени перед кожаными сумками, все еще лежащими в куче в углу. Грейс и Хоуп, обычно самые добросовестные домохозяйки, по какой-то причине оставили их нетронутыми.

– Я заметил, когда мы с Красавицей принесли их вчера в дом, что они очень тяжелы.

– Неужели? Они не… в смысле, не может быть. У меня не было так много всего.

Отец встал на колени рядом с Жэром и расстегнул один мешок, откинув верх. Изумленный, он вытащил две дюжины отличных восковых свечей, льняную скатерть, обрамленную изящным кружевом по краям, несколько бутылок очень старого вина и бутылку бренди еще старше, серебряный штопор, у которого вместо рукоятки была голова грифона с красными камнями, сильно похожими на рубины, на месте глаз; в мягком кожаном футляре лежал нож для нарезки мяса – у него была рукоять из слоновой кости, в форме оленя, застывшего в прыжке, с рогами, изогнутыми вдоль вытянутой спины. На дне мешка, толщиной в ладонь, лежал слой монет: золотых, серебряных, медных, бронзовых. В монетах были зарыты три маленьких деревянных шкатулки, у каждой из которых на полированной крышке виднелось по одной букве: Г, Х и К.

– Грейс, Хоуп и Красавица, – сказал Отец и протянул их нам.

В шкатулках моих сестер были золотые цепочки, нити жемчуга, изумруды и бриллианты, серьги с топазами и гранатами, браслеты с сапфирами и кольца с опалами. Они ярко блестели и выглядели странно на домотканом сукне.

Моя шкатулка была набита до краев мелкими коричневато-зеленоватыми округлыми штучками. Я взяла пригоршню и как только они посыпались сквозь мои пальцы снова в шкатулку, я внезапно рассмеялась, так как поняла, что это:

– Семена роз! – воскликнула я. – По крайней мере, у Чудовища есть чувство юмора. Возможно, мы хорошо с ним поладим.

– Красавица, – возразил Отец. – Я отказываюсь тебя отпускать.

– И что же ты сделаешь – привяжешь меня? – спросила я. – Я поеду, и больше того, если ты сейчас же не дашь обещания взять меня с собой, когда придет время, я сбегу сегодня же, пока ты будешь спать. Мне всего-то придется потеряться в лесу, как ты сказал, чтобы найти замок.

– Я не вынесу этого, – всхлипнула Хоуп. – Должен быть какой-то выход.

– Выхода нет, – ответил Отец.

– И ты согласен? – спросила Грейс. Жэр кивнул. – Тогда я верю, – медленно произнесла она. – И один из нас должен поехать. Но тебе не нужно этого делать, Красавица, я могу…

– Нет, – настаивала я. – Роза была для меня. И я самая младшая – и самая некрасивая. Мир не потеряет многого без меня. Кроме того, Хоуп не справится без тебя, и детки тоже, тогда как мои лучшие навыки – это рубить дрова и ухаживать за садом. Да любой парень из деревни с этим справится.

Грейс смотрела на меня долгое время.

– Ты знаешь, что я тебя все равно переспорю, – заметила я.

– Кажется, ты серьезно настроена на это, – сказала она. – Не пойму, почему.

Я пожала плечами.

– Ну, мне исполнилось восемнадцать. Я готова к приключениям.

– Я не могу… – начал Отец.

– На вашем месте, я бы ей позволил, – произнес Жэр.

– Да ты понимаешь, что говоришь? – закричал Отец, внезапно встав и уронив пустую кожаную сумку с колен. – Я видел это Чудовище, этого монстра, этот ужас, а ты нет. И ты хочешь, чтобы я отдал ему свою младшую дочь – твою сестру – дабы спасти свою жалкую жизнь?!

– Ты и сам не понимаешь, папа, – сказала я. – Мы не просим убить меня взамен тебя, но просим позволить мне спасти твою жизнь. По крайней мере, это благородное Чудовище и мне не страшно. – Отец уставился на меня, словно увидел отражение Чудовища в моих глазах. Я продолжила: – Не может же оно быть настолько ужасным, ведь оно так любит розы.

– Но это же зверь, – беспомощно произнес Отец.

Я видела, что он сдается, и, желая, подбодрить его, добавила:

– Разве зверя невозможно укротить?

Как и Грейс, несколькими минутами ранее, Отец взглянул на меня, сидящую на полу с деревянной шкатулкой на коленях.

– В конце концов, папа, я всегда поступаю по-своему, – заметила я.

– Да, дитя мое, я знаю и сожалею об этом, – сокрушенно проговорил Отец. – Ты всегда просишь невозможного, а это и есть невозможное. Что ж. Когда закончится месяц, мы уедем вместе.

– Ты не увидишь, как цветут твои розы, – прошептала Хоуп.

– Я посажу их завтра же. Если они тоже заколдованы, возможно, мне повезет, и я это увижу, – ответила я.

Глава 2

Той ночью я не смогла уснуть. Отец сразу же поднялся наверх, после того, как позволил мне ехать с ним в замок через месяц; он больше ничего не сказал, а я последовала его примеру и прошла по лестнице через несколько минут, опасаясь вопросов и дрожа в зловещей тишине.

Я села на кровать и взглянула на тихий лес, такой безмятежный, покрытый снегом, отливающим черным и серебряным при лунном свете. Это спокойствие не выглядело опасным или пугающим; какие бы тайны не были скрыты в этом лесу, их существование так великолепно прятали, что ни один разумный человек не мог себе их представить.

Итак, мое желание будет исполнено: я пойду и выполню обещание, данное Чудовищу, и дочь останется вместо отца. Мне вспомнился вопрос Грейс и измученное выражение лица у Отца: почему я так стремилась к этому?

– Если б я только знала, – вслух ответила я.

Я была уверена, что решение мое правильно и что только я и никто другой должен выполнить обещание; но чувство ответственности (если это было оно) не объясняло моей упорной решимости.

Я взяла деревянную шкатулку с моими инициалами с собой в комнату. Высыпала все ее содержимое на кровать: темные капельки тускло сияли в лунном свете, пока падали друг на друга. Последним из шкатулки упал предмет побольше: блестяще-желтый в приглушенном свете, он звякнул и отпружинил, приземлившись и рассыпав семена по кровати. Я подняла его. Это было кольцо в форме грифона: такое же, как серебряная рукоятка штопора, лежащего внизу. Но этот грифон был золотым, у него был открыт рот, а бриллиантовые клыки сияли прохладным светом. Распахнутые крылья огибали палец кольцом: со стороны ладони они перекрывали друг друга. Существо стояло, приподнявшись, с вытянутыми когтями. Выглядело оно красиво и величественно: шея дугой, голова откинута, все линии тела изящно и с благородством изогнуты. Существо не казалось злым или хищным: грифон был скорее гордым, а не страшным. Я одела его на палец (кольцо подошло идеально) и поспешно собрала семена обратно в коричневую шкатулку. У меня оставалась лишь пара часов для сна и я не могла позволить себе потратить день, будучи усталой, – особенно после всего, что произошло сегодня, подумала я, замешкавшись, пока закрывала шкатулку. Особенно в свои последние четыре недели. Три недели и пять дней.

Мне приснился замок, о котором рассказывал Отец. Казалось, что я быстро шла по длинному коридору с высоким потолком. Я что-то искала, тревожась от того, что не могу это найти. Казалось, что мне хорошо знаком замок: я не мешкала, поворачивая за угол, проходила вверх и вниз по лестницам, открывала двери; без колебаний осматривала чудесные комнат, расписные потолки, картины на стенах, резную мебель. "Я–спящая" была поражена и смущена, но "я–во сне" продолжала искать, волнуясь все больше; я проснулась дрожа, первые рассветные лучи касались моего лица. Быстро одевшись, я замешкалась, глядя на свою руку, затем сняла кольцо и спрятала его под подушкой: бесполезный поступок, ведь никто, кроме меня никогда не входил в комнатку на чердаке. Я шнуровала ботинки, пока спускалась вниз: эти два дела лучше не смешивать, так что мне пришлось снова завязывать шнурки, когда я села за кухонный стол.

Та же гнетущая тишина, которая наступила по приезду Отца домой, была здесь: но с одной разницей. Вчера мы опасались неизвестного, сегодня же все понимали опасность, однако страх от этого не уменьшился. За завтраком никто, кроме детей, не разговаривал; я встала из-за стола первой.

Замерев, я смотрела на улицу. Большая часть снега от метели, из-за которой потерялся Отец, быстро растаяла под вчерашним теплым солнцем, и когда теплый утренний ветер коснулся моего лица, я подумала, что и все остальное тоже скоро растает; но земля была все еще слишком неприветлива, чтобы что-нибудь сажать. Даже если мне удастся прокопать несколько ямок, семена вряд ли дадут побеги в замерзшей почве. Но ведь они все-таки волшебные, подумала я. Сделаю, что смогу.

Я одолжила кирку у Жэра и прихватила лопату из своих садовых инструментов, приготовившись прокопать узкую, неглубокую канавку вокруг дома, поближе ко внешней стене, где почва, возможно, была немного теплее, чем в поле или в саду. К обеду я уже устала и вся вспотела, но побросала семена в канавку и обильно посыпала сверху землей: осталось лишь несколько для посадки у стен конюшни и кузницы. Никто мне ничего не сказал, хотя мне нужно было следить за животными и рубить дрова.

За обедом Грейс сказала:

– Я, в отличие от всех вас, не могу просто оставить без внимания наше решение, вернее, то, что за нас решила Красавица прошлой ночью. Красавица, дитя, я не пытаюсь разубедить тебя… – она замешкалась. – Но можем ли мы что-нибудь сделать? Возможно, ты чего-то хочешь, например, взять с собой?

Ее голос звучал так, словно она чувствовала, что предлагает мне шелковую нить, чтобы построить мост над ущельем.

– Будет так одиноко, – робко добавила Хоуп. – Там даже птиц в лесу нет.

Канарейка пела свою обычную предвесеннюю песенку в начале дня.

Последовало молчание, пока я смотрела на свой суп и думала: а ведь нет ничего, что я хочу взять с собой. Одежда, в которой я сейчас, да одна смена – это и так все, что у меня есть. Платье, в котором я была на свадьбе Хоуп, можно оставить – пусть порежут и сошьют костюмы деткам. Юбку, что я ношу в церковь, можно будет слегка подшить, чтобы носили мои сестры. Если Чудовище хочет, чтобы я выглядела прилично, пусть предоставит собственного портного. Я вспомнила, как Отец описал бархат и кружева и вспомнила, что в моем сне я тоже была богато одета: в шуршащие вышитые юбки и мягкие туфли. Я почти ощутила на своих ногах те туфли вместо своих потертых и грязных ботинок. Все еще смотря на свой суп, я уже видела лишь бобы, морковку и лук: взяла и перемешала все ложкой.

Жэр сказал:

– По крайней мере, хоть Великодушный составит ей компанию.

Я подняла взгляд.

– Я хотела ехать на нем туда, но я отправлю его обратно с Отцом. Вам он здесь нужен.

– Нет, девочка, – произнес Жэр, словно сам не свой. – Он есть не будет, если ты уедешь и оставишь его, так что он отправится с тобой.

Я положила ложку.

– Перестань, Жэр, не дразни меня. Я не могу взять его. Он нужен здесь.

– Мы обойдемся, – уже своим тоном ответил Жэр. – У нас теперь есть еще одна лошадь, не забывай, и мы сможем купить другую, если понадобится – с деньгами, которые твой отец привез из Города. Великодушного они не заменят, но нам подойдут.

– Но… – начала я.

– Ох, да бери его уже, – вмешалась Хоуп. – Нам так будет полегче – словно мы не совсем одну бросаем тебя, если рядом будет твой конь... – она оборвала себя и стала мять салфетку.

– Это твой конь, знаешь ли, – добавил Жэр. – При всем его добродушии, он слушается только тебя и за тобой приглядывает. Не буду утверждать, что он не станет есть, но для меня или кого-то еще из нас не станет особенно надрываться. Он останется большой и сильной лошадью, только и всего.

– Но… – неуверенно начала я снова. Я почувствовала, как слезы собираются на глазах; мне стало ясно, что мне будет не так одиноко, если со мной останется Великодушный.

– Достаточно, – сказал Отец. – Я согласен с Хоуп: ты оставишь себе коня и это нас хоть немного успокоит. Если бы ты была не такой упрямой, тебе тоже стало бы легче, девочка. – И немного нежнее он добавил, – Дитя, ты все понимаешь?

Я кивнула, не смея говорить, и снова подняла ложку. Напряжение рассеялось: мы снова были одной семьей, обсуждали погоду и работу, что должна быть сделана в следующие недели – и все необходимые приготовления для приближающейся поездки младшей дочери. Мы смирились и могли начать учиться жить с этим.

Следующие несколько недель прошли быстро. Осознание того, что я уезжала, не изменило темп нашей жизни намного, как только мы привыкли к новости. Для горожан мы придумали историю о том, что наша старая тетушка, ожидая своей кончины и оставаясь без наследников, предложила одной из нас приехать; и было решено, что мне больше всех это пригодится (да и без меня легче обойтись дома), потому что я смогла бы снова начать учиться. Все наши друзья опечалились, услыхав о моем отъезде, но были рады тому, что они считали "шансом всей жизни" для меня – даже те, кто мало уважал образование, были вежливы и даже радушны, ради моей семьи. Мелинда же сказала:

– Ты должна приезжать к нам, когда будешь дома на праздники – она ведь будет иногда отпускать тебя домой ненадолго, верно?

– О, да, прошу, приезжай к нам в гости, – встряла Молли. – Я так много хочу услышать о Городе.

Мелинда фыркнула: она не одобряла городскую жизнь и слышать о ней ничего не хотела. Она считала, что мы пережили наше бедствие достойно, но хотя она и одобряла мою поездку, понимая претензии тети в такой ситуации, однако все же считала это печальным событием.

– Она видела Город и прежде, – сухо заметила Мелинда и Молли покраснела. Они старались не выспрашивать нас о городской жизни, потому что мы уехали оттуда при весьма неблагополучных обстоятельствах.

– Мы желаем тебе всего хорошего, во всем, Красавица, – продолжила Мелинда. – Но прежде чем уйдем, пообещай, что придешь к нам поболтать, когда вернешься сюда навестить семью.

– Я постараюсь сделать это, – ответила я неловко. – Спасибо за добрые пожелания.

Мелинда немного удивилась моему ответу и сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Эта ваша тетя такое чудовище, что ли?

Она поцеловала меня и вместе с Молли отправилась домой. Мы все были на кухне: Отец, задумавшись, курил трубку, Грейс чистила картошку, Хоуп кормила детей; я чинила застежку упряжи Великодушного. Жэр был в кузнице. Мы ни разу не говорили о том, как долго меня не будет – по словам Чудовища, это могло быть навсегда, что невозможно было даже вообразить, так что мы и не пытались.

Чтобы нарушить тишину, я заметила:

– Эта чудовищная тетка, может быть, и не полная выдумка. Возможно, я все-таки смогу возобновить свои занятия: у него наверняка есть библиотека в том большом замке. Должен же он хоть чем-то заниматься, кроме того, что охраняет свои розы и пугает путешественников.

Отец покачал головой.

– Ты не знаешь точно – это ведь Чудовище.

– Чудовище, которое говорит, как человек, – заметила я. – Возможно и читает также.

Грейс закончила резать картошку и положила все в сковороду, где уже румянился лук. Мне стала нравиться жареная картошка с луком с тех пор, как мы уехали из Города; я гадала, будут ли подавать ее в замке. Сама я отказалась бы от такого простого блюда еще пять лет назад, если бы наш повар осмелился предложить нам подобное.

– Красавица, ты думаешь, что все похожи на тебя, – сказала Грейс. – Многие из нас считают чтение самым утомительным занятием из всех. Не говоря уж о латинском, греческом и прочем.

– Мне уже хочется пожалеть это Чудовище, – весело добавила Хоуп, вытирая томатный суп с подбородка Ричарда. – Я все еще помню, как Красавица пыталась научить меня склонениям, к которым у меня совершенно не лежала душа.

Картошка с шипением жарилась.

– Прекратите, – оборвал нас Отец, и как раз в это время вошел Жэр, так что больше не было сказано ни слова. Муж сестры протянул мне кожаную полоску. – Подумал, что поможет. Та лямка в упряжи почти износилась.

– Спасибо, – ответила я.

– Ужин, – позвала Грейс.

Зима медленно начала отступать от нас, что было хорошим знаком; метель, встретившая Отца, кажется, была последней в этом году, и весна уже вступала в свои права. Лесной ручей поломал лед, что собрался по его краям, и понес его вниз по течению со всей силой своих бурных весенних вод. Дорога от дома к кузнице и конюшне покрылась грязью. Грейс подметала кухню и гостиную дважды в день, а я не могла сохранить бабки Великодушного белыми и проводила много времени, оттирая губкой грязь с его серого живота и кожаной упряжи.

Три недели не показывались мои розы: я волновалась, что, возможно, семена смыло водой с грязью, потому что я не смогла зарыть их достаточно глубоко; я часто твердила себе с возрастающей упорностью, пока шло время, что я была полной дурой, и зря посадила их так рано. Я говорила себе, что они теперь потеряны и никому не принесут пользы, а все из-за моего глупого безрассудства, потому что я предположила, будто даже волшебные семена смогут вырасти в это время года.

Роза на каминной полке оставалась такой же свежей и яркой, как и тогда, когда Отец впервые протянул ее мне. Она роняла больше лепестков и почти не потребляла воды. Грейс поставила ее в высокую хрустальную вазу (ее мы нашли вместе с другими великолепными вещами в седельных сумках Отца) и забрала фарфоровый стакан обратно на кухню.

А затем, за семь дней до того, как мы должны были отправиться в лес, я обнаружила три маленьких зеленых ростка у стены конюшни. Я уставилась на них, затаив дыхание, и побежала обратно к дому, чтобы отыскать еще. Я нашла не меньше дюжины, прямой тонкой полоской они шли под кухонным окном, что выходило на лес. Это не сорняки, я была уверена, хотя так желала хоть какого-то проявления своих роз, что чуть не убедила себя, будто это лишь мое воображение. Еще несколько росли перед домом и я обнаружила еще две похожих на ростки зеленых травинки, робко проклюнувшиеся на земле за кузницей. Было утро и я шла чистить и кормить лошадей. А на обратном пути в конюшню я увидела пять маленьких зеленых побегов. Я, должно быть, проглядела последние три.

Возвращаясь в дом на обед, я обнаружила целую линию небольших зеленых ростков, выстроившихся вдоль стены, что выходила на сторону леса; некоторые из них были длиной не меньше трех дюймов.

– Мои розы! – прокричала я в кухонную дверь. – Взгляните на мои розы!

Они быстро выросли за те последние несколько дней, пока я тайно наблюдала за ними, словно хотела поймать их на чем-то; суматошно расправив листья, вьющиеся стебли разбегались по стенам дома, кузницы и амбара. Посадки на стороне леса были лучше всех, словно из чащи исходила некая сила, которая их подпитывала. На пятый день появились бутончики, на шестой они набухли, пока на них не стали видны блеклые (красные и розовые) кончики. Мы с Отцом должны были отправиться в путь на следующий день.

Также как и той ночью, когда Отец рассказал свою невероятную историю, я снова, в свой последний день дома, не смогла уснуть. После ужина я вновь вышла, подавленная напряженной тишиной домашних, и прошлась по полю. Голос ручья звучал почти как человеческий, но я не смогла распознать слова; было боязно, будто надо мной смеются из-за моей глупости. Камешки по берегам ручья понимающе уставились на меня. Я прошла к конюшне, хотя знала, что там все в полном порядке: нужные сбруи были тщательно вымыты и отложены для завтрашней поездки. Я чистила Великодушного, пока он не заблестел, как отполированный мрамор, чесала ему гриву и хвост снова и снова, а он, должно быть, гадал, что со мной происходит. Конь немного волновался в последние дни (насколько вообще может волноваться огромное и спокойное животное), словно чуял перемены в воздухе. По крайней мере, он знал, где я, пока я его чистила; он положил голову на дверь стойла и навострил уши в мою сторону, слегка подергивая ноздрями, когда я задула лампу и наконец-то оставила его в покое.

– Не волнуйся, – сказала я, – ты тоже поедешь.

И прикрыла дверь амбара под его пристальным взглядом. Луна была на три четверти полной и на небе плясала парочка облаков. Лес успокоился, был слышен лишь шелест листьев.

Я сразу же пошла спать, немного задержавшись внизу, только чтобы повесить лампу на крючок у двери и кивнуть всем, кто сидел у огня в гостиной – каждый был чем-то занят, хотя в это время мы уже обычно ложились спать.

– Ты готова? – спросил Жэр.

– Да, – ответила я. – Спокойной ночи.

Я слегка замешкалась на втором этаже, у подножия лестницы на чердак. Отсюда лес выглядел по-другому. Я привыкла смотреть на него с чердака или с уровня первого этажа. Это заинтриговало меня и я высунулась в окно, дразня себя тем, что это существенная разница (другой смысл или идея), вместо того, чтобы понять, что поднимаясь на несколько футов вверх или вниз я просто вижу перемену под фактическим углом. Внизу раздавался гул голосов. Внезапно мне все стало слышно, хоть особо я этого не желала.

– Бедный Ферди, – заметил Жэр. – Я сказал ему, что не нужно приходить до завтрашнего дня.

Желание Жэра нанять мальчика на полный день, чтобы научить его ремеслу кузнеца, должно было исполниться: Ферди будет здесь работать каждый день, разделяя свое время между кузницей и рубкой дров. Его пригласят переехать сюда, как только я уеду, возможно в старую комнату Жэра на чердаке, так как Хоуп громко заявила, когда мы обсуждали эту тему:

– Конечно же мы не будем трогать комнату Красавицы.

Как и всем жителям городка, Ферди сообщили три недели назад, что я уезжаю. Жэр сказал ему это в кузнице, когда там находилась я (я держала еще одну капризную лошадь, пока ее подковывали). Ферди выслушал все молча и после того, как Жэр закончил, еще несколько минут ничего не говорил. А затем произнес:

– Желаю тебе удачи, Красавица, – и мало что после этого он сказал в тот день или последующие недели.

Парень избегал меня с большей тщательностью, чем я когда-либо сама избегала его, и больше не оставался с нами ужинать.

– Бедный Ферди, – согласилась Хоуп.

Розы уже вскарабкались по стене, обвив окно, а на подоконнике лежал особенно крупный бутон, кончик которого отливал алым. Я сняла ботинки и тихонько забралась вверх по лестнице.

Но не смогла уснуть. Те скудные пожитки, что я должна была собрать – книги и немного одежды – уже были собраны; седельная сумка стояла на полу, с первыми лучами солнца я спущусь с ней вниз и привяжу ее на спину Великодушному. Я накрылась одеялом и свернулась в клубочек у изголовья кровати, где могла опереться на стену и смотреть в окно. Я не одевала кольцо-грифон с той первой ночи, однако носила его с собой в кармане. Оказалось, что мне не нравится оставлять его в комнате, потому что я постоянно думала о нем; каким-то странным образом мне было легче, если оно было со мной: будто талисман на будущее, я почитала его хорошим знаком. Мне захотелось увидеть его сейчас, я достала его и одела на палец.

Должно быть, я наконец-то уснула, потому что вновь оказалась в замке, проходя по дюжинам красивейших, необыкновенно обставленных комнат, в поисках чего-то. Я ощущала огромную печаль и беспокойство, а еще чье-то присутствие: точнее описать невозможно. Я плакала, пока бежала, распахивая двери и с надеждой заглядывая внутрь, а затем спешно выходила, обнаружив, что в них нет того, что я ищу. Внезапно я проснулась; поднималось солнце. Первым, что я увидела, были три розы, раскрывшиеся под тусклым светом: две были темно-красные, как цветок на каминной полке, а одна – белая, с аккуратными прожилками персикового цвета. Я и не знала, что побеги роз так высоко забрались. Две розы нежно качались, едва заметные, над подоконником, но третья была сбоку и находилась почти на уровне глаз, качаясь на стебле и словно наблюдая за мной, пока я стояла.

Я открыла окно и высунулась: к моей огромной радости обнаружив, что вся эта сторона дома была покрыта розами в цвету; я увидела яркие бутоны на стенах кузницы и конюшни.

– Спасибо, – прошептала я никому.

Снова закрыв окно, я поспешно оделась; сегодня я оставила кольцо с грифоном на пальце. Деревянная шкатулка из-под семян роз была упакована в седельную сумку. Я аккуратно, как могла, застелила постель, сглаживая морщинки на покрывале тщательнее, чем когда-либо. И задержалась, оглядываясь, прежде чем спуститься вниз по лестнице в последний раз. Старый деревянный сундук стоял в углу; кровать была подвинута к длинной стене, под навесом. Несколько моих книг были сняты с противоположной стены, где они лежали на полу под маленьким окном. Огромная красная роза слегка постукивала по окошку: словно бархат терся о стекло. Импульсивно я пересекла комнату и снова открыла окно, обломив стебель; роза грациозно упала в мою ладонь. Тогда я закрыла окно и спустилась вниз, не оглядываясь, с седельной сумкой, закинутой за плечо, и цветком в руке.

Я встретила Грейс в саду, она шла в дом с фартуком, полным яиц. Сестра, едва выдавив улыбку, произнесла:

– Есть немного масла, чтобы поджарить их.

Мы использовали масло только в крайних случаях.

К тому времени, как я оседлала Великодушного и лошадь Отца, солнце уже светило вовсю, легкая изморозь на земле блестела. Я подоткнула розу под верхнюю часть упряжи Великодушного и пошла завтракать. Молча войдя в переднюю дверь, я остановилась в гостиной, чтобы осмотреться. Роза на каминной полке уже умирала: лепестки стали коричневыми и падали, а стебель увял. Один лишь золотой лепесток сверкал среди сухого темного пепла. Я слышала, как говорят мои домашние на кухне.

За завтраком было тихо. Как только смогла, я сбежала в конюшню. Положив руку на кухонную дверь, я задержалась и обратилась к Грейс:

– Яичница была вкусная.

Она метнула на меня расстроенный взгляд и сказала куче грязной посуды, которую держала:

– Спасибо.

Великодушному не терпелось поехать туда, где будет разрушен весь мой, а следовательно, и его, мир. Он выскочил из стойла, потянув меня за собой и почти вывихнув мне плечо. Конь мотнул головой, качнув розой в упряжи, и привстал на дыбы (дело нелегкое для лошади его размеров); Одиссей, конь Отца, был поспокойнее, так что я обернула его поводья вокруг одной руки, пока тянула Великодушного. Глупое животное попыталось пятиться и подняло меня на несколько дюймов вверх; конь успокоился, прежде чем слишком высоко подняться, и опустился, пристыженный. Моя семья собралась у кухонной двери. Грейс и Хоуп стояли на пороге, каждая держала в руках ребенка. Отец и Жэр стояли ступенькой ниже, на маленькой полоске земли между дверью и воротами в садовой ограде. Розы пламенели яркими цветами, освещая тускло-выкрашенный дом, простую одежду и их бледные лица.

Жэр подошел туда, где мы стояли и взял седло Великодушного. Конь-гигант выгнул шею и вздрогнул, но стоял спокойно.

– Я подержу его немного, пока ты… – начал Жэр и остановился.

Я кивнула. Отец взял поводья Одиссея, а я медленно пошла к сестрам.

– Что ж, – сказала я и поцеловала их, а потом деток.

Мерси и Ричард не понимали, что происходит, но все выглядели мрачными и довольно испуганными, так что дети были настроены также. Мерси сунула почти весь кулак в рот, а Ричард готовился заплакать – он уже хныкал, а Хоуп нежно его баюкала.

– До свидания, – сказала я. Мои сестры не ответили.

Я повернулась и пошла назад к лошадям - Отец собирался вскочить в седло. Великодушный наблюдал за мной, и как только я повернулась к нему, конь резко рванулся вперед: я увидела, как мускулы на руке Жэра-кузнеца напряглись, пока он пытался придержать животное. Великодушный подчинился и опустился на колени, пожевывая удила, а белая пена у его рта капала на землю.

– Ох, – начала я, повернувшись к сестрам. – Все вещи из седельных сумок Отца: я надеюсь, вы их используете. Это не… в смысле, мне бы хотелось, чтобы вы так и сделали, – глупо закончила я.

Они обе кивнули. Грейс слабо улыбнулась мне, Хоуп моргнула, огромная слеза прокатилась по ее щеке и упала на лицо Ричарду. Тот тихо расплакался. Я все еще мешкала.

– Используйте ту серебряную посуду на мой день рождения, – наконец выдала я, не думая, что и как я говорю, и резко отвернулась.

Великодушный вскидывал голову вверх и вниз, но не шумел. Жэр обнял меня свободной рукой и поцеловал в лоб.

– Я тебя поддержу, – сказал он.

Конь стоял как каменный все это время, и шумно выдохнул, когда я опустилась в седло. Я потянулась вперед, чтобы поставить розу более устойчиво.

– Порядок? – спросила я Отца. Он кивнул. Жэр сделал шаг назад.

Я повернула Великодушного в сторону кромки леса и он величественно потрусил вперед, теперь уже спокойный, а Одиссей последовал за ним. Прежде чем доехать до деревьев, я обернулась в седле и помахала рукой: Жэр поднял руку в ответ. Я пустила коня рысью и мы въехали на опушку леса. Последнее, что было слышно после того, как лес сомкнулся за Отцом и мной – это жалобный плач Ричарда. Я пустила Великодушного галопом и топот лошадей, ломающих лесные заросли, заглушил все остальное.

Когда я, наконец-то, придержала поводья, края леса уже не было видно; вокруг виднелись лишь высокие деревья. Некоторые из них были довольны малы, так что я могла обхватить ствол руками и дотронуться до своих пальцев. Зарослей уже было не так много, теперь под ногами в основном был мох, а еще я заметила несколько фиалок, парочку запоздалых подснежников, и желтенькие цветочки, которые не распознала. Здесь было прохладно, но не холодно; солнечный свет пробивался сквозь листву, но не грел. Большинство стволов у деревьев были прямыми и гладкими, широкие ветки росли только над нашими головами. Мне было слышно, как где-то течет вода: кроме этого и звуков нашего путешествия (бряцанье и скрип упряжи, случайный треск лопавшихся под ногами заледеневших лужиц), не было слышно ничего. Отец немного отстал от меня; я подняла взгляд и увидела кусочки голубого неба, словно звезды на фоне пестреющей зелени, черных и коричневых красок леса. Я глубоко вдохнула и впервые за несколько дней почувствовала, как сердце поднялось из моих пяток и заняло соответствующее место в груди. И когда Отец подъехал ко мне, я заметила:

– Это добрый лес.

Он улыбнулся и ответил:

– Тебе не занимать мужества, дитя.

– Нет, в самом деле, – настаивала я.

– Тогда я рад. Я сам нахожу его слишком угнетающим, – произнес он, оглядываясь.

Мы проехали еще несколько минут, а затем Отец сказал:

– Гляди.

Что-то виднелось сквозь деревья. Через минуту я поняла: это была дорога, что вела к самой середине леса и к замку.

Часть 3

Глава 1

Я стремилась ускорить темп, насколько это было возможно, понимая, что Отец собирался уговаривать меня повернуть назад и позволить ему поехать в замок одному. Я бы не оставила его, чтобы он ни сказал, но не была уверена, насколько хватило бы моей первоначальной решимости, ведь смелость моя почти истощилась. Я знала, что продолжу, но хотела сделать это с достоинством; если Отец скажет что-нибудь, то, вполне возможно, я расплачусь, и тогда поездка будет гораздо печальнее, чем сейчас, между нами останется лишь жестокая и беспощадная тишина; плач Ричарда звучал у меня в ушах, а в мыслях стоял образ прекрасных роз, обрамляющих лица Грейс, Хоуп и Жэра, смотревших на лес. Я попыталась придать себе смелости тем, что ощущала доброту этого леса – он не был злобным, но эта небольшая радость рассеялась, как только мы ступили на белую дорогу; я пустила Великодушного галопом и Отец немного отстал. Хоть и ненадолго, но мне не пришлось волноваться о выражении своего лица. Я бы не хотела, чтобы Отец увидел его.

Мы остановились лишь один раз – лошадям был нужен отдых; голодны мы не были, хотя в седельных сумках была еда. Чуть позже полудня перед нами показались темный частокол живой изгороди и огромные серебристые ворота. Ворота блестели, словно мираж в тумане. Одиссей, который вел себя спокойно до этой секунды, задрожал и бросился в сторону, не желая подходить к высоким воротам. Отец сумел спешиться и повел несчастную лошадь ко входу, но когда вытянул руку, чтобы дотронуться до ворот, Одиссей попятился и вырвал поводья из рук. Он остановился в нескольких футах от протянутой руки Отца, смущенно озираясь, все еще испуганный. Великодушный стоял и спокойно наблюдал.

– Отец, – обратилась я к нему, пока он гладил лошадь по носу и пытался успокоить животное, – тебе не нужно ехать дальше со мной. Эти ворота ведут в замок. Если ты сейчас отправишься в путь, то к ужину будешь дома.

Мой голос дрогнул лишь на мгновение. Я радовалась, что могла спокойно сидеть на Великодушном, что не пришлось спускаться и идти своими ногами, что я могла спрятать дрожащие руки в густой белой гриве на холке коня.

– Дитя… ты должна поехать обратно. Я не позволю тебе сделать это… не могу даже подумать, что с самого начала заставило меня согласиться. Я, должно быть, сошел с ума, если подумал, что смогу отпустить тебя… вот так.

– Решение уже принято – ты не можешь его отменить; и ты согласился, потому что не было другого выхода. – Я сглотнула, хотя во рту было сухо, и продолжила, прежде, чем он смог бы меня прервать, – Чудовище не причинит мне вреда. И, возможно, оно все-таки просто проверяет нас на… честность. Возможно, мне не придется долго здесь оставаться.

Слова звучали с надеждой, но не мой голос, и ни один из нас не поверил тому, что я говорила. Я быстро продолжила.

– Уезжай. Пожалуйста. Позже нам будет еще сложнее расстаться.

Я подумала: «Не вынесу, если Чудовище отошлет тебя»..

– Со мной все будет хорошо.

Я поехала к воротам, но прежде, чем развернула Великодушного так, чтобы могла дотронуться до них рукой, ворота беззвучно раскрылись и передо мной показалось нетронутое поле ярко-зеленой травы.

– Прощай, Отец, – произнесла я, слегка повернувшись в седле. Отец спешился. Одиссей стоял спокойно, но вытянутые шея и уши выдавали его напряжение и страх. Одно неловкое движение – и конь ускачет туда, откуда мы приехали.

– Прощай, дорогая Красавица, – едва слышно ответил Отец. В ушах у меня стучало. Я проехала вперед, прежде, чем он успел сказать что-то еще, а туманные ворота безмятежно закрылись за мной. Они не успели закрыться до конца, а я уже развернулась лицом вперед и больше не оглядывалась.

Солнечный свет и сладкий запах травы были лучше, чем сон или пища; я почувствовала, как пробуждаюсь ото сна, что остался позади, в тенях деревьев. Когда я приблизилась к краю сада, то обнаружила дорожку из белой гальки, что проходила между деревьев и вела к замку.

Не смогу описать те сады. Каждый листочек и травинка, камешек в дорожке, капля воды и лепесток цветка – все было идеально, в задумке и исполнении: яркие цвета и правильные формы, целые и нетронутые, словно каждый появился здесь лишь мгновение назад, словно каждый был драгоценным камнем, над огранкой которого волшебный ювелир работал всю свою жизнь. Я вцепилась в гриву Великодушного, пока он мягко ступал вперед: движения его напоминали качание корабля в шторм.

Замок вырос перед нами, как восходит солнце, с башнями и бойницами высотой в сотни футов, уходящими в небеса. Он был каменный (весь из гигантских глыб), но отливал светом, словно спинка дельфина на рассвете. Огромный, как город, подумалось мне: множество зданий, соединенных коридорами и дворами. Я осмотрела все, что смогла увидеть – флигели замка и его стены расходились во всех направлениях. Я и представить не могла, сколько там могло быть комнат. Но везде было тихо, окна темнели, вероятно, пустые. «Не совсем уж пустые», – грустно напомнила я себе. О Боже.

Великодушный остановился у конюшни, двери скользнули в сторону, открываясь при нашем появлении. Внутри послеполуденный свет косо падал сквозь узкие и высокие арочные окна с полумесяцами из цветного стекла. Витражи изображали коней: стоящих, в галопе, богато оседланных и свободных от упряжи, с длинными вьющимися гривами и блестящими темными глазами. Цветные блики рассыпались по мраморным стенам стойла и гладкому золотистому песку на полу. Дверь в первое стойло отъехала, как прежде для Отца, как только я подошла, а солома сама собой рассеялась по углам, когда я заглянула внутрь. Великодушный навострил уши на расстелившуюся подстилку, но когда я расседлала его, он быстро переключил внимание на зерновую смесь в кормушке. Дома он не ел так плотно.

На внешней стене стойла было огромное количество щеток и расчесок с костяными ручками и мягких тряпочек, так что я аккуратно чистила коня, тянув время: я не хотела останавливаться и оставлять его в конюшне, ведь мне придется пройти в замок, где, без сомнения, меня ждало Чудовище. Оно обещало, что не причинит мне вреда, но как знать? Я подумала о том, с какой готовностью я поверила обещаниям безопасности, когда впервые услышала рассказ Отца у домашнего очага. Ведь это было Чудовище, чего же оно хотело от меня? Я отмела эту мысль, как делала много раз за прошедший месяц. С грустью мне вспомнились истории о ненасытном монстре, который обитал в лесу и пожирал все живое. Возможно, Чудовище решило, что молодую девицу будет слишком сложно поймать, и ему пришлось пойти на обман; я слишком много нарубила и перевезла дров за последние два с половиной года, чтобы стать легкой закуской. Но это не успокаивало, ведь, без сомнения, подобное обнаружится слишком поздно.

Я вспомнила, что упряжь у Отца была ночью вычищена волшебным образом, пока висела на стойке. Стойка появилась из воздуха в стойле, пока я была там.

– Ты позволишь мне помыть ее самой? – спросила я воздух, глядя вверх, словно ожидая, что кто-то посмотри на меня оттуда. Торопливо опустив взгляд, я была поражена появлением ведра с теплой водой, губок, полотенца и масла.

– Что ж, сама напросилась, – вслух сказала я себе, а затем погромче: – Спасибо.

Я ощутила то же, что и Отец: словно пустота меня услышала. Это мне не понравилось.

К тому времени, как я закончила то, что уже могла бы сделать дважды, солнце почти закатилось; лампы, что были установлены в дверных косяках стойла, начали зажигаться. И тут я поняла, что мне еще меньше захотелось зайти в замок в первый раз после наступления темноты, чем когда солнечный свет сопровождал меня, скрывая троллей и ведьм. Великодушный доел зерно и с упоением трудился над сеном в висящей сетке-кормушке: он не выражал особого сочувствия моему беспокойству. Я потрепала его в последний раз и неохотно вышла. Конь был снова спокоен и расслаблен, как и был обычно дома, до последнего времени. Я сказала себе, что это хороший знак, но ощущалось это так, словно меня полностью предали. Я закрыла дверь конюшни (хотя скорее просто держала на ней руку, пока она закрывалась сама) под тихие звуки жующего коня. Я обнаружила, что покручиваю кольцо-грифон на пальце, и переступила порог.

Как только я вышла, зажглись лампы в саду; в воздухе витал сладкий аромат масла для светильников. Тишину нарушали лишь журчание ручейков и легкое шуршание моих ботинок; не было и следа кого-то живого. Я чувствовала себя мелкой и ничтожной среди всего этого волшебства; поездка на Великодушном придавала некое величие, потому что он выделялся даже сквозь свою поношенную сбрую. Размер и великолепие новой обстановки подходили ему: он словно возвратился домой после ссылки, проведенной с дикарями. Но не было ничего величественного в простой, плохо одетой, неловкой и напуганной девушке.

Я огляделась, моргнув, а затем повернулась обратно к замку. Двор был темен, когда я обернулась, но когда я посмотрела на него, зажегся яркий свет. Серебряная арка вокруг громадных дверей ярко сияла, а фигуры, вырезанные на ней, казалось, ожили: то была королевская охота, кони с развевающимися гривами, ветер, треплющий стяги. Свора гончих, с высоко поднятыми хвостами, бежали впереди несущихся лошадей, а у пары охотников на запястьях сидели соколы с шорами на глазах. Несколько дам сидели в женском седле, юбки их, спускаясь волнами ткани, путались с попонами лошадей. Впереди всех по полю ехал, нагнувшись к шее своего коня, король: на голове его был одет тонкий обруч, рукава и воротник отделаны мехом, а конь был самым лучшим и самым большим. Я хотела рассмотреть выражение его лица, но не смогла. Король направлялся к огромному лесу, что был изображен на самой верхушке арки, ветки его деревьев были раскрыты, словно лепестки цветка. На другой стороне арки была сцена, которая зеркально отражала первую историю, но здесь она была немного изменена. Лошадь короля, без наездника, широко раскрыв глаза, скакала прочь от леса. Другие охотники повернули к краю леса, на их потрясенных лицах застыло смятение и нарастающий ужас. Собаки пулей летели прочь, поджав хвосты и прижав к голове уши, а соколы пытались освободиться, расправив крылья и когтями разрывая шоры. Обе сцены были бесцветные, бледно-ледяные, однако невероятно пронзительные и почти живые: мне казалось, что скачущая лошадь может спрыгнуть на пол; казалось, будто дама поднимет руку, чтобы убрать шарф с лица; с восхищением, смешанным с беспокойством, я смотрела на лес, но кроме серебряных деревьев, ничего не видела.

И вдруг в одно мгновение мне что-то открылось. Двери бесшумно, но с усилием, распахнулись, представив огромную залу, освещенную сотнями свечей, стоящих в хрустальных канделябрах. И пока я стояла, онемевшая, уставившись на все это, легкий свистящий ветерок проскользнул сквозь двери и закружил вокруг меня. Я подумала, что слышу голоса, но когда я попыталась прислушаться, они пропали. Ветерок был легкий, но он тянул меня за рукава, дергал за край моей юбки для верховой езды, и, казалось, издавал неодобрительные звуки, осуждая состояние моих волос и ботинок. Ни одно пламя свечи не дрогнуло на сквозняке, и ни один листик не пошевелился. Ветерок нежно обвил мои плечи: я подумала, что меня приободряют, и сделала несколько шагов к огромным дверям. Мне было интересно, как нищенка Короля Кофета почувствовала себя, когда ворота дворца впервые открылись для нее. Но между нами было мало общего: в нее влюбился король, потому что внутренняя красота и благородство сияли даже сквозь ее обноски. Никакого сравнения. Я прошла внутрь.

Ветерок хихикнул и оживленно защебетал мне что-то (словно я была послушной лошадкой), а затем прошмыгнул вперед меня в залу. Как только я переступила порог, справа от меня, примерно в пятидесяти футах по широкому коридору, распахнулась дверь. Стук каблуков моих ботинок нарушал эту массивную тишину не больше, чем взмах крыла бабочки. Я прошла сквозь открытую дверь. Это была столовая, огромная настолько, что могла вместить два бальных зала: три камина, на одной из стен – огромные окна в три раза выше меня, и прямоугольный стол со множеством ножек – обойти его заняло бы не меньше получаса, а просто пройтись вдоль – десять минут. Я подняла взгляд. На одном конце комнаты был балкон для музыкантов, обрамленный тяжелыми темными бархатными портьерами. Этот балкон находился там, где должен был быть второй этаж: потолки были очень высокими. Я откинула голову, прищурившись. Кажется, на потолке что-то было изображено: рисунок или лепнина, однако свечи стояли на высоте примерно одного фута над балконом, и свет их не простирался так далеко.

Я вновь обратила внимание на стол, заметив, что он был уставлен крытыми блюдами из серебра и золота. Бутылки вина стояли в ведерках, полных сверкающего молотого льда; чаша, настолько огромная, что могла бы быть чьей-нибудь лоханью для купания, стояла на пьедестале в два фута высотой – она была в форме Атласа, держащего мир на своих плечах; внутри шара находились блестящие свежие фрукты. Сотни вкуснейших запахов окружили меня. Во главе стола, около двери, в которую я вошла, стоял огромный деревянный стул, резной и позолоченный, обитый светло-коричневой парчой и шелком золотистого цвета. Бордовая спинка возвышалась, словно мачта корабля. Возможно, это был трон. Пока я оглядывалась, стул чуть отъехал от стола и повернулся ко мне, как и тот стул, что подзывал моего Отца. Я впервые заметила, что это был единственный стул за этим огромным столом, и накрыто все было на одного, хотя стол был до самого конца заставлен тарелками, покрытыми изогнутыми крышками, кубками, супницами и большими, инкрустированными камнями кувшинами.

– Святые небеса, нет, – произнесла я. – Не могу я здесь сидеть. И кто все это съест? Точно не я, – заметила я и с испугом подумала: «Надеюсь, это не входит в требования». Возможно, Чудовище все-таки хочет сожрать меня, но собирается сначала откормить. «Уж еды-то ему точно хватает», - ехидно подумала я: неужели вкус его настолько пресыщен, что вместе со всем этим он хочет еще и девицу? Кроме того, вся эта роскошь вряд ли мне подойдет.

И вновь мой ветерок вернулся, цыкая, ругаясь и слегка постукивая по моим ногам сзади, чуть ли не подтащил меня туда, где огромный стул гордо и молчаливо ожидал меня. Я с опаской села на него, как никогда чувствуя себя маленькой замарашкой, или кем похуже. Белая льняная салфетка сама расстелилась на моей заштопанной домотканой юбке. Передо мной были выставлены семь ложек и столько же вилок, четыре ножа и пять кубков разных цветов и размеров. Вдруг из ниоткуда слева ко мне подошел небольшой столик, на котором была горячая вода, мыло и толстые полотенца; пока я мыла руки, посуда на столе весело звякала, перемещаясь туда-сюда, и когда я развернулась, тарелка моя была переполнена яствами.

Робкие мысли, крутившиеся у меня в голове, о том, как бы отказаться от еды и испортить планы Чудовища, растаяли сразу же, как масло на горячей сковородке. Я вдруг вспомнила, что ничего не ела с завтрака, который был уже двенадцать часов назад, и с аппетитом поела. Мне была знакома лишь малая часть блюд, которые были поданы, но все, что я попробовала, было великолепно. Меня ошеломило разнообразие, которого я никогда не видела даже на самых лучших званых обедах в Городе. Вскоре после того, как я закончила и со вздохом откинулась на спинку стула, мои страхи вновь напомнили о себе, словно ожидали, пока в моих силах будет уделить им достаточное внимание. Я резко поднялась, даже не задумавшись о чудесном столе, и прошла к двери. Я не могла больше ждать: мне нужно знать, какая судьба меня ожидает. Если Чудовище не придет за мной, что ж, тогда я сама найду его.

Ужин придал мне сил и я отправилась на поиски, если и без желания, то по крайней мере, с бодростью. Я прошла по остальным коридорам, вверх и вниз по лестницам, заходя в бесчисленное количество комнат. Я видела мебель и прочие вещи различных стилей и моделей, которых никогда не видела и даже не слышала о них; столько всего еще было, что было совершенно за гранью моего воображения. Столы, стулья, оттоманки из черного дерева и всех видов обычного, из простой и слоновой кости, алебастра, даже из латуни, меди и нефрита, серебра и золота. Здесь была только самая искусная работа мастеров. На стенах висели гобелены и сотни картин, в основном морские и сельские пейзажи: на них было мало людей и животных. Не было никаких сцен охоты, охотничьих трофеев, следов оружия, рогов или чучел, висящих на стенах. Были лишь статуи на изящных пьедесталах или стоящие в нишах; фарфор красовался в застекленных шкафчиках; роскошные ковры устилали полированные мраморные и паркетные полы. Нигде не было часов или зеркал.

Вскоре я заблудилась и почти забыла цель своих поисков, но продолжала идти. Хороший ужин, необыкновенное окружение и мои опасения держали меня на ногах и не позволяли уснуть. Но красоты замка начали расплываться перед моими глазами: столько всего произошло, как в саду в полдень, так и недавно в столовой.

Через некоторое время, возможно, несколько часов, я подошла к двери в конце коридора за углом – на ней была золотая табличка. Как только я подошла, канделябры в двух нишах по бокам от двери зажглись – я уже начала привыкать к тому, что передо мной словно ходил невидимый слуга, который тер трут об огниво, и оно всегда зажигало с первого раза и без осечки. На табличке была надпись: «Комната Красавицы». И только я открыла рот, чтобы высказаться, как дверь отворилась внутрь.

Я замешкалась. Конечно, это мое имя, но возможно также, что на табличке имелось в виду нечто другое и если я переступлю порог, то могу быть проклята. С другой стороны, я не понимала правил игры, в которой участвовала: если замок и его хозяин пытались устроить мне западню, то могли бы выбрать способ попроще. Само мое присутствие здесь уже означало уступки и поражение. Я осмотрелась. Комната была словно для принцессы, даже в таком замке, полном чудес: невероятных размеров кровать стояла на помосте, ее украшал золотистый балдахин и белое стеганое покрывало, расшитое алым и зеленым. Высокие шкафы стояли у стены рядом с кроватью, и когда я перевела на них взгляд, дверцы их отворились, словно под давлением, и я увидела сотни прекраснейших платьев, висевших внутри. Рулон темно-синего шелка с вышитыми на нем серебряными нитками летящими птицами упал с верхней полки одного из шкафов и раскатился, почти до моих ног, по ковру с янтарным рисунком. Рядом со шкафами были невысокие столики, на которых стояли шкатулки редкой красоты, такой же, как и драгоценности, что лежали в них: а еще щетки и расчески, которые и дюжинам принцесс было не использовать. Украшенные резьбой хрустальные бутылочки с духами были плотно прикрыты изумрудными пробками, а в вазах стояли белые и красные розы, аромат которых блестящей радугой наполнял воздух.

На другой стороне комнаты я увидела изогнутую аркой стену и окна – бесчисленные ряды миниатюрных панелей из стекла, простирающихся от высокого потолка и до подоконника, обитого мягким бело-золотым бархатом. А затем, с легким вздохом, я шагнула в комнату, позабыв о философских вопросах происхождения Красавицы, потому что стены, которые шли к окну параллельно друг другу, были уставлены книжными полками. Здесь были сотни томов, величественных и мудрых, оплетенных кожей. Мои пальцы с благоговением пробежались по гладким корешкам книг. Был здесь и стол, с количеством ящиков и полочек, удовлетворившим бы и самого требовательного из учеников; высокая кипа белоснежной бумаги, дюжина цветных чернил в позолоченных или простых стеклянных бутылочках; сотни гусиных и металлических перьев. Я села за стол и уставилась на него.

Затем вернулся мой ветерок, решив, будто у меня было достаточно времени, чтобы пошуршать гладкой бумагой и выстроить перья в ряд. Ветерок просвистел под моими пальцами и вокруг кресла, привлекая внимание к камину позади, который был как раз напротив кровати. Перед ним стояла глубокая, цвета серебра и слоновой кости, полная ванна. Под моим взглядом в нее долили последний кувшин благоухающей воды – парящая в воздухе фарфоровая посуда пугала немного больше, чем невидимые слуги, решила я. Полотенца висели на спинке кресла. Не было причины, по которой жертва не должна подготовиться к своей смерти, предварительно приняв ванну, и, без сомнения, это улучшит мой боевой дух.

Так и случилось. И волшебное мыло не попало мне в глаза. Ветерок, который приносил мочалки, щетки и полотенца, расчесал мне волосы и вплел в них желтовато-зеленую ленту, а затем принес мне светло-зеленое платье с ярдами ткани, вздымающимися на пышной юбке, которая вся была расшита сияющими алмазами.

– Ха, – сказала я. – Ничего подобного я не одену.

Ветерок немного поборолся со мной за то, что я должна буду носить (моя старая одежда исчезла, пока я принимала ванну) и к концу спора, когда мои волосы расплелись, а лента выпала, ветерок носился по комнате, сердито посвистывая. Он потрепал длинную шелковую бахрому на оттоманке и на полную длину распустил закрученные веревочки с тяжелыми золотистыми кисточками, что удерживали полог кровати. Платья были разбросаны по полу, кровати и висели на спинках кресел во всем своем цветном великолепии. И я все равно не была довольна тем, что, в конце концов, пришлось надеть: платье было попроще зеленого, но белый корсаж был вышит жемчугом, а юбка сделана из золотистого бархата, тона на два бледнее цвета полога.

Я вновь повернулась к двери. Должно быть, час был поздний, но я все равно решила, что не усну, пока не узнаю, что со мной произойдет – даже если поиски лишь ускорят конец. Я покинула «Комнату Красавицы» и на мгновение задержалась в коридоре, наблюдая, как яркая табличка ловит блики огня и тени от канделябров, пока за мной закрывалась дверь. Я развернулась, чтобы пройти по коридорам, ведущим к огромным комнатам с арками и колоннами. Не тратя время на то, чтобы любоваться чудесами, я проходила мимо, потому что была слишком сосредоточена на одной вещи: найти хозяина или тюремщика. Наконец, я задержалась на балконе, выходящем на огромную залу в приглушенном свете – что-то вроде той, в которой я ужинала. Свечи зажглись лишь в нескольких футах от меня, пока я шла, а впереди была темнота. Я продолжала идти, но пару раз обернулась и увидела, как свечи, поморгав, через минуту-две затухают позади меня.

Огромные окна, в тех комнатах, где они не были закрыты портьерами, выглядели как темно-серые ниши в стенах: сквозь них не светила луна. Но вдруг, вновь подняв взгляд, я решила, что увидела золотистый лучик света, проходящий сквозь полуприкрытую дверь, далеко впереди, где не зажигались мои свечи. Сердце мое застучало быстрее и я тихонько направилась к той двери.

Как и все другие двери, что были в замке, эта открылась при моем приближении. Еще несколько дней и я позабуду, как открывать или запирать их.

Мне открылась просторная, теплая и величественная комната, хотя по меркам этого замка – довольно небольшая. На стене слева от меня горел огонь в камине, обрамленном кованым железом в форме виноградной лозы; перед очагом стояли два кресла. В одном из них никого не было. В другом виднелась чья-то огромная тень. Комната была темной, в ней плясали лишь слабые отблески огня от камина; перед занятым креслом стоял стол, на котором был огромный подсвечник с дюжиной свечей, но они не горели. Я поняла, что нахожусь в луче света, а лампы в коридоре освещают мою фигуру, стоящую на пороге. Мои глаза медленно привыкли к мраку за дверью. Передо мной мелькнул темно-зеленый бархат, возможно, на колене того, кто занимал кресло в тени.

– Добрый вечер, Красавица, – произнес грубый голос.

Я вздрогнула и положила руку на дверной проем, пытаясь приободрить себя тем, что он (Чудовище, должно быть, мужского пола) не проглотил меня сразу.

– Добрый вечер, милорд, – сказала я.

Мой голос был обманчиво спокоен.

– Я – Чудовище, – послышалось мне в ответ. – Называй меня так, пожалуйста.

Молчание.

– Ты пришла, чтобы остаться в моем замке, по своей доброй воле?

– Да, – выдала я так смело, как могла.

– Тогда я тебе очень обязан.

Он говорил тихо, но глубокое эхо пророкотало каждое слово и это так отличалось от приветствия, которое я ожидала, что я в изумлении произнесла, не подумав:

– Обязан? Милорд, вы не оставили мне другого выбора. Я не могла позволить своему отцу умереть из-за глупой розы.

– Значит, ты меня ненавидишь?

Грубый голос звучал почти с тоской. Вновь меня застали врасплох.

– Что ж, у меня нет причин любить вас.

И тут я виновато подумала о прекрасном ужине и красивой комнате – особенно о книгах. Мне впервые пришло в голову, что если он готовился съесть меня сразу же, то вряд ли бы (да и для чего, интересно) стал бы давать столько книг, сколько не прочитать и за десять лет.

Огромная тень пошевелилась в кресле. Я была уверена, что это колено и бархат: а теперь увидела блеск глаз и, возможно, острые когти?

Я быстро отвела взгляд от когтей. В море темноты его ноги вытянулись до кованой каминной решетки.

– Поможет ли это, если я скажу тебе, что возвратись твой Отец ко мне в одиночестве, я отпустил бы его, не причинив вреда?

– Правда? – едва не закричала я. – Вы говорите, что я пришла без надобности?

Тень слегка пошевелилась, качнув огромной косматой головой.

– Нет. Все, что ты делаешь, нужно. Он вернулся бы к тебе и ты была бы счастлива, но одновременно стыдилась того, что послала его, как ты считала, на верную смерть. Твой стыд увеличивался бы при каждом взгляде на отца, потому что он стал бы напоминанием о твоем жалком поступке, за который ты стала бы ненавидеть себя и его. И со временем это уничтожило бы ваше спокойствие и счастье, а значит – твою душу и сердце.

Мой усталый разум отказывался следовать за его рассуждениями.

– Но… я не могла бы отпустить его одного, – сбитая с толку, ответила я.

– Да, – кивнуло Чудовище.

На минуту я задумалась.

– Значит, вы можете видеть будущее? – беспокойно спросила я.

– Не совсем, – ответила тень. – Но я вижу тебя.

И на это у меня тоже не нашлось ответа.

– А вот я совсем не вижу вас, милорд, – рискнув, осторожно сказала я.

И вновь блеск глаз.

– Что ж, – сказало Чудовище, – Я должен был встретить тебя сегодня днем, когда ты только прибыла; но я подумал, что свет свечей смягчит впечатление от такого, как я.

Он поднялся, медленно расправив плечи, но я все равно попятилась. В нем было, наверное, семь футов роста; у него были широкие плечи и грудь, как у бурых медведей из северных лесов, что одним ударом тяжелой лапы могут сломать охотнику спину. Застыв на мгновение, словно ожидая, пока я приду в себя, он со вздохом, подобным ураганному ветру, поднял подсвечник со стола. Огоньки зажигались, пока он поднимал его на уровень плеч, и внезапно я увидела его лицо.

– О, нет, – прокричала я, закрыв глаза руками. Но когда услышала, как он приближается ко мне, то отпрыгнула, в страхе отводя взгляд, словно олень при звуке хрустнувшей ветки в лесу.

– Тебе нечего бояться, – сказало Чудовище так ласково, как ему позволял грубый голос.

Через мгновение я вновь посмотрела на него. Чудовище стояло, наблюдая за мной своими глазами. Я вдруг поняла, почему его взгляд настолько ужасен – глаза были человеческие. На секунду мы уставились друг на друга. «Совсем не похож на медведя», - решила я. Но и ни на что другое не похож. Если бы дерево жизни из легенд приняло форму зверя, то оно могло бы выглядеть как это Чудовище.

– Прости меня, – сказал он. – Но я немного близорук и хотел бы взглянуть на тебя поближе.

И снова сделал шаг, а я попятилась, пока не вышла на балкон. Вцепившись пальцами в перила, я остановилась, загнанная в угол, а мой преследователь светил мне прямо в глаза.

– Вы… вы не съедите меня? – дрожащим голосом спросила я.

Он остановился, словно наткнулся на дерево, и опустил подсвечник на несколько дюймов вниз.

– Съесть тебя? – повторил он с нарастающим ужасом. – Конечно же нет. Почему ты так подумала? Разве за тобой не ухаживали, с тех пор, как ты приехала? Разве я мог испугать тебя… намеренно?

– Я… что ж, я не представляю, по какой причине вы… пригласили меня сюда.

– Разве я не сказал твоему отцу, что его дочери не причинят вреда?

Я открыла рот и сразу закрыла его.

– Нет, не говори ничего, – продолжил он. – Я ведь Чудовище, а у Чудовища нет чести. Но поверь моему слову: здесь – в моем замке и на моей земле – ты в безопасности.

На какое-то мгновение, мое любопытство пересилило страх и учтивость: его вежливые манеры придали мне смелости, но я не смогла смотреть ему в лицо, поэтому подняла взгляд на пуговицы его камзола, которые и так были на уровне моих глаз.

– Тогда почему?

– Что ж, мне… не хватает общества. Здесь иногда становится довольно одиноко и не с кем поговорить.

Мое внезапное сочувствие, вероятно, отразилось на лице, потому что он вновь приподнял подсвечник, и пока приближался ко мне, я посмотрела на него без прежнего страха, хотя все равно прижалась к перилам балкона. Но он так долго не отрывал взгляд, что мне вновь стало не по себе. Я не смогла понять выражение его лица: оно было не похоже ни на что, из того, что мне было привычно видеть.

– Я… надеюсь, ваши ожидания не были обмануты из-за глупого прозвища, – произнесла я.

Что, если он рассердился из-за того, что ему обещали Красавицу, и убьет меня за обман?

– Обмануты? – ответил он. – Нет. Твое имя очень тебе подходит.

– О нет, – возразила я. Настал мой черед говорить с ужасом в голосе. – Могу убедить вас, что я довольно некрасива.

– Неужели? – задумчиво спросил он.

Отвернувшись, Чудовище поставило подсвечник в удобно расположенную нишу в стене, завешенной гобеленами. Свет в коридоре горел также ярко, как и в бальной зале, но комната, которую мы только что покинули, осталась в полутьме, с красными бликами от огня.

– Я, конечно, давно никого не видел в этом мире, но не могу поверить, что я настолько близорук.

Я не привыкла лишаться дара речи дважды за одну беседу. Должно быть, я устала и утомилась сильнее, чем думала.

– Говоришь, Красавица – это твое прозвище? – спросило Чудовище через мгновение. – Какое же у тебя настоящее имя?

– Онор[8], – ответила я.

Он обнажил белые длинные клыки в гримасе, похожей на улыбку.

– Значит, я приветствую Честь и Красоту, – сказало Чудовище. – В самом деле, мне очень повезло.

«О, небеса», – подумала я. А затем мои мысли вернулись к тому, что он сказал ранее.

– Если вы хотели с кем-то поговорить, – спросила я. – то почему не оставили отца? Он знает гораздо больше интересных вещей, чем я.

– Хмммм, – ответило Чудовище. – Боюсь, мне нужна была именно девушка.

– Да? – нервно спросила я. – Зачем?

Он отвернулся от меня, прошел к двери и встал, опустив голову и сцепив руки за спиной. Тишина словно сжала мне сердце.

– Я ищу жену, – глухо произнес он. – Ты выйдешь за меня, Красавица?

Страх, который я держала под контролем, вновь всколыхнулся и превратился в панику.

– Ой! – вырвалось у меня. – Что мне ответить?

– Отвечай да или нет, без страха, – сказало Чудовище, не поднимая головы.

– О нет, Чудовище, – закричала я. Мне хотелось убежать, но мысль о том, что он будет преследовать меня, заставила остаться на месте.

Последовало долгое оглушающее молчание.

– Что ж, – наконец произнес он. – Я пожелаю тебе спокойной ночи. Спи крепко, Красавица. Помни: тебе нечего бояться.

Я не шевелилась.

– Ну, иди же, – взмахнув рукой, мрачно сказал он. – Знаю, тебе хочется убежать. Я не буду тебя преследовать.

Он прошел в свою комнату и дверь за ним начала закрываться.

– Спокойной ночи, – откликнулась я.

Дверь на мгновение остановилась, а затем, с мягким щелчком, захлопнулась. Я развернулась и побежала назад по коридору, туда, откуда пришла.

Жизнь за последние годы научила меня бегать на долгие расстояния. Я не смотрела, куда направлялась, просто бежала в том направлении, которое мой страх определял как «прочь». Мягкие туфли на моих ногах, легкие словно перышки, не издавали шума, но длинная тяжелая юбка мешала бежать. Я, наконец, остановилась, тяжело дыша, здравый смысл медленно возвращался ко мне; с волнением я поняла, что вновь заблудилась. Сделав несколько шагов вперед, я поглядела за угол: вот она, «Комната Красавицы». Дверь распахнулась и легкий запах сирени окружил меня. Я была уверена, что прежде, эта комната находилась в конце длинного коридора (хотя, конечно, легко ошибиться при свечах), но это не имело значения.

Я прошла в комнату, уставшая, но успокоенная, и свалилась на кровать. Свежие белые простыни пахли сиренью, одеяло было маняще откинуто. Ветерок, который в ожидании грелся у огня, метнулся ко мне, чтобы помочь раздеться, с недовольством бормоча над моей растрепанной прической и помятой юбкой. Мои волосы причесали и мастерски заплели, а меня одели в длинную белую ночную сорочку из мягчайшего шелка с вышитыми на ней розами цвета слоновой кости; я забралась на огромную кровать и мне подоткнули одеяло. Свечи погасли, издавая совершенно невосковой запах корицы, а огонь сам собой потух.

Но я не смогла уснуть. Вертелась, пока не смяла все простыни и одеяла, скинув одну подушку на пол; к моему удивлению, когда я это обнаружила, подушка и не думала сама прыгать обратно, так что я полежала пару минут спокойно, уставившись на полог кровати: с моего места было видно вышитого грифона, с откинутой головой, с вытянутыми когтями и расправленными крыльями, остроконечный хвост его обвивался вокруг нижних лап. Мне он напомнил о моем кольце: я сняла его, когда мылась, и обратно не одела – предлог, лучше не придумаешь. Я соскользнула с кровати, оставляя ее в беспорядке, и спустилась по трем ступенькам на пол. Кольцо лежало, тускло поблескивая, на маленьком столике у камина. Я подняла его, рассмотрела на минутку, и одела на палец.

Мне не хотелось обратно в кровать. Я заметила, взглянув на нее, что она приводит себя в порядок, так что будет вежливо, если я оставлю ее одну на некоторое время. Я беспокойно пошагала по комнате, задержавшись у книжных полок, но читать мне не хотелось. Наконец, я устроилась на подоконнике и посмотрела на улицу, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Луна, поднявшаяся над горизонтом, была почти полной: она раскрасила серебром широкие поля и темный лес за ними, сады и декоративные деревья, даже высокую мрачную башню, что стояла слева от меня, со стороны лугов и обрамляющего их мрачного леса. В садах не горели светильники. Я попыталась приглядеться к пейзажу и внезапно увидела странную тень, которая промелькнула по ландшафту. На небе было несколько облачков, верно, но они двигались медленно, не таким беспокойным, едва уловимым движением, как эта тень; луна светила, не двигаясь. Я моргнула и потерла глаза: воображение сыграло со мной дурную шутку. Мне в голову пришла мысль: «Весь этот замок словно одна дурная шутка – несмотря на радушие еды, которая подается сама, горячей воды, которая сама льется, или свечей, которые загораются и тушатся сами собой. Даже дружелюбный ветерок (он один, кроме Чудовища, давал ощущение чего-то живого рядом) покинул меня».

«Не бойся», – говорило Чудовище.

Настала полная тишина: даже пепел в камине падал беззвучно. Я постучала пальцем по стеклу, только чтобы пошуметь.

– Так не пойдет, – вырвалось у меня.

«Не бойся, не бойся, не бойся, не бойся. Поверь мне, здесь – в замке и везде на моих землях – ты в безопасности» – зимним ветром свистело у меня в мыслях.

«Великодушный, – подумала я. – Пойду, проведаю его. Поглажу по теплой морде, пусть положит свою тяжелую голову мне на плечо – так будет спокойнее». Будучи ребенком, я иногда спала в конюшне вместе с каретными лошадьми; стойла и их обитатели все еще успокаивали меня в минуты волнений.

Я соскользнула с подоконника и прошла к двери, но та не открылась. Удивленная, я положила на нее руку – ответа не было. Я повертела ручку обеими руками и потянула изо всех сил, но та словно была частью стены. Не было ни звука от замка или задвижки. С усиливающейся паникой, мысли хаотично завертелись у меня в голове: дверь крепкая, ее невозможно открыть, она никогда не откроется. Я закричала.

– Нет! Выпусти меня, пожалуйста, выпусти!

Я замолотила кулаками по безмолвным панелям, пока кожа не лопнула и не потекла кровь. Наконец, опустившись на колени, я заплакала и спрятала ноющие руки подмышками. Всхлипывая, я оперлась лбом о неподдающуюся дверь, пока окончательная усталость не взяла верх.

Спотыкаясь, я направилась обратно к кровати. В полусне мне показалось, что вернулся ветерок и чем-то прохладным натер мои руки, так, что боль ускользнула, словно вор от погони. Нежное посвистывание и вздохи ветерка превратились в слова, но я почти уснула и не поняла большей части того, что говорилось, решив, что все это лишь игра воображения.

Послышалось два голоса.

– Бедняжка, бедняжка. Мне так ее жаль. Если бы только был способ хоть как-то ей помочь, – произнес первый.

– Его нет, дорогая. Ты это знаешь. Мы и так делаем все, что можем, но она сама должна найти свой путь. - произнес второй.

– Я понимаю. Но это, кажется, так трудно.

– Так не только кажется, так оно и есть на самом деле, но не печалься. Она хорошая девушка и он уже любит ее. Со временем все будет хорошо …

Глава 2

Когда я проснулась, солнце уже стояло высоко в небе, на темно-красном ковре сияли яркие пятна света, окрашивая янтарный рисунок на нем в ярко-желтый цвет. В момент пробуждения я уже поняла, что было довольно поздно, но прежде чем открыть глаза, подумала: «Как же я смогла так проспать? Теперь не успею переделать всю работу. Почему меня не разбудили?». А потом вспомнила и открыла глаза, почувствовав, что лежу на знакомых мягких простынях. И тогда я осознала, что меня разбудило: сладкий, манящий запах горячего шоколада и гренок с маслом. Я присела, выпрямившись. Завтрак был подан на столе у камина, в котором вновь зажгли огонь. Я радостно спрыгнула с кровати. Каждое утро в Городе моя служанка приносила мне гренки и шоколад: как они узнали?

Как только я опустила ноги на пол, опершись руками на матрас, то сразу же почувствовала острую боль. Мне припомнилась прошлая ночь и я застыла, разглядывая руки. Их обернули марлевой повязкой, пока я спала: возможно, это имело отношение к той странной беседе, которую я услышала, прежде чем окончательно уснула. Я замерла, пытаясь вспомнить все детали, но скоро сдалась, посчитав горячий шоколад более интересным. В золотой миске лежали апельсины и яблоки, рядом был небольшой нож с ручкой из слоновой кости – для того, чтобы очищать кожуру.

Когда я закончила, появился мой невидимый слуга, свернул посуду в льняную скатерть и заставил все исчезнуть прямо в воздухе. После некоторых споров с ветерком, я остановилась на сером домашнем платье с серебряными пуговицами и на изящных черных ботиночках с плетеными шнурками. Я опасалась смотреть на дверь, но когда, наконец, с трудом подошла к ней, она без промедления открылась. Я выбежала, словно дверь могла передумать; ветерок облетел меня разок и скрылся.

Замок выглядел совершенно по-другому, когда яркий свет сиял сквозь его высокие окна; угрюмое великолепие, которое я видела прошлой ночью при свечах (и в свете ламп), днем превратилось в роскошное и радующее глаз величие, отчего еще сложнее стало поверить в Чудовище: он казался существом из кошмаров и не подходил этому красивому дворцу. С таким настроением я не решилась думать о том, зачем вообще оказалась здесь, и продолжала восхищаться всем, что меня окружало, без всяких раздумий. Я обнаружила лестницу, ведущую вниз, и вскоре оказалась в большом зале передней части замка, из которого можно было пройти в столовую или выйти через огромную переднюю дверь.

Великодушный обрадовался мне. Он положил голову на дверь стойла и громко заржал, услышав мои шаги.

– Я не виню тебя – мне тоже было одиноко, – сказала я. – Давай вместе немного осмотримся.

Я прикрепила уздечку, которую нашла, как только она мне понадобилась, к сбруе и вывела его на солнце. Конь тряс гривой и играл копытами, выражая удовлетворение; мы прогулялись по прекрасным садам, любуясь растениями и статуями. Помимо остальных сотен видов цветов, везде распускались розы. Но нигде я не увидела беседки из роз, о которой рассказывал Отец. Великодушный фыркал на цветы и, как приличный породистый конь, ел только траву, много травы. Вскоре мы обнаружили клевер и остановились рядом ненадолго, чтобы животное могло пожевать его вдоволь.

– Скоро ты станешь круглым, как племенная кобылка, – пожурила его я. – Мы с тобой хорошенько поскачем, но только после моего обеда.

Вернув его в стойло, я прошла обратно в замок, но когда дверь столовой начала открываться, я выкрикнула:

– Я бы лучше поела в своей комнате, если вы не против!

Дверь остановилась, потом неохотно закрылась. Я обнаружила отличный обед в «Комнате Красавицы».

– Единственное, что тревожит меня здесь – это тишина, – говорила я своей чашке. – Даже огонь горит тихо, и хотя я не могу пожаловаться на обслуживание, – я подумала, слышал ли меня кто-нибудь в этот момент. – Мне так хочется немного побренчать столовыми приборами или еще чем-нибудь. От этого дом, и даже замок, покажется обжитым.

Я подняла чашку и прошла к окну.

– Никогда не любила домашних животных: от обезьянок одни неприятности, собаки линяют и от этого я чихаю, а кошки вечно царапаются, однако птицы... Было приятно, если бы Орфей сейчас спел мне что-нибудь.

Я нашла щеколду и дернула стеклянную панель, которая, конечно, бесшумно отворилась.

– Здесь даже птиц нет, – продолжала я, высунувшись в окно. – Я понимаю, что все живое, что ходит по земле, не хотело бы попадаться ему на пути, но ведь небо он не может подчинить себе.

За окном был широкий выступ с вырезанной в нем неглубокой прямой бороздкой.

– То, что нужно птичкам, – заметила я, а слева от себя нашла жестянку с нарисованными павлинами, которые были отделаны драгоценными камнями. В ней было полно зерен, какие точно понравились бы пернатым. Я разбросала пригоршню по выступу.

– Все, что мне нужно – это лишь парочка попугаев, – попросила я. – Павлины, которых я встречала, кусались.

Я оглядела сады. Казалось странным, что ни одной птицы невозможно было обнаружить рядом с теми деревьями и цветами.

– Вероятно, они ждут, чтобы их пригласили, – вслух подумала я. – Что ж, считайте, я это сделала, – громко крикнула я. – От своего имени, конечно.

Я закрыла окно, переоделась в свою юбку (разделенную швом пополам), которая более или менее подходила для верховой езды.

– Тут что, никогда не слышали о простой одежде? – с раздражением повторяла я, пока искала в шкафах блузку без лент, драгоценных камней или кружев, а ветерок возмущенно тянул меня за локти. Наконец я снова вышла, чтобы прокатиться на Великодушном.

Конь оживился и мы вновь проехались по величественным садам, мне не пришлось напрягаться, чтобы пустить Великодушного галопом по этим ухоженным дорожкам. Воздух был прохладен, когда мы выехали из сада; я взяла с собой плащ и одела его, придержав животное. Я решила, что мы достаточно быстро доедем до высокой живой изгороди, которая окружала мою тюрьму (ведь это не заняло так много времени предыдущей ночью, а Отец видел ворота, находясь в саду). Но мы ехали и ехали по полям, мимо редких деревьев, снова по полям и опять мимо деревьев. Дикий лес начинался здесь: камни и изогнутые кусты, неровная земля под ногами. Я решила, что, возможно, изгородь не полностью окружала владения Чудовища и мы просто вышли на край заколдованного леса. «Хотя это, конечно, мало поможет, – подумалось мне. – Лучше найду ту широкую дорогу и пусть меня приведут обратно. И я не стану пытаться найти отсюда выход, чтобы не умереть с голоду».

Там, где мы проходили, местами лежал снег. Я обернулась, чтобы взглянуть через плечо. Мне все еще были видны башни замка – темные и угрюмые на фоне голубого неба – они все же отдалялись.

– Время ехать обратно, – я развернула коня и пустила его легким галопом.

– Обратно домой, полагаю, – задумчиво добавила я.

«Не стоит пытаться сбежать в самый первый день в любом случае», – пришло мне в голову. Особенно, если добром это не кончится.

Солнце уже опускалось, когда я привела Великодушного в конюшню, почистила его и снова сама вымыла упряжь.

– Да, я заметила, что все старые удила заменили новыми, спасибо, – громко произнесла я, пока чистила сбрую. Если бы не я, то невидимые руки занялись бы этим. Еще я заметила, что удила и пряжки были начищены до блеска, после того, как вчера ночью я оставила их в состоянии просто чистых, и от этого немного разгорячилась. Руки мои все еще были перевязаны – чуток болели, но сильно меня не беспокоили, а волшебные повязки не загрязнятся, даже после того, как я вымою кожаную сбрую и натру ее маслом.

Выйдя из конюшни, я прошла немного вглубь сада, чтобы понаблюдать, как день сменяется серыми сумерками, окрашенными ярким пламенем, и села на хранившую тепло мраморную скамейку. «А впрочем, это все может быть просто от солнца», – подумала я о ней. Я также отметила, что скамья была как раз подходящей по высоте для человека с такими короткими ногами, как у меня.

Я повернула голову, чтобы окинуть взглядом сад, и увидела, что ко мне направляется Чудовище. Он подошел совсем близко, а я смогла сдержать крик; несмотря на тяжелые башмаки, походка его была бесшумной, как тени под моими ногами. Сегодня он оделся в коричневый бархат (цвет пряной гвоздики), а на горле и запястьях его сияли перламутрово-белые кружева.

– Добрый вечер, Красавица, – произнес он.

– Добрый вечер, Чудовище, – я поднялась.

– Пожалуйста, я не хочу тебя беспокоить, – робко ответил он. – Я уйду, если ты захочешь.

– О нет, – поспешно выдала я, пытаясь быть вежливой. – Вы не прогуляетесь со мной? Я бы хотела посмотреть, как заходит солнце над садом, ведь он так красив.

Мы шли в тишине минуту или две. «Бывали у меня идеи и получше», – думала я, проходя три шага за его один, хотя видела, что он изо всех сил старается приспособиться к моей походке. Немного погодя я, слегка запыхавшись, начала говорить, поскольку тишина становилась неловкой.

– Закат был моей любимой частью дня, когда мы жили в Городе; раньше я гуляла в нашем саду, но стены были слишком высоки. Когда небо достигало пика своей красоты, то в саду было уже темно.

– Закат больше не радует тебя? – спросило Чудовище, словно выполняя долг по поддержанию беседы.

– Я никогда не видела восхода солнца – всегда спала, – объяснила я. – Раньше всегда ложилась поздно – много читала ночью. А потом мы переехали в деревню, и, думаю, теперь мне больше нравится восход. Обычно я слишком устаю к закату, чтобы по-настоящему оценить его, и, как правило, тороплюсь закончить дела и пойти ужинать… точнее, так было раньше… – грустно добавила я.

Неожиданно тоска по дому захлестнула меня, сжимая горло.

Мы подошли к стене, покрытой вьющимися стеблями роз, которые я сразу же узнала – должно быть именно здесь Отец повстречал Чудовище. Мы прошли сквозь проем в стене и я огляделась, ужасно смущенная. Хозяин замка остановился в нескольких шагах позади от меня. Затем внезапно солнце, прежде чем исчезнуть, озарило последней яркой вспышкой света замок и сады вокруг, окрасив их в цвет прозрачно-медового нектара в хрустальном бокале, а розы блестели, словно его грани.

Мы оба развернулись к закату и я обнаружила, что уставилась на затылок Чудовища. Заметила серые пряди в гриве, которая спускалась ему на плечи. Свет погас, словно задутая свечка, и нас нежно обволакивали серые сумерки; небо, покинутое солнцем, полыхало розовым и сиреневым.

Чудовище повернулось ко мне. В этот раз я смогла посмотреть на него без содрогания. Через секунду он резко сказал:

– Я довольно уродлив, не правда ли?

– Вы довольно… ээээ, лохматый, – ответила я.

– Ты просто очень вежлива, – заметил он.

– Да, конечно, – согласилась я. – Но ведь и вы вчера назвали меня красивой.

Он издал звук, похожий на рев и рык одновременно, и через минуту усердных размышлений, я решила, что это был смешок.

– Так ты мне, значит, не веришь? – поинтересовалось Чудовище.

– Нет… не верю, – неохотно сказала я, гадая, не рассердится ли он. – Любое зеркало это опровергнет.

– Ты не найдешь здесь ни зеркал, – заявил он, – ни спокойной глади пруда: я не выношу отражений. И если только я тебя вижу, отчего тогда ты не можешь быть прекрасной?

– Но… – начала я, а учения Платона ворвались в мои мысли так быстро, что от них почти заболела голова и я не смогла говорить. Через минуту раздумий я решила не приводить доводов из трактата о знании, и просто, чтобы не молчать, произнесла:

– Ведь есть еще Великодушный. Хотя никогда не замечала, чтобы он обращал внимание на мою внешность.

– Великодушный?

– Мой конь. Огромная серая лошадь в вашей конюшне.

– Ах, да, – ответило Чудовище и уставилось на землю.

– Что-то не так? – забеспокоилась я.

– Возможно, было бы лучше, если бы ты отослала его обратно с отцом, – признался он.

– О, Боже… ему грозит опасность? Ох, пообещайте, что с ним ничего не случится! Можно мне послать его домой сегодня? Я не хочу, чтобы он пострадал, – воскликнула я.

Чудовище покачало головой.

– Ему ничего не грозит, но понимаешь, звери – другие звери – не любят меня. Ты заметила, что в саду нет никого живого, только деревья, трава, цветы, камни и ручьи.

– Вы не причините ему боли? – снова спросила я.

– Нет, но мог бы и животные это чувствуют. Если я не ошибаюсь, лошадь твоего отца отказалась пройти через ворота во второй раз.

– Это правда, – прошептала я.

– Нет причин для волнения. Ты это знаешь. Ты заботишься о нем, а я постараюсь держаться от него подальше.

– Возможно… возможно будет лучше, если он все-таки будет дома, – сердце мое дрогнуло при мысли об этом. – Вы могли бы… отослать его?

– Мог бы, но вряд ли он сможет это принять и, скорее всего, сойдет с ума. С ним все будет в порядке.

Я подняла взгляд на Чудовище, желая поверить ему, и внезапно поняла, что так и произошло. Я улыбнулась.

– Хорошо.

– Идем, становится темно. Пройдем внутрь? Могу я присоединиться к тебе за ужином?

– Конечно, – ответила я. – Вы здесь хозяин.

– Нет, Красавица, хозяйка здесь ты. Я дам тебе все, что пожелаешь.

«Свободу», – вертелось у меня на языке, но я не осмелилась озвучить это.

– Комната тебе по душе? Хочешь что-нибудь поменять?

– Нет, нет. Все чудесно. Вы очень добры.

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Мне не нужна твоя благодарность. Кровать удобна? Тебе хорошо вчера спалось?

– Да, конечно, очень хорошо, – ответила я, но случайное движение моей руки привлекло его внимание.

– Что произошло с твоими руками? – резко спросил он.

– Я… ох… – начала я и вдруг поняла, что не могу солгать ему, хотя не знала, почему. – Прошлой ночью я попыталась выйти из комнаты. Дверь не открылась и я… испугалась.

– Понимаю, – словно тихое рычание послышалось из его груди. – По моему приказу дверь заперли.

– Вы же сказали, что мне нечего бояться, – засомневалась я.

– Так и есть, но я все же Чудовище и не всегда могу вести себя прилично… даже ради тебя, – ответил он.

– Мне жаль, – сказала я. – Я не понимаю.

Что-то было в том, как он стоял, не глядя на меня: покорность, рожденная долгими годами молчания и безнадежности, давящими на его плечи. Я обнаружила, что невольно желаю успокоить его.

– Но мысли мои теперь в порядке и смотрите: уверена, что и руки тоже зажили.

Я сняла повязки с рук, пока говорила, и вытянула руки, чтобы он мог их рассмотреть. Я забыла про кольцо: бриллианты и яркие глаза-рубины поймали последние искры солнечного света и блеснули в сумерках.

– Тебе нравится это кольцо? – после недолгого молчания спросил он, глядя на мои руки.

– Да, – ответила я. – Очень. И еще, спасибо Вам за семена роз. Я посадила их сразу же, после того, как Отец приехал домой, и они зацвели в день моего отъезда – так что в памяти сохранился дом, весь покрытый цветами, – с тоской в голосе продолжала я.

– Я рад. Я пытался поторопить их, конечно, но очень тяжело делать это на расстоянии.

– Правда? – поинтересовалась я, не уверенная, что мне нужен ответ. А потом вспомнила, что побеги, которые были ближе к лесу, росли быстрее всех. – И благодарю за все те чудесные вещи в седельных сумках Отца – очень мило с вашей стороны.

– Я вовсе не мил. Знаю, сейчас ты думаешь, что обошлась бы и без колец, роз или кружевных скатертей, а вместо этого была бы дома – поэтому не хочу твоей благодарности. Я уже говорил об этом, – грубо ответил он. Через мгновение он продолжил уже другим тоном: – Сложно было решить, что послать. Изумруды, сапфиры, обычные королевские подарки и все остальное – я не думал, что такое тебе может понравиться. Даже золотые монеты могли бы не пригодиться.

– Вы сделали очень хороший выбор, – заметила я.

– Неужели? – он, казалось, был доволен. – Или ты снова проявляешь вежливость?

– Нет, правда, – настаивала я. – Я сама использовала две свечи для чтения. Весьма расточительно с моей стороны, но было так чудесно читать под ровным и ярким светом.

– В этот раз я пришлю еще больше свечей, – пообещал он. – И меха, и ткани. Мне не хотелось посылать денег.

«Кровавых денег», – подумалось мне.

– Темно уже, – продолжил зверь. – Твой ужин готов. Ты возьмешь меня под руку?

– Я бы предпочла этого не делать, – был мой ответ.

– Ну, что ж, – произнес он.

– Давайте поспешим, – я отвела от него взгляд. – Я очень голодна.

В столовой зажглись свечи при нашем появлении. Я заметила, не задумываясь об этом, что, пока проходил закат и мы стояли в саду, светильники на подставках зажигались везде, но мы вдвоем стояли в сгустке темноты рядом с розами, и лампы, что шли по бокам дорожки, ведущей в замок, не горели.

– Странно, – заметила я. – Разве обычно они не загораются, когда подходишь ближе? Так было прошлой ночью со свечами, когда я бродила по замку.

Чудовище издало звук (легкое ворчание, в котором я различила слова, но не поняла на каком языке они были) и лампы сразу же зажглись.

– Не понимаю, – сказала я.

Он взглянул на меня.

– Долгое время я предпочитал темноту.

У меня не нашлось ответа и мы прошли в замок. Там стоял тот же огромный стол, уставленный дорогим фарфором, хрусталем, серебряной и золотой посудой, и я не заметила ни одной миски, чашки или тарелки, которые были здесь прошлой ночью; воздух наполнился пьянящими ароматами.

Чудовище встало за огромным резным стулом, поклонилось мне, приглашая присесть, а потом подозвало к себе другой стул (у стены стоял целый ряд их и ни одного одинакового). Слова, что говорил хозяин замка, звучали также незнакомо, как и те, с которыми он обращался к лампам в саду.

Затем ко мне подбежал маленький столик с горячей водой и полотенцами, и пока я мыла руки, подносы с едой, соперничая и толкаясь друг о друга, спешили наполнить мою тарелку. «Какая шумная посуда», – подумала я. Но даже лязганье и бренчание звучали как музыка – полагаю, потому что все было сделано из таких хороших материалов. Что же я здесь делаю? Грейс смотрелась бы великолепно на этом троне. Я же чувствовала себя глупо.

Я бросила взгляд на Чудовище, которое сидело немного дальше за столом, справа от меня. Он откинулся на спинку стула, опершись одним коленом на стол; для него не было выложено приборов или тарелки.

– Вы не присоединитесь ко мне? – удивилась я.

Он поднял руки – или лапы с когтями.

– Я Чудовище, – промолвил он. – Не могу управляться с ножом и вилкой. Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, – ответила я, и в этот раз совсем не из вежливости. – Нет, приятно, когда рядом кто-то есть. Тут одиноко – тишина так подавляет.

– Да, я знаю, – согласился он, а я подумала о том, что он говорил прошлой ночью.

– Красавица, – продолжило Чудовище, наблюдая, как мимо маршируют подносы. – Не позволяй им собой так помыкать. Ты можешь есть все, что пожелаешь, только попроси.

– Все выглядит так аппетитно и так вкусно пахнет, что я не могу выбрать. Я не против, что решения принимают за меня.

Чуть погодя, набив рот, я произнесла:

– Вы сказали, мне стоит только попросить, но слова, что вы говорили лампам в саду и стулу здесь – я не понимаю этот язык.

– Верно, когда волшебство перетягивают в наш мир из его, оно замедляется и не желает учить местный язык. Но я назначил двоих… эээ, назовем их горничными, для тебя – они должны все понимать.

– Небольшой ветерок, который что-то все время бормочет мне, – поняла я.

– Да, они покажутся тебе более живыми – почти настоящими. Они почти принадлежат нашему миру.

Я задумчиво жевала.

– Вы говорите так, словно все это очевидно, но я совсем ничего не понимаю.

– Прости, – извинился он. – Это довольно сложно, у меня было много времени, чтобы привыкнуть к здешним порядкам, но никому еще не приходилось их объяснять.

Я вновь взглянула на седину в его гриве.

– Вы не молодое… Чудовище?

– Нет, – ответил он и помолчал немного. – Я нахожусь здесь чуть более двухсот лет, кажется.

Он не дал мне времени, чтобы обдумать это, и продолжил, пока я, изумленная, уставилась на него: «Две сотни лет!»

– У тебя были сложности с тем, чтобы исполнялись твои желания? Я с радостью помогу, если это необходимо.

– Нееет, – я с трудом вернулась к разговору. – Но как я вас найду, если вы мне понадобитесь?

– Меня легко найти, – ответил он. – Если ты этого хочешь.

Вскоре после этого я закончила ужин и поднялась.

– Желаю вам спокойной ночи, милорд, – произнесла я. – Думаю, я очень устала.

Сидя в кресле, он был ростом почти с меня.

– Красавица, ты выйдешь за меня? – спросил он.

Я шагнула назад.

– Нет.

– Не бойся, – голос его звучал грустно. – Доброй ночи, Красавица.

Я сразу же легла в кровать и крепко уснула, не услышав странных голосов, но и не чувствуя страха.

*****

Несколько недель прошли быстрее, чем как мне казалось в первые дни, будет идти время. У меня установилось расписание. Рано утром я поднималась и, после того, как завтракала в своей комнате, выходила в сады на прогулку. Обычно я брала с собой Великодушного, ведя его под уздцы. Он всегда за мной ходил как собачка и иногда, когда целый день помогала в кузнице, я выпускала его пожевать травку в поле, которое окружало наш дом. Конь время от времени проходил мимо кузницы и заполнял дверной проем своим массивным телом, наблюдая за мной и Жэром, прежде чем вернуться к своим занятиям. Но с тех пор, как Чудовище предупредило меня о том, что другие звери его не любят, я решила: будет лучше, если буду держать своего огромного коня на привязи. Хотя, если он решит чуток вскинуть голову, у меня не хватит сил удержать его. Но Чудовище держалось от нас подальше, а Великодушный и вида не подавал, что ему здесь не нравится; он был спокоен, чуть ли не равнодушен, и, как обычно, настроен по-доброму. Жэр был прав: присутствие коня придавало мне гораздо больше храбрости.

Ближе к полудню я возвращалась в замок и проводила часы до обеда в чтении и занятиях. Пришлось признаться, что я почти позабыла греческий и латинский за те три года, что не занималась ими. А мой французский, который всегда давался с трудом, вообще не остался в памяти.

Однажды, разозлившись на собственную глупость, я изучала полки в поисках чего-нибудь, что могло бы успокоить меня, и обнаружила законченную книгу «Королева Фей»[9]. Прежде мне удалось прочитать лишь две песни из нее, поэтому я взирала на книги с наслаждением.

После завтрака я вновь принималась за чтение: обычно «Королева Фей» или «Смерть Артура»; затем все утро занималась языками, почти до второй половины дня, затем переодевалась и выезжала с Великодушным на прогулку. Почти ежедневно мы проезжали по незнакомым землям, даже когда я преднамеренно выбирала путь, по которому мы уже проходили. И даже если я считала, что узнаю деревья или цветочное поле, то все равно не была в этом полностью уверена. Я не понимала: либо ориентировалась на местности я хуже, чем думала (что вполне возможно), либо тропы и поля действительно менялись день ото дня (что, как мне казалось, тоже не исключалось). Однажды днем мы проехали больше, чем обычно, поскольку я была занята мыслями о чтении. С ужасом я осознала, что солнце почти село, когда мы, наконец, вернулись обратно. Мне не понравилось бы искать путь в замок после заката или, скорее, мне не понравилось бы находиться на этих заколдованных полях в темноте. Однако каким-то чудом ровным галопом Великодушный довез меня до ограды садов меньше, чем за час. Я была уверена, что мы были, по крайней мере, в трех часах езды отсюда.

Обычно я вела коня в стойло, расчесывала его и кормила перед тем, как садилось солнце, чтобы я смогла полюбоваться на закат из сада: я откровенно призналась Чудовищу, что мне это нравится. Он встречал меня здесь, в саду, и мы гуляли (я научилась шагать рядом, стараясь не показывать, что мне сложно следовать за ним); иногда мы беседовали, иногда нет, и вместе наблюдали, как сменяются краски на небе. Когда оно бледнело до розовато-лилового или тускло-золотистого, мы проходили в замок и Чудовище сидело рядом, в огромной столовой, пока я ела свой ужин.

В течение нескольких первых дней моего вынужденного визита, я приобрела привычку сначала подниматься наверх, чтобы переодеться к ужину. Это была одна из тех приятных манер, что мне посчастливилось сохранить, когда моя семья покинула Город; однако величие столовой Чудовища пугало меня. По крайней мере, я хотя бы могла правильно себя вести, даже если и выглядела как кухарка, примеряющая одежду своей госпожи, а не благородная леди.

После ужина я возвращалась к себе в комнату и в течение нескольких часов читала, прежде чем отойти ко сну. И каждый вечер после ужина, перед моим уходом, Чудовище спрашивало:

– Ты выйдешь за меня, Красавица?

И каждый вечер я отвечала:

– Нет, – и легкая дрожь охватывала меня. Когда я узнала его получше, страх сменился жалостью, а затем и сожалением, но я все же не могла стать его женой, несмотря на то, что мне совсем не хотелось причинять ему боль.

Я никогда не выходила из замка после наступления темноты. Мы приходили ужинать, когда солнце садилось и забирало свои бриллиантовые лучи с собой. Когда я возвращалась к себе в комнату, то больше из нее не выходила и с осторожностью избегала дверь и опасалась даже проходить рядом с нею; а еще не смотрела на сады в окна, после того, как лампы сами собой гасли в полночь.

Я очень скучала по своей семье и боль от расставания лишь немного ослабла по прошествии нескольких недель: я научилась жить с этим, или скорее, мне пришлось. К моему удивлению, я также научилась быть в каком-то роде счастливой в своей новой жизни. В Городе моими самыми страстными увлечениями были книги и верховая езда, а здесь я могла заниматься обоими столько, сколько душе угодно. И у меня было еще кое-что и я высоко это ценила, хотя мой обычно нелюдимый характер никогда не признавал этого: компания. Мне нравилось и было необходимо одиночество – для учебы и размышлений, но я также хотела иметь кого-то, с кем можно было поговорить. И вскоре я уже с нетерпением ожидала ежедневных встреч с Чудовищем, даже прежде, чем избавилась от страха к нему. Было сложно позабыть о том, что не нужно бояться зверя, огромного как медведь, с гривой как у льва и немногословностью дерева. Но после нескольких недель в его обществе я обнаружила, что мне очень трудно относиться к нему плохо или не доверять ему.

Даже моя попытка сделать самодельную кормушку для птиц оказалсь успешной. В самый первый день я заметила, что семена кто-то трогал: они лежали маленькими кучками, в которых, как я с надеждой думала, виднелись следы птичьих лапок и клювов, ведь не ветер же их так раскидал, хотя в этом замке невозможно быть в чем-то уверенной. Но на следующее утро я увидела, как две миниатюрные крылатые тени покинули карниз, как только я подошла к окну, а через две недели меня посещало уже полдюжины маленьких птичек, знакомых мне - три воробья, зяблик, желтый соловей и крохотное черно-белое пернатое существо с полосатой грудкой, которого я не знала. Они так привыкли ко мне, что сидели у меня на пальцах и ели зерна с руки, щебеча и посвистывая в ответ на мое щебетание и посвистывание. Но никого крупнее голубки я не видела.

Погода в этой заколдованной местности была почти всегда хорошей. Весна, должно быть, была уже в разгаре там, где живет моя семья: везде лежит грязь, а деревья покрываются первой хрупкой весенней листвой, а жалкая прошлогодняя трава прячется под новой, свежей. В замке же сады оставались идеальными и нетронутыми: ни сменой времени года, ни животными или чем-либо еще. Здесь не только не было и следа садовников (видимых или невидимых), но и не возникало нужды в них: живую изгородь или деревья не надо было подстригать, цветы – пропалывать; мелкие ручейки в своих каменных бассейнах, выложенных мозаикой, никогда не переполнялись весенними водами.

Окрестные земли, по которым я ездила с Великодушным, были охвачены сменой времени года: полоски снега таяли на земле, а свежая листва появлялась на деревьях. Но даже здесь было мало грязи: почва нагревалась и становилась мягче под копытами коня, однако, не превращаясь в топи; не было и следа прошлогодних растений ни под ногами, ни у кустов и деревьев. Свежая зелень цвела на чистых и блестящих ветках и стеблях, не заменяя что-то выцветшее или подгнившее.

Время от времени, однако, шел дождь. Однажды утром я проснулась (наверное, через пару дней после приезда) и заметила, как тускло светит солнце сквозь мое окно. Я выглянула и увидела, что идет спокойный, но сильный серый дождь. Сады блестели от воды, словно драгоценности, или как те города с русалками, волшебные виды которых я высматривала на дне глубокого тихого озера.

– Ой, – грустно произнесла я. Этот новый вид замка и садов был прекрасен, но это означало, что утреннюю прогулку придется перенести или отложить. Я оделась и не спеша поела, затем без интереса спустилась вниз, размышляя о том, не прогуляться ли мне немного по замку, и, возможно, нанести мирный визит к Великодушному, прежде чем начать долгое утро своих занятий.

Чудовище стояло у главных дверей, которые были распахнуты. Он стоял спиной ко мне, пока я спускалась по витой мраморной лестнице; на мгновение я решила, что он похож на Эола[10], стоящего у входа своей грозовой пещеры на горе богов; теплый ветер облетел его и направился ко мне, чтобы поприветствовать – на меня пахнуло свежестью зелени из неведомых краев. Как только я спустилась с последней ступеньки, Чудовище развернулось и угрюмо молвило:

– Доброе утро, Красавица.

– Доброе утро, Чудовище, – сказала я, немного сбитая с толку, поскольку прежде встречала его лишь по вечерам. Я пересекла холл и подошла к нему, чтобы встать рядом, в дверном проеме.

– Дождь идет, – произнесла я, но он понял мой вопрос, потому что ответил:

– Да, даже здесь иногда идет дождь, – Чудовище словно решило, что необходимо объяснить это, и продолжило. – Я обнаружил, что не стоит слишком баловаться с погодой. Сады позаботятся о себе сами, если я не буду сильно умничать. Снег исчезает за ночь, как ты знаешь, и здесь не бывает холодно, но и только. Обычно дождь идет ночью, – извиняющимся тоном добавил он.

– Выглядит очень красиво, – заметила я. К этому времени я уже знала, что его доброта искренна, как и его интерес к моему состоянию. Было весьма плохо с моей стороны жаловаться на дождь: стало заметно, что я становилась эгоистичной и испорченной, когда исполнялись все мои желания.

– Так туманно и загадочно. Прости, что я была так угрюма; конечно, здесь должен идти дождь, как и везде.

– Я подумал, что возможно, – нехотя проговорил он, – ты захочешь посмотреть замок этим утром, поскольку не можешь выйти. Кажется, ты много чего не видела.

Я кивнула и криво улыбнулась.

– Знаю. Почему-то никак не могу запомнить все коридоры, но как только я теряюсь, то повернув за угол, всегда нахожу свою комнату. Так что все равно ничего не запоминаю. Не подумай, что жалуюсь, – поспешно добавила я. – Просто я так легко теряюсь, что у меня нет возможности все хорошо рассмотреть, прежде чем… меня отправят домой.

– Я все понимаю, – сказало Чудовище. – То же самое раньше было и со мной.

«Две сотни лет, – подумала я, – наблюдать, как капли дождя медленно катятся вниз по сверкающему светлому мрамору».

– Но сейчас, полагаю, я довольно сносно ориентируюсь здесь, – продолжил он. Наступило молчание. Дождь просачивался в рыхлый песок на дворе и тот блестел как опал. – Есть ли что-нибудь здесь, что ты особенно хотела увидеть?

– Нет, – ответила я и улыбнулась ему. – Все, что ты захочешь.

С проводником, огромные комнаты, от избытка которых у меня все расплывалось перед глазами, в моменты моих одиноких прогулок, вновь стали ясно видны и полны удивительных чудес. Через некоторое время мы подошли к портретной галерее – первой, которую я увидела в замке; все картины, что я видела до этого, не изображали людей, ни в каком виде. Я остановилась, чтобы взглянуть на эти поближе. Мужчины и женщины были почти все прекрасны и все – благородны. Я мало знала о стилях и технике рисования, но мне показалось, что это была серия портретов, растянутая на продолжительный отрезок времени, возможно – несколько веков. Я заметила семейное сходство, особенно среди мужчин: высокие, сильные, с каштановыми волосами и карими глазами, немного печальной линией губ; у всех были отличительные черты – слегка изогнутая бровь, подбородок и плечи.

– Похоже, это семья, – сказала я.

Все они были написаны давно, казалось, этот клан перестал существовать долгое время назад.

– Кто они? – поинтересовалась я, пытаясь звучать непринужденно, изучая портрет красивой женщины, зеленоглазой и золотоволосой, с глуповатой пушистой собачкой на коленях; на самом деле я гадала, что за тайны скрыты в глазах мужчины.

Чудовище так долго молчало, что мне пришлось вопросительно посмотреть на него. Было сложно спокойно глядеть на него после того, как я любовалась красивыми и гордыми лицами на портретах.

– Это семья, которая владела этими землями тысячу лет: с начала времен, и до того, как были написаны эти картины, – наконец произнес он.

Таким же тоном он обычно отвечал на все мои другие вопросы, но в первый раз за несколько дней возникли грозовые нотки в его глубоком и резком голосе, и это напомнило мне, что он – Чудовище. Я вздрогнула и не смела задавать больше вопросов.

Я дольше всего смотрела на последнюю картину в длинном ряду: стена после нее была украшена резными спиралями и гобеленами, но портретов больше не было. На последнем холсте, который привлек мое внимание, был изображен красивый молодой человек, возможно, моего возраста; в одной руке он держал под уздцы гнедую лошадь, которая изгибала шею и била копытом. Было что-то ужасное в красоте этого мужчины, хотя я и не могла понять, откуда это шло. Рука слишком сильно сжимала поводья; блеск в глазах сверкал так, словно сама душа его горела в огне. Казалось, он уставился на меня в ответ, пристально следя за мной своими глазами; на других портретах, что здесь были, глаза были нарисованы просто и вели себя как и должны – равнодушно отказывались обращать внимание на публику. На мгновение я испугалась, но затем подняла подбородок и уставилась на портрет. Этот замок был странным местом, и возможно, ему не стоило доверять; но Чудовищу я верила – он не позволит какой-то мазне околдовать меня.

Я продолжала смотреть и невольно осознала, насколько красив был этот человек – с его кудрявыми каштановыми волосами, высоким лбом и прямым носом. Его подбородок и шея идеально сочетали в себе изящество и силу, он был широкоплеч и высок, рука на поводьях была хорошо сложена. Он был одет в бархат чистого сапфирового оттенка; белые кружева на его горле и рукавах оттеняли золотистую кожу. Красота его была неземной, даже среди этой привлекательной семьи; страсть на его лице возносила мужчину передо мной словно бога. Наконец я отвела взгляд, больше не испуганная, но пристыженная, понимая, что он смотрит на неразвитое курносое существо с землистым цветом лица.

– Что ты о нем думаешь? – спросило Чудовище.

Я вновь быстро глянула на картину. И подумала: «Художник был гением, потому что смог уловить этот огненный взгляд. Он, должно быть, смертельно устал, когда закончил; я измотана, посмотрев лишь несколько минут на конечный результат».

– Думаю, он умер молодым, – наконец ответила я.

Наступила необычная тишина, забрала мои слова, постучала, потрясла и погремела ими, словно они могли бы звучать как медные или серебряные монеты, а затем в отвращении забросила их далеко-далеко.

Я чувствовала себя так, словно слова Чудовища вырвали меня из тяжелого сна:

– Я провожу тебя в библиотеку.

Мы спустились вниз по одному пролету лестницы, Чудовище открыло дверь, встроенную в арку с колоннами. Я на мгновение обернулась, чтобы посмотреть через плечо: коридор с картинами превратился в нечеткие цветные тени. Но молодой мужчина на последнем портрете стоял у меня мысленно перед глазами, и это меня беспокоило. Я замешкалась, пытаясь выяснить причину, но храбрость покинула меня, как и тогда, когда я впервые взглянула на его красоту. Твердо сказав себе, что это лишь реакция на его необыкновенную физическую привлекательность, я легко вытолкнула его из своих мыслей. Я взглянула на Чудовище и обнаружила, что он смотрит на меня, держа одну руку на двери.

«Откуда ты появился? – подумала я. – Что произошло с прекрасной семьей, что владела этими землями еще до того, как были написаны портреты? Возможно, ты просто охраняешь вход, как Цербер? И какие еще чудеса ты хранишь из тех, что мне не видно?»

И тут храбрость предала меня в третий раз, потому что я вспомнила, кем была сама – всего лишь обычным человеком, далеко от дома и семьи, одна, за исключением огромного Чудовища, которое стояло рядом и в чьей власти я находилась, не зная как долго все это будет продолжаться. Я вновь испугалась, уставившись на Чудовище, в страхе, который испытывала в первую ночь здесь; но затем у меня словно пелена спала с глаз. Он был здесь не страшным хозяином, но моим другом и спутником в этом полном колдовства замке. Ему тоже пришлось искать свой путь в лабиринте комнат и коридоров, которые теперь пугали меня; ему пришлось научиться заклинаниям на незнакомом языке. И когда он посмотрел на меня, я поняла, что глаза его были добрыми и немного обеспокоенными, хотя больше ничего прочесть по его лицу я не смогла. Я улыбнулась ему, позабыв о красивой семье, затем развернулась и прошла в дверь.

Центральная комната библиотеки была огромной, как весь наш дом в Городе, и я видела еще больше комнат, уставленных полками с книгами, сквозь открытые двери во всех направлениях, даже на балконе над нашими головами, все было заставлено томами от пола и до потолка.

– О, Боже, – сказала я. – Как же добраться до верхних полок?

Миниатюрная лестница с перилами на одной стороне, подкатилась ко мне; у меня было ощущение, что она могла бы вежливо кашлянуть, если у нее было бы горло.

– Ты напоминаешь мне нашего дворецкого из Города, – обратилась я к ней. – Он также стоял навытяжку, как и ты сейчас. Ты и серебро также чистишь, как он?

Лесенка слегка двинулась назад и мне показалось, что она с сомнением смотрит на меня.

– Не терзай лестницу, – мягко попросило Чудовище. – Она постарается почистить серебро, чтобы доставить тебе удовольствие, а ведь ее не для этого сделали.

Я засмеялась.

– Простите, мэм, – обратилась я к ожидающей лесенке. – Я не желаю, чтобы вы чистили серебро.

Она откинулась на свои колесики с легким выдохом, прозвучавшим как распрямившаяся пружина.

– Ты всегда попадаешь в неприятные ситуации, выражая неподходящие желания?

– спросила я у Чудовища.

– Нет, – ответил он. – Исполняются лишь мои приказы, а не мои желания.

Я отвернулась, погрустнев, но ряды книг маячили у меня перед глазами. Я прошлась словно завороженная к ближайшей полке.

– Знать не знала, что есть столько книг на земле, – нежно произнесла я, но ответ Чудовища попал лишь в мои уши, но не дошел до моих мыслей.

– На самом деле, столько их нет, – произнес он.

Я достала случайную книгу и открыла на первой странице.

– «Сборник поэм Роберта Браунинга», – с изумлением прочитала я. – Никогда о нем не слышала.

«Гордость при падении», – подумала я. Вот тебе и образование. Чудовище не ответило; когда я взглянула на него, он уставился в ответ с загадочным и напряженным выражением лица. Я положила Браунинга обратно и выбрала другую книгу. Эта называлась «Приключения Шерлока Холмса». Следующая была «Письма Баламута»[11]. Затем «Ким».

– Редьярд Киплинг, – в отчаянии произнесла я. – Это чье-то имя? Никогда ни о ком из них не слышала. И бумага тоже странная, и форма букв. В чем дело?

– Ни в чем, – ответило Чудовище; голос его звучал довольно, и это мне не понравилось, учитывая то, что он развлекался за мой счет.

– Эта библиотека, ну... – он прервался. – Большинство из этих книг еще не были написаны.

Я глупо посмотрела на него, все еще держа в руках «Ким».

– Но не волнуйся, их напишут, – промолвил он. И через мгновение: – Попробуй Браунинга, – предложил он. – Будет не так непонятно. Я сам очень люблю его стихи.

Я уже не должна была удивляться ничему в этом замке, но теперь обнаружила, что не могу. Мой усталый мозг ухватил кое-что более осмысленное.

– Ты... значит, ты можешь читать? – спросила я, не подумав, – И можешь переворачивать страницы?

Громовой рык, означавший, что Чудовище смеется, на мгновение потряс меня, и волоски на моей шее встали дыбом.

– Да, в некотором роде. Ты увидишь, что многие мои любимые книги немного порваны по краям, – я посмотрела на него, медленно соображая.

– Смотри, – продолжил он. И вытянув руку, потряс кружевом на запястье, вытягивая пальцы. Кончики их блестели. – Они могут вытягиваться, но не так, как у кошки.

Он шевельнул ими и внезапно появились шестидюймовые изогнутые когти. Клинки, что служили ему указательным и большим пальцами, изогнулись и скрестились.

– Всегда есть соблазн все разорвать, когда моя неуклюжесть мешает мне нормально перевернуть страницу. – Когти слегка клацнули. Он был почти счастлив: хозяин замка редко говорил о себе и обычно в угрюмом и мрачном тоне.

Я не боялась, но мне было стыдно.

– Прости, – извинилась я.

Он убрал когти и опустил руку.

– Не надо, – был ответ. – Я не против – могу рассказать тебе.

Он посмотрел на меня.

– Но, возможно, ты не хочешь этого слышать.

– Хочу, – непроизвольно выдала я, а затем мои мысли догнали слова и я поняла, что это так на самом деле. – Я не против.

На мгновение мы посмотрели друг на друга. Солнце засветило сквозь окно, аккуратно прошлось лучами по широкому паркетному полу и озарило огнем плечи Чудовища, обтянутые голубым бархатом.

– Солнце, – внезапно сказала я. – Смотри, дождь прекратился.

Я подошла к окну, Чудовище за мной. Сады сияли, башни древнего замка выглядели как новенькие, окрещенные молодым дождем.

– Я все-таки смогу вывести Великодушного на прогулку.

– Да, – сказало Чудовище. – Уверен, он тебя заждался.

Доброта ушла из его голоса.

– Я говорю тебе до свидания, Красавица, – продолжил он. – Увидимся вечером.

Он отвернулся.

– Нет, погоди... – попросила я, вытянув руку, но не дотронувшись до локтя в бархате. Он застыл и посмотрел на меня.

– Погоди, – повторила я. – Великодушный хорошо относится ко всем, кто мне нравится. Пойдем с нами.

Чудовище покачало головой.

– Спасибо за доброе предложение, но нет. Этого не нужно и я уверяю тебя, что это не сработает. Увидимся вечером.

– Пожалуйста, – попросила я.

– Красавица, – ответил он. – Я не могу тебе ни в чем отказать. Не проси. Великодушный любит тебя. Не подрывай его доверие к тебе без причины.

– Пожалуйста, – повторила я. – Я очень прошу.

Последовала тишина и, наконец, он дал мне ответ – слова его звучали словно их клещами из него вытаскивали.

– Что ж. Мне очень жаль.

– Тогда идем, – позвала я.

Я прошла через главную дверь библиотеки и направилась дальше по коридору, прочь от картин. Чудовище последовало за мной. Как обычно, я обнаружила свою комнату за следующим углом, а оттуда легко смогла найти дорогу вниз по лестнице – и к главному входу. Я задержалась там в ожидании Чудовища. Даже когда он не говорил, само его присутствие могло подавлять; у меня было ощущение, словно я жду, чтобы штормовое облако догнало меня.

Мы вместе прошли во двор. Воздух был прохладен и наполнен влагой.

– Не в стойле, – сказало Чудовище. – Дай бедному зверю пространство. Я подожду тебя здесь.

Он отошел от угла конюшни к скамейке на противоположной стороне сада (прямо во дворе) и присел. Я пошла за своим конем.

Тот был рад меня видеть и ему нетерпелось выйти на прогулку. Я обнаружила, что готова пойти на риск, но была напугана и с грустью была готова поверить предсказаниям Чудовища. Великодушный слишком умен, чтобы шагнуть в пасть дракона, даже если я его об этом попрошу. Но уже было слишком поздно. Посомневавшись мгновение, я оседлала его и одела поводья. Спорить с ним на земле у меня не хватит сил – в помощь будут лишь поводья и сбруя; верхом, по крайней мере, я могу остаться с ним (возможно), пока он не успокоится. О Боже. Почему Чудовище должно было быть таким несчастным в самый неподходящий момент?

Великодушный был немного удивлен тем, что его седлали в этот час, но желания у него не убавилось. Он с энтузиазмом фыркал и тянул за поводья, когда дверь стойла открылась для нас.

Я сразу же почувствовала разницу и взобралась на него на пороге. Как только он высунул голову, то расширил ноздри и выдохнул, кивнув в сторону скамейки, на которой сидело Чудовище. Конь застыл подо мной, глаза блеснули белками. Позади нас бесшумно закрылась дверь; последнее дуновение теплого, наполненного запахом сена воздуха, всколыхнуло мне волосы.

Великодушный не отрывал взгляда от Чудовища, недовольно вздыхая, а на губах коня появилась пена. Я сжала его бока. «Что ж, пора», – подумала я и взялась за поводья.

Мы пересекли двор, шириной в двести футов, за целых пятнадцать минут. Плечи и бока животного потемнели от пота, но он продолжал двигаться туда, куда я его направляла. Я шептала ему что-то, пока он шел, но впервые в жизни конь не навострил уши, чтобы слушать меня. Великодушный слушался – но и только: он был полностью сосредоточен на темной фигуре, сидящей на белой мраморной скамье с руками, распростертыми на ее спинке.

В пятидесяти футах[12] от угрозы Великодушный остановился и отказался идти дальше; мы стояли словно камни, в безмолвном поединке умов. Колени мои сжимали бока коня, пока не заболели ноги, а руки с поводьями давали знак двигаться вперед, но он застыл, прикусив удила, и я ощутила легкую панику глубоко внутри животного.

– Не двигайся, – тяжело дыша, попросила я Чудовище. – Это сложнее, чем я ожидала.

– Не буду, – ответил хозяин замка. – Не могу поверить, что ты так далеко зашла.

При звуке голоса Чудовища, Великодушный потерял самообладание. Он так резко попятился, что я рванулась вперед, опасаясь, что он не пойдет дальше; ржание коня звучало как крик, полный боли. Он развернулся на задних копытах, почти выбив меня из седла, и в два прыжка оказался на другой стороне двора, по которому мы так долго продвигались. Я обнаружила, что кричу:

– Нет, ах, ты упрямый осел, перестань, послушай меня, черт тебя возьми, слушай меня!

И когда я выпустила его гриву из своих рук, вновь потянув за поводья, он навострил уши и остановился, подрагивая и тяжело дыша, словно теряя силы после долгой скачки. Конь развернулся, чтобы посмотреть в ужасе на своего врага, откинул голову и с опаской сделал несколько шагов в сторону. Чудовище стояло, вероятно, поднявшись в тот момент, когда Великодушный встал на дыбы. Теперь же, когда я более или менее удерживала коня, оно медленно село обратно.

Я отпустила поводья, и подалась вперед, чтобы провести руками по шелковистой гриве и вспотевшим плечам животного; напряженный, словно в забытье, он медленно выгнул шею и наклонил голову. Я говорила ему, что он большой, но глупенький конь, такой смешной, и что мне лучше знать. «Спокойно, расслабься, не бойся, не бойся, не бойся».

Он шевелил ушами, двигая их туда-сюда, и беспокойно вскидывал голову в сторону Чудовища, но затем, наконец, встал спокойно, слушая меня, и я почувствовала, как он вновь оттаивает и превращается из камня в теплую плоть.

– Ладно, – заключила я. – Мы снова попытаемся.

Я взяла поводья и направила его в сторону Чудовища.

Конь и в этот раз шел медленно, но только так, словно он очень сильно устал, низко свесив голову. Разок он остановился – снова в пятидесяти футах от края двора и поднял голову на несколько дюймов, но когда я направила его вперед, он пошел без сопротивления.

– Все в порядке, – крикнула я Чудовищу. – Он стыдится, поэтому сделает так, как я скажу.

Последний шаг привел нас к скамье; с движением, наполовину отчаянным и наполовину покорным, Великодушный головой дотронулся до колена Чудовища.

– Святой Боже, – пробормотал хозяин замка. Конь дернул ушами при звуке его голоса, но не шевельнулся.

Я спешилась, а животное повернуло голову, прижав ее к моей груди и оставляя полосы от серой пены на моей рубашке; я почесала его за ушами.

– Видишь? – обратилась я к ним обоим, словно все это время была уверена в благополучном исходе. – Все было не так уж плохо.

– Когда-то я тоже любил лошадей, – промолвило Чудовище, и слова его прозвучали глухо, словно отозвавшись эхом в коридоре, длинной в века. Я с вопросом взглянула на него, но ничего не сказала. Он произнес, словно в ответ на мой невысказанный вопрос:

– Да, я не всегда был таким, каким ты видишь меня сейчас.

«Значит, все-таки не Цербер», – подумала я рассеянно, все еще поглаживая коня; но не стала расспрашивать дальше. Для скромного мира своей души я предпочитала маленькую победу, которую только что одержала, и поэтому оставила большие секреты замка в покое.

Вскоре после этого Чудовище ушло, что меня немного разочаровало, но я не остановила его. Пообедав в одиночестве, я вышла довольно рано, чтобы пойти с Великодушным на дневную прогулку. В тот день мы мало поездили, и когда я привела его в стойло, коню не терпелось, чтобы его погладили и вычистили. После того, как я причесала его несколько раз, я присела у его ног и начала рассказывать ему глупые сказки, словно ребенку на ночь, пока животное обнюхивало мои лицо и волосы. Наконец, Великодушный успокоился и повеселел, и тогда я смогла его оставить.

Чудовище ожидало меня снаружи, силуэт его выделялся на фоне янтарно-желтого неба.

– У нас с конем был долгий разговор, – объяснила я, а Чудовище молча кивнуло.

Той ночью посвистывающий ветерок откинул мне одеяло, а потом крепко подоткнул меня, я услышала голоса, те же, что и прежде, в ту первую ужасную ночь в замке. Несколько раз за последние недели я думала, что слышу их, но всегда, когда я уже засыпала, и обычно это была лишь одна фраза:

– Доброй ночи, дитя, приятных тебе снов.

И однажды:

– Ради Бога, оставь ее в покое, – в углу, где подоткнули мне плед.

– Что ж, – послышалось мне. – Ты все еще недовольна? Нет, мне не стоит спрашивать об этом. Пришла ли к тебе надежда? И спокойствие? Ты же видишь, что все идет хорошо.

Кто-то тоскливо вздохнул.

– О, да, все уже идет лучше, чем я могла ожидать, но все же, понимаешь, этого недостаточно. Слишком много, в самом деле, слишком много мы просим, как может такая малышка это понять? Как сможет догадаться? Ее никто не направляет – это не дозволено.

– Слишком ты себя накручиваешь, – ответ был практичным тоном, однако с сочувствием.

– Не могу по-другому. Ты же знаешь, это невозможно.

– Было задумано, как невозможное, – мрачно изрек первый голос. – Но не сдавайся.

– О, Боже-Боже, если бы только мы могли помочь, хоть немного, – продолжал тоскливый голос.

– Но мы не можем, – терпеливо ответил первый. – Во-первых, она не может нас услышать; и даже если бы могла – мы обязаны молчать.

Смутно, в полусне, я подумала: «Я поняла, кого она мне напоминает – мою первую гувернантку, мисс Диксон, которая научила меня алфавиту, а еще – распознавать страны на глобусе, еще до того, как я начала читать слова». Она же была первая в рядах тех, кто потерпел поражение в стараниях научить меня вышивать хотя бы один ровный стежок. Теперь этот голос и его невидимый обладатель внезапно разбудил яркие воспоминания о ней: милая, добрая и во всем практичная мисс Диксон, которая не любила сказки и не одобряла ведьм. Которая верила, что волшебники, без сомнения, преувеличивали свои способности. Которая однажды вмешалась в мою любимую игру, где я изображала дракона (что включало в себя бесчисленные прыжки с дерева), и довольно резко заметила, что существо, настолько огромное и тяжелое, как дракон, скорей всего проводило почти все время на земле – неважно, были у него крылья или нет. Такую личность я совсем не ожидала встретить в заколдованном замке.

– Ох, да знаю я, знаю. Возможно, это к лучшему, потому что если бы мы могли говорить с ней, то имели бы огромное искушение рассказать ей все, и тогда потеряли бы последнюю надежду… Доброй ночи, сердечко. Не повредит все же пожелать ей спокойной ночи, – добавил голос немного воинственно. – Вдруг она сможет это почувствовать.

– Может быть, – ответил первый голос. – Тогда доброй ночи, дитя, спи крепко.

Я обнаружила, что пытаюсь сказать: «Но я могу вас слышать, могу, пожалуйста, поговорите со мной – в чем дело? Чего я не могу понять? Что невозможно? Какая последняя надежда?»

Но я не смогла открыть рта и внезапно, слегка напрягшись, проснулась и обнаружила полумесяц, смотревший на меня сквозь высокое окно; морщины на пологе кровати придавали изящный рисунок свету, который падал на покрывало. Я снова ненадолго уставилась на тихую картину – белый полукруг и созвездия вокруг него; а затем меня накрыл сон без сновидений.

Глава 3

Весна медленно перешла в лето. Мне больше не нужен был плащ для моих долгих дневных прогулок, а ромашки в поле закрывали копыта Великодушного. Я закончила читать "Илиаду" и начала "Одиссею" – мне все еще нравился Гомер, однако Цицерон, которого я прочла в духе раскаяния, как и несколько лет назад, меня совсем не вдохновил. Я прочитала "Вакханок" и "Медею"[13] столько раз, что выучила их наизусть. Я также нашла дорогу в ту огромную библиотеку в конце коридора с картинами и прочитала Браунинга, которого рекомендовало Чудовище. В целом, мне понравились поэмы, даже если местами они немного сбивали с толку. Осмелившись, я попыталась прочесть "Приключения Шерлока Холмса", но вынуждена была сдаться после нескольких страниц, потому что ничего не могла понять. Затем по чистой случайности (или так мне казалось) я обнаружила целую полку чудесных историй и стихов сэра Вальтера Скотта: я два раза прочла книгу под названием "Король былого и грядущего"[14], хотя Мэлори мне все равно нравился больше. Я не приближалась к картинной галерее. Замок, как обычно, приспособился к моим скитаниям, и библиотеку можно было теперь найти, пройдясь от моей комнаты по короткому коридору и поднявшись вверх по одному пролету лестницы.

После того, как я представила Великодушного и Чудовище друг другу, последний иногда присоединялся к нам на утренних прогулках. Сначала коню было нелегко, хотя больше никаких неприятностей он не причинял, но после нескольких недель, животное было почти также спокойно, как и я, в присутствии Чудовища. Я отпускала поводья гиганта-коня, как прежде делала дома, разрешая ему трусить самому; и заметила, что он всегда старался находиться между мной и Чудовищем, а последний никогда не дотрагивался до коня.

Иногда Чудовище приходило ко мне в библиотеку, где я, сидя в огромном кресле и поджав под себя ноги, читала "Ламмермурскую невесту"[15] или "Кольцо и книгу"[16]. Однажды он нашел меня глупо улыбающейся над стихом "Как привезли добрую весть из Гента в Ахен" и попросил почитать вслух. Я замешкалась. Сидя у окна, где стояло мое любимое кресло, я локтем опиралась на каменный резной подоконник. Чудовище отвернулось, чтобы подозвать к себе другое кресло, к которому через мгновение присоединился пуфик с четырьмя ножками из слоновой кости, изогнутыми словно лапы у бульдога. Хозяин замка присел и с ожиданием взглянул на меня. Казалось, не было никаких причин для волнений с моей стороны, так что я отмела сомнения и прочла стих.

– Теперь твоя очередь, – сказала я, протянув ему книгу.

Одно мгновение он держал ее словно бабочку, затем откинулся и начал переворачивать страницы (со сноровкой, отметила я), а затем насмешил меня своим искусным прочтением "Монолога в испанской обители". Я и не поняла в тот раз, но это стало началом традиции – почти каждый день после этого мы по очереди читали друг другу. А спустя несколько недель (мы ежедневно читали по главе из "Холодного дома"), он не пришел – и мне безумно его не хватало. Я упрекнула его за это, когда мы встретились на закате, тем же вечером. Лицо его приняло довольное выражение и он ответил:

– Что ж, я больше не буду отсутствовать.

Подобный краткий обмен заставил меня, как ни странно, задуматься: не уставали ли мы друг от друга? Что, если только я нуждалась в его компании? Мы проводили вместе по несколько часов каждый день, и все же я с нетерпением ожидала следующей встречи, а его визиты никогда не казались мне долгими. Отчасти, полагаю, потому что мы были единственными, с кем можно было проводить время в одиноком замке, но, должна признать, не только поэтому. Я пыталась не слишком ударяться в раздумья и старалась быть благодарной. Такая идиллия – совсем не то, что я воображала себе в тот последний месяц дома, когда молчаливая красная роза исподтишка наблюдала за нами в гостиной.

Только две вещи портили мне удовольствие от пребывания здесь. Самое худшее – это тоска по дому, по моей семье; я обнаружила, что если вообще не думать о них, то печаль немного уходит, но избегать этих мыслей становилось почти также больно, равно как и невозможность быть с семьей.

А вторая тягость происходила каждый вечер, после ужина, когда я вставала из-за длинного стола в обеденной комнате и собиралась наверх, в свою комнату, Чудовище вопрошало:

– Красавица, ты выйдешь за меня?

– Нет, – отвечала я каждый раз и сразу же уходила.

Первые несколько недель я оглядывалась через плечо, пока бежала вверх по лестнице, опасаясь, что он рассердится и будет меня преследовать, чтобы настаивать на своем. Но он никогда так не делал. Проходили недели, а с ними и мой страх, который теперь заменила дружба и, пожалуй, скромная привязанность. Я начала ненавидеть этот вечерний вопрос по другой причине. Мне не нравилось отказывать ему в единственном, что он просил у меня. Мое "нет" не становилось менее уверенным, но произносила я его тихо и уходила наверх, чувствуя себя так, словно только что совершила нечто постыдное. Мы так хорошо проводили вместе время, но все же каждый раз приходили к этому, расставаясь в конце дня. Я знала, что он мне нравится, но мысль о том, чтобы стать его женой, продолжала пугать меня.

После того, как Чудовище сказало мне в самом начале моего визита, что не следует позволять невидимым слугам решать за себя (особенно кубкам и подносам, что обслуживали меня на ужином), я стала наслаждаться, иногда выражая свои предпочтения. Этот чудесный стол никогда не предлагал мне одно и то же дважды, но, хотя мне нравилось разнообразие, я все же требовала повторов. Подавали один пряный шоколадный пирог с патокой, который мне очень понравился, и я просила его несколько раз. Иногда он появлялся в воздухе, маленькой яркой вспышкой над моей головой и вальяжно опускался на мое блюдо; а иногда небольшой серебряный поднос с пятью или шестью ножками, подпрыгивал и торопился ко мне с самого дальнего конца стола.

Однажды вечером, в середине лета я, неизменно занимая место во главе стола, вновь попросила свой любимый пирог. Чудовище сидело, как обычно, справа от меня. Перед ним стоял бокал вина, цвета лунных бликов, которое мы пили, и бутылка. Спустя многие недели после моих постоянных расспросов о том, есть ли что-нибудь, что он может пить или есть вместе со мной, Чудовище призналось, что иногда предпочитает выпить бокал или два вина. И теперь, почти каждый вечер, он делал несколько глотков того, что пила я, хотя было заметно, что он не трогал свой бокал, если я наблюдала за ним.

– Тебе стоит это попробовать, – сказала я, пока серебряный нож резал пирог.

– Спасибо, – ответило Чудовище, – но, как я уже заметил, я не могу управляться со столовыми приборами.

– И не надо, – успокоила его я. – Все, хватит, – это ножу.

Я отрезала кусок с подноса, но когда положила нож, тот снова почтительно встал и начал поднимать кусок на мою тарелку.

– Я сама, – я подняла кусок пирога и откусила его. – Вот так, – с полным ртом обратилась я к Чудовищу.

– Не дразни меня, – попросил он. – Я не могу. Кроме того, моя па…эээ, мой рот не предназначен для жевания.

– У Медок тоже не предназначен, – заметила я. Я уже рассказывала ему об уродливом мастиффе Мелинды. – Однако она сметает все пироги и торты, а также печенья, горами, если их никто не сторожит. Это очень-очень вкусно. Открой рот.

Я встала, держа кусок пирога в руке, и подошла к углу стола. Чудовище с опаской посмотрело на меня. Я почувствовала себя мышкой, противостоящей льву из сказки, и усмехнулась.

– Давай, это не больно.

– Я…, – начал он и я быстро пихнула кусочек пирога ему в зубы. Развернувшись, я прошла назад к своему стулу и занялась отрезанием еще одного куска, не глядя на Чудовище, так как помнила, что он не пил, когда я за ним наблюдала. Через секунду мне показалось, что он проглотил. Я подождала еще минуту и подняла взгляд. В его глазах светилось что-то совершенно невероятное.

– Ну? – живо поинтересовалась я.

– Да, это очень вкусно, – ответил он.

– Тогда съешь еще немного, – попросила я и, прежде чем он успел ответить, обошла стол, чтобы встать рядом. На мгновение Чудовище замешкалось, окидывая взглядом мое лицо, но затем послушно открыло рот.

– Только, боюсь, пирог еще выразит мне свой протест, – печально произнес он через минуту.

– Он не выра… – начала я возмущенно и поняла, что он беззвучно смеется надо мной. Тогда мы оба расхохотались, пока столик приплясывал рядом в полном согласии, а когда я подняла голову, то увидела, что канделябр вертится на цепочке, поблескивая и звеня своими хрустальными подвесками.

– О, Боже, – наконец выдохнула я. Чайничек приблизился ко мне и налил чашку чая (сегодня он был подслащен апельсиновой цедрой и приправлен имбирем). Я пила в тишине, наслаждаясь приятным теплом от чая и от смеха. Поставив чашку на стол, я поизнесла:

– Время идти наверх. Ведь из-за Браунинга и Киплинга, ты же знаешь, я не продвигаюсь по Катуллу[17].

– Красавица, ты выйдешь за меня? – спросило Чудовище.

Мир застыл, словно осень после первого снега, и стал леденящим, как предчувствие смерти. Я вжалась в спинку стула и зажмурилась, вцепившись пальцами в резные подлокотники, пока гладкие завитушки на них не впились мне в кожу.

– Нет, Чудовище, – ответила я, не открывая глаз. – Прошу… Я… ты мне очень нравишься. Не хочу, чтобы ты задавал этот вопрос, потому что я не могу, не могу выйти за тебя, но мне больно говорить тебе "нет", снова и снова.

Я взглянула на него.

– Я не могу не спрашивать, – произнес он, тон его голоса испугал и опечалил меня. Он сделал резкий жест и винная бутылка упала под его рукой. Он повернулся и поймал ее в воздухе с такой грацией, что показалась нечеловеческой моим израненным чувствам. Застыв со склоненной головой и изогнутой спиной, он смотрел на бутылку, словно мог увидеть в ней будущее.

– Ты… ты очень силен, – прошептала я.

– Силен? – отозвался он отстраненно, словно не своим голосом. – Да, я силен.

Он выделил последнее слово, словно ненавидел его. Выпрямившись на стуле, он вытянул руку, в которой держал бутылку. Рука его сжалась: бутыль треснула и сломалась, пролившись дождем из осколков на стол, царапая серебряную и золотую посуду, осыпавшись на пол.

– Ох, ты поранился! – закричала я, вскочив на ноги. Он все еще сжимал руку: смешавшись с белым вином, по скатерти, одна за другой, словно марширующие солдаты, темные капли падали с нежной плоти между большим и указательным пальцами; ручейком сливаясь по его запястью и пачкая белые кружева, кровь между сжатыми пальцами проливалась на стол.

Хозяин замка поднялся, а я отметила, что невольно желаю подойти к нему, но осталась стоять, дрожащая, около своего стула. Он разжал руку и еще несколько кусочков стекла упало на скатерть. Подняв ладонь, он посмотрел на нее.

– Это ничего, – заметил он. – Просто я глупец.

Хозяин замка прошел вдоль длинного стола, не глядя на меня; в темном углу открылась дверь и он исчез.

Через мгновение я покинула столовую и прошла наверх. Мои длинные жесткие расшитые юбки как никогда казались тяжелыми, а рукава сжимали сильнее. Нигде не было и следа Чудовища.

Мой вечер был испорчен. Мне нравилось читать у огня, так что в моей комнате всегда было прохладно настолько, чтобы было приятно сидеть у камина. Но сегодня я не могла сосредоточиться на Катулле, который казался мне скучным и раздражающим; я не могла спокойно сидеть в своем кресле, даже пламя было каким-то угрюмым и притихшим. Меня вновь, особенно сильно, настиг один из изъянов пребывания здесь.

Я подумала о своей семье. Ричарду и Мерси уже исполнилось около года, они, наверное, ходят и, скорей всего, сказали свои первые слова. Вряд ли они помнят тетю, которая покинула их чуть больше четырех месяцев назад. Я представила как Хоуп, улыбаясь, играет с детьми, щекоча их щечки и пятки ромашками. Подумала о Жэре, запачканном в саже по самые локти, одетом в кожаный фартук, с пятнами на лице, и держащем копыто коня между коленами для равновесия. Вспомнила Грейс на кухне – как лицо ее слегка краснеет от жара, а золотой локон вырывается из-под сеточки для волос. Затем мне представился Отец: насвистывая что-то, он вырезал длинный посох, да так, что щепки летели во все стороны. Глаза мои наполнились слезами, но я не заплакала, пока не подумала о доме, покрытом розами – огромными и прекрасными разноцветными розами; это ранило больше всего. Закрыв лицо руками, я зарыдала.

На следующее утро я проснулась уставшей: головная боль давила на глаза, а яркий солнечный свет, проливающийся сквозь окно золотыми лучами, казался пресным и тусклым. Настроения не было. Я поела и прошла в сад, почитала и поговорила с Чудовищем, потом проехалась на Великодушном по зеленым полям; но вид маленького серого домика, покрытого сотнями вьющихся стеблей роз стоял в моих мыслях и затмевал собой все другое.

За ужином я хранила молчание, как и весь прошедший день. Чудовище несколько раз спрашивало меня, все ли в порядке, и что меня беспокоит; каждый раз я отделывалась резкими или грубоватыми фразами. Каждый раз он отводил взгляд, но продолжал терпеливо настаивать. Я чувствовала себя виноватой, потому что так обращалась с ним, но как можно было признаться в том, что меня тревожило? Я сама согласилась приехать и жить в этом замке, чтобы спасти жизнь своего отца, и должна выполнять свое обещание.

Из-за доброго отношения Чудовища, я надеялась, что однажды он меня освободит, но вряд ли могла с полным правом просить об этом. По крайне мере, не сейчас, не через четыре месяца. Но мое желание увидеть свою семью было столь велико, что я могла помнить лишь о своем обещании, и не в силах была постоянно радоваться, исполняя его.

Я смотрела на дно своей чашки, когда Чудовище вновь спросило меня:

– Красавица, прошу, скажи, что не так. Возможно, я смогу помочь.

Я раздраженно посмотрела на него, открыв рот, чтобы еще раз сказать ему: "Прошу, оставь меня в покое". Но что-то в его глазах остановило меня. Покраснев, я пристыжено опустила взгляд.

– Красавица, – повторил он.

– Я... Я скучаю по своей семье, – пробормотала я.

Чудовище откинулось на спинку стула и замолчало.

– Значит, ты меня покинешь? – спросил он. Безнадежность в его голосе потрясла меня, несмотря на глубину моей жалости к себе. Я вспомнила, впервые со вчерашней ночи, когда тоска по дому вновь нахлынула на меня, что у него не было семьи, по которой он мог бы скучать. "Иногда здесь очень одиноко", – сказал он при нашей первой встрече. Тогда я пожалела его, до того, как он начал мне нравится. Немного же стоила моя дружба, если я так легко смогла бы забыть ее (и его).

– Мне было бы тяжело больше никогда тебя не видеть, – ответила я. – Но ты был так добр ко мне, что я... иногда задумывалась, возможно ли... Может, по прошествии какого-то времени, ты позволишь мне... уйти. Я не перестану быть твоим другом.

Он молчал, а я нерешительно продолжила.

– Знаю, еще слишком рано, я ведь здесь всего лишь несколько месяцев. Знаю, не стоило об этом упоминать. С моей стороны это слишком неблагодарно... и бесчестно, – жалостливо говорила я. – Я не хотела ничего говорить, не собиралась, но ты все спрашивал, в чем дело, а я так по ним соскучилась. – Я остановилась, зарыдав.

– Не могу отпустить тебя, – произнесло Чудовище. Я взглянула на него. – Прости, Красавица.

Он хотел что-то добавить, но я не дала ему возможности.

– Не можешь? – выдохнула я. Эти слова отдавали бесконечностью. Я встала и попятилась. Чудовище сидело, положив на стол правую руку, белую повязку на которой почти скрывали волны кружев. Он взглянул на меня, но я не смогла разглядеть его глаз; мир плясал перед моим взором, мерцая, словно белый снег. Я моргнула и голос, в котором я не узнавал свой, произнес:

– Никогда не отпустишь? Никогда? Я проведу здесь всю свою жизнь и больше никого не увижу?

Мне в голову пришла мысль: «Моя жизнь... Он провел здесь два века. Сколько мне отмерено? Замок – это тюрьма и дверь не откроется".

– Боже милостивый, – закричала я. – Дверь не откроется. Выпусти меня, выпусти!

Я подняла кулаки, чтобы ударить по молчаливой деревянной панели, которая встала перед глазами, и провалилась в темноту…

Сознание возвращалось медленно и по кусочкам. В первые несколько минут я не понимала, где я: сначала предположила, что дома, в кровати. Но так не могло быть – подушка под головой была мягкой и слегка пушистой. «Бархат», – подумала я смутно. Бархат. Конечно, я была в замке. Дома у нас не было бархата, кроме того, который прислало Чудовище в седельных сумках Отца. Чудовище. Конечно, я была в замке. Уже несколько месяцев. Затем мне припомнилось (все еще смутно), что недавно я была очень несчастна, но причины я не нашла. «Как же я могу быть несчастна здесь? – подумала я. – У меня есть все, что мне нужно, а Чудовище хорошо ко мне относится».

Легкая мысль, проскользнувшая быстрее, чем дым, предположила, что Чудовище любит меня, но она быстро ускользнула. Сейчас мне было очень уютно и не хотелось двигаться. Щекой я потерлась о теплый бархат. От него шел необычный запах, напоминающий лес, аромат сосен, моха и родников, с легкими свежими нотками в них.

Моя память начала возвращаться. Я грустила, потому что тосковала по дому. Чудовище сказало, что не сможет отпустить меня. Видимо после этого я потеряла сознание. Я поняла вдруг, что бархат, к которому я прижалась лицом, тяжело вздымался и опускался, словно кто-то дышал; пальцы мои цеплялись за что-то, очень похожее на сюртук. Плечи мои, вероятно, кто-то обнимал. Он же держал меня, полусидя. Я подняла голову на несколько дюймов и передо мной мелькнули кружева, под которыми белела повязка на темной руке; мои сознание и память вернулись одним резким ударом, словно окно, распахнутое порывом ветра в грозу.

Я ахнула, слегка вскрикнув, отпустила бархатные складки, за которые держалась, и яростно отпрянула. И поняла, что стою на коленях на маленькой софе с подушками. Впервые я увидела Чудовище в неловком положении. Он встал, сделал несколько неуверенных шагов назад, вытянул руки и посмотрел на меня так, словно я его ненавидела.

– Ты потеряла сознание, – произнес он хриплым шепотом. – Я поймал тебя прежде, чем ты упала на пол. Ты… ты могла пораниться. Я просто хотел положить тебя туда, где тебе было бы удобно.

Я продолжала смотреть на него, все еще стоя на коленях, цепляясь ногтями в подушки софы. Никак не могла отвести взгляд, хотя не узнавала того, кто был перед глазами.

– Ты… ты не отпускала меня, – закончил он, с глубокой мольбой в голосе.

Я не стала слушать. Что-то внутри оборвалось, я зажала уши руками, едва не свалившись с кушетки, и побежала; он отпрянул с моего пути, словно я была шальная, как пуля; передо мной распахнулась дверь и я изо всех сил рванула через нее. Пришлось задержаться немного, чтобы осмотреться: я находилась в огромной передней. Он перенес меня из столовой в огромную гостиную напротив.

Подняв юбки, я побежала наверх, к себе, словно сам Харон, покинувший свою лодку[18], гнался за мной.

Прошла еще одна бессонная ночь, кровать моя опять была в беспорядке. Когда мне, наконец, удалось задремать, спала я плохо и несколько раз мне привиделся надменный красавец с последнего портрета в картинной галерее у библиотеки. Он словно видел меня насквозь и усмехался, а когда явился мне в последний раз, то казался гораздо старше – с сединой в волосах и морщинами мудрости и сочувствия на красивом лице; он молча и с печалью глядел на меня. Почти перед рассветом я поднялась; темный прямоугольник окна начал бледнеть и стали видны рамки отдельных панелей. Завернувшись в стеганый домашний халат (ярко-голубые и алые цвета которого все равно не помогли моему мрачному серому настроению), я устроилась на подоконнике, чтобы понаблюдать за восходом солнца. Подушки и одеяла сами, как обычно, заправили себя, когда я отвела от них взгляд.

Мне казалось, что меня бросили – постоянно приходящий ветерок, который улетел, после того, как я легла спать, не вернулся, чтобы составить мне компанию в этот ранний час. Когда я прежде бодрствовала ночами, он суетился вокруг меня с молоком, подслащенным медом, и пледом, если я отказывалась ложиться.

Но голова моя была ясна, по-странному ясна, несмотря на две бессонных ночи и бурю пережитых эмоций; на самом деле, я ощущала больше уверенности, чем когда-либо раньше. "Скорее всего, это просто легкомыслие", – строго сказала я себе.

Нелегкая судьба, но возможно я исцелилась от самого худшего – тоски по дому; по крайней мере, в данный момент. Возможно, и это иллюзия. Я просто онемела от усталости. Усталости? Изумления. Изумления? Но почему? Что такого непереносимо ужасного было в том, что меня отнесли на софу?

А ведь я избегала прикосновений к нему и не позволяла ему прикасаться к себе. Сначала из страха, но когда все прошло, продолжала избегать этого – и развила в себе привычку. Привычку, которую поддерживало что-то еще, чего я не понимала. Очевидным ответом было то, что он – Чудовище; но мне так не казалось. И не удалось продвинуться дальше в этих мыслях, но я подумала, что теперь знаю, как чувствовала себя Персефона, когда съела те гранатовые зернышки[19], а потом удивилась внезапной вспышке сострадания к правителю подземного мира.

Необычное чувство легкости только усилилось с восходом. Серые краски сменились розовыми, а потом ярко-красными с золотыми лучами по краям; небо было безоблачным, и мне было видно сияние утренней звезды, которая сверкала словно со дна ящика Пандоры. Я открыла панель окна и свежий бриз проскользнул внутрь, поиграл моими спутанными волосами и начал щекотать меня, отчего я почти развеселилась.

И тогда послышались голоса. Послышался шелест, словно шуршали жесткие нижние юбки, и я оглянулась в изумлении, подумав, что кто-то пришел.

– О Боже, о Боже, – произнес унылый голос. – Ты только взгляни на кровать. Уверена, она глаз не сомкнула этой ночью. Вот… – тоном построже. – А вы чем занимаетесь? Немедленно приведите себя в порядок!

Покрывало и постельное белье начали ворочаться, карабкаясь друг на друга, а полог кровати беспокойно задрожал.

– Не будь с ними так жестока, – мягко попросил практичный голос. – У них тоже выдалась трудная ночка.

– У всех нас, – напомнил первый голос. – Ох, это верно. И посмотри на нее: сидит у открытого окна, халат распахнут и шея не прикрыта, а одела лишь ночную сорочку! Да она простудится до смерти!

Я виновато дотронулась рукой до воротника.

– А волосы! Святые небеса. Она что, на голове стояла?

Голоса… Это были те самые голоса, которые я слышала несколько раз, перед тем, как уснуть или после – не было ясно, когда именно. Это мои невидимые слуги (дружелюбный ветерок) – голоса ясного разума в этом замке, полном волшебных загадок. Они пошуршали вокруг, вылив из воздуха струю горячей воды, которая наполнила ванну; полотенца горничные положили рядом. И накрыли все к завтраку, попутно обсуждая меня.

– Еще рано, но она точно почувствует себя лучше, если поест. Какая же она бледная и усталая! Сегодня нам нужно позаботиться о том, чтобы она хорошо отдохнула.

Они продолжали говорить о сегодняшнем дне, моем гардеробе, о том, как трудно прилично готовить, натирать полы и прочем, и прочем.

Я слушала с изумлением. Сначала, мне показалось, что я сплю и вижу сон, несмотря на ощущение прохлады рассвета; это также могло объяснить и мое странное чувство неестественной легкости мыслей – должно быть, я все же задремала.

Но поднялось солнце и я сполоснула лицо, помыла руки и позавтракала; голоса не утихали и я слушала. Клацанье тарелки, вилки и чашки, а также вкус еды убедили меня: я бодрствовала, что-то еще произошло со мной в этом замке, где что угодно могло случиться. Я гадала, что еще смогу обнаружить (увидеть или услышать), спрятанное от меня до сей поры.

Я чуть не сказала: "Я могу слышать вас", – но остановилась. Возможно, если я продолжу изображать глухоту, то выясню, что они имели в виду, когда в прошлый раз беседовали и я (теперь уже точно) услышала их. "Ты знаешь, это невозможно", – ловила я обрывки разговора. "Это было задумано как невозможное".

После завтрака они принесли мне платье для прогулок. Кажется, мне удалось увидеть краем глаза какое-то движение – едва различимое, когда ветерок кружился рядом.

– Я скучала по вам прошлой ночью, – вслух произнесла я.

– О небеса, она скучала. Я знала, что так случиться, ведь мы всегда были рядом. Но мы не могли оставить его – не видела его в таком настроении… ох, годами. Я всегда опасаюсь, что он может причинить себе боль, когда он в таком состоянии (а ведь ей совершенно нечего бояться). Но мы всегда были рядом с ним в такие моменты, так безопаснее, хотя нам никак не помочь, но, думаю, одно наше присутствие отвлекает. А это лучше, чем ничего.

– Ему очень тяжело. Гораздо сложнее, чем нам.

– Что ж, конечно, – возмущенно. – Мы же почти… добровольцы. Невидимые – но все не так плохо, когда привыкнешь к этому, ты же знаешь…

– Да, я знаю, – сухо ответил другой голос.

– Как хорошо, что тот колдун скрылся сразу же, как только закончил свои грязные делишки здесь или его бы точно убили. В такие ночи, как прошедшая, все напоминает мне об этом. Хотя я никогда не понимала, почему погубить такого колдуна (зверя, да, чудовища!) было бы равно убийству; ведь он даже не человек…

– Ну-ну, Лидия. Такой разговор ни к чему не приведет, а если он тебя услышит, то разозлится. Если уж он ведет себя достойно, то и мы должны.

– Ох, Бесси, я знаю, плохо я поступаю, но иногда просто не могу удержаться, – казалось, голос почти плачет. – Это ни за что не сработает.

– Ты свободна думать, как пожелаешь, конечно же, – оживленно отозвался другой голос. – Но я не сдамся. И он тоже.

– Нет, – заметил печальный голос, но таким тоном, словно горько предположил, что стремление к этому было лишь частью решения проблемы.

Слабый звенящий звук, похожий на смех.

– Она хорошая девушка, очень сообразительная. И сможет выяснить все, в конце концов.

– До конца еще так далеко, – мрачно произнесла Лидия.

– Тем больше причин надеяться: еще столько времени осталось. И она сильнее, чем думает – даже если ничего не понимает. Ты видела птиц? Теперь они прилетают в сад – а ты знаешь, что это было совершенно запрещено. Никого – ни бабочек, ни тем более пернатых. Но теперь они у нас есть.

– И то правда, – страстно подтвердила Лидия.

– Что ж, – уверенным тоном заключила Бесси, словно выиграла спор. – Тогда пойдем: столько всего нужно сделать перед обедом.

Невидимые пальчики погладили меня по волосам и потрепали за плечо, и ветерок, закружившись, исчез.

Все это не имело для меня никакого смысла. Колдун? Что ж, если и было где заколдованное место, то уж точно здесь. А Чудовище, наверное, и есть "он", которого столько обсуждали. И он, должно быть, тоже заколдован. Однажды хозяин замка заметил: " Я не всегда был таким, каким ты видишь меня сейчас". А еще горничные обронили, что я "очень сообразительная". Значит, существовали подсказки, которые мне нужно было найти и составить из них общую картину? О небеса. Я не знала ничего о магии, заклятьях и прочем: такие знания считались совсем не подходящими (если не позорными) у всех, кого я знала. И знание их едва ли могло быть полезным мне – так что интереса я к ним не испытывала. И, конечно, это не тот способ, который я должна искать. Но что еще там может быть? Я почувствовала себя дурочкой, не разделяя уверенности (и упрямства) Бесси, которая считала, что, в конце концов, все разрешится.

Я принялась обдумывать кое-что попроще: "он" был в плохом настроении прошлой ночью.

Внезапный ужас скрутил мне живот, потревожив съеденный завтрак. Значит, он злился на меня?

"Ей совершенно нечего бояться", – обронила Лидия. Испуг спал, живот успокоился, но я все еще пребывала в волнении: мне не понравилась мысль о том, что он сердится на меня – возможно, я и правда плохо отнеслась к нему вчера. И мне стоит извиниться. Что, если он рассердился и сегодня не встретится со мной? Я мгновенно ощутила одиночество и устыдилась.

Взяв жестянку с нарисованными павлинами, я поднесла ее к окну. Высунувшись наружу, я присвистнула, рассыпав зерна по выступу. Бабочки и птицы были запрещены; я сильнее, чем думаю, хотя и не знаю причины. Я вздохнула. Причины я точно не знала.

Мелкие тени упали на мое лицо, а потом я почувствовала тонкие ножки на своей голове, а на мою вытянутую руку сел воробей.

– Сюда-сюда, спускайся, – сказала я, аккуратно снимая зяблика с волос. Мы обсудили погоду и вероятность дождя на языке свистов и миганий; я попыталась заманить малиновку, но она отказалась есть зерна с моих рук – только склонила голову, окинув меня взглядом.

Птицы запрещены. Возможно, это не настоящие пернатые, а всего лишь обман, сотворенный замком или Чудовищем, потому что мне хотелось увидеть птиц. Но выглядели они настоящими – царапанье их коготков тоже. И их никогда не было так много – чтобы это ни означало. И правда, что в последнее время иногда я слышала пение птиц, когда выезжала на Великодушном. Возможно, заклятие спадало? Может, мне все-таки не нужно будет геройствовать.

Я сидела с птичками уже минут десять, когда ощутила тревогу. Нет, тревога – слишком сильное слово. Ощущение было такое, словно пытаешься услышать эхо от звука, настолько тихого, что он мог бы и не раздаться. Рядом было нечто, что беспокоило мое подсознание. Я вертела головой туда-сюда, в поисках хотя бы намека на разгадку. Нет, это был не звук, скорее дразнящее дуновение аромата, напоминающего лес, аромат сосен, моха и родников, с легкими свежими нотками в них.

Птички продолжали беззаботно клевать зерна вокруг моих пальцев на выступе.

– Чудовище, – выкрикнула я. – Ты где-то здесь. Я так чувствую… наверное.

Я тряхнула головой. Перед моими глазами промелькнула картинка с его изображением (он собирался с силами, чтобы появиться), и вот он уже выходит из-за угла в обычной манере и шагает ко мне, останавливаясь под окном. Птицы улетели, заслышав его шаги – даже прежде, чем я его увидела.

– Доброе утро, Красавица, – поприветствовал меня он.

– Со мной что-то произошло, – сказала я, словно жалующийся ребенок. – Не знаю что. Но я странно себя чувствую все утро. Откуда мне стало известно, что ты где-то рядом?

Он молчал.

– Ты что-то об этом знаешь, – я все еще доверяла своему шестому чувству.

– Мне ясно, что твоя новая возможность ощущать создаст мне дополнительные трудности, – легко ответил он.

Моя комната находилась на втором этаже, который располагался над первым (а в нем были очень высокие потолки), так что я смотрела на макушку его головы с расстояния больше, чем двадцать футов. Он опустил взгляд, когда пожелал мне доброго утра, и продолжал глядеть в землю. Седина в его гриве, казалось, обвиняла меня в том, что я недостаточно умна или сообразительна, чтобы помочь снять заклятье, которое на него наложили. Сегодня Чудовище оделось в темно-красный бархат (цвета заката и его роз) и кремовые кружева.

– Чудовище, – ласково позвала я. – Я… хочу извиниться за свое поведение прошлой ночью. Я была груба. Знаю, ты просто хотел помочь.

И тогда он поднял взгляд, но я, даже облокотившись на выступ и свесив руки вниз, была слишком далеко, чтобы увидеть его угрюмое лицо. Он вновь перевел взгляд на землю и чуть помолчал.

– Спасибо, – наконец ответил хозяин замка. – Это было необязательно, но все же… спасибо.

Я продвинулась чуть вперед на оконном выступе, окатив его, стоящего внизу, градом зерен.

– Ой, прости, – сказала я.

Лицо его расплылось в улыбке и он ответил:

– Ты не выйдешь на прогулку в сад? Солнце уже высоко, – и он стряхнул с плеч кукурузу и семена подсолнуха.

– Конечно, – ответила я и съехала обратно в комнату, в одно мгновение спустилась вниз и выбежала во двор, направляясь к конюшне. Я вывела Великодушного и он поскакал перед нами, словно огромный пес, пока Чудовище и я прогуливались, следуя за ним. Когда конь нашел траву по своему вкусу и остановился, вдумчиво пожевывая, я присела на низкий порфировый забор[20] и посмотрела на Чудовище, которое все еще избегало моего взгляда.

– Ты что-то знаешь о случившемся со мной, – произнесла я. – И я хочу знать, в чем дело.

– Я точно не знаю, – ответил он, уставившись на Великодушного. – Но есть одна мысль.

Я подогнула ноги под себя. Чудовище все еще стояло, сунув руки в карманы, вполоборота ко мне.

– Ну же? – настаивала я. – Что за мысль?

– Боюсь, тебе не понравится, знаешь ли, – извиняющимся тоном сказал он. И, наконец, присел, но взгляд все равно сосредоточил на коне.

– Ну же? – повторила я.

Он вздохнул.

– Как мне объяснить? Ты видишь этот мир (мой мир), как и свой прежний, как мир своей семьи. Это неудивительно – ведь то единственный мир и путь видения, который тебе известен. Что ж, здесь все по-другому. Некоторые вещи подчиняются особым правилам. Какие-то из них просты: например, в саду всегда растут фрукты на деревьях, цветы не увядают, за тобой ухаживают невидимые слуги, – с легким смешком в голосе, он добавил, – а многие книги в библиотеке вообще не существуют. Но есть много такого, к чему твои привычки и навыки не приспособлены.

Он помолчал.

– Я размышлял, еще до твоего приезда, как ты отнесешься к этому (если вообще приедешь). Что ж, не могу тебя винить: тебя обманом заманили сюда. У тебя нет причин доверять мне.

Я хотела, было, что-то возразить (несмотря на нежелание прерывать его – я опасалась, что он не продолжит), но он покачал головой и сказал:

– Погоди. Нет, я знаю, что ты привыкла к моему виду, если вообще можно к нему привыкнуть, и моя компания служит тебе развлечением, и ты благодарна, что твое заключение здесь не настолько ужасно, насколько ты ожидала – тебя не подали на ужин с яблоком, засунутым в рот и не бросили в глубокое темное подземелье.

Я покраснела и уставилась на свои руки.

– Никогда не любил "Королеву Фей", – добавил он внезапно. – Столько в ней дурного написано.

– Но ты не виновата, – он продолжал. – Как я упомянул, у тебя нет причин доверять мне – и это верно. Не доверяя мне, ты не веришь ничему здешнему – тому, чего не можешь понять на условиях прежнего мира. Ты отказываешься признавать существование чего-то необыкновенного. Ты не видишь этого, не слышишь – для тебя того просто не существует, – он замер, задумавшись. – Судя по тому, что ты мне говорила, странное чувство нахлынуло на тебя в первую ночь здесь, когда ты выглянула из окна. Тебя это напугало (могу понять – меня тоже это раньше пугало) – и с тех пор ты избегала видений всего остального.

– Я… я не хотела, – ответила я, раздосадованная собой.

– Ненамеренно, возможно, но ты и меня отталкивала изо всех сил – так поступил бы любой нормальный человек, встретившись с таким существом.

Он вновь замолчал.

– Знаешь, последней каплей надежды мне показался тот день, когда я впервые привел тебя в библиотеку: ты столкнулась с работами Браунинга и Киплинга и увидела их. Могла и не увидеть, могла заметить лишь Эсхила, Цезаря, Спенсера или тех авторов, что были знакомы тебе в твоем мире.

Он продолжил, словно говорил сам себе.

– Позже я понял, что это было лишь отражение твоей любви и доверия к книгам: это не имело никакого отношения ко мне, к замку или к другим чудесам. И к тебе прилетели птицы – тоже хороший знак. Но они появились из-за твоей сильной тоски по дому. Хотя, возможно, это все же было началом.

Он надолго замолчал и я решила, что не дождусь от него больше слов, и тогда задумалась, какой же вопрос задать ему. Но меня отвлекло нечто странное, творившееся с моими глазами: новая глубина зрения, менявшаяся в зависимости от того, на что я смотрела. Великодушный выглядел как обычно: огромный гнедой конь, милый и терпеливый. Но на траву, которую он щипал, странно падал свет, и она двигалась не от ветра, а словно по чьему-то немому приказу. Я подняла взгляд: темная кромка леса дрожала и расплывалась, словно чернила на мокрой бумаге. Это напомнило мне о мелькающих легких тенях, которых я видела из окна в первую ночь в замке; только в том, на что я сейчас смотрела (как мне казалось), не было ничего пугающего. "Как глупо, – подумала я. – Невозможно на самом деле увидеть то, о чем он говорит. Что с моими глазами?"

Я обнаружила, что глядя на Чудовище, я начинаю моргать, застыв; не то, чтобы он выглядел еще огромнее или не таким мохнатым, но что-то выглядел по-другому. И откуда мне знать, нужно ли видеть те вещи, о которых он говорит? В ту первую ночь что-то было не так. И теперь тоже.

– Прошлой ночью, – наконец–то продолжил он. – Когда ты потеряла сознание, ты была беспомощна и (плохо это или хорошо) я перенес тебя на софу в соседней комнате. Я намеревался позвать твоих слуг и уйти. Но когда попытался положить тебя, ты что-то прошептала и уцепилась за мой сюртук двумя руками.

Он поднялся, отошел на несколько шагов назад от меня.

– Несколько минут ты была довольна, даже счастлива, что я держал тебя. А потом ты все вспомнила и в панике убежала. Но именно из-за тех минут симпатии, думаю, и произошла перемена, которую ты ощущаешь сейчас.

– И я всегда буду знать, когда ты рядом? – чуть дерзко поинтересовалась я.

– Не знаю. Думаю, что так. Я всегда знаю, где ты – далеко или близко. Это все? Ты просто знаешь, что я рядом, даже если не видишь меня?

– Нет, – покачала я головой. – Со зрением что-то странное творится. Цвета расплываются. И ты выглядишь по-другому.

– Ммммм, – ответил он. – На твоем месте я бы не стал волноваться. Как я сказал тебе при первой встрече, тебе нечего бояться. Не желаешь ли пойти обратно?

Я кивнула, соглашаясь; мы развернулись и медленно пошли к замку. Великодушный лихорадочно сорвал последние пучки травы и последовал за нами. Мне многое нужно было обдумать, так что я молчала; Чудовище тоже не произнесло ни слова.

Остаток дня прошел для меня как обычно. Я больше не говорила о своем необычном восприятии окружающего меня мира: после полудня воздух стал более прозрачным, цветочные лепестки посветлели до странного цвета, который я не могла определить, но меня более или менее перестало беспокоить то, как я стала слышать то, что нельзя было бы назвать звуками.

В тот вечер закат показался мне самым прекрасным, что я когда-либо видела: меня поразило и очаровало его небрежное великолепие, и я смотрела на небо, пока последние лучи светло-розового цвета не угасли, пока не зажглись первые звезды, появившись на своих назначенных местах. Наконец, я отвернулась.

– Прости, – обратилась я к Чудовищу, которое стояло чуть подальше, позади меня. – Никогда не видела такого заката. Просто дух захватывает.

– Понимаю, – ответил он.

Я прошла наверх, чтобы переодеться к ужину, все еще сбитая с толку тем, что я только что наблюдала, и обнаружила горы тонких кружев и серебряных лент, тускло мерцающих на кровати. Подол юбки слегка приподнялся, когда я вошла, словно невидимая рука начала поднимать его, а потом передумала и остановилась.

– О, ради всего святого, – с отвращением начала я, резко вырванная из своих иллюзорных размышлений.– Мы уже сто раз это проходили. Не одену ничего подобного. Унесите его.

Платье подняли за плечики и оно повисло в воздухе, сияя словно звездочка в моей спальне, и, несмотря на всю мою уверенность, что его я не стану носить, я все же задержала на нем взгляд. Оно было прекрасным: более того, мне казалось, что прекраснее, чем любые другие платья, в которые мой ветерок-щеголь пытался одевать меня.

– Ну же? – резко сказала я. – Чего вы ждете?

– Это будет трудно, – раздался голос Лидии.

Если бы до сегодняшнего дня я не привыкла не слушать их, то их присутствие все равно показалось бы мне зловещим. Даже шелковые юбки были уже слишком. Мне внезапно стало неловко и я задумалась, что же еще они для меня приготовили. Платье мгновенно легко повесили на открытую дверцу шкафа, а мне помогли снять одежду для верховых прогулок. Я все еще отряхивала волосы от сеточки, когда, в момент растерянности, меня словно поймали и окутали облаком или прозрачной паутиной, и я прорвалась сквозь нее, убирая спутанные волосы с лица, только чтобы обнаружить, что меня, вопреки приказу, все же одели в блестящее чудо, которое должно было вернуться обратно в шкаф.

– Что же вы делаете? – изумленно и сердито вскрикнула я. – Я не буду это носить. Снимите.

Руки мои искали шнуровку или пуговицы, но ничего не могли найти; платье сидело на мне, словно его сшили на моем теле (возможно, так и было).

– Нет-нет, – продолжала я. – Что это? Я же сказала, нет.

На моих ногах появились туфли – золотистые каблучки, осыпанные алмазной пылью; а на руки мне одевали браслеты с опалами и жемчугом.

– Хватит, – я по-настоящему разозлилась. Волосы мои скрутили и подняли вверх; я дотянулась и вытащила из пучка алмазную заколку, локоны рассыпались по моим плечам. Заколку я швырнула на пол. Когда мои волосы упали на грудь, я поняла, что они касаются обнаженной кожи.

– Святые небеса, – сказала я, изумленно оглядев себя: корсаж едва прикрывал меня. Сапфиры и рубины украшали мои пальцы. Я стянула их и отправила к алмазной шпильке.

– Вам не удастся это сделать, – проскрипела я сквозь зубы и скинула туфли. Немного замешкалась, прежде чем снять платье: не хотелось рвать его, несмотря на всю злость, поэтому я попыталась найти мирный выход.

– Это платье для принцессы, – обратилась я к воздуху. – Зачем вы так глупо поступаете?

– Но ты и есть принцесса, – заверила меня Лидия, немного запыхавшись.

Бесси подхватила:

– Полагаю, нам надо с чего-то начать, но все это весьма удручает.

– Почему она упрямится? – удивленно спросила Лидия. – Платье ведь такое красивое.

– Не знаю, – ответила Бесси, а я ощутила легкий всплеск их настойчивости, что разозлило меня еще больше.

– Платье и правда красивое, – яростно заявила я; в это время мне вновь подняли волосы, воодрузив заколку на место, а за ней и туфли, и кольца. – И поэтому я не буду его носить: ведь если одеть павлиний хвост на воробья, тот все равно останется серым, обычным и скучным воробьем!

Словно сетка, сотканная из лунного света, опустилась мне на плечи, и, нежно обвив шею, появился сияющий кулон. Я села прямо посреди комнаты на пол и разразилась слезами.

– Ладно, кажется, я не могу остановить вас, – рыдала я. – Но я не выйду из спальни.

Выплакавшись, я сидела в тишине, глядя на огонь в камине и со всех сторон окутанная юбками. Сняв кулон, я не надеялась, что он останется в руках, но мне просто хотелось рассмотреть его: то был золотой грифон с распростертыми крыльями и огромными сверкающими глазами-рубинами, примерно в два раза больше кольца, что я носила каждый день и держала у кровати ночью. По какой-то причине, я снова заплакала. Лицо мое, должно быть, выглядело ужасно, но слезы не оставляли следов, капая на роскошное платье. Я смиренно повесила грифона обратно и он уютно устроился у основания моей шеи.

Я знала, что он появился, неуверенно остановившись у моей двери, еще за несколько минут до того, как робко произнес:

– Красавица? Что случилось?

Обычно я переодевалась и спускалась в столовую за половину того времени, что провела сегодня, сидя в центре спальни.

– Они заставили меня одеть платье, которое мне не нравится, – обиженно сообщила я ему с пола. – И оно не снимается.

– Заставили тебя? Почему?

– Не имею ни малейшего понятия! – заорала я и скинула парочку браслетов, бросив их в сторону камина. Они развернулись на полпути, вновь скользнув на мои запястья.

– Как странно, – ответил он сквозь дверь. И через мгновение добавил. – А что с ним не так?

– Мне оно не нравится, – плаксиво заявила я.

– Эээ, можно посмотреть?

– Конечно нет! – я снова кричала. – Если бы мне хотелось, чтобы ты его увидел, зачем тогда я оставалась бы в комнате? Кто еще меня здесь увидит?

– Тебе не все равно, как я вижу тебя? – произнес он, голос его приглушала дверь, но я точно расслышала изумление.

– Ну, я не стану его носить, – я постаралась избежать ответа на вопрос.

Через мгновение раздался рев, от которого меня швырнуло на пол там, где я сидела, но мне удалось зажать уши руками; потом же стало понятно, что от такого рева я не могла защитить себя подобным способом. Невозможно было различить слова. Чтобы ни произошло, я обнаружила, что поднялась на ноги и, спотыкаясь, пыталась идти во всех направлениях сразу. Когда я пришла в себя, тяжело дыша, то увидела, что волшебное платье исчезло. Итак, подсказало мне шестое чувство, то были Лидия и Бесси. На меня одели платье непонятного цвета – что-то между кремовым и серым; единственным украшением была белая кокетка, и простые белые манжеты на длинных прямых рукавах. Высокий округлый воротник почти доставал мне до подбородка. Я засмеялась и отправилась открывать дверь. Двинувшись, я что-то ощутила на шее и подняла руку. Там был грифон.

Я распахнула дверь и Чудовище мрачно взглянуло на меня.

– Боюсь, они очень на тебя сердятся, – заметил он.

– Да, думаю, ты прав, – радостно ответила я. – Что ты им сказал? Что бы это ни было, оно почти оглушило меня. Мягко говоря.

– Ты слышала? Прости, в будущем постараюсь быть более аккуратным.

– Все в порядке, – отозвалась я. – Это принесло желаемый результат.

– Тогда, может быть, пройдем вниз? – спросил он, повернувшись и махнув рукой в сторону лестницы.

Я бросила на него взгляд.

– Ты не предложишь мне руку? – был мой вопрос.

Все стихло, пока мы смотрели друг на друга, и словно каждая свечка, каждый фрагмент мозаичного пола и каждый стежок в гобеленах затаили дыхание, наблюдая за нами. Чудовище шагнуло ко мне, повернулось и подставило руку. Я положила на нее свою и мы прошли по лестнице вниз.

Глава 4

Лето медленно и постепенно переходило в осень. Я находилась в замке Чудовища уже более полугода. И совсем не приблизилась к разгадке той волшебной тайны (упомянутой Лидией и Бесси) проклятия этого места и его хозяина; мое шестое чувство не развилось дальше. Так мне казалось. Я обнаружила, что могу читать больше книг и понимать их; если же я останавливалась и пыталась представить себе, скажем, легковой автомобиль, то от этого получала лишь головную боль, чем портила себе чтение. Но как только я погружалась в мир автора, ничто не тревожило меня и я выходила оттуда, закрывая книгу. Но, вероятно, в этом не было ничего загадочного. Я приняла Кассандру и Медею, суд Париса над тремя богинями, как причину Троянской войны[21], а также прочие неправдоподобные вещи прежде, чем узнала о паровых двигателях и телефонах; и приняла жизнь в этом замке. Правило, возможно, было тем же.

Я продолжала внимать разговорам Лидии и Бесси, скрывая, что их слышу, но ничего полезного не узнала. Иногда мне было сложно, когда я небрежно отвечала им, чего никак не могла делать. Но Лидия была так прямолинейна и доверчива, что никогда (я так думаю) не подозревала. Бесси – возможно, но она была скрытнее из них двоих и я не знала ее настолько хорошо; но она не выдавала себя ни единым словом. Вероятно, Чудовище предупредило их. Я больше не видела ни платья принцессы, ни скромного школьного монастырского одеяния, и обе горничных никогда не обсуждали тот случай; хотя, раз или два, Лидия роняла, без задней мысли, во время споров:

– Теперь-то мы знаем, какой она может быть упрямой.

Значит, я выиграла.

Время от времени я слышала, как другие вещи говорят друг с другом, особенно тарелки с подносами и бокалы на огромном обеденном столе; но они болтали на языке, который я не смогла выучить. Иногда мне была ясна фраза, если я не прислушивалась, и что-то типа «Эй, подвинься» или «Не потерплю подобного, сейчас моя очередь» проникало в мое сознание. Но по большей части я не слышала ничего, кроме эха от звона серебра и хрусталя. И это, вкупе с Лидией и Бесси, заставляло меня чувствовать себя менее одинокой; а замок не казался более необъятным или пустынным как раньше, до того, как я стала слышать все это.

– Псссст… Эй, просыпайся, – я наблюдала за тем, как на свече резко занималось пламя.

И еще я всегда знала, где находится Чудовище. Если он был на большом расстоянии от меня, то могла не обращать на это внимания. Но если поблизости, то мне словно слышался шум листвы высоких деревьев, качающихся на ветру, и подобное невозможно было оставлять без внимания. Так оно всегда и случалось.

– Чудовище, – спросила я раздраженно, примерно через неделю после моего обморока. – Тебе все время нужно так подкрадываться?

– Мне нравится наблюдать за тобой, – ответил он. – Тебя это беспокоит?

– Что ж… нет, – немного сбитая с толку, сказала я. – Полагаю, что нет.

Когда я смотрела на лес из окна своей спальни, то среди зелени видела розоватые осенние листья. И я снова носила свой плащ на дневных прогулках верхом.

Я старалась как можно реже думать о своей семье, выкинув мысли о них из головы, отрицая даже возможность вернуться к ним. Хотя мне почти удалось забыть то, что Чудовище сказало много недель назад, перед тем, как я потеряла сознание, все же я не решалась думать о будущем. А когда вспоминала семью (они часто мне снились, всегда пребывая в моих мыслях, несмотря на мои попытки не скучать по ним), я все же помнила, что покинула их. Но избегала размышлений о том, как выросли детки, смогли ли Отец и Жэр пристроить новую комнату к дому, как планировали. И ни разу не позволила себе задуматься, увижу ли я их снова. Но где-то очень глубоко внутри, куда даже мне самой при желании не было доступа, мелькала мысль о том, что я не покину Чудовище, даже если мне предложат свободу. Я все еще хотела навестить семью и отчаянно по ним тосковала, но не стала бы уезжать отсюда, если бы поездка к ним означала невозможность вернуться в замок. Но лишь малую часть этого я понимала. Осознанно я видела только то, что могу освободить себя от безнадежной боли, если перестану думать о жизни, которую вела до приезда в замок.

И каждую ночь, перед моим уходом, в столовой Чудовище спрашивало:

– Красавица, ты выйдешь за меня?

И каждую ночь я закрывала глаза, пряча сердце и душу, и отвечала:

– Нет, Чудовище.

Даже эта волшебная земля не была полностью свободна от штормовых осенних гроз. Как-то в октябре случился серый и мрачный день, полный дурных предзнаменований, и в ту ночь я плохо спала, пока облака все ниже и ниже спускались, грозно повиснув вокруг высоких башен замка. После полуночи разразился ливень, но я смогла заснуть, только когда занималась заря. Как часто бывало, мне приснилась семья, но никогда прежде я не видела таких реальных снов.

Они сидели за завтраком – я даже почувствовала запах каши, которую Грейс накладывала в миски. Все уселись за кухонным столом и одновременно обсуждали две вещи: Жэр с Отцом по-дружески спорили о досках для пола; Хоуп рассказывала Грейс, что Мелинде удалось найти немного ниток из своих обширных запасов, и они подойдут к зеленой хлопковой ткани, из которой сестра собиралась сшить платье. Грейс ставила полные миски на стол, пока Хоуп резала хлеб, а Отец передавал тарелку с жареной ветчиной.

Детки вроде как научились управляться с ложками: Ричард мял кусочек хлеба на самом дне своей миски, попутно занимаясь более интересным разбрызгиванием каши во все стороны. Мерси попыталась ему помочь, но ее мать пресекла это, также заставив и сына взять ложку по-нормальному.

– Хорошо, что вновь стало прохладно, – заметила Грейс, – готовка на огне в середине лета меня утомляет.

– Да, мне тоже нравится осень, – отозвалась Хоуп. – Особенно после уборки урожая, когда у всех появляется хоть немного свободного времени с начала весенней пахоты. Вот это гроза была прошлой ночью, правда? Но сегодня утром ясно, должно быть, она ушла сама собой.

– Странно, что розы никогда не теряют своих лепестков, даже от ветра, – прошептала Грейс, и они с Хоуп посмотрели на вазу на столе, в которой стояло полдюжины желтых, красных и белых цветков.

– Или что они никогда не растут поверх окна, – добавила Хоуп. – Их ведь не подрезают, верно?

Грейс покачала головой. Жэр перевел на нее взгляд.

– Подрезают? – спросил он.

– Розы. Розы Красавицы, – ответила Грейс. – Их никогда не подрезали. И они не страдают от гроз, которые срывают крыши с домов на многие мили вокруг.

– А когда их срезаешь, то они стоят ровно месяц, выглядя свежими, а потом за одну ночь увядают, – продолжила Хоуп.

Жэр улыбнулся и пожал плечами.

– Хороший знак, вы так не думаете? Что цветы такие красивые и прочее? Интересно, будут ли они цвести зимой? В деревне начнут болтать.

– Думаю, они будут цвести всегда, – отозвался Отец. – Летом и зимой.

Жэр посмотрел на него.

– Она приснилась вам прошлой ночью?

– Да. – Отец помолчал. – Она ехала в замок верхом на Великодушном. Одетая в длинную синюю амазонку и плащ, который развевался за ней. Она кому-то помахала – я не смог его увидеть. И она выглядела счастливой.

Он покачал головой.

– Я часто вижу ее во сне, вы знаете. И я заметил, ох, совсем недавно мне стало ясно, что она изменилась. И все еще меняется. Сначала я подумал, что начал ее забывать и огорчился. Но это не то. Она меняется. Мои сны реальны, как и прежде, но Красавица, которую вижу я, совсем другая.

– Какая? – спросила Грейс.

– Не знаю. Хотел бы тебе ответить. Хотел бы знать, откуда появляются сны – и вещие ли они.

– Думаю, что да, – заметила Хоуп. – Уверена, что так. Это как розы – они успокаивают нас.

Отец улыбнулся.

– И я так считаю.

А затем Мерси произнесла ясным тонким голоском:

– Когда Красавица вернется домой?

Ее слова словно кинули камень, потревоживший спокойную гладь пруда, в который я глядела: на мгновение я увидела выражения удивления, изумления и страха на лицах моей семьи, а потом картинка исчезла и мой сон прервался вместе с ней.

Первым, о чем я подумала после пробуждения, было: я и правда одевала вчера синюю амазонку, видела Чудовище и махала ему рукой, пока мой конь галопом направлялся обратно к замку.

Сквозь мое окно виднелся бледновато-прозрачный рассвет. Гроза ушла и небо стало безоблачно голубым. Я чувствовала себя усталой: поклевала носом над чашкой и медленно прошла вниз, чтобы выйти в сад.

– Доброе утро, Красавица, – сказало Чудовище.

– Доброе утро, – я повернулась и зевнула. – Извини. Из-за грозы я почти всю ночь не спала.

Уставшая, я не заметила, как добавила:

– А еще мне приснился очень грустный сон прямо перед тем, как я проснулась.

Я вновь зевнула и только потом поняла, что сказала.

– Что это был за сон? – спросил он.

– Неважно, – пробормотала я.

Мы шли по направлению к конюшне, пока говорили, и я прошла в стойло, чтобы выпустить Великодушного. Тот поспешил к двери, навострил уши при виде Чудовища, и побрел прочь в поисках травы. Поля все еще были сырыми от вчерашнего дождя; на мне были ботинки, но подол амазонки быстро промок.

– Тебе приснилась семья? – спросило Чудовище после нескольких минут молчания.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Кивнув, я уставилась в землю и пнула маргаритку. Цветок стряхнул с себя капли дождя, которые засияли от лучей солнца словно нимб.

– Ты читаешь мои мысли? – поинтересовалась я.

– Нет, – ответило Чудовище. – Но в этом случае твое лицо говорит за тебя.

– Мне часто они снятся, – открылась ему я. – Но в этот раз все было по-другому. Я будто наблюдала за ними, словно они находились в комнате – или я, только они меня не видели. Я смотрела на сучки на древесине стола – не потому что помнила их, а потому что видела. У Жэра был перебинтован большой палец. Я узнала рубашку на Отце, но на ней была новая заплатка. Я их видела.

Чудовище кивнуло.

– И слышала?

– Да, – медленно произнесла я. – Они… они говорили обо мне. И о розах. Мой отец сказал, что я ему снилась – ехала верхом в замок, одетая в синюю амазонку, и выглядела счастливой. Он сказал, что ему хотелось бы знать, сон ли это; а Хоуп ответила, что уверена – сон вещий, и он (а еще розы) дан для успокоения.

– Она права, – ответил он.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Розы от меня, – ответило Чудовище. – И я посылал сны.

Я уставилась на него.

– Он видит сны о тебе почти каждую ночь и рассказывает семье об этом на следующий день. Думаю, это их действительно успокаивает. Я был осторожен и не показывал себя.

– Откуда ты это знаешь? Ты можешь их видеть? – я все еще смотрела на него.

Он отвел взгляд.

– Да, могу.

– А можно мне?

Он печально взглянул на меня.

– Я покажу тебе, если ты этого хочешь.

– Пожалуйста, – попросила я. – О, прошу, покажи мне.

Я отвела Великодушного в стойло и Чудовище увело меня обратно в замок: вверх по лестнице и вниз по коридорам, и еще раз вверх – в комнату, в которой я обнаружила его в свою первую ночь здесь. Он задернул портьеры и закрыл дверь, а я заметила, что на небольшом столике за креслом Чудовища что-то странно блестело. Он прошел туда и уставился на это; потом поднял бокал, стоявший на каминной полке, и произнес несколько слов, пока наливал немного содержимого на поверхность стола. Затем поставил бокал обратно и сказал мне:

– Иди сюда, встань рядом.

Я увидела, что столешница была сделана из толстого, похожего на светлый нефрит, материала. Блеск ушел и поверхность стала мутно-серой, бурлящей словно воды гавани после прилива. Медленно она начала проясняться.

Я увидела своих сестер в гостиной: Грейс сидела, закрыв руками лицо, а Хоуп стояла перед ней, положив руки ей на плечи.

– В чем дело, милая? – спрашивала она. – Что случилось?

Солнечные лучи проникали сквозь окно, из кузницы доносился смех Жэра.

– Это насчет мистера Лори? Я видела, как он уходил.

Грейс медленно кивнула и сказала, не снимая рук с лица:

– Он хочет жениться на мне.

Хоуп встала на колени и отвела руки Грейс с ее лица; сестры смотрели друг другу в глаза.

– Он тебя просил?

– Не совсем. Он слишком тщательно соблюдает правила приличия, ты понимаешь? Но его намеки: он просто сказал, что хочет «поговорить» с Отцом. Что еще он мог иметь в виду?

– Конечно, – ответила Хоуп. – Мы целое лето подозревали, что это случится. Отец будет доволен – он считает мистера Лори очень хорошим и приличным молодым человеком. Все будет хорошо. Ты станешь замечательной женой священнику, ведь ты так добра и терпелива.

Глаза Грейс наполнились слезами.

– Нет, – прошептала она. – Я не могу.

Слезы покатились по ее бледному лицу. Хоуп потянулась и дотронулась до мокрой щеки сестры рукой. Она тоже говорила шепотом.

– Ты ведь все еще думаешь о Робби?

Грейс кивнула.

– Не могу ничего поделать, – ответила она, плача. – Мы никогда не знали. И я не люблю Пэта Лори… Я все еще люблю Робби. Не могу ни о ком больше думать. Даже не пытаюсь. Я несправедлива к мистеру Лори?

– Нет, – неуверенным тоном ответила Хоуп. – Нет, не беспокойся об этом. Но Отец даст ему согласие, ты понимаешь, и он начнет всерьез за тобой ухаживать. О, моя дорогая, ты должна попытаться убрать Робби из своих мыслей. Не стоит напрасно тратить свою жизнь. Прошло шесть лет.

– Знаю, – отозвалась Грейс. – Думаешь, я хоть на день забываю об этом? Бесполезно.

– Попытайся, – попросила Хоуп. – Прошу. Мистер Лори любит тебя и будет хорошо к тебе относиться. Тебе не нужно любить его так, как Робби.

Голос Хоуп задрожал и она тоже начала плакать.

– Просто будь добра к нему – время и его любовь к тебе позаботятся об остальном. Уверена в этом. Пожалуйста, Грейс.

Грейс посмотрела на сестру словно потерявшийся ребенок.

– Я должна? Мне осталось только это?

– Да, – ответила Хоуп. – Поверь мне. Это для твоего же блага, я понимаю. И Отец будет так доволен. Ты знаешь, что он беспокоится о тебе.

– Да, – Грейс склонила голову и прошептала. – Хорошо, я сделаю, как ты говоришь

Вокруг картинки вновь заклубился туман, который накрыл ее, и мои сестры исчезли.

– Ох, бедняжка Грейс, – произнесла я. – Бедняжка Грейс. Интересно, что случилось с Робби?

Пока я говорила, туман испарился, как дым рассеивается от ветра, и мужчина выступил на причал с борта корабля. Со стороны гавани дул свежий ветер, так знакомый мне с детства; я видела один из складов, который раньше принадлежал моему Отцу. Рядом стояла новая пристройка, ее недавно покрасили. Корабль, с которого сошел мужчина, был двухмачтовый, но вторая мачта обломилась на треть своей длины и балка была привязана к обрубку. Остальная часть судна также была в печальном состоянии: дыры в рейках, грубые заплаты по бокам и на палубе; большинство носовых кают были снесены, а остатки паруса превратили в подобие палатки. Немногие мужчины, управлявшие кораблем, выглядели потрепанными, глаза их ввалились. Но моряки стояли смирно, с гордостью на лицах и в осанке. Несколько человек с берега торопились к тому, который сошел с судна. Между ними была такая разница: плотные и здоровые мужчины, хорошо одетые. А человек, к которому они направлялись, был гораздо выше, однако худ и бледен, словно долго болел и пока не до конца выздоровел. В его черных волосах виднелась седина.

– Прошу извинить меня, господа, – начал он, – обе наши шлюпки были смыты во время шторма. Я решил, что будет лучше, если мы оставим судно на причале, чем доверимся фортуне и будем ждать другой корабль в гавани. Понимаете, – добавил он с ухмылкой, – мы и якоря лишились, а старое корыто сильно протекает, и я подумал, что разумнее будет держать своих людей поближе к берегу, если придет время покинуть корабль. Мы не смогли бы долго плыть.

Я узнала ухмылку, еще не узнав человека. Это был Робби.

– Но кто вы такой, сэр? – спросил один из мужчин, приблизившихся к нему.

– Меня зовут Роберт Такер и мое судно (то, что от него осталось) – «Белый Ворон». Я хожу (то есть ходил) под парусом от имени Родерика Хастона. Отплыл шесть лет назад с тремя другими кораблями: «Стойким», «Ветром Флота» и «Шансом Судьбы». Боюсь, нам выпали немного более страшные испытания, чем мы ожидали.

Я не видела лиц людей, с которыми он говорил. Молодой парень, одетый как клерк, отделился от группы и побежал рассказывать новости. Через мгновение Робби продолжил:

– Вы можете рассказать мне, что произошло с остальными тремя? Мы совершенно потеряли с ними связь четыре года назад, во время шторма – первого из них, – сухо добавил он. – И где я могу найти мистера Хастона? Все изменилось, как я вижу, со времени моего отплытия, – Робби кивнул в сторону склада, который был мне виден. – Должно быть, он давно списал нас. Мы были вдалеке от тех мест, откуда можно послать письма. Я пытался раз или два, но не думаю, что они дошли.

И вновь туман сгладил картинку, а я опять глядела на поверхность стола в темной комнате замка Чудовища.

– Робби, – повторила я. – Он вернулся домой… Он жив! А Грейс не знает, о Боже, Чудовище, – спросила я, повернувшись к нему, – то, что я вижу – происходит в данный момент? Робби только что пришвартовался? А Грейс только сейчас говорила с Хоуп?

Он кивнул.

– Значит, еще не поздно, – заметила я. – Пока. О, Боже. Если Робби отправится в Голубой Холм сегодня (что вряд ли), у него уйдет два месяца на это, кроме того он останется, чтобы позаботиться о корабле и своих моряках. И по его виду можно сказать, что он нездоров. Не думаю, что он хотя бы письмо напишет. С этими отчаянно благородными людьми никогда не знаешь: вдруг он решит, что все нужно отложить по какой-то причине. О, Боже, – повторила я.

Отойдя от стола, я прошлась по комнате туда и обратно несколько раз. Чудовище аккуратно вытерло стол салфеткой и присело в огромное кресло, стоящее рядом, но я была занята и не обращала на него внимания.

– Грейс нужно рассказать. Если она обручится с молодым священником (она даже считает, будто дала ему повод поверить, что примет его ухаживания), она всерьез пойдет на это. Решит, что таков долг, несмотря на Робби. Чудовище, ты мог бы послать ей сон, который расскажет о Робби?

Он шевельнулся в своем кресле.

– Я могу попытаться, но сомневаюсь, что мне это удастся. И даже если так, вряд ли она поверит.

– Почему? Ведь Отец верит.

– Да, но он желает верить – а розы напоминают ему, что магия работает. Грейс часто видит сны о том, что Робби дома и в безопасности. Она понимает: это лишь отголоски ее любви и она научилась не доверять им. И не поверит снам, отправленным мной. И, что ж, обе твои сестры довольно прагматичны: не уверен, что вообще что-то смогу им послать. Твой отец другой – и Жэр тоже, кстати говоря, а еще Мерси. Но ни твой отец, ни Жэрвейн не упомянут Робби, чтобы не причинить боль твоей сестре, а Мерси слишком мала.

Я замедлила шаги.

– Ты многое знаешь о моей семье.

– Я многие часы наблюдал за ними, когда твой отец вернулся домой один. Они стали мне очень дороги, возможно, из-за тебя; и я присматривал за ними, чтобы убедиться, что они в порядке.

– Тогда отпусти меня домой, лишь на день, на час – чтобы рассказать Грейс. Она не должна выходить за Лори – это сделает ее несчастной на всю жизнь, когда она узнает, что сердце не лгало ей насчет Робби. А еще они поймут, что у меня все хорошо, что здесь я счастлива и обо мне не надо более беспокоиться. И тогда я вернусь. И никогда не попрошу об отъезде. Прошу, Чудовище. Пожалуйста.

Я опустилась на колени и прикоснулась к нему. В комнате все еще было темно, портьеры задернуты, и лицо его скрывалось в мрачной тени от широкого кресла; мне был виден лишь блеск его глаз. После долгого молчания, во время которого слышалось лишь мое учащенное дыхание, он, наконец, сказал:

– Я не могу отказать тебе ни в чем, ведь ты действительно этого желаешь. Даже если это будет стоить мне жизни.

Он глубоко вздохнул; казалось, он втянул весь воздух в комнате.

– Что ж, поезжай домой. Я могу дать тебе неделю.

Он наклонился. У его локтя, в какой-то безделушке, стояли розы; он поднял большой красный цветок, точно такой же, какой Отец привез домой почти восемь месяцев назад.

– Возьми это.

Я взяла: стебель был мокрым, прохлада коснулась моих пальцев.

– Неделю она останется свежей и цветущей, как сейчас; но через семь дней завянет и умрет. И тогда ты узнаешь, что твое верное Чудовище тоже умирает. Потому что я не смогу жить без тебя, Красавица.

Я потрясенно посмотрела на него и, сглотнув сквозь тяжелое дыхание, ответила:

– Ты не можешь отослать меня, как свои сны? Так будет гораздо быстрее. И… и ты поймешь, когда можно вернуть меня, прежде, чем… что-то произойдет.

– Могу, – ответил он. – Но ты должна взять Великодушного с собой, а таким способом я не смогу отправить его, как я уже упоминал; это сведет его с ума.

– Он мог бы остаться здесь, с тобой, – заметила я.

– Нет, он терпит меня из-за любви к тебе. Ты должна взять его. Если выедешь сейчас, то к ужину будешь дома.

Эти слова («к ужину будешь дома») наполнили мой мир и отозвались эхом в голове, я не стала раздумывать и слушать угрызения совести от того, что оставляю бедное Чудовище. Вся тоска (которую я тщательно подавляла последние месяцы) захлестнула меня так, что я едва могла дышать. Я поднялась, сквозь толстые стены замка мне было видно маленький домик на дальнем краю заколдованного леса.

– Надень свое кольцо, – попросило Чудовище. – И помни обо мне.

Я засмеялась: голос был наполнен восторгом.

– Я не смогла бы забыть тебя, дорогое Чудовище, – ответила я и поклонилась.

Его руки с чуть скрюченными пальцами лежали на коленях вверх ладонями: я поцеловала правую и на мгновение уставилась на тень, в которой блестели его глаза, наблюдающие за мной. Блестели они странно и очень ярко, словно были полны слез, но, возможно, это лишь мое зрение помутилось. Повернувшись, я увидела, как его правая рука медленно сжалась.

Я побежала в свою комнату (вдоль по коридору и за ближайший угол), достала шелковый шарф и завернула в него пару вещей; затем в другой положила хлеб с завтрака и несколько апельсинов, торопливо связав оба шарфа. Мне не пришло в голову поинтересоваться, почему в тот день завтрак так и не убрали. Я схватила плащ и стрелой промчалась вниз. Великодушный сразу понял, что что-то происходит. Я прикрепила розу к оголовью уздечки, как и прежний цветок, когда мы впервые прошли по дороге, по которой будем возвращаться. Я запихнула свои немногочисленные пожитки в седельные сумки и взобралась на коня; Великодушный молниеносно пустился галопом, едва я опустилась в седло. Я схватилась за поводья.

Серебряные ворота подмигнули нам через поля, казалось, мы приблизились к ним прежде, чем я смогла продеть ноги в стремена. А когда оглянулась, то замок был уже далеко-далеко: сады, окаймленные зеленью, остались лишь в памяти. Я слегка придержала Великодушного, на мгновение ощутив в себе что-то странное и неожиданное. Но подумала: «Ерунда, я вернусь через неделю». Конь трусцой проскакал сквозь ворота и они бесшумно закрылись за нами.

Я понятия не имела о направлении и не подумала спросить у Чудовища прежде, чем уехать, но Великодушный уверенно трусил по широкой дороге, словно знал, куда направляется. Мне припомнилось, что дорога идет на расстоянии нескольких миль от серых ворот, но темные послеполуденные тени тянулись по песочного цвета тропе, а конца пути все не было. У меня появилось странное предчувствие, что за первой тенью, виднеющейся впереди, через которую ничего не было видно, кончалась дорога, но как только мы достигали ее, то разворачивалась вторая тень. Великодушный без устали трусил, а я знала, что впереди долгий путь и нам надо сохранять силы, но когда я отпустила поводья, конь рванул галопом. Я не стала его удерживать; в его бледной гриве сияли солнечные лучи, пока она вздымалась и опадала в такт движению; краем глаза было видно, как разворачивалась блеклая дорога.

Мы остановились лишь раз: я ослабила подпругу и скормила коню остатки хлеба и апельсинов, но мы оба стремились продолжать путь. Я попыталась заставить его замедлить шаг, но он заволновался и я решила, что так он потратит больше сил, лучше позволить ему скакать. Так я и сделала.

Солнце скрылось с глаз и сумерки выползли из-за деревьев, покрывая тропу перед нами; дорога слегка светилась. А затем что-то еще – золотое сияние – на мгновение блеснуло среди деревьев и скрылось. Затем вновь показалось. Возможно, свет ламп из дома. Я наклонилась и Великодушный снова поскакал галопом, и скакал так, пока поводья не стали мокрыми от пота; мы прорвались сквозь границу леса и выехали на поле за домом, свет от ламп сиял из окон кухни, обливая золотыми отблесками розы, что висели рядом и рисуя маленький золотистый ковер на полоске травы между задней дверью и кухонным садом. Великодушный остановился, вскинул голову и заржал, словно военный скакун. Через мгновение пугающей тишины распахнулась задняя дверь и Хоуп произнесла:

– Это и правда Великодушный!

Я спешилась и побежала к двери. А когда достигла ее, все уже вышли из дома: мы смеялись и обнимались, а конь, которому после меня тоже уделили внимание, был зацелован и обласкан. Многие (или даже все) из нас плакали.

Малыши, которых одних оставили на кухне, прошли к двери и с любопытством глядели на замешательство на улице. Мерси спустилась по двум ступенькам на землю и стояла, внимательно наблюдая и вцепившись в один из столбиков от проволочного заборчика, который охранял сад от мелких животных, никогда не приходивших из заколдованного леса.

– Мерси, – спросил ее дед. – Ты помнишь Красавицу?

– Нет, – ответила она, но когда я подошла к ней, то улыбнулась и протянула ко мне руки. А робкий Ричард кинулся прочь от двери, чтобы спрятаться в юбках у матери.

– Заходи, заходи, – сказал Отец. – Ты должна нам все рассказать.

– Погодите, мне нужно устроить Великодушного – есть ли для него место?

– Мы все уладим, – ответил Жэр.

– Я поставлю приборы на стол, – сказала Грейс. – Мы как раз садились ужинать.

Наши голоса звучали странно – бездыханно и скрипуче; мне было трудно думать ясно. Грейс, Хоуп и Ричард вошли обратно в дом, а остальные прошли в конюшню.

– Мерси не хочет прокатиться? – спросила я, похвально задумавшись: мои ранние воспоминания были о том, как я желала сесть на лошадь.

– Спроси ее, – ответил Жэр, – Они с Ричардом давно дружат с Одиссеем.

Мерси посадили в седло к Великодушному и с обеих сторон держали за ноги, так что мы спокойно проехали расстояние в несколько шагов до стойла. Жэр прошел внутрь и зажег светильник.

– Большой, – сказала Мерси, когда ее сняли с лошади.

Кроме коричневой морды с белой звездочкой на лбу (Одиссей), в бывшем стойле Великодушного виднелась незнакомая гнедая морда.

– Сидр, – сообщил Жэр. – Пятилетка, милая молодая кобылка. Надеюсь, они поладят. Мы привяжем коня здесь, в углу. Сена достаточно.

Я сняла седло. Голова моя гудела.

– Поскорее, умоляю, – просил Отец, держащий на руках Мерси. – Я не могу спрашивать что-то у тебя, пока мы не вернемся в дом и присоединимся к девочкам, а ожидание меня убивает.

Тут на пороге появилась Хоуп.

– Вы здесь всю ночь хотите провести? Мы умрем от ожидания, а еда остынет – именно в таком порядке.

Жэр забрал мои седельные сумки и мы пошли обратно, я обнимала одной рукой Отца, а другой – Хоуп.

– Я все еще не верю, – заметила я.

– Мы тоже, – отозвалась Хоуп и вновь меня обняла.

Меня что-то смутно беспокоило и, когда мы вошли в дом, на свету, оно поразило меня с огромной силой. Я взглянула на Хоуп, которая все еще стояла рядом.

– Ты уменьшилась, – пискнула я.

Я смотрела на нее сверху: семь месяцев назад я глядела также, но с нескольких дюймов снизу. Хоуп засмеялась.

– Моя дорогая, ты выросла!

Грейс, самая высокая из них обеих, подошла ко мне: я была выше ее примерно на дюйм.

– Вот! Мы всегда утверждали, что ты вырастешь; тебе просто слишком нетерпелось и ты нам не верила, – улыбнулась она.

– Семь дюймов за семь месяцев – не так уж плохо, – заметил Жэр. – Надеюсь только, такое не станет продолжаться еще дольше.

– Ох, перестань, зануда, – откликнулась Хоуп и обратилась ко мне. – А глянь-ка на розы у себя на щеках! Колдовство пошло тебе на пользу. Ты никогда не была красивее.

Я широко улыбнулась.

– Это мало о чем говорит, сестренка.

– Ну-ну, дети, – шутливо строгим голосом сказала Грейс. – Никаких ссор. Давайте есть.

– Нам обязательно ждать до конца ужина, чтобы услышать твой рассказ? – прямо спросил Отец. – По крайней мере скажи нам: ты вернулась навсегда?

– Нет, – как можно мягче ответила я. – Боюсь, что нет. Я просто приехала погостить.

Из-за радости от приезда домой, настоящую причину моего визита отмели в сторону и похоронили; теперь же я вспомнила ее, быстро взглянув на Грейс, которая улыбалась мне.

– А расскажу вам все после ужина, – продолжила я. – Хочется есть… Вы можете рассказать мне, что происходило здесь, после того, как я уехала. Кажется, прошли годы, я почти ожидала, что детки уже выросли.

– Пока нет, – заметила Хоуп, ловя чашку Мерси прежде, чем та успела разбиться о пол.

Год для них выдался хороший (за исключением потери младшей дочери) и точно очень урожайный. Репутация Жэра распространилась так, что теперь у него было больше работы, чем он мог делать.

– Я едва мог справиться со всем, ненавижу отказывать людям, особенно, если они приехали издалека. Но месяц назад Ферди позвали домой. Он стал почти незаменим в последние шесть месяцев; но его дядя в Гусином Месте покалечился, когда на него упало бревно, и им был нужен кто-нибудь, чтобы присматривать за фермой: дети были слишком малы. Так что Ферди уехал, и я боюсь, что назад он не вернется. Сейчас со мной работает старшенький Мелинды – он немного маловат, но хорошо справляется. Однако научиться всему, что ему нужно знать (точнее, что я хочу, чтобы он знал) займет у него какое-то время.

– И что хуже всего – из-за этого мы не можем достроить дополнительную комнату к дому, – подхватил Отец. – Мы надеялись закончить ее к зиме, но теперь не получится.

Дела Отца тоже улучшились и он мог теперь выбирать, что можно делать дома, в мастерской.

– Я слишком стар, чтобы взбираться на чужие крыши, – объяснил он. – И мне нравится работать дома. Кровати и сундуки, колыбельки, стулья и столы, иногда повозки или обычно телеги. А еще вещи подлатать. Кажется, я очень много делаю колес. Мне время от времени дают интересные задания (и мне они больше всего нравятся) – орнамент с завитками на столах, резные ножки.

– Ничего нового у нас, – добавила Хоуп. – Я ухаживаю за детками, а Грейс – за мной. Сидр в этом году хорошо удался, даже лучше, чем у Мелинды, если поверишь – мы все выпьем немного после ужина.

– Так что понятно, откуда у новой кобылки такое имя, – произнес Жэр. – Мы все так упивались чувством превосходства, а потом появляется эта лошадка (мы купили ее у Дика Джонсона, помнишь его?) как раз с подходящей мастью.

– Мы не удержались, – заметила Хоуп.

– Да, – подхватил Жэр. – И меня весьма несправедливо обвинили в том, что купил ее из-за масти.

Хоуп засмеялась.

– Может, ты не заметила, – продолжил он. – Но у нас теперь есть еще коровник, пристроенный к конюшне с другой стороны. Кролики и курицы теперь составляют компанию Рози. Одиссею почему-то не очень понравились коровы, так что пришлось сделать ему собственное стойло.

– Вы богаты, – восхитилась я.

– Ты еще не видела новый ковер в гостиной, – добавила Грейс.

– Не так богаты, как ты, – заметила Хоуп,– Судя по чудесному платью, которое на тебе.

Я решила не переодеваться в амазонку этим утром в замке, и мое платье было богатым и тяжелым, довольно неподходящим для поездки.

– Ну что ж, – продолжила Хоуп, – мы все поели. Что произошло с тобой?

– Чудовище хорошо относится к тебе, как и обещало? – спросил Отец.

– Да, папа, – ответила я и замолчала. Видения садов, замка, чудесной библиотеки и самого Чудовища заполнили мои мысли. – Не знаю, с чего и начать.

– Начни с середины и иди обратно, – отозвалась Хоуп. – Не будь занудой.

– Ладно, – сказала я.

И рассказала им о Лидии и Бетси, о свечах, которые зажигаются сами собой, что путь в мою комнату всегда идет через короткий коридор за углом, где бы я ни находилась, если терялась. Поведала им о том, насколько огромен и великолепен замок, о необъятном столе, где каждый вечер ужинаю и за которым могу есть все, чего ни попрошу. И как подносы толкаются, оживленные тем, кому их них обслужить меня.

Я рассказала им о дружелюбных птичках и моей кормушке. И об огромной библиотеке, с таким количеством книг, что я никогда не смогу прочитать.

– Не думаю, что в мире есть столько книг, – сухо откликнулась Грейс.

Я улыбнулась и пожала плечами, поняв, что не могу сказать им: «Ну, видите ли, большинство из них вообще пока не существуют».

Я обнаружила, что многое опустила из рассказа, потому что просто не могла объяснить это.

Самой огромной трудностью было говорить о Чудовище. Я не могла не рассказать о нем, но все же, весьма затруднительно было начать. И когда я упомянула Чудовище, то обнаружила, что защищаю его. Монстр, которого встретил мой Отец – вот как они воспринимали его, и хотя все с облегчением узнали, что он «хорошо ко мне относится», я не смогла открыться им, насколько добрым и милым он был. Я запуталась в объяснениях о том, как сильно я к нему привязалась и каким хорошим другом он стал мне. И это казалось мне предательством. Ведь он сам жестоко разлучил меня с семьей, как они или я могли простить его за это? Как я могла придумывать оправдания? Я не могла рассказать им, что… люблю его. Мысль молнией неприятно пронзила меня. Люблю его?

Я замолчала и посмотрела на огонь. В руке у меня была чашка теплого сидра; они были правы, он был хорош. Странно было иметь дело с тарелками, которые оставались на месте, там, куда я их ставила, и не прыгали, торопясь ко мне, если я подзывала их. И еда была проста, но не в этом дело; меня терзало то, что я больше не чувствовала себя дома, в этой теплой залитой золотистым светом кухне. «Ты не просто дома, – твердила я себе. – Прошло много времени, конечно, ты привыкла к другой жизни. Нужно просто расслабиться».

– Как долго ты можешь остаться? – спросила Хоуп. – Ты сказала, что придется вернуться.

Я кивнула. Тепло от кухни, казалось, покинуло меня, оставляя меня в одиночестве. Я окинула взглядом лица своей семьи.

– Да, я здесь лишь на неделю.

– Неделю? – переспросил Отец. – Лишь неделю? Это все?

– Конечно же, ты сможешь еще раз приехать? – спросила Грейс.

Я была предателем, с жалостью опрашиваемым своим любящим врагом. Я скрутила руки на коленях; вкус сидра казался горьким.

– Нет, – ответила я и слова мои ножом резанули тишину.

От огня откинулись острые тени, которые я не заметила прежде, и окрасили углы кровавым светом.

– Я… я обещала, что не попрошу больше о визите.

Что мне им сказать? Я лихорадочно размышляла. Чудовище сказало: «Я не смогу жить без тебя». Они не могли понять, что я должна была вернуться.

– Навсегда? – спросила Хоуп и ее голос оборвался на последнем слоге.

– Зачем же он вообще тебя отпустил? – рассердился Отец.

Не стоило говорить им сейчас.

– Просто… чтобы дать вам знать – я в порядке. – глупо отозвалась я. – Чтобы вы больше не волновались обо мне.

– Не волновались… но мы же любим тебя, – заметил он. – Не можем не волноваться, если мы не видим тебя.

– Что ж… вы же видите сны обо мне, – пробормотала я. – Они вещие. Помогают, не так ли?

– Откуда ты знаешь? – потребовал ответа Отец.

– Чудовище посылает их. Он рассказал мне.

– Он посылает сны, как мило, я уверен. Но он удерживает тебя. Что это еще за сделка такая? О, если бы я только никогда не видел его замок, не принял его лживое радушие.

– О, прошу, Отец, – попросила я. – Не сердись. Ты не понимаешь. Я по всем вам скучаю, конечно, но я не против… Я имею в виду, лучше бы я была здесь, но…

Я не знала, что сказать дальше.

– Понимаем? Что тут понять?

– Чудовище тоже одиноко, – безнадежно ответила я, и все ошеломленно замолчали.

– Ты можешь сочувствовать этому… монстру после всего, что он сделал тебе? – наконец спросил Отец.

Я с несчастным видом кивнула и вновь наступила изумленная тишина.

– Ладно, – заметил Жэр таким голосом, словно сильно пытался сохранять здравомыслие. – Я не понимаю, что происходит, но вот что мы знаем: во всем замешана магия (невидимые слуги, о которых ты говорила и прочее), а в этом мы не смыслим. Думаю, то, что пытаешься сказать нам, Красавица: Чудовище, которое знакомо тебе – не тот монстр, встретившийся твоему отцу. Верно?

Я натужно улыбнулась.

– Так пойдет. – И добавила с большой благодарностью: – Спасибо.

Ричард и Мерси заснули на своих стульях, Грейс и Хоуп подняли их, чтобы отнести в постель.

– Странно как, – заметила Хоуп, откидывая локон со лба дочери. – Она как раз сегодня утром, за завтраком, произнесла первую фразу. Спросила: «Когда Красавица вернется домой»?

Слеза потекла по щеке Хоуп.

Мы обосновались в гостиной, пока деток укладывали спать; никто не сказал ни слова, пока Хоуп с Грейс не вернулись, принеся с собой кувшин сидра и тарелку с имбирными пряниками. Все наполнили бокалы, но затем тишина вновь выползла и наполнила комнату так плотно, что через нее, как через пламя, трудно было видеть.

Хоуп беспокойно ерзала и вздыхала, потом дотянулась до складки моей юбки, потянула ее и потерла между пальцами.

– Ты одета как королева, – заметила она. – Полагаю, у тебя таких целый шкаф?

– Ох, более или менее, – ответила я смущенно, хотя на лице Хоуп было лишь слабое любопытство; и я медленно начала понимать, что мой рассказ о замке и тамошней жизни, мало что значил для моей семьи. Они без интереса слушали то, что я говорила (или пыталась сказать), но лишь потому, что говорила я, а не для того, чтобы выслушать. Я не понимала, кто виноват в этом – они, я или миры, в которых мы жили. Единственное, что они осознали – это то, что я вновь скоро их покину, вернусь к своей волшебной судьбе; и мне стало понятно, каким ужасным им это казалось. И стало ясно – я мало чем могу им помочь.

Я улыбнулась Хоуп, пока она умоляюще смотрела на меня, и в ответ на ее взгляд, я сказала:

– Многие из них слишком роскошны для меня, и я их не ношу. Хотела бы я привезти некоторые из них – они бы так вам пошли.

Я вспомнила пышное серебряное платье, которое отказалась носить несколько недель назад. Мои непримечательные слова прояснили атмосферу.

– Судя по весу твоих седельных сумок, я бы сказал, что ты привезла с собой половину замка, – веселым тоном заметил Жэр.

– Я что? – спросила я. – Где они?

Жэр указал на стол в углу комнаты и я прошла к ним. В них точно было больше того, что положила я. Расстегнув первую сумку, я увидела темно-золотистую парчу, расшитую мелкими рубинами.

– Спасибо, Чудовище, – выдохнула я; и внезапно перед глазами невольно мелькнула смутная картинка: он, наклонившийся над прозорливым стеклом в темной комнате замка. Ночь: портьеры за ним были открыты и виднелись звезды. Огонь в камине горел, окрашивая рыжевато-коричневый бархат на нем в алый цвет. Картинка потускнела. Я положила обе руки на стол перед собой и потрясла головой, чтобы избавиться от видения.

– Ты в порядке? – спросил Отец.

– Да, конечно, – отозвалась я.

Кажется, мое новообретенное зрение тяжело приживалось в старом мире. Теперь я снова поняла, где нахожусь, уставившись на золотую парчу.

Я вытащила ее. Это было бальное платье с шелковыми лентами, вплетенными в корсаж, рубинами и жемчугом.

– Это, наверное, для тебя, – сказала я и кинула его Грейс.

Она вытянула руку в самый последний момент и каскады юбок водопадом упали на ее плечи и бедра. К платью прилагались подходящие туфли, гребни с вставленными рубинами для ее волос и рубиновые ожерелья, чтобы обернуть вокруг ее шеи.

Под всем этим лежало желтовато-зеленое платье, окаймленное изумрудами – для Хоуп; а еще два длинных вышитых плаща и капора, и мягкие кожаные перчатки с окантовкой из белого меха. Под этим же были богатые одежды для Отца и Жэра, а в маленьком мягком мешочке на дне (я едва его заметила) были платья и шапочки для деток, мелкий жемчуг и сапфировые броши, и одеяльца из лучшей шерсти.

Гостиная блестела, словно сокровищница короля. Я вынула из седельной сумки больше, чем могла когда-либо упаковать туда; а еще была и вторая, все еще полная, которую я не тронула. Хоуп, с ниткой изумрудов на шее и зеленой шалью в одной руке, волоча шелковую бахрому по полу, подняла одно из маленьких платьиц, которое я выложила на стол, и вздохнула.

– Я так хотела одевать близнецов во что-то очень милое, но это весьма непрактично, потому что они так быстро растут. А эти платья гораздо красивее тех, о которых я мечтала. Не знаю, верно, что нам делать со все этим – но мне нравится просто смотреть на них. Спасибо, милая Красавица, – она поцеловала меня.

– Мне не нужно подарков от Чудовища, – сказал Отец. – Он пытается нас купить? Пусть возьмет свои богатые дары и оставит нам нашу девочку.

– Прошу, Отец, – попросила я. – Считай их моими подарками. Я хочу, чтобы вы сохранили их и думали обо мне.

Отец опустил взгляд, неохотно вытянул руку и погладил меховой воротник своей новой куртки. Жэр вздохнул.

– Я все же не понимаю – и мне не нравится это чувство. Я словно снова стал ребенком, а моя мать рассказывает мне страшные истории. Но я сделаю так, как ты просишь – и если это доставит тебе удовольствие… – Он поднял свою шляпу и покрутил ее на пальце. – Твое Чудовище, должно быть, весьма хорошо к тебе относится, раз так добр к твоей семье.

Отец фыркнул, но ничего не сказал.

– Благодарю вас обоих, – продолжил Жэр и тоже поцеловал меня. – Мне всегда было интересно, как это – одеваться как лорд, вот и появилась возможность. – Он надел шляпу задом наперед и низко надвинул ее на лоб, так что перо щекотало его подбородок. – Я уже чувствую себя по-другому, – заметил он, дуя на перо.

– Ты и выглядишь по-другому, – засмеялась Хоуп.

– Да уж, вызову я толки, появившись в этой шапке и белых шелковых штанах в кузнице. Жаль, я не попросил парочку новых мехов вместе с этим. Хотя одни перья, возможно, стоят столько же.

Он одел шляпу нормально и Хоуп подняла его плащ, накинув ему на плечи, поправив золотые цепочки и застежки. Жэр стоял спокойно, слегка улыбаясь, пока она возилась с ним. Мы посмотрели на него, когда сестра отступила. Он все еще выглядел собой, каким мы его знали, но по-другому: словно командовал армией. Его густые волосы, забранные под шляпу, открывали его высокий широкий лоб и прямую гордую линию бровей и рта.

– Я чувствую себя глупо, – заметил Жэр. – Не надо так на меня смотреть.

Он снял шляпу, плащ и вновь стал мужем Хоуп и самым умелым кузнецом в шести соседних городах.

– Ты и правда выглядел как лорд, – улыбнулась Хоуп.

– Дорогая жена, – ответил он, обвивая рукой ее талию.

Грейс поднялась из кресла, золотистое платье свешивалось с его спинки и падало на сиденье. Сестра зажгла несколько свечей и светильников, в дополнение к огню камина.

– Если уж собираемся важничать, лучше видеть, что мы делаем, – заметила она, проходя мимо меня. Грейс поцеловала меня и прошептала на ухо: «Спасибо, дорогая моя. Мне не важно, что я не смогу это носить; я буду глядеть на него каждую ночь и думать о тебе, я даже попытаюсь думать хорошо о твоем ужасном Чудовище».

Я улыбнулась. Отец поднялся и печально улыбнулся мне.

– Ладно, моя дорогая, ты победила, как, впрочем, и обычно. Повторю слова Жэра – я не понимаю; но в деле замешана магия, так что – что ж, я сделаю так, как ты просишь и попытаюсь радоваться тому, что у нас есть – или тому, что говоришь ты. Но ты должна знать, что мы не отведем от тебя глаз целую неделю, пока ты здесь.

Я кивнула.

– Надеюсь, что так.

Вскоре мы все прошли в спальни. Я поняла, что все еще не рассказала Грейс о Робби.

«Завтра, – подумала я, – Сегодня это будет уже слишком. Но я не должна была больше ничего откладывать».

Мой чердак выглядел также, как я его помнила, только немного чище; Грейс следила за ним лучше, чем я. Простыни на кровати были свежими и чистыми, не жесткими и пыльными от шестимесячного пренебрежения; кровать была аккуратно заправлена – совсем не так, как я ее оставляла. Я опустилась на сундук под окном и уставилась на поле и лес.

Мысленно я обратилась к прошедшему вечеру, к сцене у огня в гостиной, когда я попыталась защитить Чудовище от враждебности моей семьи. Я понимала теперь, что произошло – я не могла вот так рассказать им, что будучи дома, вновь с ними, я поняла одну вещь, которую успешно игнорировала последние несколько недель в замке: что я полюбила Чудовище. Они не стали мне менее дороги, но он стал еще милее. Я подумала о заклятии, которое не понимала, о загадке, разгадки которой Лидия и Бесси ожидали от меня; но внезапно все это показалось мне малозначимым. Мне не пришлось выталкивать их из моих мыслей, как обычно: они просто стали незначительными.

Тем временем, я проведу целую неделю со своей семьей.

Дом притих; но тишина здесь была проще, чем та, с которой я жила в последние шесть месяцев. Я уставилась на тени, которые двигались только с луной и уши мои уловили эхо, которого там не было. Я прокралась вниз и пошла в конюшню, где нашла Великодушного, слегка заигрывающего с новой кобылкой, которая была не так уж и против.

– Не уверена, что появление жеребенка следующим летом у них в планах, – сказала я ему. Он потерся о меня головой. И добавила, – Но ты же не послушаешь.

Я сняла уздечку с крюка, а он сразу же поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я отвязала красную розу, что висела на оголовье и повесила уздечку. Конь расслабился.

– Доброй ночи, маленький, – я похлопала его по огромному крупу и тихонько прошла обратно в дом.

Я взяла глубокую миску из кухни, наполнила ее водой и на цыпочках прокралась обратно наверх. Положила розу и миску на подоконник и внезапно поняла, что умираю от усталости. Я стянула одежду и провалилась в сон сразу же, как только легла.

Глава 5

Два дня пролетели быстро. На третий день Великодушный и Сидр сбежали из конюшни и их нашли, стоящих бок о бок и жующих траву у заколдованного ручья. Конь, ко всеобщему удивлению, надулся и фыркал, когда Жэр подошел, чтобы поймать его, и не пускал мужчину к кобылке, которая стояла спокойно, навострив уши и ожидая развития событий. Я наблюдала за представлением из кухни, лениво пожевывая кусочек хлеба, намазанного ежевичным вареньем Грейс, но затем вышла и поспешила к ним.

– Твой пес-переросток проявляет характер, – заметил Жэр с унылой улыбкой.

– Давай я попытаюсь, – сказала я. – Мы так можем целый день за ними бегать.

– Ну же, дурачок, – продолжила я, приближаясь к коню, который стоял перед своей кобылкой, наблюдающей за мной. – Ты повеселился - целую ночь, должна заметить. Теперь веди себя прилично. Долг зовет.

Я остановилась в нескольких футах и вытянула руку ладонью вверх, с лежащим на ней последним кусочком хлеба с вареньем.

– Я тебя к коровам засуну, если не будешь слушаться, – добавила я. Наши взгляды скрестились на мгновение, затем Великодушный со вздохом опустил голову и засеменил ко мне, а потом уткнулся носом мне в руку.

– Ломовая лошадь, – с чувством произнесла я и опустила на него повод, который принесла с собой.

Великодушный лишь слегка пошевелил ушами, когда Жэр опустил веревку на шею послушной Сидр. Мы вернулись в конюшню. Конь прошерстил все мои карманы в поисках хлеба.

– Хороший будет жеребенок, – заметил Жэр. – Надеюсь, в отца пойдет.

– Может, она последует традиции семьи и родит двойню, – предположила я.

Отец близнецов бросил на меня убийственный взгляд и мы пошли завтракать.

Я все еще не рассказала Грейс о Робби: боялась этого, понимая боль, которую она уже пережила, и хотя я знала, что картинка, привидевшаяся мне в зеркале Чудовища, была правдивой, все же, как мало, как мало требуется, чтобы разрушить нестабильный мир в душе Грейс. А так как Чудовище было персоной нон-грата в моем доме, меня не прельщала перспектива раскрывать источник моих сведений: семья моя не поверила бы в его искренность и возможность правды; а то, что я видела, поднимет множество вопросов сразу по нескольким направлениям. Так что я продолжала тянуть время и продолжала ругать себя за это.

Но в тот день, когда с визитом пришел священник, Хоуп, Грейс и я были на кухне, и Грейс взглядом приказала нам остаться. Я не видела Пэта Лори с момента моего возвращения, и обнаружила, пока он жал мне руку и говорил комплименты по поводу моего вида и передавал всеобщую радость от моего возвращения, что оцениваю его с холодным расчетом Жэра: так муж сестры осматривал свежий чугун в чушках. Священник был милым молодым человеком, конечно, но не более того.

«Грейс не может выйти за него замуж», – решила я. Неудивительно, что она все еще мечтает о Робби. «Сегодня», – заверила я себя. Никаких больше проволочек.

Сын Мелинды, Джон – мальчик, который работал на Жэра, рассказал всем о моем неожиданном приезде, и с тех пор дом гудел как улей, переполненный гостями: некоторые из них были старыми друзьями (как Мелинда и ее огромная семья), а некоторые – просто знакомые, с любопытством смотрящие на блудную дочь. Все хотели знать о жизни в Городе, но я отметала большинство вопросов и неловко лгала, если приходилось отвечать. Все решили, что я появилась странно и внезапно, словно грибы после дождя или подменыш в колыбели.

Мелинда пришла к нам в первый же день; Джон ушел домой днем, вместо того, чтобы поужинать с нами, и начал распространять новости так быстро, как смог. Мелинда в тот вечер вернулась вместе с ним, поцеловала меня, потрепала за плечи и заявила, что я выгляжу великолепно и так выросла. Ее вопросы были самыми трудными: она очень хотела знать, почему я не проезжала через город (все, что происходило в Голубом Холме, происходило на глазах у Грифона), и почему моя тетя позволила мне ехать одной и без предупреждения. Она, видимо, подумала, что со мной плохо обращаются и только ее хорошие манеры не позволили высказать ее мысли вслух. Я попыталась объяснить, что я отстала от каравана, с которым путешествовала, только в последние несколько миль, но ее невозможно было унять. Она изумилась, что я смогу остаться только на неделю:

– После шести, нет, семи месяцев отсутствия и шести недель в дороге, добираясь сюда? Эта женщина безумна. Когда же ты вновь приедешь?

– Не знаю, – несчастно откликнулась я.

– Ты не…, – начала она, но оборвала себя, увидев мое лицо. – Что ж, я умолкаю. Это семейные дела и у меня нет права вмешиваться. Есть что-то, чего ты не говоришь мне, и так и должно быть; я ведь не родственница. Но ты мне нравишься, дитя, так что прости: я хотела бы почаще видеться, но ты здесь на такой короткий срок, что придется оставить тебя твоей семье.

Я была рада повидать ее, но ее здравый смысл и невозможность ответить на прямые вопросы расстроили меня, и я с облегчением вздохнула, когда она ушла. Единственной радостью было видеть их с Отцом вдвоем: они несколько минут говорили наедине, после того, как она попрощалась с нами. Они глупо улыбались друг другу, явно не осознавая этого; а я заметила, что Хоуп внимательно за ними наблюдает. Сестра поймала мой взгляд, слегка улыбнулась мне и медленно подмигнула. Мы повернулись к ним спиной и пошли обратно в кухню, куда уже вернулась Грейс, буднично обсуждая покраску шерсти.

Джон также просветил домашних и насчет замечательных новых кузнечных мехов (отделанных медью!), которые я привезла из Города, и это слегка смягчило мнение окружающих (в том числе и его матери) о моей злой тетке. Жэр обнаружил мехи висящими там, где были раньше его старые, которые исчезли за несколько минут до того, как Джон прибыл на следующее утро после моего приезда. И муж сестры едва смог объяснить, откуда появилась новинка. Джон клялся, что этими мехами было в два раза легче раздувать огонь, чем старыми, поскольку они были намного больше.

Гладкая светлая дорога, что привела меня обратно к задней двери дома, исчезла, словно ее и не было. Тем утром, когда Жэр обнаружил свои новые меха, я гуляла по краю леса. Нашла там следы копыт Великодушного – на месте, где он перепрыгнул колючую живую изгородь, неравномерно растущую на опушке леса, но за ней – ничего. Ничего, кроме камней и листвы, грязи и хвойных иголок: ни дороги, ни отпечатков копыт, ни одного знака, что огромное животное проходило здесь сквозь заросли.

Я все еще смотрела на следы Великодушного, словно на древние руны, когда прибыли первые гости (с заказами для Жэра и Отца) и обнаружили, что заблудшая овечка вернулась домой. Дом был полон людей в тот день, и последующий, и в день после него; я позабыла, что в Голубом Холме жило столько народу. Но мой загадочный приезд взбудоражил их любопытство, многие помнили силу Великодушного и пришли с добрыми пожеланиями, а еще - чтобы выпить сидра.

На третий день Молли прибыла вскоре после ухода мистера Лори, якобы для того, чтобы принести мне огромную банку знаменитых маринованных огурчиков Мелинды, которые, как она помнила, я очень любила. Но, вообще-то, она пришла, чтобы порасспрашивать меня о Городе.

– Она, наверное, тебя на чердаке держит, – с чувством заявила Молли. – Ты же ничего не видела.

– Ну, я в основном учусь, – извиняясь, ответила я.

Молли покачала головой в изумлении; а затем несколько мужчин, которые пришли поговорить с Отцом и Жэром, зашли, чтобы выпить чаю. И только после ужина в тот вечер, когда посуда была намыта и зажжены свечи, мы остались одни и смогли поговорить. Робби стоял у меня перед глазами весь день, с тех пор как ушел священник: узкое лицо капитана светилось от его старой доброй беззаботной улыбки, знакомой мне со времен жизни в Городе, когда он заканчивал последние приготовления к плаванию, которое должно было принести ему богатство и жену.

Мы сидели у камина, все занятые чем-то, как сидели в те дни до судьбоносной поездки Отца. Я чинила сбрую: в семье не хотели, чтобы я работала, ведь мне отведено здесь лишь несколько дней, но я настояла; было приятно снова заниматься домашними делами, хотя мои пальцы действовали медленнее, чем когда-то. Все выглядело примерно так, как я помнила: я чувствовала себя уютнее от того, что видела вокруг, и я повторяла это себе. Мне хотелось увезти с собой как можно больше этой уверенности и чувства защищенности.

Хоуп закончила шов на платье, которое мастерила, и утащила меня прочь от кожаных заплат, чтобы использовать в качестве манекена, пришпиливая волны зеленого хлопка вокруг меня.

– Это тебе особо не поможет, – заметила я, неловко раскинув руки, пока она прикрепляла булавками полоску ткани мне на грудь. – Размер не тот.

Хоуп улыбнулась и заговорила со ртом, полным булавок.

– Вовсе нет, – ответила она. – Все, что нужно – это подшить подол. А в твоем огромном замке разве нет зеркал? Не понимаю, как ты не могла не заметить...

– Она никогда не замечала ничего, кроме книг или лошадей, еще с тех пор, как была ребенком, – произнесла Грейс: ее золотистая голова склонилась над рубашкой, которую сестра шила для Ричарда.

– Уродливым ребенком, – добавила я.

– Не начинай снова, – попросила Хоуп. – Не вертись, я скоро закончу, глупышка, если ты будешь спокойно стоять.

– Булавки колются, – пожаловалась я.

– Не кололись бы, если бы ты стояла спокойно, – твердо ответила Хоуп. – А разве ты не вырастаешь из своей одежды и тебе не шьют новую?

– Ну, нет, – сказала я. – Лидия и Бесси всегда следят за моим гардеробом, и тем или иным способом, они всегда одевают на меня то, что сидит идеально.

– Уфф, – удивилась Хоуп. – Вот если бы с одеждой близнецов было также.

– Ммм, – согласилась Грейс, перекусывая нитку.

– Но ты – не ты, если хоть чего-то не замечаешь, – заметила Хоуп, опустившись на колени, чтобы подогнуть подол.

– Что ж… в день, когда я приехала домой, я посмотрела на седло Великодушного, – услужливо начала я, пытаясь помочь. – Я помню, что стремянные ремни заменили в первый день моего пребывания здесь. Теперь я использую их на три петли длиннее, чем тогда. Как странно, я не помню, чтобы я их перестегивала.

– Что я вам говорила? – Грейс начала другой шов. – Только Красавице придет в голову измерять себя длиной стремени.

Все засмеялись.

– О, Боже, – сказала Грейс. – Я потеряла булавку. Она точно отыщется завтра, когда Ричард ступит на нее. Ладно, глупышка, теперь можешь его снимать.

– Как? – жалобно спросила я.

После того, как меня вынули из платья, я присела на камень у камина, куда поставила свою чашку с сидром, рядом с Грейс. Ненавижу нарушать уютную тишину.

– Я… есть еще одна причина, по которой я вернулась домой сейчас, – начала я.

Все бросили то, чем занимались, и посмотрели на меня. Тишину пронзили не только мои слова. Я уставилась на дно чашки.

– Я откладывала разговор с вами. Это о Грейс.

Моя старшая сестра уткнулась миниатюрным подбородком себе в колени и скрестила руки на них, прежде чем поднять на меня взгляд; глаза ее выражали нетерпение.

– В чем дело?

Я не знала ни одного подходящего способа, чтобы начать разговор.

– Робби вернулся домой, – очень медленно произнесла я. – Он прибыл к причалу в Городе утром того дня, когда я приехала домой. Я приехала, чтобы рассказать тебе – чтобы ты не вышла замуж за мистера Лори, пока снова не увидишься с Такером.

Грейс ахнула, когда я впервые упомянула Робби и вытянула руки, я схватила их.

– Ох, правда ли это? Не могу поверить, я так долго об этом мечтала. Красавица, это на самом деле так?

Я кивнула и она уставилась на меня, а затем ее взгляд остекленел и она упала в обморок, прямо мне на руки. Я аккуратно положила ее обратно в кресло, все остальные поднялись со своих мест, засуетившись. Отец подложил подушку под голову Грейс, а Хоуп исчезла на кухне и вернулась с бутылочкой, наполненной чем-то зловонным. Грейс пошевелилась и привстала, наблюдая, как мы хлопочем вокруг нее.

– Лучше бы это было правдой, – мрачно произнес Отец.

– Знаю, – полушепотом откликнулась я. – Так и есть.

Грейс медленно огляделась, затем ее взгляд упал на меня и прояснился.

– Откуда ты знаешь? Расскажи мне все. Ты его видела? Но ты упомянула, что он был в Городе. Прошу…

– Я видела его также, как и вас с Хоуп за беседой в гостиной в то утро, – объяснила я, глаза Грейс расширились и я услышала, как она переводит дыхание. – «Белый Ворон» полностью разрушен, не знаю, как Робби смог вообще привести корабль в порт. И выглядит капитан больным и усталым. Но он жив. Не ведаю, что он сделает, когда узнает, что случилось с тобой – со всеми нами.

– Жив, – прошептала Грейс и посмотрела на Отца широко раскрытыми глазами, в которых блестели капли летнего дождя. – Мы должны пригласить его приехать сюда так быстро, как получится. Он сможет отдохнуть здесь, восстановить силы.

Отец поднялся и прошел по комнате, задержавшись у камина.

– Ты уверена? – спросил он вновь, желая подтверждения и все же не готовый принять его. Я кивнула.

– Магия, – прошептал Жэр. – Ну что ж.

Отец еще раз прошелся по комнате (столь тесной для мужчины его размеров и ширины шага) и вновь остановился.

– Я немедленно напишу ему. Нужно также подготовить дела. Возможно, мне следует самому поехать.

Он, казалось, колебался.

– Не надо, – ответил Жэр. – Каллауэй отправляется в Город через несколько дней. Сегодня он спрашивал меня, может ли он что-то сделать для нас – и предложил сопровождать Красавицу, раз уж ее тетка не может как следует ее обеспечить. Вы можете доверить ему любое сообщение. Если попросите его привезти с собой Такера, можете быть уверены, что он привезет его, даже если понадобится привязать его к седлу.

Отец улыбнулся.

– Да, Ник Каллауэй хороший человек. Мне бы не хотелось повторять свое путешествие, если получится.

Никто не смотрел в мою сторону. После недолгого молчания, Отец повернулся к Грейс.

– Моя дорогая, шесть лет – это долгий срок. Возможно, тебе стоит подождать и подумать?

– Подождать? – повторила она. – Я ждала шесть лет. Робби не забыл меня, не больше, чем я его. И мы теперь равны: у обоих нет ни гроша.

Это было не совсем верно: по меркам Голубого Холма, мы были довольно богаты. Но Грейс поразила нас всех своим сияющим счастливым лицом, которого мы не видели уже шесть лет.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Я не буду больше ждать.

Жэр и Хоуп обменялись взглядами и медленно улыбнулись.

– Пошли за ним, Отец, – произнесла Грейс, голос ее звучал словно королевский приказ, безотказно и без размышлений подлежащий исполнению. – Прошу. Я тоже ему напишу.

– Хорошо, – ответил Отец.

Последующие три дня прокрались мимо меня также быстро и тайно, как и предыдущие; возможно, даже быстрее, потому что после моего сообщения о Робби, мы все были заняты только им и Грейс, которая едва помнила, что нужно чередовать ноги при ходьбе; внезапно и резко длительное ужасное ожидание окончилось. Письма от нее и Отца были доставлены Нику Каллауэю, который, после того, как его заверили, что я не нуждаюсь в сопровождении, объявил о своем отъезде на следующий день.

– У меня нет причин затягивать и я готов вернуться прежде, чем погода испортится – и так довольно рискованно ехать, учитывая время года, – заметил он. – Я буду там примерно через пять недель, если повезет, и вернусь домой через двенадцать; надеюсь, с вашим другом.

Он, очевидно, подумал, что было нечто странное в моем отъезде, но после того, как я вновь заверила его в своей безопасности, больше ничего не спрашивал.

– Моя поездка продлится гораздо дольше вашей, – сказала я.

– Ладно, мисс, приятного вам пути, – ответил он и ускакал, а мы остались, благодарные ему за то, что он не выяснял, откуда мы вообще узнали загадочную информацию о местонахождении капитана Такера.

На шестую ночь я сказала:

– Завтра мне придется уехать, понимаете?

И все заговорили одновременно, умоляя меня остаться еще на день. Я сидела у каминной решетки, покручивая кольцо на своем пальце и с грустью слушая просьбы. Хоуп и Грейс начали плакать. Я несколько минут молчала; наконец шум улегся и все затихли, словно горюя у могилы. Отец поднялся и положил руку мне на плечо.

– Еще один день, – попросил он. – Ведь это даже не полная неделя.

Я жевала губу, ощущая давление всей моей семьи: любовь, проходящая через руку Отца, приковала меня к моему месту.

– Ладно, – с усилием ответила я.

В ту ночь я плохо спала. Мой сон в те дни дома был без сновидений; по утрам я чувствовала себя слегка обманутой, но каждый раз забывала об этом, поскольку радовалась тому, что могу спуститься по лестнице и увидеть своего отца, сестер, брата и племянницу с племянником за завтраком. Но в эту ночь мне снились одержимые призраками углы замка, бесконечные пустые комнаты и зловещая тишина, которую я боялась в первые дни пребывания там. Но теперь все было гораздо хуже, потому что бессознательно через мой разум отзывалось эхо, оставляя мое тело пустым, словно раковину или холодную каменную пещеру, продуваемую ветром. Едва уловимое, успокаивающее ощущение от чьего-то присутствия, которому я научилась доверять в последние несколько месяцев, исчезло; замок был пуст и непредсказуем, словно в первую ночь моего прибытия. Где мое Чудовище? Я не могла найти его, не чувствовала его.

Проснулась я на рассвете, усталая и разбитая, и несколько минут смотрела на низкий косой потолок, прежде чем смогла заставить себя подняться с постели. Весь день я была в плохом настроении, мне ничего не нравилось; мое место было не здесь и мне не следует оставаться. Я пыталась скрыть свое нетерпение от семьи, но они с грустью и недоумением наблюдали за мной, пока я не стала отводить взгляд. В тот вечер, когда я съежилась у камина, с пустыми руками, которые не давали мне покоя, Отец спросил:

– Ты покинешь нас завтра утром?

Голос его дрожал.

Я взглянула на него, окруженного остальными.

– Я должна. Простите. Постарайтесь понять. Я обещала.

Отец попытался улыбнуться, но не смог.

– Тебя правильно назвали[22], – заметил он. – По крайней мере… мне все равно часто будут сниться сны о тебе?

Я кивнула.

– Что ж, хотя бы это мне известно, – выдавил он.

Я не смогла ответить и вскоре после этого поднялась к себе. Отложив в сторону скромную одежду, которую сестры одолжили мне, я разгладила складки на платье, в котором я прибыла сюда, и встряхнула его; Грейс и Хоуп хотели выстирать и выгладить мою одежду, но я отказалась – не стоило загружать их дополнительной работой. Они, в конце концов, согласились с моим упрямством, ведь срок был недолог; с огромным практическим опытом в таких делах они заявили, что я испорчу свое великолепное платье, но я покачала головой. Я оставлю его заботливым рукам Лидии и Бесси. Собирать мне было почти нечего, так что я легла и попыталась уснуть. Но эта ночь была еще хуже предыдущей: я постоянно вертелась, вцепившись в простыни. Наконец я уснула, но сны мои были тревожными.

Я шла по замку в поисках Чудовища, и, как и в прошлом сне, не могла найти его. «Меня легко найти, если ты действительно этого хочешь», – говорил он. Но я торопливо металась от комнаты к комнате – там не было ни Чудовища, ни ощущения его присутствия. Наконец я подошла к маленькой комнате, в которой впервые встретила его и где видела Робби в волшебном отражении. Чудовище сидело в большом кресле, словно не двинулось с тех пор, как я его оставила неделю назад; руки его лежали ладонями вверх на коленях, но правая была крепко сжата.

– О, Чудовище, – произнесла я. – Я думала, что никогда тебя не найду.

Но он не шевелился.

– Чудовище! – закричала я. – О, Чудовище!

Он мертв и это моя вина!

Я проснулась…

Тусклый серый свет, предвестник красно-золотистого рассвета, слегка озарил мое окно. Я порылась в поисках свечи, нашла ее и зажгла; в ее свечении я увидела, что роза, стоящая в вазе, умирает. Большинство лепестков уже опали и качались на воде словно мелкие, неподходящие для плавания лодки, покинутые ради более безопасного судна.

– Святые небеса, – произнесла я. – Я должна срочно вернуться.

Одевшись, я поторопилась вниз, вслепую находя дорогу сквозь дом, который больше не помнила; все спали. Я оставила одну седельную сумку, которую мы так и не открыли, и подняла другую – ее было более чем достаточно для моих скромных нужд; сумки всю неделю пролежали нетронутыми на столе в углу гостиной. Я взяла немного хлеба и сушеного мяса на кухне и побежала в конюшню. Я пометила дерево, возле которого обнаружила отпечатки копыт Великодушного на утро после приезда, и теперь направила взволнованного коня вдоль окраины леса, пока не увидела белый нож, вставленный в кору дерева. Я спешилась, поправляя уздечку на ходу, а Великодушный вскоре уже топтал кусты.

Но мы не нашли дорогу. Сначала меня это не беспокоило: конь трусил, скакал галопом и шел ровным шагом, пока утреннее солнце освещало нам путь, а лесная тропа расцветала зелеными, золотистыми и коричневыми красками. «Стоит лишь потеряться в лесу», – вспомнилось мне. Уже давно пропал из виду край леса. Я повернулась, чтобы убедиться: за деревьями виднелись тени деревьев, а за ними – лишь тени теней. Я спешилась, ослабила подпругу и поела, поделившись хлебом с конем; затем мы бок о бок прошлись немного, пока Великодушный не остыл. А потом мое нетерпение пересилило, я вновь забралась на коня и пустила его галопом.

Ветки деревьев хлестали меня по лицу, а походка Великодушного становилась неровной, когда он ступал по ухабистой дороге. Чем дальше мы ехали, тем хуже становилось. Все было не так, как в прошлый раз. К полудню мы устали и измучались, а Великодушный трусил без всякого желания прибавить шаг. Мы с отцом нашли дорогу спустя лишь несколько часов легкой езды. Я вновь спешилась и мы с конем зашагали рядом, изо рта его капала пена. Наконец мы дошли мелкого ручья; перейдя его, мы попили и, разгоряченные, освежились прохладной водой. Я отметила, что у воды был странный вкус – горьковатый, оставляющий на языке стойкое послевкусие.

Мы повернули и пошли вдоль по течению ручья, в поисках лучшего ориентира. Этот путь был немного легче: деревья и колючие кусты не росли близко к воде, а земля была мягче, окаймленная невысокими зарослями с огромными листьями и болотной травой. Ручеек что-то бормотал себе, не обращая на нас внимания, а резкий запах травы, ломавшейся под копытами Великодушного, щипал нам горло. Солнце прошлось по полуденному небу, но дороги, которую мы искали, не было видно. По проблескам света сквозь деревья я поняла, что мы еще едем более или менее в направлении, по которому двигались до рассвета; но, возможно, в этом лесу это было бесполезно. И я не знала, ни лежал ли замок Чудовища в самой середине леса, ни того, куда мы двигались – к центру ли? Нам оставалось лишь продолжать путь. Сумерки накрыли нас: теперь мы точно потерялись. Я совершенно не ориентировалась в лесу. Но не думала, что это было необходимо.

Великодушный продолжал послушно трусить. Проехав уже больше двенадцати часов, даже конь почти истощил свои силы; мы останавливались, чтобы передохнуть, редко и ненадолго. Мне не было покоя. Я снова спешилась и пошла рядом с конем. Великодушный спотыкался, чаще, чем вокруг нас вырастали тени. Я не обращала внимания на себя, хотя, когда остановилась, чтобы взглянуть на небо, мои ноги, обутые в мягкие туфли, воспользовались минутой отдыха и дали мне знать, что они болят и покрыты синяками. Великодушный же стоял спокойно, свесив огромную голову.

– Это немного поможет, – сказала я, сняла седло с уздечкой и аккуратно повесила их на подходящий для этого сук. – Кто знает, вдруг мы сможем вернуться за ними.

Я взяла остатки еды, что была с собой, затем повесила седельную сумку на луку седла. Подумав секунду, я сняла свою тяжелую юбку и добавила ее туда же, повязав плащ поверх нижних юбок и крепко затянув ленту на поясе.

– Идем, – позвала я. Великодушный осторожно встряхнулся и взглянул на меня. – Я тоже не знаю, что происходит. Идем.

И он последовал за мной. Отсутствие юбки значительно помогло моим ногам.

Последний лучик света померк и серебряная вода окрасилась черным, когда вдруг я увидела слабый блеск сквозь деревья слева от себя. Он мерцал долго и постоянно, слишком спокойно и прямо, чтобы быть отблеском текущей воды. У меня перехватило дыхание, и я начала пробираться сквозь внезапно ставшими густыми кусты, Великодушный фыркал и с треском следовал за мной. Это была дорога. Она тянулась справа от меня и кончалась в нескольких футах слева, вся в неровных клочках песка и камня. Она не была ровной и прямой, как мне запомнилось, но глаза мои устали и слезились. Ноги ступили на дорогу как раз тогда, когда последний луч света умер, в темноте превращая ее в грязное пятно.

– Нам придется подождать, пока взойдет луна, – раздраженно сказала я.

Постояв немного, бесполезно озираясь вокруг себя, я прошла обратно к краю дороги и села под деревом. Великодушный внимательно осмотрел меня, потом вступил на дорогу из песка и повалялся на ней, фыркая, громко выдыхая и вскидывая копыта. Вернувшись, он осыпал меня пылью, а я скормила ему еще хлеба. Он пожевал листья на дереве, под которым я сидела, а потом опустился, чтобы устроиться ко сну. Я уселась, обвив руками колени, ожидая, пока луна взойдет достаточно высоко, чтобы осветить нам путь. Казалось, прошли часы, хотя это было не так: луна поднялась рано, небо было чистым и безоблачным; а свет звезд стал настолько ярок, что от него несколько спутанных кустов отбросили тени. Дорога стала тусклой и бледной лентой, тянущейся в лес – она мало что обещала. Я вздохнула, затем подошла к коню и похлопала его по лопатке.

– Можно на тебе прокатиться? – я стерла грязь с его спины уголком плаща и взобралась на него, опираясь на низко висящую ветку.

Впервые я научила его повиноваться моим ногам и голосу, когда он был годовалым жеребенком, прежде чем на него одели сбрую; но это было давно и я ощутила неуверенность, сев на его широкую спину без седла. Но он ступил на дорогу и пошел спокойной рысью, чуть покачиваясь, а я вцепилась в его гриву, так что все прошло довольно сносно. Я обнаружила, что засыпаю на ходу. Только перемена в скорости шага коня удерживала меня ото сна: рысью, легким кантером, галопом и снова рысью – он нашел свой темп. Конь поднял голову и навострил уши, а я сосредоточилась на том, чтобы не упасть – и не думать о том, что ожидает меня впереди. Сначала нам надо отыскать замок.

Может, прошло несколько ночей, а я не осознавала этого. Великодушный перешел с рыси на медленный шаг, а затем – вообще остановился. Я открыла глаза и чуть огляделась. Мы подъехали к огромным серебристым воротам, но они не открылись, даже когда конь выставил нос, дотронувшись до них. Я заставила Великодушного опускаться, пока не смогла дотянуться до ворот и толкнуть их своей рукой; ладонью я почувствовала их поверхность - гладкую и слегка прохладную. Ворота вздрогнули, словно испуганное животное, и казалось, внезапно озарились теплым серым светом, как земля на заре. Они медленно отворились с легким вздохом. Я не стала долго раздумывать; Великодушный пустился галопом, как только ворота открылись настолько, чтобы мы смогли проехать. Я наклонилась вперед, держась за него руками и ногами.

Замка не было видно, пока мы к нему не подъехали. Было темно, темнее, чем тени, который он отбрасывал; даже лунный свет избегал замка. Огни в саду были немногочисленны и тусклы, закрывая нам путь, когда мы галопом мчались по полю и сквозь декоративные деревья. Великодушный проехал прямо в конюшню и остановился. Я съехала с его спины, и ноги мои чуть не сложились подо мной, когда я спустилась на землю. Дверь конюшни не открылась. Я положила на нее обе ладони, она задрожала, как и ворота, но не отворилась. Я толкнула ее в направлении, в котором она обычно открывалась: медленно и с сизифовым трудом мне удалось ее открыть. Пара свечей освещали путь, когда мы зашли. Я отворила дверь стойла и послала Великодушного внутрь, накинула на него, разгоряченного, попону, слегка похлопала его, поблагодарила и ушла. Я потом за ним поухаживаю. Мне надо найти Чудовище.

К моему величайшему облегчению, огромные парадные двери замка были открыты. Я вбежала внутрь. Зажегся светильник – фитиль его почти угасал. Я подняла его и поправила: незатейливая медная рама и стеклянный пузырь защищали пламя. Я взяла его с собой вниз по коридору. В столовой было прохладно и тихо, как и в гостиной напротив, хотя обе двери были настежь открыты. Я прошла наверх.

Все было гораздо хуже, чем в моих снах. Я устала, смертельно устала, была измучена и голодна, и так грязна, что складки моих нижних юбок натирали мне тело, когда я двигалась; ноги мои болели все сильнее с каждым шагом. Я была слишком утомлена, чтобы думать; все, что было у меня на уме: «Я должна найти Чудовище». Но я не могла отыскать его. Я настолько устала, что не смогла даже выкрикнуть его имя и слишком онемела, чтобы услышать его ответ. Чувства мои притупились: я не ощущала его присутствия. Замок никогда не был таким огромным. Я пересекла тысячи коридоров, прошла сквозь сотни комнат, но нигде не слышала шума, который могли издавать Лидия и Бесси. Замок был заброшен, холоден и промозгл, словно пустовал многие годы. Некоторые плотные тени вполне могли быть пылью и паутиной. Хорошо, что я взяла лампу с собой, потому что из те немногие свечи, что зажигались при моем приближении, почти сразу же угасали, немного поморгав, словно попытка давалась им слишком тяжело. Рука моя заболела от долгого держания лампы на весу, а пламя дрожало, потому что дрожала я; легкое сияние светильника лилось на меня, но ни в одной из теней не было Чудовища. Мои робкие шаги отзывались эхом одиночества.

Прошло еще больше времени. Я споткнулась о край ковра и растянулась на полу: лампа перевернулась и потухла. Я лежала там, где упала, слишком измученная, чтобы двигаться, и обнаружила, что всхлипываю. С трудом приподнявшись, я села, рассердившись на свою слабость, и беспомощно взглянула вниз по длинному коридору в направлении, по которому я двигалась, когда упала; и в темноте мне привиделся мелкий лучик света. Свет. Я поднялась и пошла к нему.

В этой комнате я обнаружила Чудовище в свою первую ночь здесь, и она же снилась мне в последнюю ночь дома. Сквозь полуприкрытую дверь, заскрипевшую от моего толчка, было видно затухающий в камине огонь.

Чудовище сидело в своем широком кресле: сжатая рука на колене, словно он не двигался с того момента, как я оставила его неделю назад.

– Чудовище! – закричала я, а он не пошевелился. – Ты не можешь умереть. Прошу, не умирай. Вернись ко мне, – повторяла я, опустившись на колени перед креслом.

Он не шевельнулся. Я лихорадочно осмотрелась. Ваза с розами стояла у его локтя. Цветы высохли, а лепестки валялись на полу. Я вытащила белый платок из его внутреннего кармана, обмакнула в воду и положила Чудовищу на лоб.

– Любовь моя, очнись, – взмолилась я.

Очень медленно он поднял веки. Я не смела шевельнуться. Он моргнул (блеск вернулся в его тусклые глаза) и увидел меня.

– Красавица, – сказал он.

– Я здесь, милое Чудовище, – откликнулась я.

– Я решил, что ты нарушила свое обещание, – продолжил он; и тени упрека не было в его голосе, но какое-то мгновение я не смогла говорить.

– Я поздно выехала, – ответила я. – И очень долго пришлось искать путь обратно через лес.

– Да, верно, – отозвался он, произнося слова с легкими перерывами. – Прости. Я не мог помочь тебе.

– Неважно, – сказала я. – Лишь бы с тобой все было в порядке. Теперь тебе станет лучше? Я больше никогда не оставлю тебя.

Он улыбнулся.

– Со мной все будет хорошо. Спасибо тебе, Красавица.

Я вздохнула и начала подниматься, но пошатнулась и едва не упала, схватившись за ручку кресла. Мир всколыхнулся вокруг меня, словно темная вода в трюме, я не чувствовала своих ног. Чудовище протянуло руку и я опустилась ему на колени.

– Прости, – извинилась я.

– Ты очень устала и тебе надо отдохнуть, – отозвался он. – Теперь ты дома и в безопасности.

Я покачала головой. Теперь, когда мой самый страшный кошмар исчез, несколько мыслей слегка тревожили мое сознание.

– Не сейчас. Мне надо пойти к Великодушному… без него я бы все еще шагала в лесу… но сначала я должна была найти тебя… и должна кое-что тебе сказать.

– Не сейчас, – сказал он.

– Нет, сейчас, – ответила я.

И помолчала минуту, пока мир не перестал вращаться. Я слушала дыхание Чудовища: не думала, что он дышал, когда я вошла в комнату.

– Смотри, – заметила я. – Рассвет.

Розовые завитки вскарабкались над лесом, и робкий свет пробился сквозь окно, мы смогли ясно увидеть лица друг друга. Чудовище было одето в золотой бархат, заметила я, вместо темно-коричневого, в котором я видела его в последний раз.

– Теперь я могу поспать, – продолжила я. – Наступил день. Все, что я хочу – это позавтракать.

Я поднялась и прошла к окну. Свет становился ярче и с ним возвращались мои силы. Я наклонилась, поставив локти на подоконник, и взглянула на сады. Никогда прежде они не казались мне такими прекрасными. Чудовище присоединилось ко мне у окна.

– Приятно снова быть здесь, – произнесла я.

– Твоей семье понравились новости, которые ты сообщила? – спросил он.

Я кивнула.

– Да. Грейс теперь не успокоится, пока не получит от него точные вести. Но все в порядке. Они надеются, что он вернется к ним с человеком, который везет ему письма от Грейс и Отца. Ты позволишь мне… иногда… вновь смотреть на них? – робко спросила я.

Чудовище кивнуло.

– Конечно. Хотя, ты знаешь, мне немного жаль молодого священника.

Я снова выглянула в окно. Махнула рукой, показывая на поля и сады, и спросила:

– Ты… все это не сильно пострадало от моего… позднего приезда?

– Нет, Красавица, не волнуйся, – сказал он.

Я замешкалась.

– Что произошло бы, если… если бы я не вернулась?

– Что произошло бы? Ничего, – ответил он. – Совсем ничего.

Я уставилась на него, не понимая, пока его ответ повис между нами в утреннем воздухе.

– Ничего? Но…

Я остановилась, не желая упоминать или скорее, вспоминать, его ужасающую неподвижность, когда я вошла в комнату.

– Я умирал? – закончил он. – Да. Я умер бы, а вы с Великодушным вернулись бы к семье; а через двести лет замок этот затерялся бы в разросшихся садах, лес подобрался бы к порогу, а в башнях вили бы гнезда птицы. А еще через две сотни лет, даже легенды бы умерли, и остались бы только камни.

Я глубоко вздохнула.

– Тогда вот что я должна тебе сказать, – я подняла на него взгляд.

Чудовище вопросительно посмотрело на меня. Я взглянула вниз и быстро сказала серым камням подоконника:

– Я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж.

Кажется, я потеряла сознание, уже не в первый раз. Чудовище исчезло, а за ним и все остальное, или, быть может, это произошло одновременно. Яркая вспышка света – словно взорвалось солнце, а затем меня ударило волной воздуха и поднялся гул: звон колоколов, огромных соборных колоколов и шум толпы, кричащей и радующейся, ржание лошадей, даже выстрелы пушек. Я съежилась прямо там, где стояла и закрыла уши руками, но это совсем не помогло. Замок задрожал подо мной, словно камни в самом основании крепости хлопали в ладони ; затем пол ушел из-под моих ног и меня ударило волнами света и звука. Внезапно все успокоилось также быстро, как и началось. Я опустила руки и с опаской открыла глаза. Сады выглядели по-старому; возможно, солнечный свет стал немного ярче, но ведь было утро и солнце только вставало. Я обернулась и оглядела комнату.

Чудовища нигде не было. Рядом со мной стоял мужчина, одетый в золотой бархат, как и хозяин замка, с белыми кружевами на запястьях и у горла. У него были карие глаза и кудрявые каштановые волосы с седыми прядями. Мужчина был выше меня, хотя не так высок, как Чудовище; и пока я смотрела на него с изумлением, он улыбался мне, кажется, чуть неуверенно. Он был ошеломляюще красив; я моргнула, почувствовав себя глупо.

– Мое Чудовище, – начала я и голос мой прозвучал пискляво. Я почувствовала себя школьницей рядом с этим великолепным джентльменом. – Где он? Я должна найти его…

И я попятилась от окна, не отрывая взгляда от своего неожиданного гостя.

– Подожди, Красавица, – сказал мужчина.

Я остановилась.

– Ваш голос, – отозвалась я. – Мне знаком ваш голос.

– Я и есть Чудовище, – ответил он. – На мне лежало проклятье: я должен был жить в этом замке, будучи ужасным Чудовищем, пока однажды какая-нибудь девушка меня не полюбит, несмотря на мое уродство, и не пообещает выйти за меня.

Я продолжала потрясенно глядеть на него. Голос мой казался мне слабым и звучал глупо.

– Ваш голос… я узнаю его, но он звучит по-другому.

И задала абсурдный вопрос:

– Это и правда ты? В смысле… Я… Что ж, мне довольно сложно…

Я оборвала себя, закрыв лицо руками, и ущипнула себя за подбородок, убедившись, что это не сон; послышался звон браслетов, падающих на мое запястье.

– Да, это и правда я, – мягко ответил он. – но голос мой теперь раздается из груди меньшего размера – человеческой.

– Ты - тот молодой человек с последнего портрета в галерее, – внезапно осенило меня.

Он сухо улыбнулся.

– Да, но, боюсь, теперь я не так молод; Даже заклятия не могут полностью защитить от времени. И я не чувствую себя больше молодым. – Он опустил взгляд на свои руки. – Первые десять лет я учился ходить прямо, как человек.

– Кто сделал это с тобой? – спросила я, вновь попятившись к подоконнику, благодарная за его поддержку, как была благодарна перилам балкона в другую ночь первой встречи несколько месяцев назад.

Он замер.

– Это, вроде как, старое семейное проклятие. Мои предки, хм, вели себя довольно по-ханжески, из кожи вон лезли, пытаясь произвести впечатление на соседей своим благочестием. После первых нескольких поколений фарисейской семейки, местный колдун потерял терпение и проклял их: но, к несчастью, их добродетель была значительней, чем они о ней говорили, так что проклятье не сработало. Но, будучи колдуном, он решил подождать их первой ошибки. Моя семья посмеялась, что не помогло его настроению – и к несчастью для меня, в конце концов, ошибку совершил именно я. Возможно, ты заметила орнамент на парадных дверях.

Я кивнула.

– Это я, два века назад.

Он отвел взгляд, а когда вновь посмотрел на меня, то вынужденно улыбнулся.

– Прости, я так стар, думаю, счет идет как год за десять. Я очень долго ждал. И теперь не могу тебя отпустить, понимаешь. Надеюсь, ты не будешь сильно возражать.

– Я не могу выйти за тебя, – возразила я и улыбка покинула его лицо, словно ее срезали, а глаза потемнели и наполнились печалью. Я продолжала бормотать, – Посмотри на себя. Ты должен жениться на королеве или ком-то подобном, на герцогине, не меньше, а не на такой серой посредственности, как я. У меня ничего нет – ни приданого, даже титула не имеется.

– Красавица, – начал он.

– И не стоит считать себя мои должником, потому что я сняла твое проклятье. Ты… – заторопилась я, – столько сделал для моей семьи и для меня. Я никогда не забуду… время, проведенное здесь.

Выражение его лица становилось все удивленнее, пока я говорила.

– Давай оставим в покое мой долг, ох, и ответственность на мгновение. Кажется, мы уже беседовали о чем-то подобном в самом начале нашего знакомства. У тебя имеется какое-то странное ошибочное мнение о своей внешности. – Он посмотрел через плечо. – Если я правильно помню, то в коридоре должно было появиться зеркало. Идем.

Он вытянул руку и я с неохотой вложила в нее свою, вновь послышался звон браслетов и я опустила взгляд.

– Святые небеса! – воскликнула я. – Они снова это сделали. Но как…?

На мне было серебристое платье принцессы: юбки окутывали меня сияющим туманом и я гадала, как же это я не заметила, что мои спутанные волосы вновь стали чистыми и уложились в прическу. Казалось, что я приняла ванну, пока пол танцевал под моими ногами, а усталость смело как рукой, вместе с грязью от поездки. Я почувствовала ожерелье с грифоном на своей шее и туфли на высоком каблуке – на ногах.

Заметив перемену, я попыталась выдернуть свою руку, но он сжал пальцы.

– Идем, – повторил он.

У меня не было выбора. С грустью последовав за ним в коридор, где, как он и сказал, стояло зеркало в золотой раме, настолько огромное, что вмещало отражения нас обоих, стоявших бок о бок, я взглянула на себя.

Девушка в зеркале не могла быть мной, я была уверена в этом, несмотря на то, что мужчина в золотом бархате держал меня за руку так же, как и девушку в отражении. Она была высока. «Ну что ж, – сказала я себе, – и правда, помнится, что теперь я довольно высока». Волосы девушки отливали рыжеватым, медным оттенком, а глаза – что самое странное – не были грязновато-коричневого цвета, а сияли прозрачным янтарем с зелеными крапинками. И платье на ней выглядело прекрасно, несмотря на то, что щеки ее отчаянно пылали – я чувствовала то же самое на своих. И наклонилась ближе, завороженная. Нет, это и правда была я, на самом деле.

Изгиб бровей - темная неровная арка - был на месте, придавая моим глазам скептическое выражение; но ведь я видела их в зеркале, возможно, это было правдой. Я узнала высокие и широкие скулы, однако лицо мое округлилось, заполняя их, а одна сторона рта все еще была выше другой и на ней виднелась ямочка.

– Убедилась? – спросил мужчина в зеркале.

– О Боже, – ответила девушка. – Это все магия, она исчезнет. Это невозможно.

Он положил руки на мои обнаженные плечи и развернул меня лицом к себе.

– Я должен предупредить тебя, моя дорогая, что у нас не так много времени. Все в замке начнут просыпаться и обнаружат, что они вновь существуют, а затем они найдут меня и встретят свою новую хозяйку. Не осталось магии, которая навредит тебе, и ничего, что может исчезнуть. Твоя семья скоро приедет (вместе с Робби) и если наш священник проснется вовремя и вспомнит, где оставил Библию, мы сможем устроить свадьбу сегодня после полудня. Двойную, если пожелаешь – вместе с твоей сестрой.

На мгновение мне привиделась моя семья – они ехали по полю к замку. За ними, как я заметила, не было колючего забора, а серебристые ворота обрамляли широкую белую дорогу, что вела через парк, который когда-то был темным заколдованным лесом. Хоуп ехала на гнедой кобыле - Сидре; Грейс – на лошади чуть светлее мастью, чем ее чудесные волосы. Кони Жэра и Робби были бурыми, с темными конечностями и ушами; гнедой Одиссей вез Отца, а Мелинда скакала рядом на светлой кобылке: розовые юбки хозяйки Грифона водопадом спускались на белую лошадь, а лицо женщины светилось так же, как и лица моих сестер.

Семья моя была одета богато – в те вещи, что я нашла в седельных сумках: Отец в белом и переливающихся оттенках аквамарина; Жэр – в красном, сером и черном, словно благородный лорд – ехал рядом с Хоуп, одетой в зеленое платье и изумруды цвета морской волны. Грейс – бок о бок, в золотой парче и рубинах, а Робби – в алом и зеленом, держался поблизости – рука в ее руке, вновь здоровый, сильный и счастливый. В его волосах виднелась седина, но этот яркий контраст шел ему, придавая красивому лицу выражение мудрости, а глазам – благородство.

За ними по белой дороге следовали сотни людей: многие ехали в повозках и верхом, словно шикарная процессия, собравшаяся на коронацию. Последние из них были так далеко, что я не могла отличить их от зеленых листьев и цветов, а их гул - от пения птиц.

Картинка исчезла, когда мужчина рядом продолжил:

– Я люблю тебя, Красавица. Ты выйдешь за меня?

– Да, – ответила я.

Он обнял меня своими золотистыми руками и поцеловал. Потом мы отстранились, но лишь на небольшое расстояние, чтобы, улыбнувшись, взглянуть друг на друга.

Он поднес мою руку к своим губам и задержал их там на мгновение.

– Теперь пройдем? – спросил он.

Я повернула голову, прислушиваясь к шумному гулу, градом нарастающему в замке под нами. Легкая дрожь от звука и движения колебала порог коридора с колоннами, в котором мы стояли вдвоем; но я подумала, что мои уши уловили знакомое ворчание.

– Думаю, я слышу Лидию.

Он тоже повернул голову.

– Весьма вероятно. Боюсь, ты обнаружишь, что в замке теперь есть множество Лидий. Мне вспоминается целая армия экономок – одна энергичнее другой. – Он помолчал. – Так ты знаешь о Лидии и Бесси?

Я кивнула.

– Я слушала… (благодарная публика, как ты понимаешь…) их разговоры уже несколько месяцев. С той ночи, как я потеряла сознание, – застенчиво продолжила я. – Понимаешь? Когда я начала все видеть.

Он улыбнулся.

– Да, понимаю. – И чуть смелее добавил: – Тогда ты немного подготовлена. Они были так добры ко мне: им не нужно было оставаться, когда пришло время измениться, но они так решили, ради меня – ради той человечности, что осталась во мне. Хотя теперь я должен признать, что иногда их чересчур здравомыслящее ко всему (даже к проклятью) отношение могло равно успокаивать и раздражать. Осмелюсь заметить, что тебе об этом кое-что известно.

– Да, верно, – ответила я и на мгновение опустила взгляд. – Я часто волновалась о том, что мне предстояло выяснить и о той последней надежде, о которой они говорили.

– Теперь ты понимаешь, правда? – спросил он и пальцем приподнял мой подбородок. – По условиям заклятья ты должна была согласиться выйти за Чудовище. Лидия и Бесси, с их разумом, направленным на полировку серебра и чистку ковров, вряд ли могли это понять. Прости.

Я улыбнулась.

– Теперь все ясно. Но это неважно и тебе не стоит извиняться. Они и ко мне были очень добры. Даже если у нас и расходились мнения насчет подходящих платьев.

Он мгновение обдумывал мои слова, потом хитрый огонек зажегся в его глазах, и он, наконец, спросил:

– Так это и было то платье, из-за которого в ту ночь ты не вышла из комнаты?

Я заулыбалась и кивнула, мы рассмеялись; а последние тени ускользнули прочь из углов замка и вылетели в окно как летучие мыши, чтобы никогда не возвращаться.

Он взял меня под руку; перед нами, на широком, ярко залитым солнцем дворе мы услышали цокот копыт и смех Грейс, которая спешивалась. Затем я услышала голос Мелинды и Отца, отвечающего ей.

– Тройная церемония, я думаю? – спросил мой любимый.

А Жэр сказал:

– Там, где Великодушный, и Красавица недалеко.

Я увидела своего коня, стоящего прямо и гордо, сияющего, словно небо перед зимней бурей: его грива реяла на холке, словно грозовые облака на горизонте. На него накинули малиновый и золотистый плед, а красную розу воткнули в оголовье. Рядом с ним стоял черный жеребец – такой же, как и Великодушный, будто брат ему; седло его было серебряным, а попона – сапфирово-синяя; белая роза луной сияла меж его темных ушей.

И как только я увидела двух грумов, одетых в зеленое и белое, стоящих рядом с лошадьми, и еще нескольких слуг, помогающих моей семье, а потом и еще нескольких, выбегающих из стойла, одетых в ливреи, с красными и белыми розами на груди (слуги намеревались помочь толпе людей, собирающихся во дворе) – картинка вновь исчезла.

Я обернулась к мужчине, стоявшему рядом.

– Я даже не знаю твоего имени.

Он улыбнулся.

– Боюсь, я больше его не помню. Тебе придется придумать мне имя. Идем, представишь меня своей семье. Я с нетерпением жду встречи с ними.

– А я с нетерпением жду их встречи с тобой, – откликнулась я.

Мы покинули коридор, в котором Красавица впервые повстречала Чудовище, и вместе спустились по лестнице, пока тысячи свечей приветственно зажигались в хрустальных канделябрах, яркостью соперничая с солнцем. Когда мы подошли к передней зале, двери отворились и море звуков, запахов и цвета нахлынуло и вспенилось у наших ног. Моя семья стояла у порога, с нетерпением на лицах. Толпа увидела нас, послышались одобрительные возгласы; Великодушный и его брат заржали и начали бить копытами. Зазвучала громкая музыка: рожки, трубы и колокола...

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Переводчик: Mad Russian

Бета-ридер: Pchelka, Amica

Принять участие в работе Лиги переводчиков http://lady.webnice.ru/forum/viewtopic.php?t=5151

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

[1]

Грейс, Хоуп и Онор — Прощение, Надежда и Честь (возможные русские эквиваленты - Вера, Надежда, Любовь) – христианские имена, которые давали девицам в надежде, что их характер будет соответствовать именам

[2]

Еврипид — древнегреческий драматург, представитель новой аттической трагедии, в которой психология преобладает над идеей божественного рока

[3]

Пара сотен футов - около шестидесяти метров

[4]

Тридцать миль - около пятидесяти километров

[5]

Фут - примерно 0,3 метра

[6]

"...одета в черный капюшон и держала топор в руках..." - Традиционно палачи закрывали лицо черным или красным капюшоном. Хотя некоторые современные историки утверждают, что такого обычая не существовало.

[7]

Мерси (англ. Mercy) – милосердие, жалость, сострадание

[8]

Онор (англ. Honour) - честь, благородство

[9]

«Королева фей» (англ. The Faerie Queen) — аллегорическая рыцарская поэма Эдмунда Спенсера, оставшаяся незаконченной. Первое издание в трех книгах вышло в 1590 году, второе издание в шести книгах в 1596 году. Одна из самых длинных английских поэм.

[10]

Эол - бог ветров в греческой мифологии

[11]

"Письма Баламута" (англ. The Screwtape Letters) — повесть-книга Клайва Льюиса, написанная в 1942 году в традициях эпистолярного жанра, где внешне забавное повествование скрывает в себе серьёзную духовную проблематику

[12]

В пятидесяти футах - около 15 метров

[13]

Древнегреческие пьесы Еврипида: "Вакханки" - 407 г. до н.э., "Медея" - 431 г. до н.э.

[14]

Тетралогия «Король былого и грядущего» (The Once and Future King)  английского писателя Теренса Хэнбери Уайта (1906—1964) — одна из самых знаменитых и необычных книг жанра «фэнтези». Воссозданная на основе британских легенд и мифов история «короля былого и грядущего» Артура, его учителя - волшебника Мерлина и рыцарей Круглого Стола, представляет собой удивительное сочетание фантастической сказки и реальной истории, юмора и трагедии.

[15]

Роман "Ламмермурская невеста" ("The Bride of Lammermoor") сэра Вальтера Скотта, четвертый роман из цикла "Рассказы трактирщика", выходившего под вымышленным именем Питера Петтисона, - появился в 1819 году. Есть еще опера - "Лючия Ди Ламмермур", написанная Гаэтано Доницетти на основе либретто Сальваторе Каммарано, который, в свою очередь взял за идею произведение Скотта.

[16]

"Кольцо и книга" (The Ring and the Book) - 1868 - 1869, роман в стихах Роберта Браунинга

[17]

Гай Валерий Катулл - римский поэт, I в. н. э., римский мимограф, автор утраченных сценических мимов. Среди них был один под названием Привидение (Phasma), который Ювенал назвал "крикливым", а также Laureolus, в котором злодея с этим именем распинали на сцене. О К. упоминают Иосиф Флавий, Светоний, Тертуллиан.

[18]

Харон - в древнегреческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс в Аид (подземное царство мертвых). Харон перевозит умерших по водам подземных рек, получая за это плату в один обол (по погребальному обряду находящийся у покойников под языком).

[19]

Персефона — В древнегреческой мифологии - богиня плодородия и царства мёртвых. Супруга Аида, который похитил её и унёс в своё царство. Узнав о похищении, Деметра (ее мать) обратилась за помощью к Зевсу с требованием вернуть Персефону. Аид отпустил Персефону, но перед освобождением дал ей несколько зерен граната – плода, ассоциировавшегося с ним. Персефона, всё это время отказывавшаяся от пищи, проглотила зёрна – и тем самым оказалась обречена на возвращение в царство Аида.

[20]

Порфир (от греч. porphyreos — тёмно-красный, пурпурный) - общее название эффузивных кислых горных пород, имеющих порфировую структуру. Мелкокристаллическая изверженная горная порода с крупными включениями. По химическому составу близок к граниту.

[21]

"... суд Париса над тремя богинями, как причину Троянской войны ..."  — Между тремя богинями: женой Зевса Герой, воительницей Афиной и богиней любви Афродитой возник спор, кому по праву принадлежит яблоко (оно должно было быть у самой красивой из них). Зевс перевел стрелки на Гермеса, а тот в свою очередь отнес яблоко сыну царя Трои Парису. Древнегреческие бабоньки сулили всяческие блага парню, но вместо власти и земель он выбрал дар Афродиты – любовь прекрасной женщины (Елена, кстати, ужо замужем была), которую Парис благополучно похитил, тем самым начав Троянскую войну.

[22]

"... Тебя правильно назвали ..."  — настоящее имя Красавицы - Онор, в переводе - честь, благородство

Content

Робин Мак-Кинли
Красавица

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания