Михаил Нестеров

Оружие без предохранителя

Сила зла теперь уже не в руках маленького ребенка.

Дэвид Зельцер

Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом, живущим либо умершим, чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они – результат писательского творчества, не более. Взгляды и высказанные мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к религии, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Вместо пролога

...Виктор смотрит на лицо Трампа, потом – Татьяны, красивой, избалованной, истраханной. Слышит свой голос: «Помощь пришла». Потом его выталкивают из машины. То, что он смертельно ранен, он понимает только тогда, когда через неплотно сжатые веки видит скорбное лицо Михея, чувствует его прощальное рукопожатие. А потом глядит на себя со стороны и чуть сверху...

Он лежит на асфальте. Михей пожимает его руку, и Виктор читает мысли друга. Михей благодарит его за дружбу, поддержку, за то, что тот всегда был рядом, за «тест на совместимость». Он будто надеется на скорую встречу. И вот он убегает. Просто пропадает из кадра.

А Виктор не может повернуть голову. Он словно подвешен на сотнях крючьев, пронзивших тело. Но это длится недолго. Чья-то рука нажимает на рычаг, и слабеющая пневматика опускает его. Он снова в своем теле. И его пронзает жуткая боль. Вместе с тем ему уже ничего не страшно. Он словно заглянул в будущее и увидел, что находится за чертой смерти. Там была жизнь без боли. За такое состояние можно отдать голос, слух, зрение, оставить только знание о самой вечной жизни.

Часть 1

Долгая дорога домой

Больцано, Италия, июль 2009 года

Сонни Новелла проснулся в это утро с головной болью. Он назвал ее мигренью, не совсем четко понимая значение этого слова. Она дала знать о себе два или три дня назад, но Новелла тогда не придал этому значения; головная боль прошла сама собой и незаметно. И вот сегодня он, открыв аптечку и наткнувшись на пузырек панадола, сам себе поставил диагноз. Он решил, что простужен. Болезнь тихонько подбиралась к нему. Как озноб? Он повел плечами. Зябко – не получилось. Но он все равно принял две таблетки панадола и две – аспирина. Головная боль пройдет, если не обращать на нее внимания. «Легко сказать», – подумал Новелла. Но точно знал, что через пару часов удивится: как и куда канула боль? Одно облегчение последует за другим.

Выпив кофе, Сонни только теперь повязал галстук и осмотрел себя в зеркале. Ему шла голубая рубашка с короткими рукавами и темно-синий в светлую полоску галстук. У него были массивные надбровные дуги, глаза чуть навыкате, тяжелый подбородок. Он не любил короткие прически; сколько себя помнил, зачесывал волосы справа налево (он был левшой), состригал волосы так, чтобы пробор не казался явным и не смотрелся свежим шрамом.

Брендом Сонни Новелла был его же ум, а точнее, образ мыслей и привычек. В 1998 году он, двадцатитрехлетний лейтенант, возглавил отдел в ЦРУ, хотя окончил знаменитую академию ФБР в Куонтико и стал куратором программы Free Reason – «Свободный разум», а в другой интерпретации – «бесплатный».

Фактически день в день в двух разных странах стартовали схожие проекты. Но в США проект был более секретным. Сонни Новелла дал этому феномену пространное и четкое определение: в России проект находился за семью ширмами, тогда как в США ширмам предпочитали дистанции. Такое заключение Новелла сделал только тогда, когда узнал о российском проекте-близнеце под названием «Организованный резерв». Он сильно удивился, узнав, что русские добились четырех выпусков, американцы же – неполных двух. Секретную школу (она находилась на базе ВМФ на одном из островов Ки-Уэста, штат Флорида) пришлось закрыть, едва в прессу просочилась информация о существовании проекта. Можно было попытаться сохранить школу. Как?

Новелла приводил только один пример. Чтобы скрыть проект по летательным аппаратам нового поколения, Пентагон и ЦРУ пустили «утку» про НЛО. И до сегодняшнего дня подпитывали ее все новыми подробностями, включая снимки и ролики. Это были отличные шоры для общественности и неиссякаемый источник оптимизма для уфологов.

Но из аппарата президента пришла недвусмысленная резолюция: «Нам этого не надо». Результат – отбросы с Гарлема вернулись догнивать на свою помойку.

Когда у Новеллы спросили, какую последовательность он выбирает (сначала материалы по русской школе или сам полуживой продукт), он ответил: «Материалы важнее».

Он был впечатлен подготовительной работой Министерства обороны России. В ноябре 1997 года в военном ведомстве было принято решение «взять шефство над беспризорными детьми и подростками». Министр обороны своим приказом создал рабочую группу, руководство которой возложил на Главное управление воспитательной работы. К программе были подключены представители других структур силовых ведомств. Руководство Главного разведывательного управления предоставило базу в военной школе, попавшей под сокращение, где было создано новое учебное заведение по типу суворовских училищ. Наставниками подростков стали уволенные по сокращению офицеры-преподаватели, инструкторы военной разведки. Далее разведывательное ведомство объявило о занятиях по военно-прикладным видам спорта. Стартовал отбор лучших подростков для «более перспективного обучения по программе спецназа». В августе 1998 года начальник школы доложил о первых практических успехах: это укомплектование группы подростков в возрасте 15 – 16 лет и вывод ее из единой системы военного образования Вооруженных сил как отдельной школы, в определенных кругах получившей название «Инкубатор».

Сонни Новелла приехал в пансионат, словно спрятанный в восточных Альпах, в начале десятого. Город Больцано нашел себе место у слияния рек Адидже и Изарко; население его не превышало ста тысяч человек. Плюс транспортный узел на пути к перевалу и аэропорт. Пожалуй, лучшего места для отдыха и уединения не придумать. Но Новелла нашел здесь и работу.

В столовой пансионата он зашел за стойку и сам налил кофе в два стакана. Перекинутый через руку легкий плащ немного мешал ему; Сонни только что не балансировал, поднимаясь по ступенькам лестницы, чтобы кофе не выплеснулся на бежевую ткань плаща; в нем и широкополой шляпе он был похож на гангстера. Когда он остановился напротив двери с номером 6, то перевел дух. Постучав в дверь мыском ботинка, вошел внутрь.

С постели поднялся парень лет двадцати – высокий, худощавый, чуть сутуловатый. С ним Новелла поздоровался на его родном языке:

– Здравствуй, Витя. Это для тебя. – С этими словами он протянул парню стакан с кофе. Поделился своими опасениями насчет пятен на двухсотдолларовом плаще. Когда они выпили кофе, Новелла продолжил инструктаж, который начался вчера днем. Только ночь внесла в план Сонни коррективы.

Он сжал кулак и начал разгибать в подсчете пальцы.

– Страх. Любопытство. Великодушие и жалость. Доверчивость. Превосходство. Жадность. Вот шесть чувств, на которых ты можешь сыграть. За хорошее вознаграждение человек может изложить ту информацию, которая тебе необходима. Превосходство. Достаточно втянуть человека в спор, приводя в качестве аргументов заведомо ложные факты, чтобы тот в пылу дискуссии начал доказывать истину. Да, мы это, как говорите вы, русские, уже проходили. Мы сейчас пробегаем... То есть наша задача – пробежаться по пройденному материалу. Это необходимо потому, что через три недели мы начинаем реализацию плана.

Виктор поднял глаза и пристально вгляделся в Новеллу, словно изучая его.

Новелла расшифровал его взгляд так, как хотел расшифровать: Виктор еще не до конца поверил в то, что реализацию плана возложат на него. Ему предстояла командировка в страну, в которой он родился. Там он загибался под забором, пока его не сунули в спецшколу под названием «Инкубатор». Через два года он уже в статусе диверсанта и с особо важным заданием был направлен в Италию. Ничего сверхъестественного, за исключением возраста диверсанта. На момент заброски ему не исполнилось и восемнадцати.

Новелла посмотрел на часы. Скрыл легкое недовольство, подойдя к окну. Это выражение на его лице стер прекрасный вид за окном. Встретившись со своим подопечным, Новелла ждал еще одного человека, который должен был официально занять кресло в конторе Сонни Новеллы.

Зимой 2002 года Сонни возглавил частную структуру по сбору информации, шпионажу, вербовке наемников. Также она оказывала услуги по организации беспорядков (реже – терактов) в ряде европейских стран. Сонни считал себя вне политики («в конце концов, каждый зарабатывает на жизнь, как может»), хотя зачастую выполнял распоряжения ЦРУ.

Офис компании находился в Италии, в небольшом городке, где работалось весьма комфортно. В пользу выбора местности Сонни мог привести множество аргументов. Вот один из них: «Если нет разницы, откуда вести деятельность – из Нью-Йорка или Больцано, я выбираю Больцано».

Филипп Берч, которого он поджидал, считался признанным в узких кругах специалистом в области психологии: Новелла и Берч познакомились в 2005 году; знакомство было случайным, и Новелла, во всяком случае, не предполагал ни дружбы, ни тесного сотрудничества с «Доктором Лектером», как прозвали Берча в управлении. Что примечательно: Филипп Берч не обижался на прозвище людоеда из романов Томаса Харриса, а Новелла понял, почему именно – автор наградил доктора высоким коэффициентом интеллекта (более двухсот); он был образованным психиатром, что не помешало ему стать не менее выдающимся серийным убийцей, практикующим на своих жертвах каннибализм. Кто знает, может быть, Берч и себя поставил в один ряд с такими грандиозными злодеями, как Сатана в «Потерянном рае» и Альберт Фиш. Впрочем, это были лишь фантазии Новеллы – полушутливое желаемое он выдавал за полусерьезное действительное.

Новелла при всем своем желании не мог забыть тот факт, что Берч здорово помог ему в этом деле, затянувшемся на два года. Филипп Берч, что называется, «раскрыл» малолетнего русского диверсанта, раскрыл изнутри, заставил «вспомнить все» человека, которому сам же и поставил страшный диагноз: амнезия. Хотя в то время и не входил в штат фирмы в Больцано.

Новелла хотел сказать ему: «Не время и не место. Через три недели мы приступаем к реализации плана, над которым, по сути дела, корпели два года». И еще повторить: «Не время и не место...» Потом перейти на нравоученья: «В таком месте, как Больцано, нужно наслаждаться жизнью. Или жить как перед смертью. Настраиваться на смерть. Здесь нельзя возвращаться назад в мыслях. Потому что прошлое – это боль. Только настоящее и будущее лечат, объединившись. Или обнявшись». Новелла точно знал, что не произнесет этих слов. Он мог думать так, но говорить – нет. Он считал: это слишком красиво, пусть даже звучит напыщенно.

Новелла отказался от первоначального плана – встретиться с Филиппом Берчем не просто в пансионате, а в комнате их общего подопечного. Что в общем походило на врачебный обход. Конечно, ехать в аэропорт поздновато. Судя по времени, самолет, на котором прилетел в Италию Берч, приземлился в аэропорту тридцать минут назад, понял Сонни, взглянув на свои швейцарские часы. Так что психиатр на полпути в пансионат. Единственный способ перехватить его – спуститься в холл.

– Я скоро вернусь, – сказал Новелла подопечному, вложив в эту фразу полушутливое: «Не скучай тут».

У Сонни был небольшой стаж работы в Центральном разведывательном управлении; он лишь во второй раз сталкивался с подобным заведением, как этот пансионат. Дело в том, что «Бреннер» (такое название пансионат получил в честь перевала и находился на пути к нему) некогда был собственностью ЦРУ, и штат его состоял из агентов американской разведки. О нем знали в разведке НАТО, что говорило о том, что он не был «совершенно засекречен». А в деле, которое получило название «Диверсанты из инкубатора», главную роль сыграли натовская разведка и финансовая полиция Италии. Но в ту пору Сонни, уже обладающий собственной агентурой, выкупил права на «Бреннер» и стал его фактическим владельцем.

Показания офицера финансовой полиции: «Итальянские спецслужбы предоставили генералу ГРУ Фокину убежище. Он получил статус политического беженца. Проходит время, и его убивает сотрудник итальянских спецслужб. В нашей контрразведке разработали спецоперацию, цель которой – спровоцировать русских и подготовить ловушку. Мы достигли цели... Какую цену заплатили? Вот выдержка из газеты: «29 апреля в девять часов вечера на вилле Тичино было совершено покушение на генерала Фокина. Преступники проникли на виллу и открыли огонь из специального стрелкового оружия. В результате этого нападения у генерала Фокина – несколько ранений. Погибли сотрудники контрразведки, осуществляющие охрану генерала. Фокин скончался в военном госпитале». Я цитирую начальника госпиталя: «Генерал получил ранения, несовместимые с жизнью. Сейчас его тело находится в морге». Это при том, что на самом деле Фокин лежал в холодильнике больше месяца, ждал своего часа. А его роль исполнял сотрудник итальянских спецслужб майор Гардиан. Он-то и был убит на вилле».

* * *

Сонни Новелла не любил чернокожих. Он буквально «шизел» от сочетания «негр-психолог». Негр-психопат – другое дело. Привычное. Эта «нелюбовь» давно заразила его разум, и он ничего с этим поделать не мог. На первый взгляд. На самом деле Новелла обладал немалой терпимостью, этаким «огнетушителем» против разжигания расовой ненависти. Это был мол, через который на видимый берег не докатилась ни одна самая яростная волна.

В общем, Филипп Берч был чернокожим. И для Сонни это звучало как убеждение.

Берч разделся в прихожей дважды... Поначалу снял костюм и повесил его в шкаф. Потом заявил, что ему необходимо сполоснуться с дороги. Сонни невольно смотрел не на его отражение, а на то, как он отражался в зеркале (это не одно и то же). Створка платяного шкафа в прихожей приоткрылась ровно настолько, чтобы Берч отразился в зеркале буквально в чем мать родила. «А родила она его, похоже, с грязными подмышками», – подумал наблюдательный Новелла, непроизвольно сглотнув и поморщившись.

Берч мыл голову, подняв руки, давая гостю полюбоваться на уникальную плотность волос под плечевыми сгибами. И эта растительность показалась Сонни Новелле кусками несмываемой грязи. Он знал Берча как психиатра и гипнотизера, а вдруг тот еще и ясновидящий? Насмотревшись на подмышки Берча, Сонни опустил глаза ниже и, снова сглотнув, прошептал: «О господи...» Ему не с чем было сравнить то, что предстало его слегка обалдевшему взору. Берч тем временем стал это намыливать. Со вздохом и очередным упоминанием бога Сонни отвернулся и надел на лицо маску скуки.

«Странная привычка – вставать под душ сразу после прилета», – продолжал размышлять Новелла. Как будто Берч прибыл не на белоснежном лайнере, напичканном стерильными стюардессами, а в мусорном контейнере. Из космоса. Он улыбнулся. И какого черта тогда Берч согласился встретиться немедленно, не откладывая дел в долгий ящик, в номере человека, которого он до сих пор считал своим подопечным? Слава богу, нет у него привычки петь под струями воды, как у большинства американцев.

«Нет, это не привычка, это манера», – сделал еще один вывод Новелла.

Берч появился в комнате в белом банном халате. Перебросив полотенце через плечо, первым делом вынул из холодильника (ни бара, ни горки в номере не было) бутылку виски и стаканы. Выколотив на поднос кубики льда из пластмассовой формочки, он приготовил две порции. Они выпили. Берч вопросительно приподнял брови: «Еще?» Сонни Новелла не стал отказываться. Виски оказалось на удивление вкусным. В чем тут секрет? Может быть, дело в стаканах, выдержанных в холодильнике? Или в воде? Откуда она? Из родника в ущелье? А вдруг Берч знает волшебное слово? Внушил, что виски необычайно вкусное?

Первую порцию Сонни потребил в два глотка, вторую растянул. Впрочем, как и Берч. Он сразу же приступил к делу. Начал он с ничего не значащего вопроса:

– Как наш подопечный?

– В целом, – Новелла выдержал короткую паузу, – неплохо. В отличной физической форме.

– Он по-прежнему курит?

– Да. Но это не влияет на показатели. Физика не уступает физике некурящего человека его возраста и его данных.

– Как и раньше, он отдает предпочтение тренировкам на маунтинбайке?

– Велоспорт – его отдушина.

– Хорошее определение.

С этой минуты Берч слушал Новеллу, манипулируя с одеждой. Он вынул из багажной сумки свежую рубашку, носки, джинсы, аккуратно расправил на кровати. Сонни предположил, что носки Берч наденет в первую очередь. И не ошибся.

– Какие у вас планы? – поинтересовался он. – Можно узнать?

– У нас общая задача, – ушел от прямого ответа Берч.

«Начал крутить», – недовольно сморщился Новелла, глядя в спину Берча. Безусловная заслуга последнего – он поставил на ноги русского диверсанта. И тут же получил подтверждение. Берч продолжил:

– Я еще раз хотел бы «закрепить материал». Заодно стоит сопоставить вопросы-ответы двухгодичной давности и свежие, узнать что-то новое – а оно должно всплыть, так показывает практика. У нас общая задача, – повторил Берч, присаживаясь за стол полностью одетым. – Со своей стороны хотел бы вернуть подопечного к моменту его выздоровления, когда он с нашей помощью выбирался из провала в памяти.

«Ну, понеслось…» – с прежним настроением вздохнул Новелла. В его понимании действия Берча смахивали на акт бахвальства. Да, ему можно и нужно отдать должное. Он, и только он (если отделять мух от котлет) вернул пациенту память. Но неужели еще не насладился моментом? Берчу снова и снова нужны глаза, голос, фигура человека, который обязан ему своим выздоровлением? Это все равно как смотреть в повторе награждение себя, любимого, орденом, почетным званием, слушать хвалебные речи в свой адрес.

Сонни осторожно напомнил Берчу:

– Возможно, вы забыли, что операция состоит из нескольких фаз. Не поделена, понимаете меня? Эти фазы можно сравнить с лунными. Так вот, одна фаза сменила другую. Меньше чем через месяц наш подопечный ступит на родную землю. На родную землю. Понимаете всю глубину данной проблемы? Как бы мы ни очерняли ее, какие бы доводы ни приводили, родная земля никогда чужой не станет. И вы, и я знаем, как решить эту проблему...

«Подсказку дал я», – открытым текстом говорили глаза Берча.

– Люди, – многозначительно сказал он, поднимая палец. – Воспоминания об отдельных людях не дадут ему сделать шаг в их сторону. Шаг, которого мы с вами опасаемся. Поэтому я выбрал вариант, который вам не понравился. И я догадываюсь, почему. Но шаг за шагом, с самого начала, с пробуждения, они с ним пройдут путь рука об руку... Кстати, вы как называете его партнеров по диверсионной школе?

– Партнерами, – лаконично ответил Сонни. И коротко вздохнул.

* * *

«Нелишне будет еще раз прослушать фонограмму одной из многочисленных бесед с Виктором», – подумал Сонни, уединившись в номере. Она состоялась не так давно; и если бы он сравнил разговор полуторагодичной давности с недавним, то разница оказалась бы более чем ощутимой. Долгие месяцы реабилитации для Виктора Скоблика не прошли впустую. Он в своей комнате не только смотрел телевизор и красочные журналы, а с удовольствием читал художественную литературу. Сонни не мог не заметить, как очередной роман затягивает его в сюжетные сети. Конечно, и речь его стала другой. Ведь раньше Новелла мог назвать Виктора косноязычным. А сейчас можно было заслушаться...

Сонни включил компьютер, выбрал нужный звуковой файл и открыл его. Он не знал, по какой причине не сохранилось самое начало разговора, там, где Сонни задал Виктору пару вопросов, касающихся его первых впечатлений после возвращения памяти.

«...Мое пробуждение походило на нескончаемый сон… Тяжелый или легкий – я не мог сказать».

«Тяжелый или легкий?»

«Я не хотел просыпаться, а значит, не хотел расставаться со сновиденьем. Я пытался вспомнить не сам сон, не его содержание, а то, что предшествовало ему – реальность, прожитый перед ним день или час. Или хотя бы минуту. Чтобы определить, с каким настроением я уснул».

«И ты вспомнил?»

«Да, я вспомнил. Воспоминания вызвали на моих губах улыбку. Ноги девушки можно было бы назвать роскошными, если бы...»

«Если бы?»

«Если бы не ее возраст. Ей не было и восемнадцати. Я давно заметил: все, что касается тела, красивее и стройнее у тридцатилетних. Это при прочих равных условиях, пронеслось чужим голосом в моей голове. Девушка наклоняется вперед и снимает босоножки. Зачем? Она сидит в водительском кресле джипа. Кажется, вот сейчас она откинет спинку назад, до упора, до положения пациента у стоматолога, повернет голову ко мне, улыбнется знакомой улыбкой. Я знал эту девушку. Знал очень хорошо. Я несколько раз стоял в очереди к ней. Ее звали Татьяна. Красивая, избалованная, истраханная... И тут мне в глаза брызнули яркие красные звезды. Их выхватили из темноты фары джипа. А когда створы ворот распахнулись, пропали и звезды на них. Помню, тогда я обернулся, но звезд на обратной стороне ворот «Инкубатора» не увидел. Их не было. Они символизировали вход в организацию как в тайное сообщество, военный орден. Вход рубль, выход – два. Я много раз слышал это выражение, но тогда буквально примерил его на себя впервые. Его смысл открыто плескался в выразительных глазах офицера, сделавшего свое дело: «Добро пожаловать в «Инкубатор». Нас было трое».

Сонни открыл новый звуковой файл – короткий, как английский анекдот. Он обязательно прослушивал эту запись, если натыкался на нее, и его тянуло переименовать ее, например, так: «Первый блин комом». Собственно, тут хранился один из первых тестовых вопросов Берча, адресованных новому пациенту.

«Что ты помнишь?»

Ответ Виктора: «Помню, что Москва – столица нашей родины. Помню, что земля круглая, а все углы обоссаны».

Эти ответы Скоблика можно было бы назвать клише, которым владеет каждый агент. «Как твое имя?» – «Не помню». – «А что помнишь?» – «Помню, что небо голубое, а вода мокрая». Лишь бы не молчать во время допроса. А если допрос ведется «в горячую», то такие заготовки дают время обдумать положение, потому что они не отвлекают внимание.

Когда Сонни услышал ответ Виктора, он громко рассмеялся.

Потом он привел Виктора в специально приготовленную комнату, по сути кладовую, где сам лично разместил велосипед-контейнер для переброски оружия и само оружие – модифицированный пистолет-пулемет российского производства, кое-что из амуниции, которую ему удалось заполучить из гостиницы в Равенне (под крышей этого заведения проходила подготовка молодых агентов к спецоперации), окровавленную одежду. «Когда-то это все принадлежало тебе», – сказал он Виктору. Потом он усадил его перед телевизором и дал посмотреть криминальную хронику двухлетней давности. Не видно ярко-желтых пограничных лент – место происшествия и без того надежно огорожено. Вот труп постового, лежащего у ворот. Вспышки фотокамер создают иллюзию движения. Казалось, он издыхает от нехватки влаги, корчится в красной луже, похожей на кровь. Еще один труп. Лежит калачиком, будто сильно замерз. Как будто не на госпитальной площади, а в каком-то закоулке, надышавшись клея.

«Ты видишь здесь своих товарищей?» – спросил Сонни. И покачал головой: «Нет. Твои товарищи бросили тебя. Им было плевать на тебя. Михаил и Тамира всегда были парой. А ты – третий лишний».

Берч включился в работу, увидев, как заиграл желваками Виктор: «Мы понимаем твои чувства и готовы помочь тебе. Не стесняйся называть вещи своими именами. Месть – это не потаенное, это живое человеческое ощущение. Нельзя прятать его внутри себя – сгоришь. Что такое месть? Это действие в оплату за причиненное зло. Ты можешь заменить его и уповать на справедливость. Но справедливость – младшая сестра мести. Если ты скажешь: «Справедливость восторжествовала», это будет означать возмездие. То есть расплату. А если объединить эти два слова, получится следующее: справедливое возмездие. Неотвратимое. Наша работа основана на взаимном интересе. Только не пытайся заранее оправдать огромные выданные тебе авансы. Мы рассчитываем на тебя. На твою преданность, если снова называть вещи своими именами. Мы вернули тебе память, а значит, и жизнь, которая без прошлого, без знаний, питающих новые чувства и пробуждающих подзабытые, – ничто. Мы дали тебе стимул – возможность отомстить. Но главное – преданность. Так в духе преданности растили японских разведчиков-диверсантов, названных «ниндзя», что в переводе с японского означает «лазутчик». Такого человека, прошедшего уникальную физическую подготовку и обработанного психологически, нельзя было подкупить. По большому счету, тебя, Виктор, можно назвать современным ниндзя. Ты хорошо владеешь холодным и огнестрельным оружием, различными способами маскировки, и все это позволяет тебе решать сложные диверсионные задачи».

Часом позже Филипп Берч один на один беседовал с Сонни Новеллой.

«Пропал подросток, бродяга. Кто хватится оборванца? Разве что его блохи будут о нем жалеть. В России зарегистрировано более одного миллиона сирот... Знаете, что интересовало авторов проекта в первую очередь? Статистика. Я покопался в материалах того времени и вот что получил. На уроках физкультуры погибает примерно десять детей в год. Ежегодно на дорогах России погибает более тысячи детей. От рук насильников погибает две с половиной тысячи. На рельсах московской подземки погибает полторы сотни человек, а сколько из них детей? Ежегодно от героина погибает больше тридцати тысяч, а сколько из них несовершеннолетних? От туберкулеза погибает столько же. Около двух миллионов детей в возрасте до четырнадцати лет избиваются родителями, что для многих жертв заканчивается смертью. Каждую минуту в России умирают пять человек, а рождаются только три. Смертность превышает рождаемость почти в два раза. Ежегодно Россия теряет по численности населения целую область, примерно равную Псковской, или республику типа Карелии, или крупный город – такой, как Краснодар. Ежегодно по причине употребления табака в России умирает около трехсот тысяч человек. В России около тридцати тысяч детей не доживает до десяти лет, ежедневно умирает пятьдесят младенцев, две трети из них – в родильных домах. Ежегодно в России происходит триста тысяч пожаров, при которых погибает двадцать тысяч человек. Четыреста тысяч умирает от некачественного алкоголя. Россия занимает первое место в мире по уровню умышленных убийств. Каждый год из России уезжает в среднем один миллион человек. По прогнозу нашего эксперта Збигнева Бжезинского, Россия как государство прекратит свое существование к 2012 году. Она распадется на шесть-восемь стран. Первой отколется Чечня. На ее защиту встанут все европейские страны и Америка. И ей не грозит повторный ввод российских войск – это в прошлом, и это чревато для России. Она не выдержит еще одной войны. Она боится не Америку, а Чечню. Это настоящая бомба на теле России. Причиной развала станет полный износ промышленного оборудования, электроэнергетики. Новые государства явятся зоной нестабильности и будут разделены на сферы экономического влияния мировых лидеров. Об этом говорится в докладе ведущих аналитических центров, который размещен на сайте ЦРУ».

«Жизнью в России довольны те, кто не в курсе, и те, кто в доле», – сделал однозначный вывод Сонни Новелла.

Берч возвратился к теме:

«Что делать с курсантами секретной школы? Как убрать целый выпуск? А как поступить с теми, кто уже «выпустился»? Многие из них отметились в криминальной хронике. Несколько человек распрощались с жизнью при разных обстоятельствах. Например, четверо были убиты группой Михаила Наймушина. А сколько сидят по нарам?»

* * *

Берч походил на астронома, открывшего новую звезду. Он недолго терялся в догадках. А скорее, недоумевать не дал его дар, позволяющий ему погружать человека в психофизиологическое состояние, похожее на сон и сопровождающееся подчинением воли спящего. Это называлось состоянием гипноза.

Он увидел руку неизвестного коллеги, поработавшего над Виктором.

– Знаешь, что такое гипноз? – спросил он.

– Да. Слышал.

– Но к тебе никто и никогда его не применял, так надо тебя понимать?

– Да, так.

– Ты уверен?

– Я бы вспомнил. Да, уверен. Конечно, – добавил Виктор после непродолжительной паузы.

– А к твоим товарищам?.. Будем называть их однокурсниками.

– Насколько я знаю – нет. Но... – Снова пауза. – Могу с уверенностью сказать это только про двух человек.

– Речь идет о твоих близких, так надо понимать?

– Называйте их... недалекими.

Скобликов подметил одну особенность в речи суггестора. У Филиппа Берча было любимое словосочетание. Обычно он заканчивал им какой-нибудь вопрос. Вот и сейчас он добавил: «Так надо понимать?»

Что такое гипноз, он знал, но затруднился бы сформулировать определение. Поэтому отдал инициативу Берчу: пусть сам и отвечает на свой вопрос. Тем более, как разобрался Виктор, такова и была задумка этого человека.

Гипноз (от греческого hypnos) – это искусственно вызываемое сноподобное состояние человека и высших животных, при котором торможением охвачена не вся кора головного мозга, а отдельные ее участки; так называемые сторожевые пункты сохраняют возбудимость, обеспечивая контакт загипнотизированного с раздражителями. С наступлением наиболее глубокой, так называемой парадоксальной фазы торможения, когда слабые раздражители (например, слово) действуют эффективнее сильных (например, боли), наблюдается высокая внушаемость.

– А что такое гипнопедия?

– Может, тот же гипноз, только на жаргоне?

– Да, немного похоже. Но это слово означает обучение во время сна. Причем естественного сна. – Берч не стал лезть в дебри вопроса еще и по той причине, что экспериментальные данные указывали на то, что гипнопедия не могла заменить естественный педагогический процесс. Однако... черт знает этих русских! Они могли продвинуться в вопросе далеко вперед и сохранили все в тайне.

* * *

Филипп Берч испытал жутковатое чувство, читая строки из книги Дэвида Зельцера «Знамение». Он в ту пору делал ремонт в квартире – собственными руками, не доверяя строителям, руководствуясь правилом: «Если хочешь, чтобы все было хорошо, сделай это сам». Накрытый полиэтиленовой пленкой диван стоял посередине комнаты на боку и по высоте не уступал барной стойке. Широкая полированная спинка послужила отличной полкой, на которой Берч разложил нехитрую закуску, сок, водку, белое вино. Сбив в шейкере коктейль, он налил напиток в высокий стакан и выпил его, не отрываясь. Целый стакан «гремучей смеси», общий градус которой приближался к тридцати. В голове зашумело, но позыва сотворить еще одну порцию у Берча не было. Им овладело состояние, которое продолжится двадцать или тридцать минут. И он всегда дорожил этим. Он открыл первую страницу, находясь за импровизированной стойкой, и прочитал первые строки новой книги, осилить которую запланировал в течение недели. Он даже не предполагал, что к утру следующего дня (тот день катился к закату) перевернет последнюю страницу «Знамения»...

«Молодой астроном в обсерватории Кейп Хэтти сидел ошеломленный. Он спохватился слишком поздно, и фотокамера была бессильна запечатлеть случившееся: расщепление трех созвездий, в результате чего появилась сияющая звезда. Частицы вещества из Козерога, Рака и Льва неожиданно стали слетаться навстречу друг другу с поразительной точностью и слились в пульсирующее галактическое тело. Оно становилось все ярче, и созвездия задрожали, а может быть, просто задрожал окуляр – у астронома от обиды затряслись руки.

Он боялся, что оказался единственным, кто видел это...»

С тех пор Берч часто обращался к тексту «Знамения», каждую строчку которого мог процитировать даже разбуженным среди ночи. Он не считал роман Зельцера шедевром, но в мистическом плане остальным подобным книгам до него было далеко.

Прошли годы. Он пересмотрел свои позиции, однако по отношению к книге, которая произвела на него неизгладимое впечатление, так или иначе повлияла на его судьбу, оставался «жестким» консерватором. Он ни при каких обстоятельствах не смог бы поменять свои позиции.

Филипп Берч позавтракал чуть пережаренной, как он любил, хрустящей ветчиной, залитой парой яиц, выпил чашку крепкого кофе с сахаром, начал разгадывать кроссворд, – пару лет тому назад его в это время суток можно было застать за чтением новостей. Одна привычка сменила другую, и теперь свежие новости Берч черпал из эфира, включая радио в автомобиле на информационной волне.

* * *

– ...Ты знаешь причину, по которой был закрыт проект? – продолжил Берч.

– Нам сказали, что рамки координационного совета, курировавшего проект, разошлись по политическим векторам, и руководители не смогли соблюсти секретность.

«Как робот», – не мог не заметить Берч.

– Ну а если перевести это на «нормальный» язык? Вырази эту фразу своими словами.

Виктор в свою очередь задумался над формулировкой Берча. Но натурально забуксовал.

– Рамки... совета... разошлись по политическим векторам...

Эти слова засели в нем крепко, решил Берч, и, похоже, он не понимает их смысла. Неужели ни разу не пытался проникнуть в суть? Ведь это заноза в мозгу. Если ты не полный дебил, то постараешься избавиться от нее. Это все равно что неразгаданная загадка; ответ близко, очень близко, он вызывает зуд во всем теле, но в руки не дается. Что, что это?

Стоило проверить догадку, пронзившую его собственный мозг, и Берч повторился:

– Итак, проект закрыт. Директор школы призвал вас приготовиться к тому, чтобы... – Берч плавным жестом рук активизировал пациента.

– Чтобы мы приготовились к тому, что нас могут нанять конкуренты создателей проекта.

– Что это значит? – не сдавался Берч.

– Ну, мы могли оказаться на стороне противников военной разведки.

– И, тем не менее, выполнять приказы ваших работодателей.

– Да. Нам так сказали.

– А причина, по которой проект затрещал по швам, тебе неизвестна?

– Я уже говорил об этом.

– Пожалуйста, повтори.

– Рамки координационного света, курировавшего проект, разошлись по политическим векторам...

У Берча на языке вертелся вопрос: не хотелось ли его подопечному расшифровать несложный в общем-то смысл этой фразы? Но он не стал торопиться по той причине, что эта фраза и ему тоже казалась инструкцией. А точнее, той частью, которую менять запрещено. На ней стоял невидимый атрибут «скрытой секретности», что не позволяло получить к ней доступ. Но почему? Для чего ставятся ограничения? Ответ прост: чтобы никто не смог изменить инструкцию. Но Берч был из той категории людей, кто мог взломать защиту. И снова он не стал торопиться. Он должен хорошенько подумать, семь раз отмерить, как говорят русские, и только потом резать.

То, над чем он размышлял более или менее понятным языком, Сонни Новелле Берч предоставил «на подносе из тумана». «Блоки» – это запоры на пути другого гипнотизера. Они затрудняют перепрограммирование субъекта, выяснение причин его поведения и самого факта его предыдущего программирования гипнотизером. Берч был уверен, что, скорее всего, блоки наполовину стерты временем – они не так долговечны. Берч отмел факт «забывчивости» или «небрежности» безымянного коллеги. Он выявил следы блоков, которые зачастую называли «замками» или «блокировками». О них говорил сам факт весьма болезненных процедур с субъектом.

Но больше всего в «тумане» психолога Сонни Новеллу заинтересовали «ворота» и «ключи». Они формируются суггестором для скрытой коммуникации с реципиентом. Так вот, «ворота» – это достижение глубинного контакта с клиентом, а «ключи» – это введение его в нужное измененное состояние и вызывание к исполняемым действиям. Сонни ухватил поначалу окончание формулировки – вызывание к исполняемым действиям, а потом и начало ее – введение в нужное измененное состояние. Два действия, а по сути – одно. Человек, определенная часть мозга которого закрыта на замок, при открывании замка меняется в такой степени, что готов исполнять волю суггестора или того человека, имя которого суггестор вложил в код «замка».

Что касалось тактических приемов гипнотизера, например, манеры и последовательность беседы, они Сонни интересовали постольку-поскольку.

* * *

Филипп Берч преподнес догадку как тщательно проанализированный аргумент. У него это здорово получалось. Никто, даже сам Берч, если бы ему довелось сделать запись, а потом просмотреть ее, не заподозрил бы его в экспромте. Собственно, ничего предосудительного в этой речи, произносимой без подготовки, не было. Наоборот, он мог бы и не скрывать своего озарения, но тогда тот же Сонни заподозрил бы его в игре: экспромт от аналитика – это что-то невероятное. В общем и целом Филипп Берч подвергал себя этаким психологическим пыткам, которые указывали на него как на человека в себе неуверенного, раз от раза.

К тому же он не мог допустить, чтобы его некоторая некомпетентность вылезла наружу. А заключалась она в следующем: слово «эврика» нынче было не в ходу, и если спросить любого продвинутого грека, как будет по-гречески: «Ух ты!» или там: «Ничего себе!», то получишь ответ: «Эврика!». Берч – психиатр по призванию, психоаналитик – по принуждению. Его мозг – процессор, и никаких там внезапных прояснений.

– Ну что же, – продолжил Берч тему, – я отвечу на ваш вопрос. – В такие моменты он выглядел важным на все сто процентов. – Конечно, трудно допустить мысль о «Спартаке».

– Что, простите?

– «Спартак», – повторил Берч. – Есть такая книга. Есть такой фильм. Есть такой термин. («Уже есть», – про себя добавил Берч, с головы до ног покрывшийся озарениями). Кто такие гладиаторы Спартака? – спросил он и сам же ответил, небрежно скривившись: – Восставшие рабы. Бунтари. Я не случайно помянул этот термин. Бунтарь – протестант по сути, призывающий к ломке старого. Он хорошо известен русским. Нам с вами – тоже. Хотя бы потому, что мы не только изъясняемся по-русски, но порой и думаем на этом языке. Ну не знаю, как вы, а я... В общем, крепостные крестьяне вооружались вилами, на них же поднимали помещиков, жгли помещичьи усадьбы. Выпускниками секретной школы станут десятки потенциальных диверсантов. Большинство из них примет нормальную, мирную жизнь, единицы сгорят.

– Спрос рождает предложение? – высказал предположение Новелла.

– Не всегда так. Порой – наоборот. Не думайте, Сонни, что я увожу вас в дебри. Если вдуматься, то для чего вообще рождаются и существуют тайные проекты, подобные «Инкубатору»? Ведь тайна, как и правда, имеет один существенный недостаток: она всплывает. Иногда поздно и в непристойном свете. А что, если руководители проекта не задавались подобными вопросами? Я снова возвращаюсь к смуте, этой ГКЧП на современный лад. Представьте себе ситуацию, когда нужно поднять народные массы, причем их самые молодые слои. Агитировать какую-то прослойку молодежи – это всегда заметно, долго, наказуемо и зачастую бесполезно. Дубы, – Берч постучал по столу, а потом себе по голове, – звук одинаковый. Стимулировать их? Пивом? Можно. Но от пива тупеют, и ноги несут не в ту сторону. И все же как безнаказанно, с пользой, с максимальной отдачей задействовать определенную прослойку? Я говорю только о молодежи. Потому что, во-первых, молодой человек – несформировавшаяся личность, он податливый, как глина, материал. Даже посредственный гончар вылепит из него что угодно. Код, шифр, назовите как хотите, кроется в названии проекта: «Организованный резерв». Два года под легальной крышей и по программе Министерства обороны, одобренной на самом верху, и вы получаете не толпу учащихся, а действительно «организованный резерв». Вы по первому сигналу соберете сто процентов этого резерва, хотя для организации беспорядков, провокаций, прочих активных и противоправных действий, даже включая убийства, вам за глаза хватит и половины. «Гладиаторы Спартака». – Берч вернулся к этому термину. – Пусть их будет немного. Каждый – с навыками диверсанта. Они выходят на улицы не по идейным соображениям, а выполняя приказ. Это снежный ком. Лавина. В готовом виде – беснующаяся многотысячная толпа. Такими методами занимают самые высокие кресла, решают, показывая реальную силу, любые вопросы. Причем, заметьте, не затратив на обучение и подготовку резерва ни копейки. Все за государственный счет.

– Кто может нанять этих людей?

– Насколько нам известно, сами создатели проекта или их политические конкуренты.

– В «оригинале» говорится просто о конкурентах, – сделал поправку Сонни Новелла. И откашлялся: голос его прозвучал с хрипотцой. Оттого, наверное, что он долго молчал, как завороженный слушая психиатра.

Тот мягко возразил ему:

– Но политическая составляющая тоже присутствует. – И процитировал директора школы: – «Рамки координационного совета, курировавшего проект, разошлись по политическим векторам». Возможно, организаторы проекта осознали, какого рода джинна они выпускали каждые два года, а длилось это на протяжении восьми лет, и закрыли проект. Может быть, причина лежала в утечке информации. Однако это маловероятно. Ведь программа осуществлялась под эгидой борьбы с беспризорностью. Очистить московские улицы от воровского отребья и всего, что морально разложилось, – работа для Геркулеса. Столичный мэр, думаю, голосовал за эту программу всеми конечностями, как спрут. «Зарница» из-под палки.

Только через минуту или две Сонни Новелла одобрительно покивал на очередное удачное сопоставление Филиппа Берча. Тот продолжил:

– Все, что произошло в конце концов с проектом Минобороны, мы назовем «роспуском». Как собрать выпускников – дело техники и сообразительности руководящего ядра проекта. Меня сразу заинтересовало другое. Верхушка айсберга мыслила по принципу своей внутренней дисциплины, четко продуманного устройства. То есть речь идет действительно о ядре как основной части группы. И среди выпускников «Инкубатора» также был выделен костяк. Для чего, спросите вы. Для особо щекотливых заданий, о которых остальным знать не положено. И чтобы это ядро не расщепилось на атомы, к нему была применена техника гипноза. Их связали между собой и непосредственно с руководством особой директивой; не исключаю, что директив несколько. Код, ключевое слово вскрывает заложенный в диверсантах пакет. Знаете, зачастую специальные группы знакомятся с заданием, уже выдвинувшись к месту боевых действий, где вскрывают пакет. А там может быть всякое: от ударов по мирному населению до отступления с занятой позиции. Но пути назад нет. Точка невозврата пройдена.

– Да, я в курсе этого.

Берч кивнул в никуда и продолжил:

– Этот наш подопечный только в нескольких случаях говорит как робот, и в этом я уловил программу.

– Считаете его членом... элитного клуба? – почти мгновенно подобрал формулировку Сонни Новелла.

Берч согласился с ним.

– Да. Может быть, поэтому тройка – Михаил, Тамира, Виктор – отработала в Италии так слаженно. Их связывала невидимая нить. Они же об этой связи нимало не догадывались.

– Как вы думаете, – заинтересованно спросил Новелла, – сколько человек может составлять руководящее ядро «Организованного резерва»?

– Не думаю, что больше трех. Даже генерал ФСБ Бурцев не был членом этого клуба. Иначе не стал бы затевать смертельные игры с терминаторами.

– Итак, в чем заключается практическая польза вашего открытия? – с не меньшей, чем сам Берч, важностью спросил Новелла. Ему нравилось порой мысленно примерить костюм сенатора или влезть в шкуру депутата нижней палаты представителей.

– В подчинении, – тотчас ответил Берч. – Я вижу практическую пользу в полном и беспрекословном подчинении. Если вы скажете вашему подопечному «фас» и добавите «две звезды на воротах», вы увидите, как один человек зубами рвет другого человека. Конечно, образно говоря.

– Так вы узнали кодовое слово? «Две звезды на воротах»? – Брови Новеллы взметнулись к глубоким морщинам на лбу и едва не покорили этот рубеж.

– Я узна€ю его, – с рисовкой, которая так не шла ему, отозвался Берч. – Несколько сеансов, и я смогу вытащить из его сознания кодовое слово.

Все это звучало нереально, на деле же было доказано сотни, тысячи раз. В этой связи Новелла внес предложение называть между собой Виктора Скобликова «Зомби». Берч ответил: «Надо подумать». В этот момент он походил на бизнесмена, который ни при каких обстоятельствах не соглашается на первое предложение.

* * *

Сегодня Сонни было не до сна. Вместо одного диверсанта он заполучал целую группу с открытым послужным списком. Ему очень хотелось верить в объединение трех человек; и в этом плане его мысли звучали в унисон с мистическими переживаниями Филиппа Берча: «Все произошло в тысячную долю секунды. Движение в галактиках, которое должно было бы зиять века, свершилось в мгновение ока... Частицы из Козерога, Рака и Льва неожиданно стали слетаться навстречу друг другу с поразительной точностью и слились в пульсирующее галактическое тело». Сам Новелла и Филипп Берч заменили собой многочисленную группу, в задачи которой входил подбор исполнителей на территории противника, что всегда было чревато рисками. Он часто возвращался к команде «фас!»; она звучала у него в ушах с завидной периодичностью, как будто на улице брехала на прохожих собака. Что это означало? Если бы он состоял в штате ЦРУ, то есть был профессионалом, в случае успеха – продвижение по службе, очередная ступень на карьерной лестнице. Но Сонни принадлежал к той категории любителей, которыми в первую очередь двигал интерес. Он являлся «мусорщиком» – так называли тех, кто устранял проблемы других и упорно не признавал себя профессионалом. Он любил повторять: «Ковчег был построен любителем. Профессионалы построили «Титаник».

И чем дольше думал он об этом деле, погружаясь в глубины операции, тем сильнее разрастался его интерес. «Выигрыш, – думал Новелла, – это, безусловно, здорово. Но путь, но чувства, с которыми он был пройден, куда важнее». Для него был важен сам процесс.

И он вдруг представил себя поначалу на марафонской дистанции, а потом – в начале бесконечного конвейера по сборке автомобилей. В руках у него – первая деталь. Он заменяет собой роботов, которые сваривают детали кузова машины. Далее переходит в покрасочное отделение, берет в руки следующий инструмент. Он, досконально изучивший детали, узлы и агрегаты, участвует в каждом процессе не сборки, но рождения автомобиля. И вот изделие сходит с конвейера. А сам сборщик в числе тех, кто выстроился в торжественной обстановке перед красной ленточкой для снимка. В другом сравнении он – гвардеец серого кардинала. Лавры в его понимании – интересная работа.

Берч. Филипп Берч. Черный с белым именем. Сволочь Берч. Умница Берч. Если он окажется прав, если его теория о кодировании курсантов найдет подтверждение... Боже, как же все это захватывает!

До сегодняшнего дня бывшие партнеры Виктора Скобликова интересовали Новеллу постольку-поскольку, в плане приманки для последнего. И вот время умасливать прошло. Наступает пора приказов. Как же будет выглядеть в натуре это берческое «фас»?.. На сей раз Новелле послышалось подражание собаке, будто сам психиатр погавкивал за окном.

А не заложен ли в Викторе механизм самоустранения? Почему бы и нет? Пара слов (Новелла присвистнул, представляя своего подопечного, который с бесстрастным лицом стреляет себе в висок) – и мозги по асфальту.

Нет, это из области прикладной фантастики. Хотя почему бы не спросить на этот счет мнения самого Берча?

САМОГО Берча. Мистера Демиурга. Декодировщика и дешифровальщика.

Гроза Энигмы.

Новелла отдавал себе отчет в том, что ему будет непросто, трудно настроиться на прежний лад, если «версия Берча» полетит к чертям собачьим. Тогда постным покажется прежний план, где исполнитель довольствуется брошенной ему костью: «Они оставили тебя. Твоим товарищам плевать на тебя. Они всегда были парой. А ты – третий лишний». Скучно, убого. Непрофессионально. («Нет, нет, бежать от этого определения!») Но так стало только после того, как Берч озвучил версию с именем собственным.

«Да, – подумал Новелла, – я не всегда был холодным любителем, может быть, расчетливым». В нем изредка просыпался человек. Эта мысль рассмешила его. Равно как и другая: он захотел посмотреть, как выглядит экс-спецагент ЦРУ, а ныне – глава частной разведконторы, тронутый умом в начале первого ночи.

И действительно прошел в ванную комнату, включил свет и, опершись руками о раковину, внимательно всмотрелся в свое отражение. Из Зазеркалья на него смотрел Аллевон Иннос. Глаза – чуть навыкате, как у Билли Джоэла. Тот был немецким евреем, а Сонни Новелла – американским итальянцем. Никакой разницы.

Сонни родился в семье предпринимателей. Во всяком случае, он так писал в анкете, иногда конкретизируя: родители – владельцы кафе. Это был пункт быстрого питания. Очень быстрого. Просто супер! Там не было стульев (хотя можно было вместо них установить беговые дорожки). Исключение – сама барная стойка. За высокими столами клиенты кафе походили на гостей самого паршивого в мире фуршета. Родители Сонни Новеллы не предлагали итальянских блюд. По той причине, что в этом районе Манхэттена ценителей спагетти или пиццы давным-давно вынесли вперед ногами – такое складывалось впечатление, причем вынесли выходцы из африканских стран. Фирменное блюдо заведения (оно, кстати, называлось «Bar-Beef-Q», где последняя буква и обозначала скорость, а все вместе звучало по-сумасшедшему празднично: «Бар быстрой говядины») – жареная картошка (на сковородке, а не во фритюре), вопреки названию кафе, с жареными кусочками свинины, нарезанной тонкими ломтиками, поданной с парой соленых помидоров; солились помидоры в томатном соке и были на удивление вкусны.

Сонни не забыл те времена, когда, помогая родителям на кухне, стаканами глушил острый и насыщенный томатный рассол. Напитка вкуснее он не пробовал. А еще он водил в кафе школьных товарищей. Родители ни разу не посмотрели на ребят косо, а на сына – с укором. Они усаживали маленьких гостей за малюсенький столик на кухне и подавали горячую картошку, порции мяса – ничуть не меньше фирменных. И от помощи не отказывались. Часто Сонни с товарищами мыл пол после того, как отец закрывал дверь кафе, поворачивал табличку с надписью «Закрыто» в сторону вечерней улицы и выключал четыре из шести светильников. Сонни не мог объяснить, почему родители садились ужинать уже после уборки, оставляя на стерильной поверхности стола грязную посуду. Да и стоило ли объяснять? Есть вещи, которые вошли в привычку, и над их природой просто не задумываешься.

Пошел второй год службы Сонни в ВМФ (на штабном корабле десантных сил 6-го флота «Маунт Уитни»), когда он получил известие о том, что родители решили продать бизнес в Нью-Йорке и купить ферму. Решили – означало продали и переехали в Техас. Сонни было горько осознавать, что он больше никогда не перешагнет порога «Bar-Beef-Q»; кафе для него стало чужим.

Отслужив, он наведался к родителям в Техас. Погостив неделю, уехал в Куонтико, имея рекомендацию от адмирала, в знаменитую академию ФБР.

Глаза по ту сторону зеркала покраснели. То ли Сонни долго смотрел, не мигая, то ли воспоминания выбили слезу. Он открыл кран, пустив холодную воду, умылся. Новелла уже забыл, какая причина заставила его зайти в ванную комнату, заглянуть в себя, в прошлое, вспомнить родителей, чьи дела шли ни шатко ни валко. Но он отвлекся от работы. Настала пора трезво взглянуть на вещи – без эйфории и без сожалений.

Не стоило отказываться от прошлых разработок ради будущих: первые были реальны, вторые – пока призрачны. На собственном опыте Сонни знал, что всегда срабатывало первоначальное решение, каким бы заманчивым ни казалось второе. Предпочтение отдавалось простоте, самому короткому ходу. Он очень редко докладывал работодателю о планах, стратегии грядущей операции, поскольку часто слышал в ответ: «Не слишком ли сложно?» Часто ему приходилось отстаивать свое видение хода операции, как бы упирая на «простоту», оперируя замечанием заказчика. И все для того, чтобы услышать в конце: «Ну хорошо», что было ценнее резолюции на первом листе плана – целой сметы; и это не казалось преувеличением.

Покопавшись таким образом в своей голове и в душе, Сонни прикинул, каким образом собирается Берч поковыряться в черепной коробке русского парня. Завтра, хотя уже сегодня (часы показывали половину первого ночи), Новелла поставит Берчу непременное условие: он обязан присутствовать на сеансе гипноза. Разумеется, если сеанс не массовый.

«А вообще лучшее – враг хорошего», – вспомнилось напоследок Новелле.

* * *

Сонни Новелла проснулся этой ночью в первый раз, когда настенные часы в холле пансионата пробили четыре раза. Он не мог вспомнить, что ему снилось. Ухватил лишь обрывок сна, как кобылицу за хвост. Он нечленораздельно простонал, глядя в темный угол комнаты: «Еще пять минут, господи...» И, как ему показалось, уронил голову на подушку. Но это была очередная иллюзия. Он боялся шевельнуть даже пальцем: это простое движение, наверное, послужило бы импульсом к долгой, до темноты, работе на ферме. И начиналась она с кормления табуна. Дальше его ждал геркулесов труд, ежедневный подвиг: чистка конюшни. Где-то под вечер он слышит звон – это прутком по подвешенному рельсу его призывают к обеду. Стол длинный, дощатый, как вырванный кусок пола в деревенской избе. Под ногами хлюпает зловонная жижа, которую он принес на сапогах. Он вздрагивает – в кольцо, образованное его натруженными руками, походившее на петлю, шлепнулась миска с жареной картошкой; точь-в-точь такой же он обжирался в детстве и воротил от нее нос в юности. Один только вид этого «инфаркта на тарелке» всколыхнул в захолодевшей груди Сонни столько воспоминаний, что он выпустил хвост «сонной кобылицы» и начал осознавать, что видел не сон, не его окончание – он бредил наяву, и пусть даже этот бред предутренний.

Сонни закрыл глаза. Губы его шепнули: «Клин клином вышибают». Он по-детски наивно решил выяснить, чья же рука швырнула на стол фирменную жратву. Руки матери или отца взбили миксером его податливые мозги? И он мысленно открыл семейный альбом. Тот давно пополнился новыми фотографиями, и смотреть на постаревшие, с трудом узнаваемые лица было откровенно больно. «Когда мне будет шестьдесят четыре». «Бог ты мой, – прострелило Сонни. – Ведь отцу уже шестьдесят пять, на год больше «битловских». А матери...» Он подсчитал буквально на пальцах. Ей пятьдесят девять. Она еще молодая. Она декабристка. Она разделила участь отца и последовала за ним в американскую Сибирь – в Техас. В этот солнечный, пыльный, этот обосранный стервятниками и мексиканцами штат. Участь называлась по-другому – прихотью, но мать в силу этого исполняла прихоть мужа. Всю жизнь. Сонни жалел мать, когда для этого было подходящее настроение. Когда ему было плохо, когда вскрывались старые раны, оставленные острыми кошачьими когтями. Вот тогда он проклинал отца и сострадал матери, разделял эту по сути неразрывную пару. Он был готов вопить в такие минуты, вскидывая в протестующем жесте руку: «Я, я знаю причины, по которым эти двое не могут быть вместе, ваша честь». Он взывал не к священнику, который обратился к присутствующим: «Кто против этого брака, говорите сейчас или молчите об этом вечно». Он апеллировал к судье. И себя видел в мантии, наделенным санкциями карателя. Но когда ему было хорошо – и мать не казалась страдалицей. Она и отец представлялись ему гармоничной парой; они старели вместе, вместе и глаза закроют. Что еще нужно для счастья? А если говорить точнее, то в хорошем настроении Сонни о родителях не вспоминал – это все равно что смотреть на часы, когда никуда не торопишься. Разве что замечал (будто боковым зрением) сиротливые фигуры с опущенными руками, как на старинных снимках.

Существовала и третья фаза «неустроенности», когда Сонни исходил желчью и клял родителей, не разбирая полов, и шипел на супружескую пару: «Хорошо им там, устроились!» Но то были кратковременные вспышки ярости. Они были объяснимы и назывались так: «раздраженные чувства». И скоро, едва Сонни обретал устойчивое равновесие, все становилось на свои места. Он здесь. Они – там. У каждого своя жизнь, своя судьба.

Ему вдруг почудилось, что у его родителей есть другой ребенок. Как если бы он появился только у отца или у матери, разойдись их пути. А тут у обоих сразу, и ребенок этот для Сонни – в статусе сводного брата или сестры. Жуткое чувство. Неужели он до такой степени отдалился от родителей?

И во второй раз Сонни проснулся в половине восьмого; мог бы спать еще полчаса. Но решил побороть сон, а не ерзать под ним на лопатках. Он сбросил его с себя вместе с одеялом. Поежился, переступая с ноги на ногу, не попав на половик. И почему в этом пансионате полы вечно холодные? С этим вопросом Сонни Новелла, одетый в серую пижаму, сунул ноги в шлепки и прошел в ванную комнату. Он умывался шумно, как если бы захотел разбудить соседа. У него было хорошее настроение.

Убить двух зайцев. Так назвал он свои намерения, граничащие с выходкой. И начало ее лежало у порога номера Филиппа Берча.

Время – 7.55. Сонни окончательно привел себя и мысли в порядок за рекордные двадцать минут. Он искренне улыбнулся Берчу, без фальши же насладился его сонным и недовольным видом. Тот чистил глаза пальцем и хмурился только по одной причине, носящей вопросительный оттенок: «Кто и на каком отрезке пути в мой номер лишил этого идиота волнения?» Вот тогда бы он переложил часть его обеспокоенности на свои плечи. Как иначе? Они же в одной упряжке.

Сонни рассмеялся. Он почти угадал мысли Берча. Своими негритянскими глазами он видел в нем повесу, который под утро возвращался с вечеринки и постучался к соседу. Ему есть что рассказать, а у Берча не то настроение и состояние, чтобы слушать. И время не то. Время не обеда и даже не завтрака. Кстати, о завтраке... Это и была «домашняя заготовка» Сонни Новеллы.

В первую очередь он извинился.

– Прости, дружище, что разбудил так рано. У меня родилась идея, под которую нам надо решить одну задачу.

Из одного полусонного глаза Берча в другой пробежала строка: «Надеюсь, идея родилась в муках. Господи, я был прав насчет того, что кто-то поимел кретина Новеллу по пути ко мне». Вслух он сказал:

– Я буду готов через четверть часа.

– Отлично, – одобрил Сонни. – Спускайся на кухню.

– В столовую, – поправил было его Берч, но Новелла стоял на своем:

– На кухню, дружище, на кухню.

Он сбежал по ступенькам, точно представляя, что ждет его внизу. Повар пришел или придет через пять-десять минут. Обслуживающий персонал – обычно это три или четыре человека – только-только приступил к своим обязанностям. Завтрак здесь подавали довольно поздно: в девять часов. Обед – в два, ужин – в девять. Тогда как в заведениях, подобных этому, ужинать постояльцы садились в семь вечера, и в таком случае хозяева могли рассчитывать на второй, более поздний ужин постояльцев и заработать на этом. В общем и целом сложившийся в пансионате распорядок устраивал Сонни Новеллу.

Шеф-повар по имени Леонардо Невио (ему было около сорока) встретил клиента искренней улыбкой. Он приезжал на работу на синем «Рено», тогда как обслуга просто перешагивала через порог жилого помещения – пристройки к основному зданию пансионата.

Новелла не стал дожидаться от повара вопроса, какого черта приперся на кухню. Он делом показал, чего хочет: сняв с крючка фартук, демонстративно вооружился двумя ножами и чиркнул лезвиями друг о друга.

– Вызываете меня на кулинарный поединок? – нашелся Леонардо.

Новелла рассмеялся.

– Заведомо зная, что проиграю? Ну нет! Вы когда-нибудь слышали о ресторане «Bar-Beef-Q»?

– «Бар-биф-кью»? – повторил Леонардо, представляя сразу две картины: жаренное на решетке мясо и пикник на свежем воздухе; и все это придумали проклятые французы, не преминул отметить про себя итальянский повар, и дали название – барбекю. – Вы уверены, что правильно назвали?

– На все сто, – фигурально ответил Сонни. – У вас найдется свиная грудинка?

– Я пошлю за ней в ближайший магазин. Что-нибудь еще?

– Картофель, лук, соль, черный перец и чугунная сковородка.

Филипп Берч опоздал на десять минут. Впрочем, он ничего не потерял. Приобрел? Тоже вряд ли. Он молча принял приглашение присесть за столик, ютившийся у самого входа на кухню – и если бы не упор на полу, его раз двадцать ударило бы дверью.

– Кофе? – предложила официантка, еще не облачившаяся в фартук.

– Спросите у него. – Берч боднул головой на Новеллу. – Он тут командует.

А Сонни, вооружившись ножом с коротким лезвием, чистил картофель. На сковороде скворчало что-то пахучее, и в этой связи Берч подумал о мухах: здесь их не было. Буквально вчера утром он стонал: «Боже мой, сколько мух в этом году! Что в Новом, что в Старом свете. Впору заклеивать рот не просто скотчем – чтобы мухи в рот не попали, а липучей лентой против мух. Этакий скотч двойного назначения (надо бы подумать о патенте на изобретение или хотя бы проскочить автором оригинальной идеи). Но почему столько мух? Кто-то сломал Седьмую печать?..» Если да, то была она сломана, видимо, здесь, на кухне.

Новелла тем временем нарезал мясо на ломтики и выложил их на сковороду, в самое пекло растопленного свиного сала. Берч проглотил комок, подступивший к горлу, и молитвенно сложил на груди руки; он подбирал слова, которые и станут отказом от жареной (ему казалось, несвежей) свинины, приготовленной Новеллой. Никто не увидел его жеста отчаяния, может быть, кухню заволокло дымом. В представлении Берча дым – два пальца, которые влезли ему в глотку.

Новелла ловко перевернул мясо, дал ему немного пожариться на другой стороне и выложил сверху нарезанный картофель. Берч отдал ему должное: тот и не думал демонстрировать поварские навыки, готовил как-то привычно, как это делают дома те, кто просто умеет и любит это делать. Он не старался произвести впечатление, наконец-то определился Берч.

Сонни добавил лук, накрыл сковороду крышкой и только после этого присоединился к товарищу. Только сейчас тактичная официантка подошла к Берчу во второй раз и повторила вопрос:

– Кофе?

– Черный, – сделал выбор Новелла, не сводя глаз с чернокожего партнера.

– Боишься, что сахар и сливки отобьют нам аппетит?

– Все дело во вкусе.

– Да уж...

Они успели выпить кофе. Новелла дважды подходил к плите – солил, перчил, переворачивал жаркое (так ошибочно назвал это блюдо Берч – далеко не гурман). Он просто любил вкусную и здоровую пищу. Может быть, он и оценит вкус – ведь вкус есть у всего, но здоровьем здесь и не пахло. В прямом и переносном смысле на кухне витала смерть...

Как ни странно, но именно запаха свинины не было. Берч уловил аромат черного перца. Он с каждым мгновением усиливался, преобладал над остальными. И ему стало интересно. Он последовал примеру Новеллы и, вооружившись вилкой, подцепил кусочек хорошо прожаренного мяса и отправил его в рот. Когда проглотил его, даже не осознав, что оценил вкус, потянулся за вторым. Только теперь Сонни Новелла улыбнулся. Он, как ему показалось, отдал должок за прекрасный напиток, которым его недавно угощал сам Берч. И то и другое было необычайно простым, этим-то и подкупало.

Они плотно позавтракали. Филипп Берч вытер жирные губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Отказавшись от второй чашки кофе, попросил принести минеральной воды. Новелла предложил перейти в столовую.

– Так о чем ты хотел со мной поговорить? – спросил Берч.

– Тема не срочная и не столь важная, – начал Сонни, – но решить ее, по-моему, необходимо. Как известно, камешек в ботинке не дает нормально ходить. Ордер требует использовать в рапортах заказчику оперативный псевдоним агента. У Виктора есть позывной – Скоблик. Неважно, как относиться к нему – серьезно или не очень, я слышал такие псевдонимы... – Новелла махнул рукой, припоминая русский синоним – «кликуха». – Так вот, подходит он ему или нет, не суть важно, дело не в этом. На мой взгляд, это может спровоцировать агента на его воспоминания о русской спецшколе. Позывной закреплен за ним как материал, если позволительно такое сравнение. Впрочем, в этом вопросе ты сильнее меня.

– Тут нечего обсуждать, – сказал Берч, – вопрос закрытый. На повестке не менее важный: какое имя дать нашему детищу?

– Это смотря кто мать и кто отец.

Берч вспомнил и рассказал анекдот на тему «родители и дети»:

– Разводится супружеская пара и не может поделить детей, а их – трое. Муж хочет оставить себе двоих, жена – тоже, оставив мужу одного. Спорят час, два. Судье все это надоело. Он выразительно глянул на выступающий живот женщины и вынес вердикт: «Приходите в следующем году, когда у вас будет четверо детей».

Берч в задумчивости потер подбородок. Нащупав жирное пятно, вытер его салфеткой.

– Я вспомнил одну беседу с Виктором. Его самая первая кличка – Самбади.

– Самбади? – удивился Сонни. Он подавил в себе вопрос: «Почему я об этом первый раз слышу?» Но были вещи, о которых он слышать не хотел, чтобы не занимать ими драгоценную память. С другой стороны, ему надо было обеспокоиться элементарной вещью, такой как видеозапись или протоколирование всех бесед с участием Виктора Скобликова. Новелла упустил этот момент. Он аккуратно вел записи своих разговоров с агентом и как-то безответственно надеялся на то, что то же самое делает и его напарник Берч. Но каково же было его удивление, когда на его законный вопрос на эту тему Берч ответил отрицательно: нет, он не ведет протоколирование бесед, но делает заметки в своем блокноте. Перед мысленным взором Сонни предстал вечно неопрятный, с зеленоватой сигарой во рту, в грязном плаще лейтенант Коломбо.

...Берч, вернувшийся в свой номер, первым делом проверил частоту пульса. Она составила восемьдесят три удара в минуту. Ему же казалось, что утреннее обжорство загнало его пульс за сто. «Не так уж плохо», – успокоился он.

* * *

Новелла был вынужден признать, что Берч был одним из немногих, посвященных в тайну гипноза. Любой может овладеть механизмами гипноза, но только тот, кто обнаружил в себе телепатические способности, сможет развить их и внушение передавать из мозга в мозг. Какую бы природную силу воли ни имел человек, он всегда рискует подчиниться воле другого человека, даже менее сильного духом, но обладающего личным влиянием, внушением и самовнушением. Корабельный психолог, которого и Новелла в том числе в шутку называл «регентом», на вопрос, каждый ли может стать гипнотизером, ответил: «Каждый». И добавил: «Желаю вам успехов». И это была небрежно завуалированная отповедь. Он не был гипнотизером, потому что временами был неискренен, курил и прикладывался к бутылке. Правда, Филипп Берч не являлся убежденным трезвенником, не гнушался чашкой кофе и прочим, что возбуждало нервную систему.

Как-то раз Сонни подумал о том, что Филипп всегда заработает себе на кусок хлеба: Берч в полной мере обладал холодным гаданием, или, как его еще называют, «уличным гипнозом». Этой схемой пользуются мошенники, в частности цыгане. Он даже представил Берча на улице: засучив рукава, тот формирует в мозгу жертвы устойчивый очаг повышенного возбуждения по органам чувств. Вот его жертва замерла, сковалась, распахнула остекленевшие глаза, перестала соображать и трезво контролировать свое поведение. Он подстраивался и присоединялся к настроению, заботам и мыслям жертвы, копировал его дыхание, позу, движения, артикуляцию, мимику, скорость речи, наконец – силы эмоционального возбуждения. Так цыганка просит у потенциальной жертвы руку погадать, и это самый быстрый путь к достижению управления человеком.

* * *

Берч неотрывно смотрел в глаза Скобликова, впавшего в гипнотическое состояние; впрочем, такой пристальный, требовательный взгляд, по глубокому убеждению Новеллы, был нужен как мухе кеды. К чему сверлить взглядом человека, который уже в трансе и твоих вспученных глаз не видит? В этой связи Новелле припомнился часто повторяющийся эпизод из английского телесериала: «Смотри мне в глаза, только в глаза! Не смотри по сторонам!» Скрывая смешок, он невольно хрюкнул и, дабы не попасть в немилость к Берчу, быстро вышел из комнаты.

Филипп Берч остался один на один с реципиентом; он почему-то был уверен, что Новелла уйдет по этическим, профессиональным, любым другим соображениям, поэтому не попросил его сразу.

Психолог обмяк и больше минуты провел с закрытыми глазами. Тот напряженный взгляд, который утомил его и насмешил Новеллу, был «сторожком»: реципиент не видел его глаз, но чувствовал сам взгляд, искровыми разрядами проникший в его мозг, навесивший очередной запрет на выход из транса.

– Ты слышишь меня? – спросил Берч после того, как получил ответы на ряд стандартных вопросов. Вообще же он сеанс начал с того, что усадил Виктора на стул и потряхивал его кистями до тех пор, пока они не расслабились; затем отпустил одну кисть, и она упала мимо колен – это означало, что пациент лишен силы сопротивляться. Поднеся ладонь к его виску, он спросил: «Что ты чувствуешь?» – и получил ответ: «Тепло. И... я теряю равновесие». Он убрал руку, и беспокойство в глазах Виктора исчезло.

– Да, я слышу вас, – ответил Виктор голосом, показавшимся гипнотизеру чересчур слабым и вялым.

– Тебе некомфортно? Что-то тебя беспокоит, может быть?

– Нет. Разве что болят глаза. Глазницы, – поправился Виктор. – Как будто у меня температура.

«Это я переборщил», – был вынужден признать Берч. Но сказал то, что и должен был сказать:

– Так и должно быть. Но я попробую немного помочь.

Он провел рукой перед лицом пациента, мягко сжимая и разжимая пальцы, снимая боль и неприятные ощущения у Виктора.

– Так лучше?

– Да, намного лучше.

– Отлично! Теперь ничто нам не мешает вспомнить одну вещь. Вспомни, пожалуйста, человека, чья настойчивость, чей взгляд были похожи на мои.

Пауза.

– Нет, я не помню такого человека.

Берч выбрал неверный путь, неверно сформулировал вопрос, заложив в программу поиска Виктора прежде всего образ чернокожего человека. Он конкретизировал, чем заставил Виктора сдвинуть брови и надолго замолчать. Он представил его мозг как индекс, а значит, индексация – это обход содержимого и как итог – поисковая выдача. Мозг Виктора был «индексирован» лично Берчем, причем давно, на этапе восстановления памяти Виктора, а добавление сейчас специальной формы («гипнотизер – профессия; четыре года тому назад – время») указало его «поисковой машине», что и в какой области искать.

Виктор нахмурился еще больше, хотя это казалось невозможным, отчего брови его образовали глубокую, как пропасть, складку.

– Их было двое...

– Двое?.. Отлично! Оставайся вместе с ними.

Это было жуткое зрелище. Жуткие впечатления и жуткие связи между представлениями, которые рождали другие образы и явления. Их Филипп Берч почерпнул, когда делал первые шаги в гипнозе. И следующее сравнение было помечено копирайтом. Человек спит и видит во сне свою покойную мать. Они в одной комнате, сидят друг против друга. Сын должен проснуться, она – никогда. Если он проснется до того, как покинет комнату, – это хорошо. Если он останется с покойницей – это плохая примета, быть беде, быть новому покойнику. Для Виктора сейчас те двое гипнотизеров – два покойника. Он бежит от них, чтобы «проснуться в другой комнате», но вот голос Берча пригвоздил его к месту: «Оставайся с ними». Он не в силах перечить. Он полностью подчинен ему. Он его раб? Нет. Нет еще. Что-то еще мешало этому. Какой-то скрытой блочок.

Виктора затрясло. Веки его начали подергиваться. Берчу такое состояние было хорошо известно, и он успокоил пациента одной только фразой:

– Не бойся, я с тобой. Дай мне твою руку.

Рука Виктора была холодной. Как будто он действительно находился в окружении призраков и только что пар не вырывался у него изо рта.

Берч стал у него за спиной, взял за плечи, помассировал их, повторяя: «Расслабься, доверься мне, расслабься...»

В таком положении он видел видеокамеру в углу комнаты; красный огонек сигнализировал о том, что она находится в режиме съемки. Берч был против установки аппаратуры и съемки во время сеанса, но переспорить упорного в этих «протокольных» вопросах Новеллу теперь было невозможно. Берча могла утешить только одна мысль, что Новелла не мог наблюдать за ним в прямом эфире: запись велась на диск, а сама камера не была соединена с просмотровой аппаратурой.

– Опиши помещение, в котором ты находишься, – попросил Берч, возвращаясь на место. Он не спешил спрашивать о людях, интересующих его как профессионала. Всему свое время.

– Я в комнате для свиданий.

«Комната для свиданий», – повторил про себя Берч и мысленно представил себе мрачные тюремные стены.

– Она находится в исправительном учреждении?

– В «Инкубаторе».

– Хорошо. Продолжай. Нет ли еще кого-нибудь в комнате?

– Нет. Хотя... да. Я вижу Михея и Дикарку. Они на кровати. Не шевелятся. Они спят.

– А ты? Что делаешь ты?

– Я лежу на кушетке. Эти двое смотрят на меня.

– Комната большая?

– Довольно большая.

Михей и Дикарка спят. Берч резонно предположил, что гипнозу предшествовала распространенная процедура со снотворным. То есть суггестор использовал как индуктор химические вещества, к которым относились снотворные, наркотические, психотропные. Естественно, в случае, когда реципиенты находятся в состоянии сна, к ним не надо применять так называемые «ритмические изменения пространственных отношений предметов», то есть маятник.

Курсантов трое. Значит ли это, что в «довольно большой комнате» только они подверглись процедуре гипноза и вошли в некую элитную группу, о которой беседовали Берч и Сонни? Или же имел место массовый гипноз? Думая так, Берч представлял себе оригинальный конвейер – собственно, сеанс одновременной игры в шахматы. Он подумал о том, что массовые гипнозы проводить легче, чем индивидуальные. Почему? Ответ прост: человека легче ввести в транс, если он видит, что кто-то уже поддался этому состоянию.

Все так. Только массовый гипноз вряд ли был применен именно в «Инкубаторе». Размышляя так, Филипп Берч оперировал словом «эксперимент». «Инкубатор» был экспериментом. Гипноз его подопытных – тоже эксперимент, тоже опыт, а это – перебор. И если его применили ко всем курсантам, то это уже программа.

– Ты слышишь, что говорят тебе эти люди?

– Да.

– Повтори.

– «Проект «Организованный резерв» закрывается. Несмотря на это, тебя могут нанять политические конкуренты создателей проекта. Ты должен беспрекословно выполнять приказы твоих работодателей».

Перед Берчем встала дилемма. Забегая вперед, он как бы отмахнулся от самого факта кодовой фразы, – конечно же, Виктор узнает ее. Размышления Филиппа были не в его пользу, поскольку на чаше весов лежал профессионализм русских последователей Джеймса Брэда. Если отменить их установку и применить свою, аналогичную, то это будет называться перепрограммированием. А это не всегда правильно. Берч склонялся к «чистой» установке. Но опасался одного: что-то могло ускользнуть от его внимания. Это походило на инородное тело в сложном механизме; последний просто мог сломаться в самый ответственный момент.

Он остановил Виктора, попутно решая еще одну проблему: если тот повторит кодовую фразу вслед за русским суггестором, не запустится ли «механизм подчинения» в этот самый момент? То есть в состоянии гипноза. Тогда как это необходимо сделать в состоянии бодрствования? Он мог узнать фразу, попросив Скобликова написать ее на листе бумаги, не произнося ее. Но что, если, повторенная дважды, она отменит установку? Нет, это уже слишком. Берч перегрузил себя сомнениями.

С другой стороны, нет разницы, когда запускать процесс «активизации», сейчас или через неделю. Не через год же. Среди специалистов существует мнение, что жизнеспособность установки не превышает одного года. Берч был не согласен с этим. Существовали прецеденты (и он знал о них), когда кодовая фраза работала по прошествии шести лет. Ведь хранится она в памяти, этаком морозильнике, где, если не выдернуть вилку из розетки, продукты лежат сколь угодно долго. Впрочем, это было неудачное сравнение, и Берч вернулся к простому. Память. Она хранит даже такие вещи, которые человек хотел бы забыть и дорого дал бы за это. Но память истязает его до гробовой доски. Все это, если вдуматься, называется карой.

«Что делаешь ты и что делают они?»

«Я лежу на кушетке. Мои глаза открыты. Я еще не проснулся по команде. Старший склоняется надо мной. Говорит, чтобы я закрыл глаза. Я закрываю. Я не вижу его. Я слышу того, что помладше: «Если бы он мог видеть то, что я слышу...» Старший перебивает его: «Глупая шутка. Бессмыслица. Ну что же...» Мне слышно, как он потирает руки. «Ну что же, покопаемся в выносных мозгах ГРУ. Слушай меня внимательно. Ты помнишь, как тебя зовут?» – «Да»...

Берч решил вмешаться.

– Ты по-прежнему слышишь меня?

– Да.

Он вложил в руку Виктора гелевую авторучку и открыл книгу (это был роман Дика Френсиса «Движущая сила», который Берч начал читать) на третьей странице.

– Напиши кодовую фразу. Гипнотизер уже сказал ее тебе?

Скоблик походил на «образованного лунатика». С закрытыми глазами он чуть подался вперед и написал: «Если ты такой умный, то почему ты мертвый?»

Берч прочитал рукописный текст, в задумчивости потер подбородок. Ему эта фраза показалась эпиграфом к роману Френсиса, который начинался абзацем:

«Несмотря на то, что я всегда говорил своим водителям, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах не подсаживали людей, голосующих на дороге, в один прекрасный день они, разумеется, подобрали одного и к тому времени, когда они добрались до моего дома, он был мертв».

Длинное предложение («Неудивительно, – подумал Берч, – что заканчивалось оно смертью человека»), как и сама кодовая фраза. Непостижимо, но русское слово «мертв», начертанное Виктором, оказалось поверх английского печатного: «dead», также означающего смерть.

Стоило произнести кодовую фразу, и в отношении Виктора можно будет сказать уже по-английски: get what your want. Иными словами, «твое желание сбылось». Устная директива – ничто по сравнении с директивой на безусловном уровне.

Но пора выводить реципиента из гипноза. Прежде чем сделать это, Берч обернулся и снова посмотрел в объектив цифровой видеокамеры.

– Когда я досчитаю до одного, ты проснешься, – как всегда глубоким, оттого кажущимся мягким голосом дал установку Филипп Берч. – Ты забудешь все, о чем мы с тобой говорили.

Конечно, Виктор забудет и экскурс в прошлое, потому что эта индивидуальная поездка в мир, где дороги не нужны, – неотъемлемая часть всего разговора. Его память, в которую Берч снова приоткрыл окно, останется нетронутой. На своих скрытых местах останутся те двое суггесторов и двое его товарищей. Они – видеофайлы; такое сравнение сделал Берч. А у него есть инструменты и есть возможность проиграть любой из них с любого места, даже наоборот. Филипп улыбнулся и, не меняя выражения лица, начал обратный отсчет:

– Пять, четыре, три, два. Один. – Он щелкнул пальцами, акцентируя цифру.

Тут же, как будто от испуга, глаза Скобликова распахнулись. Несколько секунд он глядел на Берча так, словно цвет лица гипнотизера резал ему глаза. Как будто он, насмотревшись белых в своем сне, на черного и наяву смотрел с трудом. Наконец улыбнулся, буквально повторив улыбку Берча: кончики губ приподнялись, глаза попали в сеть непритворных морщин.

– Неплохо, да? – осведомился Берч таким тоном и с таким видом, будто налил подыхающему с похмелья водки.

Скоблик кивнул, не понимая вопроса.

Обычно Берч после сеанса гипноза оставлял пациента одного в комнате на пару минут. Так случилось и в этот раз.

В коридоре он столкнулся с Сонни Новеллой. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк.

– Ну как все прошло, док? – будничным тоном поинтересовался Новелла. – Достигли желаемого?

Берч знал, что в душе Новелла склоняется к традициям, к которым можно было отнести вербовку, мотивацию, обработку и так далее. Но только в душе, и называлось это капелькой здравого сомнения. Он сомневался, и это приветствовалось на любом уровне; конечно, в открытую ему никто не рукоплескал. Другими словами, в организациях, подобных конторе Новеллы, на дух не переносили самонадеянности.

– Наш агент на крючке. И нам следует ответить на ряд вопросов. Кто эти люди, которые знают кодовую фразу, превращающую пусть и незаурядного бойца спецназа в исполнительную машину? Кто перестраховался, отметив в приказе политических конкурентов создателей проекта? Не те ли лица, которые переметнулись из одного лагеря в другой? Вам нужно убрать конкурента, а для этого требуется повернуть ключик. Все услуги оплачены; и это к вопросу о политических конкурентах или искусственно созданной конкуренции, о людях, которые, поменяв один лагерь на другой, левую партию на правую или наоборот, не утратили ни оружия, ни рычагов управления. Продолжим, – словно встрепенулся Берч. – Вам нужно убрать человека, и если вы человек честолюбивый, вы могли на протяжении месяцев и лет следить за другим человеком, который в будущем убьет по вашему приказу. Знаете, в Канаде есть такая практика: если вы охотник и страстно желаете убить кабана, то вам предлагают следующую услугу. Вы год или два – это зависит от размера и возраста вашей жертвы, от ваших вкусов и пожеланий, одним словом, – так вот, вы содержите животное: платите за его еду, уборку, медицину и так далее, вы находитесь с ним в полном контакте, чтобы он не загнулся до решающего выстрела, вы чешете его за ухом, вы даете ему имя. Потом по вашему требованию животное выпускают, и вы, прицелившись ему в сердце, спускаете курок. В нашем случае речь идет не о жертве, а об убийце. Некто содержит убийцу, кормит его, заботится о его здоровье, холит и лелеет, называет его по имени и в один прекрасный момент приказывает ему убить. Наверняка, если вы не откроете секрет содержания киллера третьим лицам.

– Не вторым?

– Вторые – это собственно исполнители, – поправил собеседника Берч. – Специалисты по гипнозу. К ним можно причислить директора спецшколы. Но думаю, последний не знает кодовой фразы. В отличие от пароля, сменить ее нельзя.

Филипп Берч продолжил, когда он и Сонни Новелла устроились в некоем подобии гостиной в конце коридора пансионата. Берч занял уголок, усевшись посередине и раскинув руки на мягкой спинке. Этим «широким» жестом он дал понять Сонни, что все места здесь заняты. Тот сел в кресло напротив. Напустив в голос пессимизма, он выгнул бровь:

– Ну, результата мы еще не получили.

Берч был готов к такому повороту.

– Когда вы хотите получить результат? – И добавил многозначительное: – А? – Он продолжил, убрав руки со спинки дивана: – Через минуту? Через неделю? Перед самой заброской агента в Россию? Или за час до силового акта? Чтобы, как говорят, клиент не отвертелся?

– Это зависит от степени ответственности каждого из нас.

– Вы не доверяете мне потому, что на мне нет халата, стетоскопа и бахил? – встал в позу Берч. – Или потому что я не таскаю за собой гамма-томограф и не оставляю за собой следы в виде послойных снимков головы нашего подопечного?

– На вас лежит технико-психологическая составляющая. – Новелла скорее продолжил свою мысль, нежели ответил Берчу, пропустив его длиннющую остроту мимо ушей.

– Технико-психологическая? – переспросил тот.

– Ага. И я жду вашего совета. – Новелла также сменил положение на кресле, высоко закинув ногу за ногу. – Итак, мы заполучили ключик. Когда заводить – вот вопрос, – начал он отвечать Берчу. – Накануне операции – опасно. Вдруг что-то пойдет не так? Через неделю? Эти семь дней не принесут мне покоя.

– Зачем вам тогда мой совет? – Берч пожал плечами. – Вы сделали выбор? Или...

– Сделал. Как чувствует себя наш подопечный?

– Дадим ему отдохнуть еще полчаса.

С этими словами Берч вручил собеседнику книгу английского писателя. Новелла открыл ее и увидел неровный, но разборчивый почерк. Ему предстояло озвучить эти слова перед агентом, и он решил потренироваться. Он произнес эту фразу раз, другой, третий. В перерыве между натуральными родовыми потугами расспрашивал Берча:

– Он писал под давлением? Не вы диктовали ему эту бредятину? Он ржал вам в спину?

Было заметно, что Новелла нервничает.

– Пойдемте. – Он первым двинулся по коридору. Стукнув в дверь, сразу вошел. Он был настроен решительно. Ожидал ли положительный результат? Тот же Берч, беря в расчет его наэлектризованность, ответил бы: черт его знает. Но он стремился поставить наконец-то точку. – Послушай-ка меня...

Новелла не рискнул произнести эти слова по памяти. Он прочитал вслух то, что было написано рукой Виктора Скобликова.

– Если ты такой умный, почему ты мертвый?

Память вернула Скоблика в тот день и час, когда директор спецшколы обращался к курсантам с последним словом. Может быть, потому что память избирательна. Он получил приказ не от безымянного гипнотизера, но от командира подразделения, как и полагается. Он услышал приказ: «Однажды за вами придут. Это может случиться скоро. Может быть, ваше ожидание затянется на месяцы и годы. Проект закрыт. Готовьтесь к тому, что вас могут нанять политические конкуренты создателей проекта... Вы должны беспрекословно выполнять приказы ваших работодателей». Слова директора только теперь приобрели реальную силу. А дальше, как показалось Виктору, директор спецшколы указал пальцем на его хозяина...

...Виктор слышал голос, но не мог сообразить, кому он принадлежит. Слова прозвучали пояснением и в то же время – важной деталью: «Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость». Они прозвучали фоном, но глубоко запали в душу, и Виктор при всем желании не смог бы их забыть.

Берч принял реакцию пациента как должное. Он шепнул Новелле:

– Не ждите от него поклона: «Слушаюсь и повинуюсь».

Сонни мелко покивал.

В сознании Скобликова произошли глубокие изменения, и Сонни видел это. Если вот сейчас приказать ему отжиматься и прыгать – он выполнит приказ. Но он подчинился бы и полчаса, и день, и полгода тому назад: отжимался бы и прыгал. Переломным моментом можно было назвать «поддирективу», озвученную психиатром: «Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость». С таким подходом, как у спецов по гипнозу (к русским суггесторам Сонни прибавил и Берча), нормального человека можно превратить в монстра, жестокого убийцу, и список этот безграничен.

Слова о морали и жестокости Берч произнес неоправданно громко, что, по мнению Новеллы, могло помешать делу или, по крайней мере, конкретному процессу. Так или иначе, Скобликов услышал высказывание Берча.

Взгляд Новеллы столкнулся с «обновленным» взглядом Виктора. Такой взгляд мог быть у ребенка наутро после того, как он подсмотрел, чем занимаются его родители в спальне.

– ...А родителям приходится гадать, понял он или не понял, все понял или частично, в лоб-то у него не спросишь.

Новелла поделился своими соображениями с Берчем. Тот согласился с ним: он тоже не мог дать точную оценку схожим ощущениям. Они сошлись во мнении, что происходящее на их глазах походило на мистику.

Они снова уединились, на этот раз в номере Филиппа Берча. Берч снова угостил гостя «фирменным» виски, Новелла посетовал, что не может подать жареную свинину. Они были немного взвинчены, но настроение у обоих – превосходное. Захмелевший Новелла отвесил Берчу комплимент:

– Вот уже во второй раз меня угощает лауреат Нобелевской премии.

Берч сунул два пальца в рот, изображая рвоту. На что намекал? На свинину с картошкой?

Поначалу они говорили ни о чем. О музыкальных пристрастиях. Новелла сказал, что ему нравится группа «Ю Ту», Берч ответил вопросом: «Вам нравится эта универсальная ирландская затычка?» – «И в чем же ее универсальность?» – «Она подходит ко всем бочкам». Они рассмеялись. Правда, Новелла все же объяснил, чем вызваны его симпатии к этой дублинской рок-группе – особенностями звучания гитары, эхом, тональными задержками, ирландским веянием. А дальше выразился весьма туманно: «Все это дает ясный эмбиент и атмосферный звук. Что касается фальцета солиста – это дело вкуса». Берч не стал объяснять свою позицию, она была проще простого. Как американец, Берч не любил выскочек, тех, на ком свет клином сошелся, если это – не американец, в данном конкретном случае – «какой-то ирландец». Они поговорили и о литературе. Берч заявил, что его любимый писатель – Дик Френсис. Новелла ответил: «Кто бы сомневался». Они легко перебранивались, что доставляло обоим удовольствие. Они по-настоящему сблизились в этот вечер. И только раз перед мысленным взором Сонни Новеллы возник черный призрак, отражение в зеркале голого Филиппа. Возникло и сгинуло в пучине его памяти.

– Что, на твой взгляд, чувствует сейчас Виктор? – спросил Новелла, плавно переходя на «ты».

– Образно говоря, ему была введена сыворотка против инфекционной болезни – гриппа, например. Ее действие на организм протекает незаметно, в фоновом режиме, как любит выражаться наш президент.

«Ваш», – белозубо улыбнулся Новелла.

– Но я обязательно проведу тесты, – пообещал Берч, – и выясню подробности перестройки его психики.

«Это он здорово сказал», – подметил Новелла. Он понятия не имел о характере тестов, но реально представил Берча с его вопросом к подопечному: «Ну как твоя психика, сынок?»

Уже поздно вечером Новелла у себя в номере скопировал содержимое диска, на котором находилось несколько видеофайлов, на маленькую кассету формата VHSC. Устроившись в кресле, он еще раз просмотрел «работу Филиппа Берча». На эту мини-кассету уместился целиком сеанс гипноза со всеми вытекающими из него последствиями.

Картинка была статичной. Новелле же казалось, камера работала хорошо; невидимый оператор брал крупным планом то бледноватое лицо русского, то цветной затылок афроамериканца.

Позже он сел составлять протокол и в начале его отметил, что к данному документу прилагается видеозапись такой-то продолжительности. Он сравнил это с электронным письмом и вложенным в него файлом.

Этот день оказался длинным. Реальность переплеталась с мистикой, как сновиденье перекликается с явью, и к этому нечего было прибавить.

Сидя в кресле, Сонни заложил руки за голову, вытянул ноги и закрыл глаза. Как долго он так сидел, сказать сложно. Он проснулся далеко за полночь: лежа на диване, поджав ноги, подложив кулак под щеку.

Он так и не стал раздеваться. Укрывшись пледом, опять быстро уснул.

Впереди новый день, новый этап в развитии операции, масса неизвестного в хаосе запланированного.

* * *

Наутро Новелла вспомнил, о чем говорил ему вчера за завтраком Филипп Берч. Позывной «Скоблик» пусть и не резал слух, но просто не подходил ему – наверное, потому, что этот парень возмужал, приобрел те качества, которые хотели бы видеть в нем организаторы проекта. Берч вспомнил, как однажды Виктор назвал ему его первое прозвище. Оно было странным; почему не прижилось – вопрос. Когда он бичевал (это его определение, которое отдавало взрослой безысходностью) на одном из московских вокзалов, его прозвали Самбади. На английском – Кто-то. А в сочетании со словом else – «кто-нибудь другой».

Somebody else. Другой. Эта кличка полностью подходила и оправдывала надежды, возложенные на этого парня...

Сони встретился с Виктором за завтраком и задал вопрос в лоб. Тот объяснил причину, по которой на короткое время он стал Самбади. Ему нравилась песня Михаила Башакова, которая так и называлась – «Самбади». Он часто напевал ее, особо не вникая в смысл текста.

– А сейчас сможешь напеть?

– Напеть не смогу. Мне будет неловко.

– О чем эта песня?

– Об одном человеке. «Это было так давно, где-то в Ленинграде. Пел парнишка молодой по имени Самбади. О большой простой любви пелось в той балладе. Я скорей писать слова у себя в тетради».

– Хорошо, дальше, – улыбнулся Сонни.

– «Может, пел нестройно он, но и что же дальше? Только чувствовали все – в песне нету фальши». Потом припев, а дальше такие слова. – Незаметно для себя Виктор напел: «Время мчалось и плелось еле-еле сзади. Я искал его везде, где же ты, Самбади?.. Много звезд теперь горит на большой эстраде. Вдруг знакомые черты. Я узнал Самбади! Отражение мое на зеркальной глади. Перстень, смокинг и очки – вот и весь Самбади! Как ужасна песнь твоя... Как пошла твоя любовь...»

Сонни некоторое время молчал.

– Как ты думаешь, о чем эта песня?

– А вы как думаете? – неожиданно спросил Виктор.

– Эта песня полна поворотов, изменений. Когда простой человек с открытой душой вдруг становится важным и смотрит на окружающих свысока. Песня о высокомерии.

– Я поначалу тоже так думал.

– Выходит, ты другого мнения?

– Конечно. Эта песня о зависти одного человека к другому. Она мне разонравилась, когда я понял ее смысл.

«Вот так».

Если сказать, что Сонни был обескуражен, значит ничего не сказать.

Ровно через час они встретились снова. На этот раз по инициативе Виктора.

– У меня к вам просьба, Сонни. – Так он начал разговор. Обращался к Новелле, как к равному, как не раз предлагал ему сам Новелла. И последнему это понравилось.

Скоблик научился быстро переходить от одного состояния души к другому. Минуту назад он, предаваясь воспоминаниям, как сказочный Кай, собирая узор из осколков остывшей памяти, по-настоящему грустил, а сейчас, когда это занятие ему надоело, просто жил настоящим и немного будущим. Он был расчетливо холоден, думая о задании. Отчасти это была игра, в которой он прогонял в голове предстоящие действия. Он прекрасно понимал, что в действительности все будет гораздо проще. Но его учили перегружать себя до операции, чтобы раскрепоститься во время ее выполнения.

– Посмотрю, что смогу сделать для тебя, – ответил Сонни.

Он предложил Виктору присесть, поставил перед ним высокий стакан и наполнил его соком. Он никогда не предлагал ему ничего крепче. Они могли разговаривать на равных, но выпивка с этим парнем подпортила бы их отношения, был уверен Новелла.

Он обратил внимание на обувь Виктора. Тот предпочитал кроссовки, но сегодня на нем были кеды – стильные, подметил Сонни, и новые. Виктор нередко ездил в город. В его распоряжении был двухместный «Порше», не новый уже, но смотрелся он стильно. Особенно когда за рулем находился этот молодой человек. Фактически он и эта машина родились в один день.

– Итак, слушаю тебя, – Новелла устроился в кресле так, что свет из окна падал ему на спину, а собеседнику – в лицо.

– Помню, вы обмолвились о том, что владеете приемами айкидо.

В первую очередь Новелла отметил «новое» слово, будто только что появившееся в лексиконе Виктора: обмолвиться. Да, вскользь он поднимал эту тему, которая касалась Михаила Наймушина, и мог дословно воспроизвести свои слова: «Наймушин маракует в айкидо? Вот как?» И сам он в то время употребил слово, которое для него вообще-то было чуждым. Дело в том, что Новелла, имея первый дан в айкидо, на познания Михея в этой области посмотрел свысока. Он получил свою почетную степень в Нью-Йорке, отработав в свободном стиле рандори против четырех противников и в том же стиле – против противника, вооруженного ножом. И случилось это за месяц или полтора до другого события, которое также значительно повлияло на его судьбу: призыва в армию.

– Да, я вспоминаю тот разговор, – подтвердил Новелла.

Скобликов продолжил:

– Что, на ваш взгляд, главное в айкидо?

О, Виктор затронул обширную и до некоторой степени неожиданную для Новеллы тему. Поэтому он ограничился следующим:

– Среди бесчисленных моментов я бы выделил ложный процесс защиты. Почему? Потому что... – Он рассмеялся. Не он сам, но один из учеников группы, в которую входил Сонни, много лет тому назад задал схожий вопрос. Сейчас Сонни просто-напросто озвучил учителя. Он продолжил: – Звучит сложно, но я попытаюсь объяснить. Ложный процесс защиты – это ложное восприятие, неверное решение, неполная реакция. Какими способами это может выражаться? – Новелла пожал плечами, как его учитель когда-то. – Если ты обеспокоен, то твое восприятие будет ошибочным и ты не сможешь увидеть атаку вовремя, а когда увидишь, то будет слишком поздно. Ты не сможешь увидеть противника до тех пор, пока он не возникнет перед тобой, и ты не сможешь использовать периферийное чувствование. Попробуй ответить на вопрос, что такое периферийное чувствование.

Теперь стало заметно, что Сонни Новелла завелся, оседлав любимого конька. Сейчас он олицетворял человека, про которого можно было сказать: он мыслит, когда говорит.

Виктор довольно легко ответил, когда Сонни конкретизировал: «Для чего оно служит?» В понимании Виктора, периферийность – это круговой обзор, и он не ошибся.

– Наверное, оно предупреждает об опасности.

– Правильно. Более расширенно это звучит так: сигнал об опасности и предстоящей атаке прежде, чем она начнется. Отлично!

Дальше он перешел на «внутренние факторы» защиты в айкидо; он «зажигал», переходя на личность.

– Они, Виктор, будут определяться ролью твоего сознания в поединке. Это и духовный настрой, и внутренние силы, которые призваны контролировать защитную стратегию айкидо. И другая энергия, необходимая для защиты. Это и принципы, которые управляют защитой от начала и до конца. Что касается внешних факторов защиты...

У Новеллы отсутствовали педагогические задатки. Он не привнес в эту беседу (и это больше касалось его) ничего, кроме того, что сам усвоил когда-то. По большому счету, он цитировал своего наставника, не утруждая себя перевести его на более доступный язык.

– Внутренние факторы защиты считаются в айкидо первостепенными. Как сказал мастер Коити Тохеи: «Как и в других боевых искусствах, физические принципы легко могут быть изучены за короткий интервал времени». Но для того чтобы развить в себе острую силу восприятия, спокойствие и неустрашимость, необходимо строго следовать длительной программе развития духа. Оно необходимо в той же мере, что и тренировка тела. Главное – внутренняя работа. Без нее все остальное – иллюзия. Айкидо отличается от других боевых искусств еще и тем, что с первого шага, который ученик делает на татами, его дух играет основную роль.

Сонни остановился. Он что-то чересчур разошелся. Он мог предугадать, чем закончится его «пламенная» речь. Он мог говорить на эту тему бесконечно, возрождая в памяти «абракадабру» 5-го, 3-го, 1-го кю: йокомен учи никке и санке, сувари вадза... Он не удержался от вздоха разочарования, когда Виктор в лоб сказал:

– Излюбленный удар Михея – круговой удар рукой в голову слева. У него целый арсенал приемов, но этот любимый, – настойчиво повторил он. – Я выведу его на этот круговой удар. И я хочу ответить ему приемом айкидо, его же оружием. Я хочу, чтобы он не только съел, но и подавился.

И лишь после довольно продолжительного молчания Сонни дал согласие. Заодно тихо порадовался тому, что ему не придется вести ускоренный курс по ускоренному же вдалбливанию духа, этикета, теории атаки, агрессивной концентрации энергии... Честно признаться, он не смог бы. Не потянул бы даже четверти курса. Но показать «кусочек айкидо», научить одному-единственному приему, забывая о принципах этики и функциональности, истории и культуры борьбы, – это почти что легко. И еще один фактор в пользу этого: никакой формы (Сонни имел в виду хакаму, штаны и куртку с поясом), а значит, никаких традиций, включая приветствие. «Никакого дерьма», – подвел итог Новелла.

Внутренний двор пансионата как раз подходил для занятий; не додзе, конечно, с его местом под офис, досками со списком членов клуба и объявлений, с раздевалкой, и главное – с татами, где преподается айкидо и происходят тренировки. Во двор выходили два окна из кухни, и минимум от пары любопытных глаз не избавиться. Но некая публичность даже пойдет на пользу, решил Новелла, и в первую очередь – ученику.

Научить его приему айкидо было несложно, поскольку база у Скобликова имелась. Насколько был осведомлен Новелла, за основу рукопашного боя в «Инкубаторе» был выбран стиль кекусинкай. Это более прямолинейный и силовой, контактный стиль карате, созданный Масутацу Оямой в противовес сонму бесконтактных школ; по сути дела мастер продемонстрировал настоящую мощь карате. Слово «кекусинкай» состоит из трех иероглифов, означающих абсолютный предел, истину и союз. Даже в силовых подразделениях ФБР этот стиль был взят за основу, а клятвой стали слова: «Мы будем стремиться к мудрости и силе, не ведая других желаний».

Сонни выпустил рубашку из брюк – так ему было удобнее – и прищурил глаза, изображая японца. Виктор на его игривое настроение не откликнулся. «Ну и черт с тобой», – подумал Сонни.

Внутренний двор представлял собой площадку, которая чуть-чуть превышала по размеру теннисный корт. Они выбрали местом тренировки дальнюю половину, свободную от машин и мусорных баков. Если брать в расчет баскетбольное кольцо на слегка покосившейся стойке, то площадку можно было назвать спортивной.

Виктор последовал примеру Новеллы и стоял перед ним в тенниске навыпуск.

Сонни изредка вспоминал так называемую «позицию сидя», характерную для философских и религиозных школ, и, честно говоря, только вспоминал. Однажды (это случилось на втором году обучения в Куонтико) он в присутствии двух десятков однокурсников уселся, положив руки на бедра, «философски поразмышлять». Над ним ржали все без исключения, подчеркивая демократию. Потом преподаватель спросил: «Чего ты хотел добиться этим? Всеобщего внимания? Так ты его получил. Хотел выделиться среди остальных? И это тебе удалось – наслаждайся. Ты достиг гибкой неподвижности, ведущей к плавной централизации всей личности в Центре? Ну это понятно: ты действовал ввиду повышенной близости земли». И столько яда было в словах физрука, что Сонни сделалось плохо. Он не мог ответить на вопросы – ни да, ни нет. Он даже не захотел быть понятым; вообще перед собой такой задачи не ставил. Действовал по наитию. И шлеей под хвост это было назвать нельзя. Порой поступки людей не поддаются объяснению. И все же он нашел чем ответить преподавателю: «Это было упражнение покоя. И нацелено оно...» – «Можешь не утруждаться. В этом комплексе зданий в целом и этом зале конкретно все нацелены на концентрацию, ждут тебя одного». Так вот сразу из Сонни Новеллы выбили восточный дух и рассеяли густой туман сенсорных раздражителей, которые окружали его со всех сторон. Аура его стала чистой – как у простого американца. И дышать с той поры он стал не «брюхом, глубоко», а легкими, нормально. Но первое упражнение с учеником он начал именно со знакомого, запавшего глубоко в сознание слова:

– Сконцентрируйся, Виктор. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что такое аура. У каждого человека она есть.

– У кого аура, а у меня – индикатор жизни. Я спецназовец.

Сонни присвистнул. За пару часов Виктор дважды удивлял его.

Он продолжил занятие, настраиваясь с трудом.

– С этого момента всегда старайся держать спину прямо. Это не даст ни мне, твоему партнеру, ни твоим противникам нарушить твою позицию и повалить тебя назад. Я не говорю о мастерах, но опытные ученики могут таким образом нейтрализовать силу двоих или троих противников.

Скобликов вспомнил, что Михей всегда ходил с прямой спиной, как будто лом проглотил, но если разобраться, то осанка у него была хорошая. Инструкторы «Инкубатора» говорили, что выправка у него военная.

Сонни согнул свою руку в «положение несгибаемой», его ребро ладони легло на плечо Виктора.

– Толкай меня сильно, – предложил он, – насколько возможно.

Скобликов знал этот «фокус», тот же Михей показывал его. Виктор толкал его, а тот был словно вкопан в землю. Просто удивительно. Михей называл это заумным словцом – «нейтрализация». То же самое он с успехом проделывал и против двоих человек. Скоблик помнил, как они висли и толкали тщедушного с виду паренька. Но еще большее изумление вызывал другой прием. Михей ложился лицом вниз на землю, а Скоблик с Дикаркой пытались поднять его. Бесполезно. Как туманно пояснил Михей, его «ки» текла вниз, привязывая его тело к земле. Ки – это собственная или внутренняя энергия, ей обладают все, но сознательно развивают и умножают немногие, можно сказать, единицы. Михей называл ее красиво: «сила движущегося потока или напора ветра, сметающая все на своем пути». Скоблика же в то время удовлетворил другой вариант: центр тяжести человека, расположенный немного ниже пупка.

Сонни стоял в правосторонней стойке, называемой «миги камаэ». Он и партнера попросил встать так же – без напряжения, постоянно ощущая равновесие. Эта стойка была более непринужденной, естественной, и Скоблик на себе ощутил, что она годна и к условиям поединка. В ней не было ничего, что создавало бы внутреннюю скованность. Из этой позиции вес его тела мог в любой момент перетечь с одной ноги на другую, чтобы быстро скользнуть в желаемом направлении. А выбор направлений, почувствовал Виктор, был практически безграничен. «Так вот как это у него получалось», – вспомнил он еще раз Михея.

Сонни тем временем придирчиво, взглядом гробовщика окинул Скобликова.

– Пожалуй, начнем занятия с кругового передвижения. Называется оно «таи сабаки». Без этого тебе не научиться желаемому приему. Круговое движение можно выучить двумя способами. Первый – разворачивать бедра, одновременно разворачиваясь на двух ногах. Второй – использовать одну ногу как центральную точку опоры, в то время как другая будет скользить вокруг первой.

Сонни наглядно показал, как надо это делать.

Потом он встал впереди ученика, чтобы тот повторял за ним движения.

Повар, внимательно наблюдавший за этой парой, пришел к выводу, что видел нечто подобное по ящику, там называлось это «гимнастикой ушу». И он был недалек от истины.

Сегодняшний день еще сильнее сблизил двух этих людей. Во всяком случае, Сонни Новелла был в этом уверен. При любом другом раскладе (при прочих равных условиях, сопоставил он) ему не добиться такого результата. Спать он лег усталый, но удовлетворенный показателями сегодняшнего дня.

Наутро они отрабатывали вращение – полное круговое движение, потом комбинацию прямого и кругового движения, затем перешли к цели движения, что для Скобликова прозвучало основным моментом: это уклонение от огромной силы прямой атаки противника. Ему предстояло дать этой силе противника течь мимо. Прав оказался Сонни, когда сказал: «Мы прокладываем путь для плавного применения неотразимой техники, которая нейтрализует агрессию».

Уклонение.

Централизация.

Оба они увлеклись и не заметили, что азы этого искусства интересуют их больше, нежели цель: изучение и отработка одного-единственного приема.

Прошла неделя, а Виктору показалось – не меньше месяца. Но главное – результаты занятий были налицо; он почувствовал их в мышцах, которым словно дал второй шанс, в мыслях и настроении. Потому, наверное, что однажды уже проходил через это. «Инкубатор». Инструктор по рукопашному бою: «Не ждите быстрых результатов. В изнурительных ежедневных занятиях пройдет полгода, прежде чем вы почувствуете сдвиг. Но до того счастливого момента все вы без исключения будете ныть: «У меня ничего не выходит». Но запомните: бездарей в моей практике еще не встречалось». Без той полугодичной базы Скобликову сейчас было бы очень и очень непросто. Что значит семь-десять дней занятий?.. Это капля в море.

Но вот Сонни Новелла произносит заветные слова: «Итак, противник готовится нанести тебе круговой удар в голову правой рукой».

– Я забыл спросить, твой противник не южнолапый случайно?

– Не левша ли он? – догадался Скоблик и покачал головой: – Нет, он правша.

– Отлично. Теперь я – это ты, а ты – это я. Ударь меня. Силы и агрессии не жалей.

Леонардо Невио, снова оказавшийся в эту минуту у окна, присвистнул так громко, что напугал итальянскую «челядь». И прокомментировал вслух:

– Ушу кончилось. Началось хрен знает что.

Он поймал себя на чувстве ранее прожитого, но быстро справился с ним. Так развозил своих противников Нико в исполнении Стивена Сигала. Скобликов, которого повар окрестил про себя тихоней, будто с цепи сорвался: резко и сильно, почти без замаха нанес Сонни круговой удар в голову, целясь, как показалось Леонардо, в шею. Сонни и не думал отступать. Он скользнул вправо, вытягивая руки. Одной он заблокировал и перенаправил удар сверху вниз по касательной, а другой рукой... Что там делал Сонни второй рукой, Леонардо не понял, он увидел результат его действий: тихоня дернулся в одну сторону, потом в другую (причем ноги его поочередно отрывались от земли), а потом вдруг подпрыгнул, как угорь на углях, и по огромной дуге, как будто был привязан к огромным пяльцам, крутанулся вокруг своей оси и упал на землю. Теперь он после ряда перевоплощений походил на марионетку, а действия кукловода, как и полагается, заметно не было. Разве что посвященному в это искусство, пришел к глубокомысленному выводу Леонардо. Честь и хвала ему. Повар взглянул на Сонни по-особенному.

На следующий день он одарил схожим взглядом и тихоню. С двадцатой или тридцатой попытки (Леонардо со счета сбился) он послал Сонни на землю, закрутив его в спираль. «Да, ребята, – прокомментировал он, – вы уже друг друга стоите».

* * *

На следующий день Сонни пригласил Виктора к себе в номер. Он мог сказать, что давно выкупил права на этот пансионат, но личного кабинета так и не завел. Ему нравилось пребывать в этой маленькой уютной гостинице. «Двенадцать номеров. И все двенадцать свободны». Как в фильме Альфреда Хичкока. Но здесь – никаких кошмаров. Здесь, казалось, двери были открыты для всех. Но только хозяин имел право наслаждаться полной независимостью и даже получать от этого удовольствие.

– Слышал, как убивает варан? – спросил Новелла. – Он набрасывается на жертву. Ей повезет, если она умрет под его зубами сразу, иначе ее ждет страшная, медленная, мучительная смерть от заражения крови. В пасти варана живут и размножаются миллиарды смертоносных бактерий, эти маленькие и беспощадные убийцы.

Он сменил позу в кресле, опершись локтем о подлокотник.

– Пора тебе узнать название операции: «Обратная реинкарнация».

Контора Новеллы, выходца из спецслужбы, этакая «выделенка» ЦРУ, не брезговала так называемыми «проблемными возмездиями»; американцы любят громкие, напыщенные, а иногда и туповатые названия; от этого факта не мог «отвертеться» и сам Сонни. Там, где другой профессионал оступился бы или вовсе не принял заказ, «любитель» Новелла чувствовал себя уверенно. Одна его нога стояла на ките по имени государственная тайна, другая – на доверии. Чем он опирался на третью опору и как она называлась – непонятно. Но все держится на тройственной основе, и это самое устойчивое строение со времени сотворения мира.

Конечно, и сам он не мог не считать Вики Миллер преступницей, но часто как бы сбивался и называл ее более мягко – перебежчицей. Она чувствовала себя уверенно вот уже около полутора лет. Но государственная машина не прощает предательства и в наборе своих печатей и штампов имеет особую пластинку с нарезными буквами: «Государственный преступник».

Вики Миллер выходит замуж. Именно к этой дате Сонни поручили провести акцию по ее устранению. К категории государственных преступников была некогда причислена и американская девочка Саманта Смит, написавшая письмо бывшему главе КГБ, ставшему во главе Советского Союза. И он ответил на ее письмо, пригласил посетить огромную заснеженную Россию. И она приняла приглашение. Это было похоже на сказку, но только похоже. Реальность порой переплевывает любой вымысел. Для США Саманта представляла серьезную угрозу; над ее головой засиял нимб, в сторону которого было повернуто множество «простых американских «голов». Операция по устранению Саманты носила сверхсекретный характер. Все участники впоследствии получили государственные награды.

Итог – реакция, которой добивались в США. Гибель девочки в Штатах связывали с деятельностью КГБ, в Союзе – с ЦРУ.

Даже только в этой связи Сонни Новелла провел параллель с мафией. Та тоже никогда не прощала предательства.

Он словно спохватился:

– Кстати, ты утром беседовал с Берчем. О чем он тебя спрашивал?

– Он зашел ко мне и, увидев компьютер, спросил, не посещаю ли я порносайты.

– Ну и?..

Виктор пожал плечами.

– Я иногда выскакиваю на них. Неправильная ссылка, вирус перенаправления. Случайно, в общем. Есть забавные порно – с пудовыми сиськами и метровыми членами. Парни и телки ведут себя осознанно. Похоже, что им это нравится. Они зарабатывают этим на жизнь. У одних – постоянный заработок, у других – случайный. Я так понимаю. Есть ролики с насилием. Одни, где насилие инсценировано, другие, где насилие настоящее, что впечатляет – с продолжением. То есть как жертва насилия приходит в себя, одевается, бредет к выходу, уходит... И не всегда доходит домой или до отделения милиции. Порой в отделение ей преграждают путь сами милиционеры. Рассказать, как это происходит?.. Я знаю эту жизнь.

– Не стоит, – отказался Сонни.

Перед последним делом Новелла работал по делу бывшего офицера ФБР по имени Винсент Кросби. Кросби расследовал дело об изнасиловании своей несовершеннолетней племянницы и в ходе расследования наткнулся на такие стены, что отчаялся довести его до конца. И это при том, что ФБР регулярно проводит спецоперации под общим названием Candyman, по итогам которых обвинения в производстве и распространении детской порнографии через Интернет получают десятки американцев. В числе арестованных – тренеры детских и юношеских спортивных команд, учителя, водители школьного автобуса, медработники, несколько приемных родителей. Винсента Кросби грозились убить, изнасиловали его жену (а сначала ей пригрозили и наглядно показали, что будет с ней, если ее муж не прекратит следствие). У него не осталось других аргументов, и он сам пошел на преступление. Он убил третьего человека из порномафии «Большого яблока», снял убийство на видеокамеру и разместил в Интернете. Он дошел до ручки. Его съела изнутри грязь... При чем тут Сонни Новелла? Он получил задание «подчистить мусор» за этим отчаявшимся агентом разведки, который в личном деле перешел дорогу высокопоставленным офицерам из Лэнгли, в свою очередь связанным с порномафией. То есть убрать Кросби, который к тому времени перебрался в Италию. И с заданием Санни справился. Его агент помог бедолаге сунуть голову в петлю и выбить из-под ног стул.

Потом Сонни мучили кошмары. Ему приснился Кэндимэн, этот обитатель параллельного мира, с ножом, с протезом руки в виде крюка. Он точно знал, что Кэндимэн пребывал за гранью реальности, но если встать перед зеркалом...

Сонни находился перед зеркалом и пять раз подряд произносил имя монстра. Он ждал, когда таинственное существо оживет. Ведь это по сути дела и реальное существо, и живущее в воображении, в виртуальном мире. Он вызывал того, кто переплелся своими иллюзорными корнями с ужасной действительностью. Трудно это понять. Монстр везде, но его не видно. Он оставил кровавые следы. Кровь капала из потустороннего мира на Землю, как дождь с небес. Самое страшное заключалось в том, что монстр как две капли походил на Винсента Кросби.

– К делу, – подстегнул Новелла сам себя. – В Москве нам будет помогать человек по имени Роберт. Кто он? Таких, как Роберт Гартман, я отношу к разряду недоносков, способных продать мать родную. Отчасти на подобных типах держится наша работа. Это секретные агенты, осведомители, люди, которые готовы сотрудничать за деньги, за интерес, а кто-то из-за страха. Роберта Гартмана я нашел среди студентов Университета Патриса Лумумбы. – Сонни невольно сравнил национального героя Заира, который в начале 60-х годов был отстранен от власти, а потом убит, с Филиппом Берчем. И нашел много схожего. Так, на его взгляд, если Берчу приделать усы Лумумбы и водрузить на нос очки, ему можно пробоваться на роль этого премьер-министра.

Сонни вернулся к теме разговора.

– У Роберта привлекательная внешность. Что еще? Конечно, он передал нам подробное расписание обряда бракосочетания, план городка, включая подъездные пути. Разумеется, тебе придется проверить его данные, выехав на место. Будет разумно, если ты найдешь запасной путь. Тебе необходимо знать все детали, касающиеся Вики Миллер, даже как долго она сидит на унитазе и какие песни поет под душем. Слизняк ни в какую не соглашался дать ей, к примеру, яд.

– Ясно, – ответил Виктор на требовательный взгляд Сонни.

– Ну, не будем углубляться в эту тему. Роберт Гартман сообщил точную дату бракосочетания Вики Миллер. Это основа нашей работы. Тебе придется убить. И не один раз. Ты уже убивал. Тебе нужно просто повторить. В убийстве нет ничего необычного. Просто один человек умрет не совсем обычной смертью, вот и все.

Сонни резко поменял тему:

– Скажи честно, ты хочешь вернуться домой?

– Зачем? Я здесь хорошо провожу время.

Своим ответом он снова удивил Сонни Новеллу.

Часть 2

Террариум единомышленников

Москва, Россия, август 2009 года

По крайней мере, сегодня три человека здорово играли у себя на нервах. К таковым относил себя Сонни Новелла. Он чувствовал себя тем, кто заглянул в будущее. Он смотрел на Виктора, который вот так же, как сейчас, два года назад проходил таможенный досмотр. Он предъявлял для досмотра свой велосипед – с широкой упрочненной рамой, с амортизационными задней подвеской и вилкой... При пересечении итальянской границы таможенный досмотр проходили пассажиры с крупногабаритными вещами, ну а если ты еще и занервничал, могли провести полный досмотр в специальной комнате. Виктор в точности передал напутственные слова руководителя операции полковника Матвеева: «Горный велосипед относится к категории вещей, с которой вас попросят в досмотровую комнату. Перед отправлением ваш багаж будет проверен нашими сотрудниками. У вас не должно быть ни одной вещи, кроме тех, которыми вас снабдят в дорогу. Легенда возводит вас к армии продвинутой спортивной молодежи. Даже в этой связи билеты закажем через Интернет, воспользуемся самыми низкими тарифами на ночной или утренний рейс».

Сонни Новелла отказался от «лишнего рта», как он сам и выразился. Лишний рот, в его понимании стратегии, применимой к этой операции, – курьер, нашумевший «перевозчик», а они имеют право на существование в мире боевиков и блокбастеров. Хотя речь шла о группе русских диверсантов, но Сонни знал точно: Виктор Скобликов доказал, что являлся мобильной единицей с функцией «перевозчика». В этой связи Новелла подумал о самоконтроле и даже содрогнулся от этакой мысли.

Он взял на вооружение действенный, опробованный однажды способ доставки оружия. Еще и потому, что для самого Скобликова этот прием был привычным. Изобретать что-то еще? Что будет для Скобликова новым и так или иначе заставит его дергаться?.. В размышлениях Сонни Новеллы было много резонов. Его не смущал тот факт, что он выезжал на горбу русского планировщика, придумавшего способ заброски диверсионной группы и вооружения. Сонни не перенимал опыт, как не учился на чужих ошибках. Работа русского планировщика впечатлила его, и он использовал его методы, назвав их перспективными. И этим все сказано.

Рама маунтинбайка представляла собой набор состыкованных между собой труб довольно большого диаметра, что позволило спрятать в них возвратную пружину с направляющей и защелкой, а затворную раму в сборе со штоком. По сути, «Бизон» находился в частично неполной разборке.

В общем и целом, взвесив все «за» и «против», Сонни Новелла отказался от лишней единицы и обузы в одном лице, сохранив кое-какие деньги для своей фирмы, и, посчитав этот ход тонким, записал его себе в заслуги.

Это был третий визит Сонни Новеллы в Россию. Впервые он ступил на русскую землю в качестве туриста с ознакомительной миссией шесть лет назад. Спустя три года побывал на Северном Кавказе. Предметом его «зачистки» был мулла Бекоев. Бекоев лично – ни при чем, задача – этим «скромным, но ответственным поручением» поддержать нестабильность на Северном Кавказе. Там основное оружие – провокации. Убийство одного человека повлечет за собой убийство другого, учитывая специфику региона и менталитет населения. Убийство милиционера приведет к расправе над членами семьи предполагаемого убийцы, его кровника.

Сонни в ту пору мог легко объясняться на русском языке – в кафе, магазине. Но однажды вечером на автобусной остановке испытал сильные затруднения, когда у него попросили «децила лавэ на бухло». Оказалось, он тормоз и похож на муху в кедах, а еще – недоструганный, как Буратино. Кто такой Буратино, Новелла узнал на следующий день: тот же Пиноккио, только в профиль. Отчасти поэтому он отошел от классики и классиков – фигня все это в наше время и для нормального общения не подходит. Он читал в оригинале сводки происшествий и прочее.

Он думал на отвлеченную тему. Мышцы его лица были расслаблены, взгляд не напряжен. Он не играл и не мог выдать истинных чувств. И все же краем его мысли касались проводимой им операции. Его задела выходка (так он назвал «поступок, противоречащий общепринятым правилам поведения») Филиппа Берча. (Кстати или нет, но он, «склоняя» имя Филипп и так и эдак, пришел к «расистскому» выводу: это имя могло подойти даже монголу, но только не цветному. Если бы он, ни разу не видя Берча, а просто имея представление о нем как о классном специалисте в области психологии, услышал его голос по телефону, то перед его мысленным взором предстал бы человек лет сорока с небольшим, очень похожий на Джеффа Бриджеса.) Берч постарался говорить тихо, так, чтобы его замечание не дошло до ушей Новеллы. Но Сонни услышал его: «Должно же хоть раз повезти».Безобидная на первый взгляд, нейтральная фраза вступила в жесткую реакцию с озвученными чаяниями и надеждами Сонни Новеллы. «Надеюсь, все будет о’кей».

Последний разговор с Берчем состоялся в уютном кафе аэропорта в Больцано. Берч пил кофе, Новелла потягивал виски. Оно показалось ему неотличимым на вкус от того, которым потчевал его Берч у себя в номере. Значит, окончательно пришел к выводу Новелла, дело не в мастерстве и каких-то магических начинаниях Берча, дело в самом горном воздухе этого сказочного края. Настроение было как перед дальней дорогой. В такие минуты не хочется делиться ни с кем даже словами, а сохранить чувства в груди, чтобы, по одному вынимая, попробовать их на вкус, пробудить воспоминания. Вот такое было настроение у Сонни Новеллы, и ничто, казалось ему, не могло его омрачить. Точнее, он не думал о плохом. И вдруг... Он встал, бросив прежде взгляд на часы: «Пора прощаться». Протянул руку Берчу: «До встречи в Москве. Надеюсь, все будет о’кей». – «Должно же хоть раз повезти».

Эта черномазая задница увидела в нем неудачника. Он бы не сказал даже этих слов, если был сам не был завязан на операции. «Только меня не подставь». Вот подтекст фразы.

И сейчас, давно успокоившись, взвесив слова Берча и, по сути дела, не найдя в них веса, Сонни Новелла прошел паспортный и таможенный контроль в аэропорту Шереметьево. Нет, у него не было причин для беспокойства. Он в очередной раз что-то доказал себе. Это «что-то» было едва различимым, неосязаемым, но отнюдь не ничтожным.

Зал прилета. Новелла стоял рядом с транспортерной лентой в ожидании багажа. В зоне его видимости находился Виктор Скобликов...

О чем он думает? Чей образ встал перед мысленным взором этого парня? Не все ли равно? Но всегда интересно влезть в голову человека, покопаться в его мыслях, как в часовом механизме, в котором ты ни бум-бум. Но ход работы шестеренок, анкера, пружины (что там еще?) всегда завораживает.

Новелла только сейчас отчетливо представил, как тройка русских диверсантов проходит в итальянском аэропорту таможенный досмотр...

А вообще «выходка» Новеллы относительно контейнера для оружия, способ заброски агента через границу – это был вызов и отдельному человеку, и системе, на которую полковник Матвеев работал. Ведь основа работы разведчика – переиграть соперника. Особый шик, верх мастерства – переиграть его же оружием.

«Вот сейчас откроется «черная истина», – думал Новелла. «Должно же хоть раз повезти». Таможенный офицер – под два метра роста, румяный, как после бани, легко поднял велосипед и как будто взвесил его, чуть прищурившись. Сонни мог дать голову на отсечение, что таможенник до грамма знал вес каждой вещи, которой он когда-либо касался. Стенки рамы тоньше, но по прочности не уступали оригинальным. Этот двухметровый детина мог испытать его: скатиться даже с американской горки, открыв от ужаса и восторга одновременно глаза и рот. Новелла вспомнил анекдот про русских промышленников, которые проверяли прочность своих резиновых галош, сбрасывая с самолета испытуемого. Без парашюта. Фишка в следующем: испытатель в лепешку, а на галошах ни царапины! Вот и с таможенником могло произойти нечто подобное, если бы он рискнул скатиться на велосипеде, напичканном огнестрельным оружием, с горки.

Таможенник тряхнул велосипед. Его чуткие ухо и пальцы не уловили посторонних шумов и детонации. Но главным детектором были его глаза. Он заставил Скобликова посмотреть себе в глаза. Виктор вопрошающе приподнял подбородок: «Чего еще?»

Велосипед побывал в переделках. Это было видно с полувзгляда. И внешний облик его обладателя был под стать. Он не жалел его на горных дорогах, но заботился о нем в гараже пансионата: мыл, протирал, смазывал его нехитрые узлы. Так заботится о лошади всадник.

Новелле показалось, что он угадал мысли таможенника. Ему хотелось в это верить.

Таможенник – парень лет двадцати пяти – заметил:

– Судя по боевым царапинам на байке, ты спец в дёрте.

– У меня другие предпочтения – даунхилл, байкер-кросс.

Виктор Скобликов говорил о прыжках по трамплинам с выполнением трюков, Игорь Поливанов – о скоростном спуске и одновременном спуске нескольких гонщиков с контактной борьбой.

Скоблик перешел на «ты» с таможенником.

– Тоже гоняешься? Какой у тебя байк?

– Конфискованный, – одними губами ответил Поливанов, открыто улыбнувшись. – Точно такой есть на обложке журнала Mountain Bike. Вообще мне нравится велотриал, но не нравится ходить в гипсе. Однажды я упал с парапета на бревна. Было больно. А байк у тебя тяжелый. Мой пятнадцать весит.

– Этот все двадцать, – ответил Виктор. – Для даунхилла чем тяжелее, тем лучше. В начале спуска адреналин одного качества, в конце – другого. Супер!

– Ты прав.

Скоблик боковым зрением видел Сонни Новеллу. Американец подстраивался под него, а может быть, и встраивался – как программа в систему. Он хотел быть созвучным с ним, молодым русским, представителем нового поколения. Может быть, это была ошибка. Но он не совершил бы ее по отношению к своему соотечественнику.

Таможенник закончил осмотр велосипеда и пожелал Скоблику счастливого пути.

Сонни проводил Виктора подозрительным взглядом. О чем он мог так долго говорить с таможенным офицером? Нашел общий язык? Вот так сразу?..

Он шагнул к своему желтому кожаному чемодану. Дежурно улыбнувшись итальянке лет сорока, которой он едва не наступил на ногу, отходя от ленты конвейера, Новелла неторопливо направился к выходу. Он порадовался и за себя, и за Виктора. Somebody else, этот «кто-нибудь другой» через границу перешел по «упрощенке», как спекулянт по блату у таможни.

* * *

Виктор смотрел на знакомые места, безжалостно проносящиеся за окном машины, с чувством, что просто смотрел в окно. Он всегда знал, что когда-нибудь вернется домой. Хотя бы потому, что не мыслил себе жизни там, за бугром. Там была одна страна, и название ее – Тоска. Он рассуждал дико по-взрослому, как будто приехал сюда умирать. Сколько человеку лет? Наверное, об этом можно судить по его мыслям.

– Направо во двор? – спросил таксист, которому он назвал адрес в районе Кузьминок, где по подземным коммуникациям, вдоль Окской улицы, текла река Коломенка; где-то у пруда Садки, что в Текстильщиках, она впадала в Нищенку.

– Во двор не проедешь, – ответил Виктор. – Там въезд бетонными блоками перегорожен.

Об этом ему подробно рассказал Сонни Новелла; двор он изучал еще и по снимкам, хотя особой нужды в этом не видел и назвал это лишней деталью. Но в понимании американского разведчика лишних деталей не бывает. «В свободное время будешь улицы штанами подметать». Новелла к месту и не к месту сыпал схожими фразами. Виктор рассказал ему анекдот про американского шпиона, которого двадцать лет готовили к заброске в Россию, сочиняли и оттачивали легенду. Забросили. Потом приехал его куратор, спросил бабку у подъезда, где живет Иванов. «Американский шпион, что ли?» – «Откуда, бабка, ты узнала?» – «Да не каждый день к тебе негр подселяется». Не знаю почему, но этот анекдот вызвал у Новеллы неподдельное веселье. Он несколько раз повторил: «Негр-шпион...» Это Виктор к тому вспомнил, что нельзя разговаривать только на сленге. Сленговое словцо должно прорезаться в нужный момент, только тогда оно приобретет вес. А излишек фени – китч. Как ни странно это покажется.

Машина остановилась впритирку к бетонному блоку. Виктор расплатился с таксистом на улице, когда он помог ему с багажом. А вот и подъезд его дома. С протестными мыслями о том, что это не его дом, что у него никогда не будет своего дома, а хотелось бы, он вошел внутрь.

Это была двухэтажка-сталинка, которых в Москве день ото дня становилось меньше. Но такие дома, как говорили родители Виктора Скобликова, были уютнее и теплее любых современных хором. Чего не хватало им для нормальной жизни? Поменялись бы из хрущевки в сталинку, если считали ее теплей, перестали бы пить. С мыслями о родителях (ему было плевать, живы они или умерли) он открыл дверь своим ключом. Занес велосипед и сумку в прихожую, закрыл дверь, прислушался.

У соседей справа громко работал телевизор. Шли новости на Первом. Он определил это, услышав: «С нами на связи наш корреспондент» и бросив взгляд на часы: 18.05. С первого этажа доносились музыка и звук ножовки по металлу. Виктор не знал, чем же хороши такие дома. По его мнению, они сродни коммуналкам. Уюта в них не больше, чем в перенаселенной тюремной камере. Самобытная атмосфера 60-х? Если бы он жил в те годы, смог бы дать ответ на этот вопрос.

...А может быть, ему был нужен такой уют? Он теплом исходит от соседей. Громко работает телевизор? Но если представить себе трезвую пожилую пару перед телевизором, то громкий звук уже не раздражал. А что плохого в том, что кто-то мастерит на кухне? А если сам Виктор начнет ремонтировать квартиру? Его деятельность и он сам не выпадут из фона и самой этой коммуны. Коммуна. Очень хорошее, подходящее слово. Теплое оно.

Его никто не учил, никто не заставлял мыслить. Никто, кроме одиночества. Но он не разговаривал сам с собой.

Виктор выждал положенные по инструкции сорок минут, вышел из дома, и на этот раз не встретив соседей, и позвонил Сонни Новелле из телефона-автомата. Будка телефона находилась вплотную к холодильнику с прозрачной дверцей, а за ней – лимонад, пиво, коктейли. За Виктором проследили внимательные глаза продавца ларька, маскировавшегося за бесчисленными пачками сигарет, тех же бутылок с напитками.

– Я дома. Доехал хорошо. – Сплюнув сквозь зубы, Виктор чуть слышно процедил: – Глупость какая-то... Мама, ты тута, а я тама!..

Сонни Новелла посоветовал Скоблику вернуться домой, отдохнуть. То есть тупо смотреть в потолок, лежа на диване. Это было его собственное свободное время. Это он так рассудил. Он сам отделит будни от досуга. Ведь Новелла давал ему рекомендации: «Не кисни. Отвяжись. То есть оторвись. Сними девочку. Но помни: для тебя досуг – тоже часть работы. Сон и дремота – разные вещи». Потом выдал: «Для тебя главное – не рюхнуться». Скоблик запомнил его. Сонни Новелла, говоря его же перенасыщенным сленгом, был как рыба без трусов.

Скоблик шел по московской улице, ничем не примечательной в этом районе Москвы, его окружали обычные люди. Виктора душили чувства, которые не смог бы объяснить и Филипп Берч. Он был дома.

...Он дома. У него суррогат своей квартиры. Он не смог побороть желания, зародившегося в самом сердце. Он остановил частника и назвал адрес. Через полчаса он стоял в десяти шагах от отделения милиции, где закончилась его бродяжья жизнь.

«Открой рот. Покажи зубы».

«Ищешь трансплантаты для своей подруги?»

«Если мне понравятся твои резцы, будешь играть на трубе в команде воспитанников. Если понравятся клыки – будешь рвать себе подобных в кадиле».

«А если тебе коренным образом ничего не понравится?»

«Вернешься сначала на нары, а потом в канаву, откуда тебя вытащили».

Скоблик показал зубы, широко улыбнувшись. Но громила-покупатель смотрел не на зубы, а в глаза, не нашел в них фальши, испуга. Не оборачиваясь лицом к дежурному по отделению, сказал: «Я беру этого».

Он «брал этого» рвать себе подобных.

Это был ответ на все еще мучивший Скобликова вопрос. Почему нет? Ведь его порвали ему подобные: Михей и Дикарка. Думали, что порвали.

Мимо Скоблика двое ментов проволокли в отделение пацана лет пятнадцати. Столько же было и ему, когда он хрипел в лицо офицеру военной разведки: «Куда ты меня берешь? Я не педик, ясно?» Он встречал парней, которых отбирали для жестких мальчишников под разными предлогами. Для кого-то вечеринка становилась последней. На этот счет бытовала шутка: «Сделал дело – концы в воду».

Нужно было уходить отсюда, но Скоблик медлил, как будто боялся и здесь потерять частичку себя. Снова потерять память. Но вдруг легкое беспокойство пропало. Виктор подумал о том, что он не собирает здесь куски мозаики. Память и психиатр были милосердны к нему. В противном случае замучился бы обходить провалы в памяти. И как тут работать? Даже просто существовать трудно. Вроде как обреченный.

* * *

Виктор вернулся домой в начале первого. Включив телевизор и убавив громкость, он устроился в кресле. Открыв банку пива, выпил ее не отрываясь, действительно утоляя жажду. Он удивился настойчивости продавщицы в магазине. Он попросил упаковку литровых банок, она сунула ему две полулитровых, а на его замечание пожала плечами: «Да какая разница? Пиво – оно и в стакане пиво». Виктор еще на улице настроился на литровые банки (а точнее – зациклился). Это сейчас их полно. А четыре года тому назад...

Им дали увольнительные. Полгода они не были в городе, на воле. Настоящие увольнительные – на бланках, с печатями и подписями, с фамилиями: курсант Наймушин, курсант Скобликов... И вот автобус марки «ЛиАЗ» привез их в Подольск. Офицер «Инкубатора» горел желанием построить курсантов вдоль автобуса и четким командирским голосом дать «цэу, бцэу и ебэцэу». Он заметно нервничал. Двадцать молодых людей, которые уже начали забывать, кем они были, могли поставить на уши пару городских кварталов – если вспомнят жизнь в подворотне, как в отместку. Офицер оказался прав наполовину. Курсанты соскучились по спиртному. Скоблик сказал: «Литр без отрыва выпью». На витрине банка дорогого немецкого – как раз литр. Скоблик осушил ее и только что не бросил на пол: «Вот так, мать вашу!» В голове зашумело. Тот, кто дал увольнительные, не позволил им освоиться в четырех стенах и за колючей проволокой. Теперь они с нетерпением будут ждать очередного «увольнения на берег». Они вернутся в «кадило» с этими мыслями и настроением, с верой в будущее. С запахом спиртного. Так надо.

У них не было мысли подорвать в столицу. Что Москва? Такие же улицы, какие-то чистые, какие-то грязные. Другое дело – люди. Родители? Они, курсанты, бродяги, вот сейчас, без сожаления, платили родителям той же монетой.

Михей, Скоблик, Дикарка держались в «Инкубаторе» особняком. Другие курсанты также разбились на группы по три-пять человек. Это были небольшие хищные стайки, мобильные уже в ту пору. «Слоны» видели в этом сплоченность, сами курсанты назвали это дружбой. И ошиблись. Дружбы не было. Было желание выжить. Любой ценой. Дружба – это ширма.

Еще одна пустая банка полетела на пол.

* * *

Скоблик встал в десятом часу. Его разбудил стук в дверь. На пороге стояла девушка лет двадцати.

– Привет! – первой поздоровалась она. – Как дела?

– Не то чтобы очень...

Она рассмеялась. Кивнув в никуда, пояснила:

– Я живу здесь. Значит, твоя соседка. Ты надолго к нам? До меня дошли слухи, что на месяц-полтора, правильно?

– Да ты проходи.

Виктор, почистив глаза согнутым пальцем, посторонился, пропуская соседку в комнату. Симпатичная. Веселая. Стрижка – каре до середины шеи. Откровенный закос под... как там ее, эту француженку... Мирей Матье. Скоблик видел ее считаные секунды, а уже мог по памяти нарисовать портрет, фоторобот.

Он привел себя в порядок. Когда вышел из ванной комнаты, на кухне его уже ждала чашка кофе.

– Меня Виктором зовут.

– Лариса, – ответила она. – Только не называй меня Ларой, как мои бывшие одноклассники. За Ларой тянется Крофт, понимаешь, о чем я? Откровенно не дотягиваю до Анжелины, оттого жутко психую. У меня свои бзики на такие вещи.

– Ясно.

– Я видела маунтинбайк в прихожей.

Она точно определила назначение этого велосипеда. А кто-то не в состоянии отличить шоссейный от трекового.

– Вживую первый раз увидела, – призналась девушка. – Но много раз видела по телевизору. Я часто экстрим смотрю, путешествия разные, мечтаю. В общем, вреда себе мало приношу. Я не умею кататься на маунтинбайке. Но ведь никто не умеет, пока не попробует, верно?

Скоблик слушал ее и улыбался. Только изредка вставлял односложные фразы. «В Италии был. Восточные Альпы». Она: «Слышала, что там горы. А вообще навскидку не верится, что Италия – еще и горная страна. Морская держава, да?» Она «навскидку» назвала десяток курортов, пять или шесть имен кутюрье (и первым, как и полагается, Чарльза Ворта, основателя фирмы мод в Париже), музыкантов, среди которых почему-то выделила Ромину Пауэр из некогда популярного семейного дуэта 80-х. Скоблик не заметил, как за разговором прошел час: они незаметно перешли в зал и устроились на диване. Гостья поджала под себя ноги. Виктор много позже, вспоминая, дурашливо глянул на кровать-полуторку. И там они могли запросто оказаться незаметно.

Она была насквозь домашней. Трудно было представить ее на улице. Невыездная. Он так и не спросил, учится она или работает. Но спросит. Она обещала заглянуть вечером. Словно догадываясь, кто он и с какой миссией прибыл в столицу России, сказала: «Я три раза стукну. Вот так: тук, тук-тук».

Когда в три часа дня Скобликов встретился в начале Беговой с Сонни Новеллой, тот снова заговорил о свадьбе... Виктор не раз слышал об этом. И поскольку сейчас ничего нового не прозвучало, он спросил куратора:

– Зачем вы мне это рассказываете в сотый раз? Я на память не жалуюсь.

– Уже не жалуешься, – акцентировал Сонни, у которого от этих «жужжаний» зачесалось в ухе.

Он ничего не добавил к сказанному, только в упор смотрел на своего агента, пока тот не опустил глаза. «Полная покорность», – усмехнулся Новелла.

Эта встреча состоялась в офисе американской компании по продаже автомобильных шин «GR». Склад продукции находился где-то за Кольцевой, а в самом офисе не было даже образцов. О товаре можно было судить строго по рекламным проспектам и пышногрудой длинноногой секретарше. На Сонни и Виктора немногочисленный персонал конторы внимания не обращал.

Они устроились друг против друга за низким и длинным столом, в комнате, напоминающей спортзал в миниатюре. Когда Сонни впервые перешагнул порог этого помещения, соседствующего с приемной, его передернуло: будто на глаза упали очки с вогнутыми линзами. Именно здесь вполне могла храниться продукция «Джи-Ар» – в два ряда и без опаски раскатиться по складу. В другой интерпретации – помещение походило на тир. Несмотря на несоразмерность комнаты, где даже здоровый человек ощущал аритмию, а вальс примерял размер марша, тут нашли себе место стол и несколько стульев. Свет падал с двух сторон; светильники были установлены на стены, что при низком потолке виделось оптимальным решением.

Сонни, разговаривая, брал в руки то один, то другой красочный журнал, быстро пролистывал страницы. К концу беседы на его стороне выросла целая кипа. Он заметил это (или намеренно собирал) и демонстративно подровнял руками, при этом бросив взгляд в проем открытой двери. Со своего места ему открывался вид на рабочее место секретарши и также на приоткрытую дверь шефа московского отделения «Джи-Ар» по имени Джек Андерсон. «Вопросы?» – стандартно поинтересовался Сонни. Обычно тот, кто обращается с таким предложением, на вопросы отвечать не собирается. Наоборот, это упор на добросовестность, что в работе не упущена ни одна мелочь. Это некое самодовольство с самоутверждением: «Вопросы?»

Скобликов встал. Новелла усадил его жестом руки. Скруглил углы окончания беседы вопросом о том, как перенес полет Скобликов. Тот пожал плечами: «Нормально». Глаза говорили: «Вместе же летели, сам все видел». Но все же ему пришлось поделиться своими ощущениями от полета.

– Завтра встречаешься с Гартманом, – сказал Новелла, опуская имя своего московского агента. – Помнишь, кто это?

– Да. Он – слизняк.

Сонни с минуту молчал. Он чуть слышно бросил под нос: «А здесь, в Москве, ты совсем другой». В Викторе просыпалась дерзость. Не опасно ли это?

Он вынул из кармана два набора ключей и универсальную отмычку, которой можно было открыть большинство английских замков; из доклада Роберта Гартмана следовало, что замок в квартире Михаила Наймушина именно такого типа. В одном из наборов ключей Виктор без труда узнал «классические вазовские».

– «Нива», в отличном рабочем состоянии, – тоном продавца подержанных машин начал перечислять Сонни, – уверенно ведет себя на трассе и более чем уверенно – на бездорожье. «Лендровер»...

Скобликов взял со стола ключи от «Нивы», чем избавил Новеллу от необходимости перечислять достоинства семейного полноприводного автомобиля – более чем приличного, но в равной степени и «заметного».

Сонни одобрил выбор своего агента и положил ключи от «Лендровера» себе обратно в карман.

* * *

С Робертом Гартманом Виктор встретился в двух с половиной километрах от Московской кольцевой, на Волоколамском шоссе, пересекающем Красногорск и являющемся основной автомагистралью этого подмосковного города, предварительно созвонившись с ним и еще раз уточнив место встречи. Гартман не походил на мачо, как обрисовал его Сонни Новелла, однако мексиканские черты в нем просматривались. Говорил он с заметным акцентом.

– С таким автомобилем с собой нужно возить биотуалет, – сделал он комплимент «Ниве».

Он надеялся, что этот русский откроет дверцу и разрешит ему сесть в машину – познакомиться, пообщаться минуту-другую, войти в контакт. Скобликов через опущенное стекло отдал ему четкие распоряжения:

– Прыгай в свою «помойку». Поезжай впереди. Я за тобой. Сначала покажешь мне помещение для заложницы.

– А потом?

– Потом вычистишь мой биотуалет. Поехали.

Виктор был уверен, что американец, направляясь к своей машине, кроет его матом. Так и было. Роберт бросил под нос: «Русская свинья!» Сплюнул на обочину, прежде чем сесть за руль своего «Форда». Он не сразу тронулся с места. Сначала прикурил сигарету, не снимая перчаток из тонкой кожи.

Дом на окраине Красногорска, раскинувшегося на реке Москве и ее притоке – Баньке, примерно в двух километрах от МКАД и двадцати двух от центра Москвы, словно был создан для содержания заложников. Бревенчатый, обложенный силикатным кирпичом и облагороженный облицовочным, он имел стены полуметровой толщины. С одной стороны соседи – цыгане, с другой – никто не жил. Ставни закрыты, на крыльце и бетонных дорожках толстый слой пыли. Дорога начиналась сразу за забором. Грузовой, легковой автотранспорт тек по ней непрерывным потоком днем и ночью. Неприступные стены самого дома и не прерывающийся круглые сутки шум с улицы – вот два главных условия, на которые Роберт Гартман, выполняя задание Новеллы, обратил внимание в первую очередь. О чем он и сообщил Виктору, передавая ему ключи от дома.

– Этот дом арендован под склад. Через подставное лицо я заплатил хозяину дома за полгода вперед, – сообщил он то, что Виктору было известно. Пауза. – Я хочу задать тебе вопрос: как метко ты стреляешь?

– Спросишь об этом, когда приедем на объект, где я и буду стрелять.

– Черт! – Рот Гартмана был полон жвачки. Он жевал так остервенело, заметил Скобликов, словно дезинфицировал полость рта после длительного минета.

– Здесь есть подпол?

– Что такое подпол?

– Подвал, погреб, куда ссыпают картошку.

– Картошку?

– Перестань переспрашивать, придурок.

– Знаешь, мне может это не понравиться. Почему я должен терпеть оскорбления?

– Потому что. Отвечай на вопрос, – усмехнулся Скобликов.

Роберт взял себя в руки.

– Да, есть. Здесь есть подпол, куда ссыпают картошку. Один вход в подпол мы прошли – это дверь в прихожей.

– Я заметил ее. Где второй вход?

По-прежнему не снимая перчаток, Гартман сдвинул в сторону половик, под которым обнажилась крышка люка. Кольца на нем не было, но широкие трещины позволили американцу пальцами зацепиться за край люка; приподняв, он сдвинул его в сторону. Когда же Гартман поднял глаза, они говорили прямым текстом: «Вообще-то эту грязную работу должен делать ты». Скобликов предпочел ответить вслух:

– Ты не для моей, ты для своей невесты стараешься.

Виктор спустился по металлической лестнице в подпол, который на поверку оказался подвалом, проходившим под всем домом. «Зиндан со всеми удобствами», – подумалось Виктору, когда он, услышав сверху подсказку Роберта («Выключатель справа от двери»), включил свет.

Роберт для своей невесты постарался на славу. Он создал здесь для нее спартанские условия. Но что тогда значили его мысли о грязной работе? Ведь грязнее той, что он проделал, трудно было представить.

Дальний угол подвала представлял собой склад утиля: разобранные панцирные кровати, части мебели, книжные полки, двери, кашпо и прочее. Скобликов не ошибся, когда предположил, что весь этот хлам еще несколько дней назад был разбросан по подвалу. Роберт с тщательностью маньяка ликвидировал этот хаос. Он собрал одну кровать, которая в центре подвала, освещенного одной-единственной лампой с потолка, виделась койкой в одиночке для душевнобольных. В метре от нее, но не вплотную, стояла антресоль от шифоньера, заменившая больничную тумбочку. Еще одна вещь – табурет. И тоже поодаль от кровати.

Бетонированный пол был чистым. Над ним поработала щетка. Виктор, оглядевшись, увидел ее в углу возле лестницы. Рядом стояло ведро, накрытое наполовину половой тряпкой. Так в гостиницах приоткрывают уголок постельного покрывала.

Маньяк.

Виктор обследовал подвал на предмет отдушины, щели, через которую на улицу мог просочиться крик. Но подвальные стены представляли собой монолит.

Он вылез наружу. Ногой сдвинул люк, и тот стал на место. Так же не нагибаясь, Виктор ногой поправил половик. Он подавил в себе вопрос, касающийся отношений Роберта и Вики: «Надеешься встретиться с ней здесь?» Но Роберт был слабаком. Он мысленно заточил невесту в этом каменном мешке, но бежал, как от чумы, от предложения Новеллы убрать Вики: дать яд, столкнуть с моста... У него было богатое воображение, оно же – больное.

– Как часто ты бывал в Марево? Не переспрашивай, просто отвечай на вопрос.

– Нечасто. С Вики – три или четыре раза. Без нее столько же – изучал подъездные пути.

– Ладно, подробнее расскажешь по дороге. Поедем на моей машине. Твоя там, судя по всему, примелькалась.

В Марево они приехали в два часа дня. Виктор медленно проехал мимо церкви, которая и ему показалась «средневековой». Роберт подробно рассказывал о планировке и убранстве, распорядке, обо всем, что ему самому удалось узнать.

Скобликов проехал до конца поселка. Ровной грунтовой дорогой выбрался на объездную, которая на местных картах значилась первой категории. Буквально через четыре километра уперся в пост ГАИ.

Нечто подобное он ожидал увидеть. И только укрепился во мнении, что «эвакуационный коридор» (так он был обозначен в плане) ему придется готовить самому.

Его машина осталась без внимания со стороны гаишников, и Скобликов, проехав еще полтора километра на восток, остановился и заглушил двигатель. В Мареве он увидел все, что ему было нужно увидеть, о чем он и сказал Роберту. Обменявшись с ним контактными телефонами, Виктор предупредил:

– Позвонишь мне, если что-то пойдет не по плану. Отсрочка церемонии на час или два в ту или другую сторону – нормально. Так что в этом случае не звони.

– Тогда что может пойти не по плану?

– Например, число приглашенных на церемонию увеличится на три или четыре человека, а это значит появляется лишняя машина. Но чтобы ничего не упустить, докладывай мне о любых отклонениях в плане, – сменил решение Скобликов. – Теперь насчет моей меткости. Стреляю я неплохо. Я этим на хлеб зарабатываю. Но и ты не зевай. Когда увидишь меня, падай на пол, прикройся свидетелем. У меня в руках будет автомат, а не снайперская винтовка. Иначе будешь похож на ежика с изнанки.

– Будешь стрелять в воздух?

– В какой, на хрен, воздух? Сонни хочет, чтобы это было похищение, а не пропажа.

– Да, пожалуй, ты прав. – Роберт продолжил после короткой паузы: – Рядом с Вики будет ее подруга – Джил. Сволочная баба. Если и должна пролиться кровь, то пусть это будет кровь Джил.

– Но ты не мой работодатель. – Скобликов вдруг почувствовал легкое, почти что невесомое головокружение, а в голове медью прозвенели слова о беспрекословном подчинении работодателю. Что-то мешало ему сосредоточиться на простых мыслях...

Виктор тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Ладно, я принимаю твой заказ.

– Заказ? – Роберт пожевал губами, словно пробовал это слово на вкус.

– Ага, – подтвердил Скобликов. И вдруг перешел на английский, чем окончательно добил Гартмана: – How much would you like to pay for murder? Today you name the price![1]

Надо отдать должное Гартману, он все же нашелся:

– Пожалуй, я дам за это доллар.

После непродолжительной паузы Виктор заявил:

– А ты красивый.

Что для Роберта явилось полной неожиданностью.

– Ты так думаешь? – с небольшой задержкой спросил он.

– А как еще природа могла покрыть такую тупость? Да выплюни ты жвачку, в натуре!

По виду американца нельзя было сказать, боится ли он crown (английское слово он предпочитал русскому и, наверное, вкладывал в него больший смысл). В этот день он станет другим человеком. Наверняка свыкся с мыслью, что ему придется участвовать в убийстве, свыкся легко по той причине, что с самого начала являлся участником заговора на государственном уровне. А может быть, раньше, когда только-только был завербован Новеллой.

– Ты ничего не забыл? – спросил Виктор.

– В каком смысле?

– Адрес. Ты должен был узнать адрес одного человека.

– Ну не я лично занимался этим вопросом. – С этими словами Роберт вынул из кармана и протянул Виктору листок бумаги с адресом Михаила Наймушина.

* * *

Виктор не стал откладывать личные дела в долгий ящик и наведался по адресу однокурсника на следующий день. Наймушин проживал на одной из четырех улиц с «северным» названием. Бабушкинский район находился на северо-востоке столицы, отсюда и «холодные» названия улиц: Енисейская, Печорская, Чукотский и Анадырский проезды. Также история района тесно связана с именем Жени Рудневой, а одна из улиц носит имя этой храброй летчицы.

Дабы не торчать в пробках, Скобликов воспользовался трамваем 17 маршрута. До дома Михея дошел пешком.

Вот она, его девятиэтажка-малометражка, возвышающаяся над пятиэтажками, этакий провинциальный небоскреб.

Он дождался, когда мужчина лет сорока с небольшим откроет подъездную дверь, оснащенную домофоном, вместе с ним шагнул в лифт. По-хозяйски осведомился: «Вам высоко?» – «Восьмой». И нажал на кнопку с цифрой «4». Когда он вышел, а двери лифта закрылись, подошел к квартире номер 132. Не теряя времени, достал универсальную отмычку. Предстоящая работа не требовала особых навыков. Все, что требовалось от взломщика, – это осторожно вставить довольное длинное «жало» отмычки в скважину и, пошатывая его, очень медленно тянуть на себя. Пять-шесть раскачиваний, и язычок замка приветливо щелкнул непрошеному гостю.

Виктор вошел в квартиру Наймушина и быстро закрыл за собой дверь. Он не смог сразу пройти в комнату. Ему требовалось время на то, чтобы адаптироваться в этой среде, которую он заведомо посчитал враждебной. Так прошла не одна минута. О чем думал Скобликов, он не смог бы ответить даже под пытками. В голове и душе – свалка из разрозненных мыслей и чувств. Но пора приступать к работе.

Он хорошо усвоил, чему его учил Сонни Новелла. Первым делом зашел в туалет и, расстелив на полу газету, вывалил на нее содержимое мусорного ведра. На глаза ему сразу попался чек из торгового комплекса «Ашан». Вчера в 19.31 (время было проставлено на чеке) Михей проходил через кассу с покупками: сосиски ганноверские, батон, сырки «Президент», пиво... Другой чек был выдан ему подразделением Сбербанка на получение наличных. И в нем тоже указано время: Михей снимал наличные за двадцать минут до того, как рассчитался за покупки. Вероятнее всего, банкомат находился на территории «Ашана». Михей снял тысячу рублей, доступные средства на его счету – почти десять тысяч. Еще один чек – из терминала QIWI. Михей пополнил счет на номер телефона, который заканчивался на 2255. О чем говорили эти чеки? Для Скобликова они значили многое. Он узнал кое-что из жизни своего бывшего партнера, в частности, в каком магазине тот покупает продукты (хотя это мог быть единичный случай), какими деньгами располагает на данный момент. Наконец, он заполучил его номер телефона.

Что это значило для самого Михея? Вряд ли стоило применять к нему «шпионские» термины вроде «расслабился», прикинул Виктор. Он жил иной, полноценной жизнью, где был свободен от таких мелочей, как чеки. На месте Михея, который, скорее всего, подчищал бумажник, Виктор все чеки спустил бы в унитаз.

Михей. Везет ему.

Он рядом. Так близко, что у Скобликова засосало под ложечкой. Он испытывал противоречивые чувства. Порядком забытые, они были умело подогреты Филиппом Берчем. Умело. Ну и пусть. Эти чувства имели ценность, и пренебрегать ими не стоило. Скобликов словно попробовал их на вкус.

Разбирая эти выброшенные Михеем бумаги, Виктор думал и о заложнице... Конечно, он забегал вперед. Вики Миллер пока еще на свободе.

* * *

...Черный президент, белый президент. И у обоих в голове одна электроника. Две высокопоставленные флэшки. Гонка вооружений. Мир без ядерной войны. Мир без ламп накаливания. Обрыдло.

Эти и другие темы теперь казались Вики Миллер пошлыми. Она знала причину, но отчего-то прятала ее. Или пряталась за ней. Работа как смысл существования отошла на второй план. Первое место было отдано тому, что она незаслуженно сбросила с верхней ступени пьедестала.

Первый раз Вики влюбилась в четырнадцать лет. Ей казалось, что хип-хоп только-только зарождался – в ее родном американском Огасте и при ней, и она рылась в чернокожих рэперах, как ребенок в песке; все они были у ее ног. Ей не хотелось страдать от любви к одному из них, чтобы все видели, как она по нему сохнет. Она набралась смелости, и та не оставляла ее до сих пор. На нее обратил внимание Рук-бой – мастер битбоксинга (голосом он имитировал ритмы драм-машины и поэтому был прозван грачом; rook-boy – мальчик-грач). Он первым объяснил Вики, что «хип-хоп нельзя потрогать и понюхать, для всех он разный и значит что-то свое». Кто-то крутит винил, кто-то ломает рэп, кто-то дерет битбокс, кто-то пляшет брейк и крамп, кто-то рисует на заборах из баллончиков и называет себя «граффитчиком», все это хип-хоп. «Даже жрать, спать и трахаться можно по-хипхоповски», – как-то раз просветил Рук-бой свою малолетнюю любовницу: он только что проснулся и что-то жевал. Месяца через два социально-прогрессивный рэпер первым признался ей в любви. Она, добившись своего, ответила: «Я тоже люблю тебя». Прошло еще полгода, и Рук-бой, чьи родители были выходцами из Ямайки, по словам самой Вики, «заглотил смертоубойную дозу галлюциногенной дури и вздернулся на брючном ремне товарища из команды». Но прежде он задушил его голыми рэперскими руками в тесной кабинке туалета. И это тоже был хип-хоп.

Вики недолго горевала: парней с превышенным самомнением и баллончиками в руках, с винилом под мышкой хватало как по стране, так и в отдельно взятой подворотне.

Рук-бою поставили памятник в полный рост. Он плохо сочетался со скромными надгробными плитами кладбища, он словно вознесся над покойниками, держа в вытянутых руках грача, что на взгляд самой Вики было натурально говенно.

Она не раз и не два была на могиле Рук-боя. Ее тянуло туда какое-то тягостное чувство: она должна была что-то вспомнить. Это все равно что вернуться к прежнему состоянию, к исходной точке. Но у нее ничего не получалось; и зря она выжимала из себя физические и умственные силы: «Вот я здесь. Снова здесь. Отсюда я сделала шаг в направлении, которое забыла на следующем шаге. Как девочка Энни из страны Оз. Что я должна была сделать? Что, урод?» Она поднимала глаза на Рук-боя, вросшего в камень своими широкими штанами. По сути дела она дожидалась пинка от бронзовой статуи, от этого «заколдованного мальчика», которого не усадили на электрический стул только потому, что он предпочел смерть от удушья и оставил правосудие штата Мэн с носом. Что, однако, не помешало его фанатам, спонсорам, арт-директорам и прочим горлопанам и рвачам увековечить его в бронзе.

Вики перебрала множество вариантов (это при том, что не уставала твердить: «Сдохну, но с места не сдвинусь. Я вспомню все...»), даже самый невероятный: она сделала тот самый шаг, чтобы попробовать себя в этой безграничной культуре под названием хип-хоп. Знаменитая рэперша Вики. Девочка-грачиха. Или там девочка-щенок. Почти что вдова. Но реально – девушка Рук-боя.

Многие удивлялись ее собачьей преданности Рук-бою, полагали, что она сохнет у его бронзовых ног. А она не хотела никого переубеждать: нравится кому-то видеть в ней скулящую сучку, пусть наслаждаются.

Прошло еще три месяца, а Вики казалось – пролетела целая жизнь. Ее фотографии на фоне «бронзового рэпера» сначала обошли Интернет, а потом канули в громадном унитазе медиапучины. Ей стало жалко саму себя, когда она изменила самой себе, что, в ее понимании, походило на совокупление гермафродита. Но она сделала шаг вперед, чтобы уже никогда не возвращаться на это кладбище. Еще один шаг. И еще несколько шагов. Прощаясь с другом навсегда, она оглянулась. И вдруг вспомнила, что же ее мучило все эти долгие-долгие дни. Эта его поза, его схожесть с другой стелой не давала ей покоя...

Она в полной мере познала, что такое разочарование. Под призрачными одеждами идеалов и надежд ничего не оказалось; да и сами одежды были шелухой.

Сколько времени и усилий, сколько позора и славы, пусть даже она сомнительная, и все впустую! Все дело заключалось в «сомнительной» же славе одной из самых известных девочек Америки, и звали ее Саманта Смит.

Схожесть памятников и ничего более; памятник Саманте был установлен в Государственном Музее Огасты, родном городе Вики, и она не раз была там. Вики не могла знать, что в этой схожести была заключена ее судьба. Ей предстояло написать письмо президенту России, но не по-детски наивное, как у Саманты, а твердой профессиональной рукой. К тому времени она будет близка к завершению последнего курса факультета журналистики и начнет стажировку в Белом доме. Идея «повторить подвиг Саманты Смит» подсознательно торчала в голове Вики. Она была обязана сделать себе имя, даже шевеля при этом губами: «Кому бы тут еще дать, чтобы сделать себя имечко?»

Из Москвы она напишет в своем вызывающем стиле: «Америка белой бабе предпочла ниггера». Ее бы не процитировали российские газеты, если бы она была российской журналисткой. Но она была и оставалась американкой. А после выхода обширной и скандальной статьи, а затем и телешоу с ее участием, где она, закинув ногу за ногу и явно подражая верхувенской Шерон Стоун, давала интервью известному тележурналисту, она и приняла решение остаться в России навсегда.

Трудно представить, что на этот подвиг ее подтолкнула монументальная фигура двенадцатилетней девочки, а задумалась она над этим в «час скорби» на кладбище. Но вот она уже у истоков создания собственного проекта с одноименным названием «Час скорби по...». Дебют прошел на ура. По сути дела цикл передач с красной нитью «я скорблю по...» начался с «крайней печали» по Америке. Вики убивалась вместе с российским народом: «Для Америки наступили черные дни? Бросьте! Крепче пристегнитесь в своих креслах и настраивайтесь на черные годы. Критические не устояли перед черными...» Она умело и цинично обыгрывала этот свершившийся факт. Она не боялась обвинений в разжигании расовой вражды – на то ей руководством канала был дан зеленый свет. Однако другой ее материал признали «нацистским». В частности, в нем она писала: «Москва. Рынок. Армянин. Продает сухие смеси для разжигания национальной розни. Грузин – напитки для разжигания. Китайцы и вьетнамцы – визуальные эффекты и запахи для усиления неприязни...» Ей дали понять, что время для этого материала еще не пришло. Она в ответ улыбнулась.

– ...Помоги мне с этим. – Вики указала себе за спину.

Джил подошла и застегнула молнию на ее свадебном платье.

Платье было дорогое, красивое, но из Турции. Вики оно понравилось сразу, как только она его увидела в магазине. Оно выделялось среди остальных – французских и испанских платьев. Чем именно – материей, покроем, цветом, Вики ответить не могла при всем желании. Это как любовь с первого взгляда, когда ты безнадежно пропадаешь в синих, карих, зеленых глазах.

Платье было с жестким лифом, заменявшим бюстгальтер; такой фасон, когда даже непритязательный взгляд сразу угадывает, что под платьем ничего нет.

С другой стороны, Вики претила беготня по магазинам, не шопинг вообще, а все, что касалось свадебных покупок. О чем она и сказала подруге.

Джил ответила с присущей ей прямотой:

– Ты просто ненавидишь своих коллег, которые сделали бы на этом деньги.

– И ты права, черт возьми! Все эти дерьмовые проекты вроде «Оденься к свадьбе: красное платье», «Оденься – синее», «Зеленое». Сама тема говорит о мелочности руководителей проектов. Ну лично мне так кажется. Я бы не взялась за такое.

Она хотела обвенчаться так, как если бы церемония проходила в ее родном штате. Она всегда мечтала обвенчаться в маленькой церкви провинциального, никому неизвестного городка. И чтобы на церемонию пришли только самые-самые близкие. Подальше от людских глаз. Подальше от толпы. От коллег-журналистов, этих тупых русских репортеров, которые в Штатах не прошли бы «смотрины», этакий фейсконтроль, не говоря уже о профессиональной составляющей.

* * *

– ...Ты любишь Роберта? – Не сказать, что Джил задала этот вопрос в лоб. Она задала его не в первый раз. Надеялась на правдивый ответ, зная натуру подруги? Если та не ответила прямо сразу, то ждать какого-то снисхождения в дальнейшем вряд ли разумно. Так и случилось.

– Он неплохой парень. Что важно – мой соотечественник.

– Он разделяет твои взгляды, – продолжила подруга.

– Как без этого? – Вики пожала плечами. – И у него отличная перспектива найти работу здесь, в Москве. Или в Питере, неважно.

– Но ему еще нужно закончить университет.

– Он закончит его, – с убежденностью цыганки констатировала Вики.

Подруги вели беседу на пути в Марево; этот городок в Красногорском районе Вики назвала «Там, Где Ни Хрена Ничего Не Происходит». Проживали тут выходцы из Закарпатья. Около шестидесяти семей фактически купили поселок в 1991 году и, открыв базилику, перевели его таким образом в ранг села. Инициатором этого переселения стала сельская же учительница. По ее словам, ей было виденье, как у Жанны д’Арк, и она, немного опасаясь, что ее объявят колдуньей, обвинят в ереси, а потом сожгут на костре, пересказывала виденье при каждом удобном случае. Темная комната, хрустальный шар на столе, она заглядывает в него и видит в нем бабу в бесовском одеянии и с прической «тетки из народа» и мужика с синим «греховным» лицом; баба отказывалась от серпа и требовала косу, которой прочно завладел мужик. На самом деле учительница мыслила логически: свалилась Берлинская стена, жди, когда повалятся изгороди и плетни. Мир треснул. Раскололся на такие невообразимые куски, что эту мозаику не собрать никогда и никому.

Она лично приехала в Московскую область подыскивать подходящий поселок. Наткнулась на Марево – сто домов, шестьдесят из которых к тому времени уже пустовали. Власти обрезали провода, увезли трансформатор: чем быстрее уйдут люди и поселок умрет, тем быстрее отвалится проблема дорог, газификации, электроснабжения, медобслуживания и прочего. Затянут они с этим вопросом – загорится один дом, следом – другой, глядишь – целая улица в огне, целый поселок. Жилые дома закарпатцы купили фактически оптом и за бесценок. Местным лишь бы хоть что-то получить. И первым делом переселенцы приобрели трансформатор – по новым проводам потек ток. Взятка на уровне главы сельской администрации – и по трубам в дома потек газ.

Поселок стал многонациональным: украинцы, венгры, словаки, разговаривающие на суржике. Они не допускали в свою обитель посторонних, и вскоре их стали называть сектантами, а само село – закрытым. Потому, наверное, что жители утвердили у себя труд как вечный закон, а на вопрос «что такое пьянство и наркомания» недоуменно пожимали плечами, как глупенькие. Мужики отчего-то отпустили мормонские, без усов, бороды.

За рулем внедорожника сидела Джил. Вики отдыхала. Если можно так сказать, впереди ее ждала работа. Она считала, что исповедаться и причаститься у священника есть труд. Обычно эти обряды происходят перед самым венчанием, то есть в день свадьбы, но так получилось, что само таинство принятия причастия и исповедание перенесли на более ранние сроки. Ксендз сказал, что это нормально. Он был неплохим священником. В первый же визит Вики официально, чуточку волнуясь, буквально сделал заявление: «Венчание у нас, католиков, это брак духовный. Он прекращается только со смертью одного из супругов. Если же жить вместе невмоготу, допускается раздельное проживание. Но, еще раз повторюсь, католическая церковь этого не приветствует».

Когда Вики впервые увидела эту маленькую обшарпанную церковь – бывший поселковый клуб, построенный лет пятьдесят или шестьдесят тому назад, ей показалось, что базилика, названная в честь святого Луки, – свидетель казни первых христиан на крестах.

– Скажи честно, это Роберт склонил тебя к свадьбе? – Джил вывела подругу из раздумий.

– Склонил? Ты еще скажи «нагнул»!

– Какая разница? Он на протяжении всего вашего знакомства лидировал в этом вопросе? Он запал на твою популярность, на твое положение и деньги, в конце концов? Это называется браком по расчету. Если ты этого не знала.

– Какой же в этом расчет? – Вики в недоумении пожала плечами. – Если только расчет на перспективу. Ведь у меня нет квартиры, и неизвестно, когда я куплю себе эти золотые московские метры. Квадратный метр по стоимости отечественного автомобиля. Сорок «квадратов» – одна комната, кухня, прихожая, коридор, ванная и сральник – ровно сорок машин. И все равно тут считается хорошим тоном иметь свое жилье. В Штатах я бы не забивала себе этим голову. Важно, что в данный момент крыша у тебя над головой. А если постоянно или время от времени думать о том, что квартира принадлежит не тебе, что ты арендуешь ее, то нужно брать талончик к психотерапевту.

После непродолжительного молчания Джил была вынуждена согласиться с подругой.

– Пожалуй, ты права. Рассчитывать на перспективу резона нет.

Вики категорически отказывалась называть Марево поселком или селом. Даже по российским не меркам, но представлениям он тянул на провинциальный городок. Об этом, в частности, говорила железнодорожная станция, пусть останавливались там только электрички.

Вики хорошо изучила дорогу в этот городок и считала ее безопасной: два поста ГАИ в обоих направлениях, правда, на расстоянии семи или восьми километров друг от друга.

Как и все провинциальные городки, этот был чище любого современного города с его мусороуборочными машинами, дорожными пылесосами, армией дворников. Здесь просто никто не мусорил, а мусор вдоль дороги убирался и складывался в пластиковые пакеты. В первый же визит Вики стала свидетельницей забавного, на ее взгляд, случая. Рядом с пластиковым пакетом остановилась легковая машина. Из нее вышел парень, открыл багажник и выставил на дорогу мешок со своим мусором. Он отказался от идеи выбросить мусор в лесу, и это было здорово.

Вики поговорила с главой поселковой администрации, которой дала прозвище Орлеанская дева, и попросила унять ажиотаж вокруг ее свадьбы: только жених и невеста, свидетели, пара приглашенных и сам священник. Таинство обряда венчания и тайная церемония, на которую рассчитывала Вики, – что еще нужно объяснять? Она скрипнула зубами, представив на минуту репортеров и их приглашенных, просто любопытствующих. В этом вопросе она была чрезвычайно упорной. Публичность публичности рознь. Она даже в свидетелях на церемонии обряда бракосочетания увидела что-то неприличное, будто их обязанность распространялась до самого супружеского ложа, и пара светильников-вспышек над ним – для свидетелей с фотоаппаратами. К утру они уже располагают достаточными сведениями о потенциале новобрачных и готовы для дачи показаний суду. Вот ведь дерьмо!..

Заручившись поддержкой «Орлеанской девы», Вики и Джил направились к священнику. И первый вопрос, который она задала ксендзу, касался жениха. Тот покачал головой:

– Нет, он еще не приезжал.

Вики была немного растеряна. Как же так, ведь они с Робертом договаривались, что исповедоваться приедут порознь, и в этом вопросе были солидарны? Лично Вики не хотелось выглядеть чересчур румяной после ответов в исповедальне. Она все хотела оставить в прошлом. Ведь сегодняшний день по отношению к завтрашнему торжественному дню тоже останется в прошлом.

Она пересилила желание позвонить Роберту. И буквально через минуту поздравила себя с этим решением. Джил тихонько сообщила ей, что к церкви подъехал «Форд» Гартмана.

И в этот момент Вики почувствовала себя дома. Она и Джил разговаривали по-английски, священник, перебирая четки, смиренно дожидался ее решения и шептал молитву – отнюдь не по-русски. Здесь мало что напоминало о России, и это было странно.

После обряда Вики, будто была мусульманкой, закрыла нижнюю часть лица и, не глядя на машину Роберта, быстро прошла к своей. Но глянула в зеркальце заднего обзора. Улыбнулась, когда увидела Роберта, спешащего к церкви.

* * *

Только сегодня, накануне операции, в Москву, как будто он был руководителем, прибыл Филипп Берч. Встречать его в аэропорт приехал водитель из конторы Джека Андерсона. Сонни забронировал Берчу номер рядом со своим. Он не ошибся, предположив, что Берч сразу же примет душ.

Они спустились в бар-ресторан, заняли столик и, потягивая виски, беседовали на своем родном языке. Собственно, оттягивались. В первую очередь это касалось Сонни Новеллы. Он порядком понервничал за последние несколько дней, в общем-то, не находя веских причин для сильного беспокойства. Поначалу он не хотел говорить с Берчем о деле, но как без этого? Он прилично принял на грудь и философствовал слегка заплетающимся языком.

– Кто такие диверсанты из «Инкубатора»? Одинаковые уродцы, притворяющиеся людьми. Но лучше спросить, кто их создатель. По идее, родиться такой не мог: с таким умом его голова не прошла бы наружу. Но очевидно одно: полный курс истории компартии он прошел, в остальном не нуждался. Может, он чемпион мира по возрождению жизни на Земле? Как ты считаешь, Филипп?

Берч ответил невпопад:

– Говорят, равноправный член общества это тот, кто вначале обладал памятью и разумом, но все это растерял.

– Ну вот, ты все о своем, о девичьем. У тебя на уме одна память!

Они оба рассмеялись невольному каламбуру.

Потом Сонни выделил один из плюсов операции. Он сказал, что «такое громкое убийство» могли подготовить, а главное, исполнить только в России. Никакой иностранной спецслужбе такое не под силу. Берч согласился с ним в своем стиле: «Разумно». Другого ответа от него Сонни и не ожидал.

Он вдруг вспомнил высказывание советского скрипача Леонида Когана; наткнулся на цитату случайно в ответ на запрос поисковой системы. Сейчас он не смог процитировать скрипача, утверждавшего, что для успеха нужны три вещи: удача, талант и инструмент. Он переиначил фразу под себя:

– Чтобы выполнить это задание, нужны удача, талант и инструмент.

Филипп Берч понял «разведчика новой волны» с полуслова. Под инструментом Сонни подразумевал ершистого, скрытного Виктора Скобликова... по кличке Самбади.

* * *

«Мне нужен полный отчет о спецоперации». Эти слова стали ключом, который открыл универсальный замок. Новелла с помощью одной только вещи мог заполучить полнейший отчет в видеоформате. Этот формат поднимет холки зрителей от разведки, понадеялся он.

Фокус заключался в двойной или спаренной цифровой видеокамере и приемнике (плюс соединяющий их провод); существовал беспроводной тип такого устройства, однако он мог дать сбой, случись простейшая наводка – к примеру, от автомобильного генератора. Новелле была нужна идеально чистая, без помех видеозапись.

Устройство представляло собой пару видеокамер фирмы Canon, выставленных на одной базе с возможностью снимать с двух ракурсов одновременно. Закрепленная на стволе пистолета-пулемета, она одним объективом смотрела на стрелка, другим – на мишень. Зритель мог оценить работу стрелка, наблюдая за его реакцией и реакцией его жертвы; второе определение – агония, что в данном контексте было более правильно.

Эту «спарку» Новелла купил еще в Больцано через интернет-магазин, но испробовал ее только в Москве. По размерам она не превосходила лазерный прицел-целеуказатель и на «бизоне» смотрелась как его неотъемлемая часть. Надо сказать, что на «бизоне», которым был снабжен агент, имелся подствольный целеуказатель, создающий луч небольшой мощности и световую метку в точке предполагаемого попадания. Новелла знал, что мини-видеокамера, установленная над лазерным целеуказателем, не могла помешать стрелку, поскольку благодаря тому же ЛЦУ он мог вести огонь из любого положения, и ему необязательно склоняться к «бизону», как к снайперской винтовке. В конце концов, в его задачу не входит «сшибить блоху с собачьей холки с пятисот футов». Это Новелла припомнил предостережения дока из третьей части «Назад в будущее». И в этой связи отвлекся. Если ему не изменяла память, а она не изменяла ему никогда, Рональд Рейган в своем обращении к нации в 1986 году воспользовался фразой из первой части трилогии: «Туда, куда мы отправляемся, дороги нам не понадобятся». Лихо, конечно, сказано, подметил Новелла, и верно, если президент имел в виду тот свет.

Он вернулся к устройству.

Другая его часть – это приемник сигнала, он же записывающее устройство с возможностью вести запись как на встроенный чип памяти, так и на съемный носитель. Приемник свободно умещался в нагрудном кармане безрукавки. Довольно толстого экранированного провода хватило на то, чтобы вся видеосистема не мешала стрелку.

Ничто не мешало и самому Новелле отказаться от этого необязательного шага, однако он, можно сказать, побывал в будущем и продемонстрировал результаты работы в просмотровом зале управления. Ему «оставалось» насладиться выражением лиц зрителей. Тем более, что он мысленно смонтировал ролик таким образом, что изображение с каждой камеры выводилось на отдельный экран, и обязательно широкоформатный. Вот лицо убийцы крупным планом, вот фигура его жертвы. Никакого обмана. У Новеллы даже во рту стало кисло. Такое ощущение он испытывал всякий раз, наблюдая на экране реальную смерть. И всегда она его волновала. К этому невозможно было привыкнуть.

Новелла готовился к демонстрации возможностей «универсального солдата», которого уже назвал «своим-чужим» детищем; вариант «русско-американский» или наоборот резал любой, включая и политический, слух. Одним словом, он готовил презентацию и подошел к работе как современный одаренный человек. Он резонно предположил, что такое модерновое официальное представление наверняка понравится модерновому же президенту, который на мир смотрел через пару электронных суфлеров, вертя головой. Что же, одну часть он, возможно, и увидит. В планы Новеллы входил такой шаг, как публикация одного видеоролика; зритель не увидит второго, ничуть об этом не догадываясь.

Он прикрепил скотчем к зонту видеокамеру, включил приемник сигнала, предварительно соединив их проводом, что визуально отобразилось на корпусе камеры: загорелся светодиод, обращенный к стрелку. Этот огонек не мешал Новелле смотреть поверх смычки, потому что, во-первых, не был слишком ярок, а во-вторых, как бы сигнализировал об исправности всей стрелковой системы. Что было частью той силы, которая вселяла в стрелка уверенность.

Новелла повел зонтиком, склонив к нему голову, как если бы держал в руках штатный «кольт-коммандо». Прошел, фиксируя его на отдельных предметах гостиничного номера, к зеркалу. Поймав свое отражение, мысленно выстрелил.

Достаточно, решил он. Достаточно для восприятия и сравнения.

Подключив приемник к ноутбуку, Новелла открыл видеофайл, сохраненный в приемнике автоматически под номером 1. Он увидел свое лицо и не сразу узнал себя. В первую очередь его неприятно удивили крупные капли пота на лбу, под глазами, на верхней губе, в общем, на тех местах, которые спецназовцы маскируют гримом, чтобы они не выдали своим блеском. Психолог (тот же Филипп Берч) сказал бы, что этот человек сильно нервничает, может быть, переживает личную драму, а невежда вроде Новеллы добавил бы: «И ждет, когда тот же психолог подтолкнет его к петле». Однако Новелла не был взволнован ни во время съемки, ни после; пульс не превышал семидесяти ударов в минуту. Об этом Новелла судил с убежденностью врача, снимающего показания с тонометра. Слабость? Если да, то общая. Он устал. Только сейчас почувствовал, как издергался за последнее время, и получил наглядное тому подтверждение.

Он запустил второй файл, снятый камерой, обращенной от себя. И не смог избавиться от ощущения, что объектив затуманен, что между линзами собрался конденсат, что подпортило просмотр и настроение вообще. Он не досмотрел ролик, поскольку впереди его ждало зеркальное отображение вспотевшего человека. «Те же капли пота, только слева направо», – кисло усмехнулся он. До этого часа он не знал, что такое брезгливость по отношению к самому себе. А может быть, это неудовольствие? А есть ли разница?

Главное, инструмент, посредством которого он готовил презентацию, исправно работал.

Уже в то время, когда ему в голову пришла эта идея, Новелла нашел и оправдание «выходке» относительно контейнера для оружия как способа его переправки через границу; до того момента он представлял это как вызов и отдельному человеку, и системе, на которую работал полковник Матвеев.

Часть 3

Кто не спрятался...

Виктор «выпотрошил» раму велосипеда, собрал и снова разобрал пистолет-пулемет. Каждая его деталь, каждый узел работали как часы. Три шнека – это сто восемьдесят патронов.

Он был одет в джинсы, джинсовую же безрукавку и стильную майку с короткими рукавами и распахивающимся воротом. Накинув на плечи ветровку, Виктор выкатил велосипед на площадку. Не прошло и секунды, как он увидел свою соседку. Ее интерес достиг верхней планки. «Выше некуда», – подумал Скобликов. Она проявляла интерес к нему – это понятно. Но вот мелочный интерес не поддавался объяснению. В этом плане она могла переплюнуть любую пенсионерку.

– Привет! – поздоровалась она. – Едешь кататься?

– Ага.

– Нашел горы?

– Так, возвышенность.

Скобликов начал злиться больше на Роберта, чем на эту прилипалу. Удивительно, почему он, подбирая квартиру для агента, не позаботился о сухом глубоком подвале, узкой койке, надежных ремнях?..

– Вечером расскажу, как все прошло, – отшил Виктор подругу.

Она была настырной. И ничуть не обиделась.

– О’кей. Я стукну тебе часиков в девять. Успеешь вернуться к девяти?

Он кивнул.

– Погоди. Ты ничего не заметил? – Лариса крутанулась, демонстрируя новые джинсы и майку «отпад» с аппликацией. – Сколько бы ты дал мне по десятибалльной шкале?

Чтобы не обидеть ее и не покривить перед собой, Виктор нашел дипломатичный ответ:

– Ты настолько поразила меня своей красотой, что я разучился считать.

Она восприняла это как комплимент, лучший из тех, что когда-либо касался ее «десятибалльных» ушей...

Машину он оставил в соседнем дворе, как и многие, кто в принципе не хотел платить за стоянку. Как и другие, этот двор был заставлен автомобилями.

Сложив заднее сиденье спинкой вперед, Скобликов увеличил полезную площадь багажника, чтобы велосипед уместился внутри.

Заняв место за рулем, Виктор завел двигатель и, отметив время, тронул машину с места.

* * *

...Сегодня водитель лимузина получил выгодный заказ. Правда, его смутил поначалу сам факт маршрута по «глубокому пригороду». Но он, созвонившись с приятелем, получил от него исчерпывающую информацию о Мареве, и она не могла не порадовать его. Дороги там лучше, чем в Москве. Есть одна – протяженностью четыре или пять километров, и ведет она в городок с его восточной стороны, но зачем ездить по ней, когда есть нормальные асфальтированные.

Никаких Дворцов бракосочетаний, где такой машине, как лимузин, не всегда просто развернуться. Но лет пятнадцать назад он водил фуру, так что опыта ему было не занимать.

На первых порах пути он фактически исполнял роль таксиста – заехал по одному адресу, заехал по другому; не удивился бы просьбе заехать в кулинарию за пирогами.

* * *

Скобликов подъехал к озеру, густое обрамление которого создавало ложное впечатление мелкого, с илистым дном водоема; ряска, скрывающая его зеркальную поверхность, усиливала этот оставленный в сознании след. На самом деле даже у самого берега было глубоко; сухая осинка, которую Виктор нашел неподалеку и опустил в озеро, стоя на камне, коснулась дна, уйдя в воду на два метра. «То, что нужно», – подумал он.

Виктор наткнулся на это озеро, в полукилометре от которого проходила железнодорожная ветка, еще неделю назад. К месту промера глубины вела каменистая дорога, где его машина не оставила следов. Вряд ли стоило опасаться рыбаков, которые могли обнаружить бесхозную машину, тем более местных жителей с нравами мормонов, и угнать ее. Слой ряски, казалось, простирался до самого дна, и Виктор не был уверен, есть ли там рыба. Лягушек – тьма. С их количеством могли соперничать разве что жуки-плавунцы, похожие на водяных могильщиков.

Он изначально подогнал машину так, чтобы уже трогать ее с места, сняв с передачи. Открыв дверцу задка, вынул велосипед и инструменты. Ему работа по сборке и разборке велосипеда была знакома давно, и он мог проделать ее с закрытыми глазами. Его облепили и стали нещадно жалить комары, и Виктору пришлось собирать оружие в машине. Последнее, что он сделал внутри, – это примотал скотчем к цевью видеокамеру, ближе к диоптру; в отличие от «девятнадцатой» сборки, ствол этого «бизона» был интегрирован с глушителем, и эта смычка делала его стройнее. Только после этого он поставил на место шнек на шестьдесят четыре патрона.

Велосипед пришлось собирать снаружи, и Виктор не чаял убраться из этого гиблого комариного места.

Он сравнил себя с папарацци, цель которых – сфотографировать известную личность в самый неожиданный момент; для Виктора, вооруженного настоящим фоторужьем, с существенной поправкой – снять в самый неожиданный момент.

Он проверил уровень связи на мобильнике. Как и в прошлый раз, шкала была заполнена на все четыре деления, выше некуда. Нажатием одной кнопки он послал Роберту сообщение «Где ты?», чтобы удостовериться в его готовности.

* * *

Телефон в кармане Роберта противно «гылкнул», словно подавился входящим сообщением, на которые и был настроен с завода. Роберт никогда не менял этот сигнал. Но сегодня утром он в личных настройках установил максимальную громкость оповещений. Он понимал, что перестраховывается, но ничего поделать с собой не мог.

У Вики был такой же телефон, и она легко отсеяла все другие оповещения: низкий уровень батареи, пропущенный вызов или сообщение. Но почему так громко? Вики казалось, Джил, а вслед за ней и другие взглядами проникли за новый пиджак Роберта, будто услышали по меньшей мере тревожный сигнал его кардиостимулятора. На пороге церкви, в преддверии венчания, сердчишко может и забарахлить, пронеслось в голове Вики. Она была без телефона. Ее «Моторола» лежала в элегантной сумочке Джил, которую та держала в руках перед собой. Как фиговый листок, снова сравнила Вики. Она чуть отвлеклась и пропустила момент, когда Роберт достал свой сотовый и прочитал сообщение. Перехватила только его взгляд. Роберт был вынужден объясниться:

– Рассылка. Просили активировать бонусные баллы.

– Видимо, баллов у тебя видимо-невидимо.

Вики произнесла это громко, чем вызвала одобрение у Джил, как будто она унизила Роберта по просьбе подруги. Что не могло не задеть саму Вики. Она вступилась за почти что мужа, прошипев в ухо Джил:

– Потише радуйся! Заметно.

И эта сволочь не прибавила свое обычное: «Как скажешь, дорогая». Она просто завидует чужому счастью. Вики громко обратилась к Роберту:

– Ты можешь активировать свои бонусы прямо сейчас.

В этот раз рассмеялся даже священник, скрывающийся в тени приоткрытой двери храма. Его поддержали мальчишки и девчонки (хотя не поняли ничего), за компанию. Им нравилась церемония, в ходе которой можно было что-то поменять, переброситься шуткой; и пусть она не такая пышная, как в кино. Они даже не вникли в суть события, ведь в их городке венчались американцы.

Роберт еще не снял свои солнцезащитные очки (он снимет их в церкви) и скрыл взгляд, полный ненависти и к невесте, и к ее подруге. Он был готов воссоздать в своей голове искусственный образ хора, поющего на латыни, и на этом фоне воспроизвести свою просьбу: «Сволочная баба. Убей ее». Он достаточно изучил местный сленг и понадеялся на Скобликова: «Нет, он не очканет». Он, как и сам Роберт, подневольный. Они в одной упряжке.

Роберт Гартман за последние семь дней дважды встречался с Новеллой и дерзнул было: «А что если...» Он ожидал услышать клише: «Даже не думай». Однако Новелла ответил обстоятельно: «Ты уникальный в своем роде. Второго такого негодяя, как ты, не сыщешь даже в стране отпетых негодяев. А вот роботов, вроде твоего русского напарника, я могу клонировать. Даст сбой один «универсал», второй не ошибется». В этой связи Роберт подумал: «Да, у него есть козырь в рукаве». Новелла добрался до Вики – паршивая, в общем-то, карта, но беда ее заключалась в том, что она была из одной колоды с Новеллой и теми, кто дал ему задание избавиться от этой паршивой овцы. Вот и еще одно сопутствующее сравнение, и снова оно не в пользу Вики. Но Вики знает, кто она, ее ничем не удивишь. Она девушка, для которой нет ничего важнее знать, что она не может опуститься еще ниже. Так говорят про таких, как она.

«Сволочная баба. Пусть прольется ее кровь».

«А ты не зевай. Когда увидишь меня, падай на пол, прикройся свидетелем. У меня в руках будет автомат, а не снайперская винтовка».

Сам-то Скобликов знает о клоне за спиной? Новелла – живой человек, и он, и его подопечные могут допустить ошибку, но суть заключалась в неминуемом возмездии. Это профиль конторы Новеллы.

Роберт знал то, о чем не могли догадываться остальные, в первую очередь Вики и эта жаба по имени Джил. И он понял одну вещь – ради смерти одной и мучений другой и самому стоит помучиться. Перенести боль и пройти до конца. И как тут не почувствовать себя избранным? Скобликов что? Никаких чувств. А точнее – ничего личного. А у Роберта тесно переплелись работа и то, что относилось к свободе личности и его роли хотя бы в этой истории. Драма, можно сказать.

Взгляд Роберта успокоился. Он снял темные очки раньше времени и дал Вики насладиться единственной купальщицей сразу в двух его голубых озерах – любовью. Она утопила насмешки и все остальное, и от них на поверхности не осталось и следа.

Вики не могла не оценить момента, как и Роберт не мог этого не заметить. Она поискала что-то глазами. Роберт расшифровал это так: если бы она увидела рядом кровать, не постеснялась бы ни свидетелей, ни святого отца. Вики нашла глаза подруги и выразительно поиграла бровями: «Вот так!..»

Роберт тем временем ответил на сообщение одним из встроенных в телефон. По договоренности стандартная фраза означала, что церемония вот-вот начнется; все шло точно по графику; убийца не опоздает даже на пятнадцать или двадцать минут. Ровно в эту минуту двери церкви распахнулись, и на пороге появился скрывавшийся до этого в тени священник в праздничном одеянии. И Роберт едва не простонал. Недавнее событие так шокировало его, что он бежал от него как от чумы. Отсюда и мысли на отвлеченные темы. Он не сообщил Скобликову о патрульной машине и двух автоматчиках в ней. Он полуобернулся и слепо уставился на тонированные стекла милицейской машины.

* * *

Пятнадцать минут. Расстояние до центра поселка – два с половиной километра, можно не спешить.

Виктор подавил в себе желание притопить педали своего боевого маунтинбайка. Еще ни разу ему не приходилось ездить на нем на ровной дороге с черепашьей скоростью.

Он выкурил сигарету прежде, чем тронуться в путь. Ярко-зеленая ветровка скрывала оружие, перекинутое через шею; его ремень Виктор выпустил на всю длину, чтобы «бизон», лежа на коленях, не мешал движению.

Местность здесь некогда была болотистой. Но климат изменился, заливные луга застыли в неприглядном свете, выставляя на обозрение безобразные кочки; сотни, тысячи кочек; как будто поселились в этом краю сотни тысяч гигантских кротов, нарывших эти горки. По ним-то, даже не замечая этого, а выбирая сложный и привычный маршрут, ехал Виктор. Он балансировал на одном колесе, выискивая глазами следующую точку опоры, очередное препятствие, и проходил его. Через пять или десять минут он нажмет на спусковой крючок, целясь в живого человека, а пока он, спец по даунхиллу, играл в триал. За его спиной под легкими порывами ветра раздувался капюшон ветровки. Ветер трепал и сумку-ранец, которую Виктор тоже одной лямкой перебросил через другое плечо, но уже поверх ветровки.

* * *

Католический обряд венчания совершается один раз и навсегда. Невесту к алтарю ведет отец...

Вики с успехом представляла, что это он ведет ее к алтарю. На самом деле за руку ее держала подруга. Вот она подводит ее к жениху и передает из одних «условно надежных» рук в другие – надежные. Жених и невеста опустились на колени на мягкие подушечки стульев, рядом остановились свидетели. Приглашенные заняли скамьи. Священник обратился к жениху:

– Берешь ли ты Вики, здесь присутствующую, в свои законные жены согласно церемонии нашей святой матери, католической церкви?

– Беру, – приглушенно прозвучал его голос.

– Берешь ли ты Роберта, здесь присутствующего, в свои законные мужья согласно церемонии нашей святой матери, католической церкви?

– Я беру тебя, Роберт, в свои мужья. С этого момента в радости, в горе, в богатстве, в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Вместе с этим кольцом я тебя женю и клянусь тебе в моей верности.

«Господи, за каким чертом я это делаю? Неужели права была Джил, и я попала под влияние Роберта?»

Действительность нанесла Вики сокрушительный удар. Она буквально влезла в свадебное платье тех якобы вымышленных невест, которые бегут от алтаря, а заодно от жениха и семейной жизни куда глаза глядят. Лишь бы подальше.

Ноги у Вики подкосились, и она бросила беспомощный взгляд на подругу. Но чем могла помочь та, которую ненавидел ее «почти что муж» и называл «жабой»?.. Вики посмотрела на Роберта. Но тому самому нужна была поддержка: выглядел он неважно. Неужто и он переживает схожие чувства? Тогда что, кричать ура на русский манер или yahoo на американский?

Священник поймет. Он все поймет. И отпустит. В том числе и этот грех, и вранье на вчерашней исповеди. Брак еще не свершился. Но в связи с мыслями, настроением и чувствами, которые завладели Вики, она сильно сомневалась в надежности и целесообразности таких браков. Это игра. Большая игра перед свидетелями разного ранга, включая и тех, кто устроился на облаках, выписанных искусной рукой художника на своде.

Вики подняла глаза. Над престолом – свежая мозаика. Иисус и двенадцать апостолов на фоне строений небесного Иерусалима. В облаках кутаются седобородые евангелисты, фигуры ангелов, а также льва, быка и орла. Не сейчас, конечно, а в первый свой визит в эту церковь Вики вдруг подумала о том, что в этой мозаике христианская вера перемешивается с античной. О том ей в первую очередь напомнило изображение Иисуса Христа; в такой же позе она видела изображения Юпитера; оба они – вседержители.

Она буквально спустилась с небес на землю.

Разводов не предусмотрено ни под каким предлогом? И это тоже часть игры – так ответила она на этот вопрос. Вот разве что при венчании была нарушена сакраментальность таинства. Вики подмывало желание поднять не окольцованную пока руку и в очередной раз соврать: «Я уже состояла в браке. А мой жених принадлежит к монашескому ордену. Мало? Ну тогда мы не христиане. Нехристи».

Она подобрала подходящее словцо своему состоянию. Она была так сильно наэлектризована, что ее заряд передался и подруге, и жениху. Последнего ток вовсе поразил. Иначе чем еще объяснить его бледность, его тревожно-беспокойное состояние в целом? Ей уже осточертели сравнения вроде «заглянуть к гадалке», «подсмотреть в хрустальный шар», «полистать книгу судеб». Но именно так выглядел бы человек, который в Великой книге нашел свою страницу. Что с ним?

– Что с тобой?

Тревога Роберта перекрыла ее собственную.

Он что-то скрывал от нее. Потому что улыбнулся и ответил:

– Все хорошо, дорогая.

Дорогая. Он никогда не называл ее так. И так, как он, сквозь зубы, сквозь мел на лице улыбаются только анестезиологу в операционной.

* * *

Постовые получили распоряжение «сопроводить свадебный кортеж и подежурить возле церкви». И если отделять ГАИ от милиции в целом, как церковь от государства или как мух от котлет, то охрана правопорядка – дело не работников ДПС. Старшему наряда, старшему лейтенанту Евсикову, было глубоко наплевать на то, что участковый в этот день занят, занят настолько, что даже не может выйти на работу. Такая постановка вопроса возмутила и «вечного» напарника Евсикова, Сергея Денисова, лет двадцати шести лейтенанта. Ничего не меняла «согласованная» отмазка начальства; во-первых, сделать добро, а во-вторых, приказ вытекал из просьбы поселкового священника.

Когда Евсиков узнал об этом, то пожал плечами (взбесился он потом): «Он что, прелат?» Дальше отметил растерянность, причем полную, на лице жениха. Это когда патрульная машина перекрыла движение кортежу в семи или восьми километрах от пункта назначения.

Евсиков, сидевший на месте нарушителя правил дорожного движения, вышел и, размяв ноги, склонился над задней дверцей «Форда», за стеклом которой был виден празднично одетый, с кроваво-красной розой в лацкане молодой человек. Стекло поползло вниз, и Евсиков увидел то самое бледное лицо жениха. Таких лиц Евсиков за свою жизнь насмотрелся. В конце концов, это же не похороны. Или как там называется американский вроде бы фильм? «Три свадьбы и одни похороны»? Вроде бы так. Или же на одну свадьбу больше.

Он поздоровался кивком головы и бросил взгляд на счастливчика: Денисов в это время у лимузина общался с невестой. «Мы поедем впереди. С мигалками-то веселее». Этими словами Евсиков попытался реанимировать жениха. Но ему это удавалось с трудом. Жених полез в карман, Евсиков подумал – за нашатырем, оказалось – за мобильником.

«Если ты в милицию, то я уже здесь, – он помахал рукой, привлекая внимание. – Но у тебя, парень, похоже, горят трубы». Он прекратил изгаляться над Робертом, поняв, что зашел далеко. «Нам пришел приказ – сопровождать вас до церкви и обратно, аккурат до этого места». И вот они, запарковав патрульную «шестерку» неподалеку от церкви, убивают время.

Оба патрульных, как и положено, были в бронежилетах и «распашонках» со светоотражающими элементами. (Часто то ли в шутку, то ли всерьез Евсиков жалел о том, что таких светящихся в темноте элементов нет на самом бронежилете. Это же дополнительная защита! Куда будет целиться противник ночью? Правильно, в бронежилет. Вокруг головы нимба нет и скоро не будет.) На коленях Евсиков держал автомат Калашникова. Оружие напарника за рулем находилось на заднем сиденье. Денисов отчего-то не выпускал баранку из рук, постукивая по ней пальцами. Как будто ждал приказа резко рвать с места. Он вспомнил, что однажды попал в схожую ситуацию, когда был вынужден сопровождать ход верующих до святого источника. Но те были православными.

* * *

...На парня в броской ветровке первым обратил внимание лейтенант Денисов. Прежде чем отпустить руль и толкнуть напарника локтем, привлекая его внимание, он хорошенько рассмотрел самого велосипедиста, но не его велосипед как транспортное средство. Он был явно не местный. На то указывали два или три десятка ребячьих глаз. Они смотрели на байкера, открыв рты. Денисов сделал странноватый вывод: или байкер был им незнаком, или же хорошо знаком; только местный безногий на велике мог вызвать такую же реакцию. Чем это можно объяснить? Разве что близостью к церкви и чудесам, которые она порой творит.

«Праздник святого Йоргена».

Денисов не брал в расчет сам маунтинбайк. Ему он показался обыкновенным велосипедом, а пацаны с полувзгляда определили в нем свою мечту. Они давно впитали в себя все манящие слова, сочетающиеся с экстримом. Он не слышал восхищенного возгласа одного из пацанов:

– Маунтинбайк!.. Ух ты!..

Парень ехал к церкви. В этом не было никакого сомнения. Он уже миновал перекресток, где мог повернуть на главную дорогу. Он не сбавлял скорости, профессионально отметил Денисов, как будто собирался влететь в церковь через высокое крыльцо. И сделает это он с легкостью. Только сейчас Денисов как следует рассмотрел велосипед, можно сказать, в упор. Он был тяжелым, и ему явно не хватало двигателя, чтобы называться мопедом. Не нужно иметь богатого воображения, чтобы представить, как этот байк прижимает к обочине обычный велосипед и сбрасывает его с дороги.

Денисов толкнул локтем напарника:

– Смотри. Чудо природы.

– Где?

Скобликов находился на расстоянии десяти-двенадцати метров от патрульной машины. Евсиков увидел то, что не заметил его товарищ: небольшой матерчатый ранец, цветом и формой напоминавший сумку с противогазом. Может быть, в этой связи он подумал об этом парне как о дневальном. Когда он проходил срочную, ему однажды пришлось бежать через весь город домой к начальнику штаба войсковой части. И чтобы его по дороге не остановил патруль, ему к повязке помощника дежурного по штабу полагался противогаз. Слабая аналогия, но она пришла в голову старшего лейтенанта подсознательно. Но почему ранец не там, где ему положено быть, – за спиной? Он висит так, что в него легко запустить руку и что-то достать. И если одна мысль явилась к Евсикову по наитию, то другая была связана с интуицией.

Предчувствие неотвратимого. Во рту у него пересохло. Одной рукой он сжал свой автомат, другой перевел флажок предохранителя на автоматический огонь. Денисов бросил на него полный недоумения взгляд.

Скобликов освободился от велосипеда так быстро и неожиданно, что патрульные не успели моргнуть: отпустив руль, он еще и подтолкнул байк ногами, последний раз нажимая на педали. Так оттолкнуться от велосипеда и остаться стоять на земле, сохранив равновесие, мог только мастер. А байк продолжал ехать, «разбрасывая» внимание патрульных. Подхватив «бизон» правой рукой, левой Виктор нажал на кнопку приемника видеосигнала, включая его. Тотчас загорелся индикатор готовности на «раскосой» видеокамере; один ее глаз уставился на стрелка, другой – на первую жертву.

Лейтенант Денисов был ближе к Скобликову. По его лицу заметалось красное пятно лазерного прицела. Словно убегая от него, патрульный заворочался на водительском сиденье в попытке дотянуться до автомата на заднем. Он откинулся назад насколько смог, подставляя под прицел «бизона» затылок и открывая своего напарника. Этот сумбур просился называться маневром: безоружный вооружался и открывал коридор для выстрела своему вооруженному товарищу.

В ловкости и предусмотрительности Скобликов мог дать фору обоим патрульным сразу. Он сузил глаза, настраиваясь на нового, более опасного противника. Он больше не ориентировался на отбрасываемое лазером пятно, затерявшееся в одежде постового. Он поднял «бизон» выше, и видеокамера послужила ему громадной мушкой. Она скорее мешала, чем помогала, но Виктор не мог промахнуться с десяти метров, даже если бы стрелял от бедра. Надо отдать должное Евсикову. Тот успел взять автомат на изготовку и приготовился к стрельбе. Но Скобликов придавил спусковой крючок секундой раньше, и «бизон» дернулся в его руках.

Одна из пяти пуль короткой очереди срикошетировала от автомата в лобовое стекло. Любая другая для Евсикова стала бы смертельной, если бы не его бронежилет (как будто он действительно был исполосован светоотражающим материалом, а стрелок вел огонь под снопом автомобильных фар, выхвативших из темноты только эти полосы).

Скобликов повел стволом и снова нажал на спуск. Вторая короткая очередь предназначалась Денисову. Он вскрикнул, получив две пули в плечо, и резко развернулся. По большому счету, он оказался в положении водителя, попавшего в экстремальную ситуацию. Хотя он и впервые попал под обстрел, механика его не подвела. Превозмогая боль, оставляя машину на первой передаче, но выжав сцепление, он повернул ключ в замке зажигания и утопил педаль газа в пол. Он снова перекрыл видимость напарнику, но в этот раз служа ему надежным щитом.

Евсиков тоже действовал на автопилоте, позабыв о рации. Он рванул ручку наклона спинки и откинулся назад. Из такого положения можно было наблюдать за манипуляциями стоматолога, Евсиков же приготовился вести огонь из «калаша». Он изловчился и нажал на спусковой крючок. Длинная очередь прямо через заднее левое стекло могла скосить кого угодно. Но в разлете осколков стекла Евсиков не смог разглядеть ничего и никого.

Скобликов успел сменить позицию, отшагнув против хода машины, и припал на одно колено. Денисов отпустил педаль сцепления, и «шестерка», взвизгнув покрышками, рванула с места. Она отъехала всего на пять метров, и общее расстояние между ней и нападавшим увеличилось до пятнадцати. Евсиков принял горизонтальное положение, но резкий рывок машины снова отбросил его на прежнее место. Он выругался и приготовился стрелять из этого неудобного положения: лежа на спине, не видя цели. Он снова отстрелял, задыхаясь от пороховых газов, ударивших прямо в нос, через стекло, для острастки; большего он сделать не мог.

Теперь у Скобликова не осталось ни одной помехи. Евсиков предельно упростил ему задачу, высадив заднее тонированное стекло. Еще не успели осыпаться на крышку багажника осколки, а Виктор, поймав в прицел голову водителя, которая, казалось, была нанизана на короткий подголовник, отстрелял в нее двумя форсированными очередями. На подернутое паутиной трещин лобовое стекло брызнула кровь. Водитель уронил голову на руль, и его потянуло вправо. В самую пропасть. Ни кресло, переведенное Евсиковым в положение лежа, ни сам старший лейтенант не помешали ему завалиться на бок. Ему как будто отрубили голову. Она упала в корзину, а руки искали опору...

Неуправляемая патрульная машина поехала по кругу, пока не врезалась в фонарный столб. Виктор догнал ее и через брешь в заднем окне отстрелял по второму противнику. У Евсикова не осталось ни времени, ни пространства для маневра. Его ноги были придавлены телом партнера, и он дергался в тщетных попытках освободиться от свинцовой тяжести в ногах. Это она убивала его сейчас, потому что была его последним ощущением. Первые две пули снова попали в голову Денисова, а другие вспороли живот, простучали по «броне» Евсикова, прошили его шею и голову.

Скобликов, стреляя, опускал оружие, «против хода». «Бизон» лязгнул затвором. Виктор развернулся и сделал первый шаг по направлению к церкви. Не останавливаясь, освободил пистолет-пулемет от выработанного шнека. Левой рукой откинул клапан ранца и достал полный шнек. Пара секунд – он встал на место. Скобликов передернул затвор.

Водитель лимузина не решился завести двигатель: он стал свидетелем неудачной попытки двух патрульных сделать то же самое. Те были вооружены боевыми автоматами, а у него только перцовый баллончик в бардачке. У них была простая «шестерка», а у него – вальяжная машина высшего класса. Он повторил движение Денисова, повалившись на сиденье пассажира. Он походил на страуса, спрятавшего голову в песок.

Скобликов подошел к лимузину вплотную и резко распахнул дверцу со стороны пассажира. Поймав безумный взгляд человека лет сорока, приставил к его голове ствол «бизона» и выстрелил. Быстро закрыл дверцу, как будто бросил туда гранату с удушающим газом.

* * *

Тяжелые церковные двери были плотно закрыты, как будто олицетворяли таинство обрядов и главный из них – раскрытие грехов священнику, дабы получить от него прощение именем Иисуса Христа.

Вики почудилось, что за церковными стенами завели гусеничный трактор; прогромыхав две-три секунды, он заглох. Потом тишину снова разорвали эти резкие звуки; попытка завести трактор снова повторилась.

Вики и Роберт переглянулись. У Роберта был такой взгляд, будто гусеница трактора проехала по его ногам.

Этот звук не миновал и ушей Джил, и священника. Только шафер, озабоченный тем, что не смог поддержать настроение хотя бы баночкой любимого им джин-тоника, не отреагировал на трескотню за окном. Он сможет насладиться спиртным напитком лишь в городе, когда поставит машину на парковку.

«Он здесь», – пронеслось в голове у Роберта Гартмана.

До этой минуты он все еще сомневался в надежности Скобликова; ставя на его место себя, он находил множество причин, чтобы ретироваться.

Гартман побледнел с новой силой и простонал сквозь стиснутые зубы: «Боже мой...» В голове прозвучал голос Виктора: «Позвонишь мне, если что-то пойдет не по плану. Например, число приглашенных на церемонию увеличится на три или четыре человека». Далее он сделал упор на свою меткость... Как передать почти что незнакомому человеку, который уничтожил в себе чувства, убив первого своего человека, страх, сковавший все тело, затуманивший разум? Когда патрульные остановили кортеж для того, чтобы возглавить его, у Роберта сердце ушло в пятки: он подумал, что это арест. На глазах у невесты и ее подруги, этой сволочи. Да, он был обязан предупредить партнера, но и его можно понять. В конце концов, Виктор – профессионал, его не остановят всего двое патрульных. Это они стреляли из автоматов. Виктор сказал, что у него бесшумное оружие. Вдруг его убили? Для Роберта его смерть стала бы избавлением. Сонни Новелла уберется в «свою-чужую» Италию и надолго, очень надолго забудет про своего женатого агента. Но мертв ли Скобликов? Патрульным стоило бы побеспокоиться о контрольном выстреле в голову.

Озабоченная его видом, Вики спросила:

– Что с тобой?

Роберт ответил:

– Бонусные баллы покоя не дают.

* * *

Сонни Новелла посмотрел на часы. Ключевая фаза операции должна была начаться с минуты на минуту (Скобликов доложил о готовности, назвав место, где он находится: в двух с половиной километрах от городка). Сонни больше всего опасался повторного телефонного звонка и именно в эти минуты. Спустя час или полтора он будет торопить время и с нетерпением посматривать на экран мобильника, считать полосы качества связи и зарядки батареи («Я на месте. Все о’кей».)... Такое состояние для него было привычным. Сонни переживал за исход дела, которое со стопроцентной уверенностью он называл своим; сомнения с переживаниями свойственны не только слабым. Даже наоборот: когда переживает сильный человек, это здорово цепляет.

Сонни коротал время в конторе, которую в шутку называл «Американские скаты», вкладывая в это названием двойной, а то и тройной смысл: это и наклонная поверхность («Мы поможем вам скатиться до самого низа»), и колесо («Автомобиль вдребезги, а на наших покрышках ни одной царапины»), и морская хищница с острым хвостом, рекламного слогана для которой Сонни еще не придумал.

Директор фирмы с именем и внешностью американского комика Луи Андерсона не скрывал своей озабоченности и в любую секунду был готов расторгнуть контракт о сотрудничестве с «фирмой Сонни», рискуя потерять бизнес здесь, в России. Сонни было откровенно плевать на бледный вид толстяка, на его подрагивающие от противоречивых чувств руки и губы. Отношения между директором «Ската» и Сонни Новеллой были примерно такими, как у карьерного дипломата и разведчика под прикрытием посольского работника. В общем и целом они работали на государство.

В этой части офиса, где чаще всего бывали деловые встречи (совещания всегда проходили в кабинете Андерсона), Сонни стоял в полутора метрах от окна и смотрел на улицу, заполненную его воображением, воспаленным документами о бездомных, преступниках, попрошайках, проститутках, место которым – в громадной газовой камере. Причем, подумал Сонни, они должны были чередоваться с теми, кто опустил их до этого уровня: чиновниками, силовиками, бандитами и прочими обиралами и мародерами. В его представлении они складывались в штабеля, как в немецких концлагерях: человек – бревно, человек – бревно... Но кто тогда зажжет очищающий огонь? И Сонни поднял глаза к небу.

Нарядно одетые, избалованные дети в его глазах превращались в грязных нищенок с затуманенным взглядом. Они множились на глазах. Над головой каждого – нимб, кликнув по которому можно было вызвать свойства: родился, не учился, текущий статус – бездомный наркоман. Взрослая особь – бездетный, безработный, бесперспективный живой труп.

В России по сей день не утихают споры по поводу смертной казни. В стране Сонни Новеллы преступников душили в газовой камере, жгли на электрическом стуле, усыпляли как бешеных собак. В России, твердо был уверен Сонни, давно назрела необходимость в массовой смертной казни. Даже сокращенно – МАСКА годилась для страны с глубокими традициями в плане массовых казней, поголовных репрессий, тотального истребления. «У тех, кто не помнит своей истории, нет будущего». Это была выжимка из крылатой фразы «Кто не помнит прошлого, тот обречен его повторить». Автора он, к сожалению, не помнил.

Сонни снова бросил взгляд на телефон, с трудом оторвавшись от созерцания улицы, наводненной его воображением. Пока нет звонка, все идет нормально. Штатный режим никто не отменял. Он улыбнулся.

* * *

Пацаны не могли оторвать взгляд от байкера еще и потому, что их охватил страх; как во сне, они боялись повернуться к монстру спиной, иначе – смерть. Они были дважды скованы, сначала – его эффектным появлением. Если это и называлось групповым инстинктом, который не позволил их стайке разделиться, то он спас их.

Взгляд Скобликова скользнул по ним, как по листьям деревьев, на которых они разместились, и сосредоточился на «Форде» Роберта. Он был пуст. Виктор шагнул ближе и через слегка тонированное стекло с модной шелкографией убедился, что ключа в замке зажигания нет.

«Оставить ключи в машине?» – «Разве ты будешь за рулем?» Ответ Роберта: «Нет. За рулем будет шафер». – «Ну так пусть ключи останутся у него. Чтобы потом не искать и не соединять провода напрямую».

И еще один диалог всплыл в голове Виктора, когда до церковных дверей оставалось всего семь или восемь шагов.

Берч: «Тебе страшно?»

Виктор: «Я думал, что мне будет страшно. На самом деле я испытал трепет».

Это был правдивый, честный и неожиданный ответ.

Виктор открыл дверь легко, как будто ему кто-то помогал изнутри; это пришел в движение архаический механизм противовесов. Вместе с ним в храм влетел легкий ветерок.

Священник поднял голову, и его лоб прорезала бороздка, под глазами собрались морщины.

Роберт тяжело сглотнул. Он стал единственным, кто не обернулся. Он знал, кто и зачем вошел в храм. Он с трудом удержался, чтобы не броситься под защиту Джил. Киллер еще не подошел на расстояние прицельного выстрела, и в его планы не входило посеять панику, стреляя в потолок.

Шафер, в часы похмелья мечтавший о фирменном браслете «кубкового» типа, на который ежегодно добавляется очередной ромб-отметка (год без алкоголя, два года, три), сегодня не притронулся к рюмке, однако взгляд его был затуманен в прямом смысле этого слова. Церемония венчания, да и вообще все, что происходило с Робертом Гартманом последнее время, походило на мутное пойло в стакане. Два или три дня тому назад он скачал из Сети пару роликов на свадебную тему; она была актуальна для него лично, состоящего при женихе, плюс эти клипы имели оглушительный успех. На одном из них в самый разгар венчания (вот как сейчас) в церковь врывается бугай в белой рубашке и начинает отплясывать под забойную музыку. Все в шоке.

Парень с автоматом шел между двумя рядами скамей, поглядывая по сторонам. Он был абсолютно нейтрален. Даже пассажир полупустой электрички, выбирая себе место, не выглядел бы так спокойно.

Шафер бросил взгляд на Роберта. Тот смотрел в противоположном направлении. Шафер не мог отделаться от мысли, что сценка эта подстроена. Но кто инициатор? Неужели Роберт? Не потому ли он прячет глаза? Невероятно. На такое способна Вики, инициатор церемонии венчания в режиме повышенной секретности. Не потому ли, что все это блеф? Не нужно обладать богатым воображением, чтобы представить сотню гостей и десятки автомобилей на церковной парковке. Они прибыли незаметно для жениха или невесты. А может, и для них это сюрприз? Тогда аниматор – Джил? Джил смотрит на незнакомца, приподняв бровь с настроением пса, поднимающего ногу на камень. Она не сильно удивлена, не играет, значит, не она. Вики? Да, точно, это она придумала – содрала сетевой розыгрыш. Глаза ее распахнуты широко, как под микроскопом микрохирурга, челюсть у нее отвалилась, и с нее только что не капает слюна. Она взволнована, сильно-сильно взволнована, тогда как остальные пребывают в легком замешательстве. Даже священник (шафер и на него обратил внимание, когда обернулся на Роберта). И вообще у него сложилось впечатление, что разыгрывают его, друга жениха, третьего по значимости лица на этой церемонии. И розыгрыш начался с того момента, когда скромному кортежу перекрыла путь машина ДПС.

Шафер шагнул навстречу незнакомцу. Голос его прозвучал официально и оттого глупо:

– Остановитесь. Кто вы?

Виктор приставил ногу и в свою очередь спросил:

– Это твой «Форд» на парковке?

– Да.

– Ключи от машины у тебя?

– Что?

– Ты слышал. Ключи от машины у тебя?

– Да.

– Покажи.

– Что?

– Не чтокай. Покажи мне ключи.

– Я американец...

– Мне насрать, – оборвал его Виктор.

Шафер похлопал себя по карманам, недоумевая: почему он подчиняется этому парню, который был младше его на пару-тройку лет. Но даже без оружия он походил на человека, который умеет создавать проблемы.

Скобликов тем временем посмотрел на Вики, и взгляды их перекрестились.

Она бросилась под защиту Роберта, но тот неожиданно сильно оттолкнул ее от себя. Пятясь, она наткнулась на стул и упала, как если бы ей подставили подножку.

Роберт понял свою ошибку, но, слава богу, у него было время исправить ее. И когда он бросился на Вики сверху, то один в один походил на телохранителя.

Шафер наблюдал за ними боковым зрением. Вот Роберт толкнул Вики, убирая ее с линии огня, а потом накрыл своим телом. Но что он делает дальше? Волосы на голове шафера встали дыбом. Роберт перекатился по полу и прикрылся своей невестой. Вики что-то кричала, а он все сильнее прижимал ее к себе, отплевываясь от фаты, лезшей ему в рот.

Священник фактически переступил через пару, которую не успел обвенчать. На его лице была написана решимость. Скобликов повел стволом автомата. И когда красная метка лазера нашла грудь священника, он нажал на спусковой крючок. Пять-шесть пуль вспороли одежду святого отца. Он схватился за грудь и сначала медленно опустился на одно колено, а потом резко завалился на бок.

Джил рванула прямо через скамьи, отполированные одеждой прихожан. Юбка ее была слишком узкой для того, чтобы преодолеть хотя бы одно препятствие, и она, свалив скамью, повалилась на нее.

Скобликов снова повел стволом «бизона» и, не глядя, выстрелил шаферу в живот. Развернувшись, сделал несколько шагов по направлению к Джил. Та успела встать на ноги и пробралась к проходу. Играя с ней, как кошка с мышкой, Виктор дал ей убежать на десять метров и выстрелил в спину. Джил упала как подкошенная. Лежа лицом вниз, она вывернула руку в попытке дотянуться до ран.

Шафер выронил ключи от машины и повторил движение священника: упав на колени, свалился на бок. Скобликов добил его выстрелом в голову и приблизился к жениху и невесте.

Вики боялась посмотреть на него. Она не сводила глаз со своих рук, которыми тщетно пыталась высвободиться из мертвой хватки Роберта, и кривила губы, хрипя:

– Сволочь! Пусти, сволочь!

И все же ей пришлось поднять глаза на убийцу, когда он остановился в метре от нее.

Виктор оглядел ее. У нее были роскошные бедра. Свадебное платье – миди в обтяжку и с откровенным вырезом а-ля шестидесятые – подчеркивало их форму. Наконец, у нее были тонкие лодыжки. Скобликов много читал о красивых лодыжках в модных глянцевых журналах, которыми его щедро снабжал Сонни Новелла, как будто решил раскрутить своего подопечного до модельной звезды или подсунуть под него какую-нибудь престарелую дамочку для плотских утех, ну и чтобы он смог держать марку трусов, топов, носков. Увидев щиколотки Вики, Скобликов понял, что это ими он восхищался на страницах журналов. Но что мертвый глянец по сравнению с натурально живой материей...

– Встать! – приказал он Вики. И без паузы добавил: – Роберт, отпусти ее.

Гартман был одержим идеей поквитаться с Джил за насмешки. Он ослабил хватку и встал быстрее, чем Вики. Вытянув руку, он дрожащим голосом указал Скобликову на его ошибку:

– Она жива.

Он показывал на Джил, которая продолжала корчиться на полу, поливая его кровью.

– Она жива, – повторил Роберт, теперь глядя уже на Скобликова.

– Чего не скажешь о тебе, – завершил фразу Виктор.

Он направил ствол «бизона» на Роберта и выпустил ему в живот длинную очередь.

Гартман согнулся пополам и головой вниз, как пьяный артист в оркестровую яму, полетел с этого невысокого подиума. А потом... Он походил на обезглавленную курицу. Он побежал по проходу, дергаясь то влево, то вправо. Наткнувшись на Джил, упал рядом.

Виктор протянул руку Вики Миллер:

– Уходим.

– Что?!

Она не верила своим ушам. Она была уверена, что в этой церкви творилось возмездие. Она боялась летать самолетами, чтобы не разделить судьбу Саманты, но судьба распорядилась по-другому. И вот – новый поворот.

– Ты не убьешь меня?

– Я убью тебя, если мне прикажут. Если ты попытаешься сбежать, привлечь внимание, я убью тебя. Если ты ослушаешься...

– Ты как робот.

– Так и есть. Но тебе это не поможет.

«Ты доверяешь мне?» Это Вики спросила себя, став на место убийцы. И ей ничего не оставалось, как дать мысленный ответ: «Да».

Она протянула ему руку. Он потянул ее за собой. Проходя мимо Джил, Скобликов, не отпуская руки невесты, опустил автомат и добил подругу невесты короткой очередью. Спина Джил выгнулась дугой, но через несколько мгновений тело ее расслабилось. Он мог ответить на вопрос той же Вики, зачем он это сделал: «Твою подругу заказали».

Вики была бледна как смерть. Голова ее мелко подергивалась. Из рассеченной губы на белое платье капала кровь. На пороге храма она обернулась – резко, как будто убийца схватил ее за подбородок и повернул ее голову в сторону натуральной бойни.

Ее взгляд по трупам пробежал до пары стульчиков, устоявших каким-то чудом, как по ступеням, и обратно к своим ногам, на этот раз отмечая подробности.

Ее мертвый жених лежал рядом с ее мертвой подругой. Они изменили ей после смерти. Если бы на Джил было свадебное платье, то их можно было бы назвать молодоженами. И вопрос о том, что он и Вики – не пара, разрешился с первыми выстрелами.

Остальные трупы – такие горячие, истекающие кровью, казалось, были еще живыми, а их неподвижность – словно привыкание к новому состоянию. Они произвели на Вики большее впечатление, нежели трупы жениха и подруги.

И сделал это всего один человек...

Ощущение, что он продолжает держать ее за подбородок, Вики не покидало.

Голос его не соответствовал содеянному: он хрипел, как при сильном волнении. А как его глаза? Вики рискнула заглянуть в них еще раз. Нет в них ни капли сожаления, раскаяния за содеянное...

Виктор ответил на ее взгляд:

– Ты уходишь из церкви с молодым человеком. Чего еще тебе надо?

Он остановился в тамбуре, небольшом пространстве, образованном между двумя парами тяжелых дверей, и, оценив надежность замков и крючков на платье невесты, одним резким движеньем руки лишил ее наряда. Он как будто сдернул с руки перчатку и бросил ее к ногам Вики. Ей ничего не оставалось, как переступить через него. И остановиться. Она стояла перед убийцей в одних трусиках и гольфах до колен. Скобликов лишь на мгновение задержал взгляд на ее маленькой груди. Сняв с себя ветровку, он передал ее Вики.

– Еще сюрпризы будут?

– Последнее, что на мне осталось, – это трусы...

Виктор не дал ей развить тему. Сонни Новелла предупреждал его: Вики – журналистка, отлично владеет языком, пером, что там еще? И Виктор, сам того не замечая, может попасть под ее влияние.

Взяв ее левой рукой за руку, Скобликов с автоматом на изготовку первым вышел из базилики.

Он бросил взгляд влево, вправо. Убрал с пути стаю мальчишек и девчонок лет десяти-двенадцати, расстреляв плафон фонаря, под которым они собрались. Дальше. Он не раз репетировал эту сцену. Подойдя к машине с правой стороны, распахнул дверцу. Положив руку на затылок Вики, он надавил вниз и в сторону, пригибая ей голову и подталкивая внутрь. Почувствовав легкое сопротивление, он без раздумий ударил американку в подколенный сгиб и впихнул в салон, помогая еще и ногой.

– Руку на подлокотник, – скомандовал он, снова бросая взгляд на подъездные пути к площади. Брезентовый ремешок, висевший на подлокотнике, плотно обвил кисть девушки, когда Виктор ловко набросил его на руку и затянул одним движением.

Захлопнув дверцу пассажира, он обошел машину спереди. Вики предположила, что он сразу сядет за руль, но он прежде погрузил через заднюю дверцу «Форда» велосипед. Она не поверила глазам: убийца приехал сюда на велосипеде?!

Наконец Виктор сел за руль. Не глядя на пленницу, завел двигатель и резко тронулся с места.

Он хорошо изучил эту местность. Определил еще пару подъездных путей: через поле, где он сумел развить на «Ниве» восемьдесят километров в час и только в одном месте сбросил до десяти, преодолевая крутые неровности. Тот путь остался не замеченным Робертом, и это было понятно: чтобы досконально изучить местность, нужно иметь много свободы, предлог, в конце концов, для «легальной» разведки.

Он подъехал к месту, где оставил «Ниву». Снова заставил Вики закрыть глаза, когда буквально протаранил русский внедорожник и столкнул его в озеро. Стекла в машине были опущены, и она моментально ушла под воду.

И снова гонка по бездорожью.

Там, где, казалось, подлесок стоял неприступной стеной, Виктор притормозил и, резко вывернув руль, направил машину прямо на эту зеленую стену, даже притопил в конце педаль газа.

– Куда?! – не выдержали нервы у Вики. Она дернула рукой, чтобы вцепиться в ручку над головой, но ремень на подлокотнике мог удержать ее даже при лобовом столкновении.

И только через пару секунд, за которые машина проехала полтора десятка метров, отворилась натуральная калитка в эту лесопосадку. Скобликов опять вывернул руль и втиснул машину в полутораметровый проход. Ветки кустов чиркнули по бортам, оставляя на них следы, и джип, проделав «экзаменационную змейку» между деревьями, выехал наконец-то на поле. Справа – мини-карьер, где местные жители брали песок, слева – стоящее на парах поле. Вики знала только одну дорогу, ведущую в Марево, об этой и не догадывалась. И она вывела на объездную, минуя перекресток, где, если допустить фантастическую расторопность провинциальной милиции, могли появиться патрульные машины. Он здорово подготовился к этой акции, пронеслось в голове у Вики. И полное горечи дополнение как озарение: «У него был чрезвычайно осведомленный помощник. Глупый Роберт...»

Дальше дорога вела к переезду, мимо автозаправки, где часто по утрам и почти всегда вечерами стояли патрульные. Скобликов свернул направо, в том направлении, где находился пост ГАИ. И снова показал отменную подготовленность к заданию. Миновав эстакаду, под которой прогромыхал грузовой состав с углем, машина нырнула под мост. Сотня метров по щебню и еще столько же по песчано-гравийной дороге, и Скобликов вывел джип к населенному пункту. Но не заехал в него. Его путь лежал мимо остова куриной фермы...

Голова Вики закружилась. Ей стало дурно от всего: от предательства Роберта в первую очередь, от ужаса бойни в церкви, от хладнокровия убийцы.

* * *

Джек Андерсон не усидел в своем кабинете. Он (по собственному определению) толстой кишкой чувствовал высокое напряжение в этом офисе, словно принадлежавшем энергетической компании. Он отослал секретаря из приемной и шагнул натурально в другое измерение. Он стоял в метре от двери, Сонни Новелла – в полутора метрах от окна, тем не менее расстояние между ними было таково, что директору потребовалось докричаться до гостя.

– Что здесь происходит, черт возьми! Вы можете мне объяснить?

Сонни обернулся и хозяйским жестом руки пригласил директора к столу. Оба двинулись навстречу друг другу одновременно. Поскольку стол находился ближе к выходу, первым за ним оказался Андерсон; к тому же он, наэлектризованный, был пошустрее, чем Сонни Новелла. Но едва его зад коснулся сиденья стула, он чуть не вскочил на ноги: сидеть ему не хотелось, да и настроение располагало к тому, чтобы вышагивать по этой трубе; если разделить помещение парой перегородок, можно получить три по цене одного.

Сонни буквально внушил Андерсону сесть за стол. «Психологи хреновы!» – выругался про себя Андерсон, поминая и «нечистого» Филиппа Берча, с которым имел честь познакомиться два или три дня тому назад. Эта пара могла (тут он подобрал русское словцо) ухайдакать кого угодно. Просто они пользуются ситуацией. А она такова, что теперь уже каждый второй тянется, как цветок к небу, к психологу. Потому что сам не в состоянии справиться с душевными и прочими проблемами.

Нет, поначалу человеку лень самому справляться, влом, как говорят русские, а потом он уже не может без пристального взгляда психолога, этакой приставной лестницы к собственному чердаку. Это явление Андерсон назвал «повальной наркоманией». Человеческая психика истончается. Новое поколение готово таскать за собой психологов, как собак на выгуле, не подозревая, что это собака управляет человеком. «ВВП – Великое Время Паразитов», – подумал Андерсон. Так назвал он новую эру. Утопия: вскоре каждый психолог обзаведется личным психологом. Нет, человек сам должен преодолевать и залечивать душевные травмы. Чем? Временем. Это и скорее (как ни странно), и эффективнее современных методов. Ведь когда на тебя воздействует другой человек, это плохо. Ты подчиняешься ему, становишься носителем чужой воли, вот что страшно. Человек теряет самоконтроль, способность отвечать за свои поступки. И вот тут на помощь психологу приходит адвокат. Эти две профессии в Штатах – самые популярные.

Джек Андерсон понимал, что преувеличивает, но только на самую малость.

Сонни Новелла не умел читать чужие мысли (собственные порой – потемки), он был рад Андерсону, потому что тот отвлек его. Одна половина его сознания была обращена к нему, а другая оставалась в тени секретной операции. Андерсон стал для него народным целителем, пусть даже с клеймом шарлатана: конкретно не поможет, но вселит надежду.

Сонни не дал ему перехватить инициативу.

– У вас, Джек, как и у меня, есть начальство. У меня оно – завуалированное и часто меняющееся, но имя у него постоянное – заказчик. У вас оно – осязаемое и постоянное. Каждый из нас мастурбирует самолюбием, не видя выше себя никого, и получает оргазм, если следовать этой линии до конца. Вы хотели сослаться на ваше руководство: мол, вам не поздоровится. Но будем честны друг перед другом. Часто ли вы докладывали наверх о вашем душевном равновесии, о расстройстве чувств? Часто ли вы плакали на руководящем плече? И если да, то каким образом вы все еще стоите во главе этой фирмы? Какого черта, Джек?

– Дело... – заикнулся было Андерсон.

Новелла перебил его:

– Дело в следующем. Давайте распределим роли. Вы закрываете глаза одной рукой и держите весы в другой, уравновешивать чаши буду я. Причем без ссылок на работодателей. Вот отличный термин, который русские используют чаще, чем американцы! Мой вам совет: называйте начальство работодателем и обретете душевный покой. Меня вы видели когда-нибудь взбудораженным?

– Вы сейчас взбудоражены, только виду не подаете.

– А это кое-что значит, правда?

Джек Андерсон пожевал губами. Сонни объяснил это самому себе так: «Мужик распевается перед арией». Но если Андерсону и суждено было исполнить арию, то не здесь и не сейчас. Он ушел, оставив Сонни Новеллу с его мыслями и проблемами, бросив в его адрес и в адрес его работодателя:

– Я хочу того же, чего наглотались эти парни.

* * *

По дороге в Красногорск Виктор не нарушил ни одного пункта из правил дорожного движения. Каждое перестроение из ряда в другой он сопровождал сигналами поворота. Но не был и предельно осторожен: пару перекрестков проскользнул на желтый.

Он подъехал к воротам, этаким параллельным брусьям, обшитым гофрированными листами; они здорово походили на чухонцы, и через них с удовольствием перемахнула бы лошадь. Заглушив двигатель и забрав ключи, он вышел из машины и открыл ворота. Снова заняв место за рулем, завел двигатель и въехал во двор. По выражению глаз Вики понял: она испуганно насмехается над его зрелой обстоятельностью. Он развязал ремешок, но только для того, чтобы снять его с подлокотника. Потом снова связал ей руки и вывел Вики из машины, оглядываясь.

С момента его отъезда во двор никто не заезжал. Об этом говорила метка, оставленная им на стыке створок: ивовый прут, видимый с дороги. Схожая метка виднелась и на входной двери.

– Вперед! – Он подтолкнул Вики в спину, открыв дверь. – Налево и вниз, – подсказал он ей дорогу.

– Ведешь меня в подвал?

Она познакомилась с ним через минуту, бросив под нос: «Мило». И вслух:

– Непохоже на свадебный люкс.

– Зря ты так думаешь, – усмехнулся Виктор.

Он заставил ее поразмышлять над своими словами. Вернулся через несколько минут. Сидя на койке, Вики походила на арестантку, даже если бы на ней не было пут. И она поделилась своими ощущениями.

– Здесь все, даже подушка, пахнет задницей Роберта. Отвратительно. Какие у тебя планы? – поинтересовалась Вики без перехода.

– Мои планы переплетены с моими же обязанностями, – истолковал Виктор положение дел. – Я выполняю приказы. Однажды мой шеф сказал про меня, что, будучи истинным профессионалом, я должен быть чужд предпочтениям. Что это значило, я не могу понять по сей день. Но звучит это солидно, правда?

– Особенно в твой адрес.

Скобликов усмехнулся.

Он попросил Вики встать. Пододвинул кровать к стене так, что торчавший из бетона крюк, на котором было замкнуто одно кольцо наручников, оказался напротив, но не касался ее. Так ему было удобнее пристегнуть пленницу, да и ей будет удобно, рассудил он, – она сможет и сидеть, и лежать.

– Не боишься, что в твое отсутствие я буду кричать? – Она свободной рукой указала на магнитофон в углу помещения. – Может, в том магнитофоне спрятан детектор крика? Вроде чувствительной мембраны, а? Или просто индикатор записи – зашкалила стрелка от громкого звука, и в комнате распылится отравляющее вещество.

Скобликов достал из кармана быстрорастворимую таблетку, содержащую сильное снотворное, бросил в стакан с водой, чем прервал показную удаль американки.

– Все гораздо проще. Пей. Пей! – повысил он голос. – У тебя нет выбора.

– Выбор есть всегда, – тихо сказала Вики и, выдохнув, как если бы собралась пить водку, осушила стакан.

Скобликов подождал двадцать минут, пока Вики не уснет. За это время он по ее просьбе включил магнитофон. Там торчала кассета с попсой 80-х...

Часть 4

«Умри, но не сейчас»

Сонни Новелла просмотрел видеоролик, переданный ему Виктором. Собственно, его содержимое не отличалось от презентации, которую он прогонял перед мысленным взором не раз и не два. У него все было готово для того, чтобы опубликовать ролик в Сети, точнее, ровно половину. Он конвертировал видеозапись в более сжатый формат, что обеспечит его быструю передачу. Это сказалось на качестве. Но качественная запись предназначалась для другой аудитории.

* * *

Первым человеком, который открыл рот и пустил слюну от удивления, был блоггер Денис Саплин по кличке Сплин. Новый ролик, выложенный на сайт пользователем под ником Zebus, назывался: «Я и раньше убивал». Сплин тут же представил очередной «комок грязи» – так он называл видеоролики, «посвященные» теме убийства животных. Поначалу у него кишки изо рта лезли, потом он более или менее привык и уже без специфического привкуса во рту просматривал убийства кроликов, кошек, собак, даже лошадей. Некоторых натурально казнили. «Я и раньше убивал», – повторил про себя Сплин. Он был инвалидом-колясочником и зарабатывал на жизнь тем, что составлял обзоры по видеороликам, поступившим в Сеть, и добавлял их в начало бесконечной ленты своего блога. Эта его обновляющаяся страничка для многих любителей видео из Интернета была справочником, а когда и дайджестом и называлась: «Что, где и зачем». Пользователям, разделявшим вкус блоггера, незачем было копаться в сотнях и сотнях роликов, тратя время и трафик, достаточно было прочесть обзор Сплина за последний час или сутки.

Сплин хотел было кликнуть по ролику, который, судя по всему, не был просмотрен админом сайта, но в это время завозился ключ в замке, и в квартиру вошла квартирантка Саплина. Она приехала в город из деревни и зарабатывала на жизнь проституцией – и с обязательным дополнением-верой: в поисках своего принца. После ночной смены на панели глаза ее смотрели куда угодно, но видели только кровать – односпальную, спартанскую, не шире вагонной полки. Она считала себя обязанной предложить квартироДАТЕЛЮ (так она называла Сплина) хотя бы часть своих профессиональных услуг. Усталым голосом, которым навек прощаются с родственниками, она спросила:

– Хочешь потрахаться?

– Я уже натрахался сегодня, – сердито нахмурился Сплин.

– С кем? – Квартирантка захлопала сонными глазами.

– Со своей каталкой, – ответил Сплин. – Заехал погадить в толчок и застрял. Не пойму, как кресло могло так перекоситься и наглухо застрять в двери...

– Ну тогда я в ванну и спать.

– Да, вали. Не застрянь только.

Она выложила на стол часть выручки и удалилась. Сплин сунул деньги в карман и снова сосредоточился на мониторе.

В первую очередь он обратил внимание на качество записи. Снимали не мобильником, определил он. Также у него сложилось чувство, что незнакомый оператор поднял с пола уже работающую видеокамеру. Пару раз ушел горизонт, не было сколько-нибудь долгой картинки. Наконец картинка стала, можно сказать, статичной, в кадре появилась патрульная машина, снятая так, что была видна верхняя часть дверцы и половина проблесковой системы. Лицо патрульного, сидящего за рулем, Сплину показалось красным. Это было ошибочное впечатление, и он нашел тому причину. Виной всему – красное пятно лазера, метавшееся по лицу милиционера. Сейчас произойдет что-то страшное, подумал Сплин. Но его очерствевшее сердце билось ровно, как всегда. Оно же безошибочно подсказало хозяину, что здесь нет места фальсификации. Все дальнейшее походило на ролевую игру от первого лица. Только вместо монстров – живые люди. Расправившись с милиционерами, неизвестный киллер направился в церковь. «Неужели замаливать свежие грехи?» – отметил Сплин. Его руки тянулись к клавиатуре, чтобы привычно быстро настучать текст. И тут настал тот момент, когда Сплин пустил слюну от удивления. Киллер расстрелял шафера, жениха, подругу невесты, но, слава богу, не тронул саму новобрачную. Все говорило за то, что он похитил ее. Его отверженное сердце не выдержало, что ли?! Удивлению Сплина не было предела. Прошли минуты, и привычно броско поданный материал в блоге Дениса Саплина и ссылка на ролик перегрузили модемы сотен и сотен пользователей Сети. Он потер руки и, развернув кресло, покатил в комнату, которую сдавал проститутке. Он разбудил и ее, и соседей снизу громким голосом:

– Так что ты там насчет потрахаться говорила?

* * *

Игорь Поливанов увидел репортаж, и его рука потянулась к телефонной трубке. Однако двузначный номер он набрать не успел – помешали тревожные мысли, сопровождаемые набатными гудками. Погибли люди, и он причастен к убийству, потому что пропустил контейнер с оружием через границу.

Он в деталях припомнил недавний эпизод (один из тысяч в своей практике) и нашел в поведении байкера много подозрительного. Если бы он мог все вернуть назад... Он бы стал героем дня, а может, и человеком года на своей родной таможне, на него равнялись бы остальные. Причины этих сентиментальных соплей были на виду, копать не надо, но ничего поделать с этим он не мог. Эти мысли лечили его, и Игорь вскоре уже не чувствовал той степени вины, которая обрушилась на него в первые минуты. Правда, он до конца вечера частенько поглядывал на телефон: то ли позвонить самому, то ли дождаться звонка. Но не представлял, как его могут уличить в халатности или преступлении, не важно, ведь поезд давно ушел.

Поливанову завтра заступать на смену. Он точно знал, что явится на работу, не выспавшись как следует, с темными кругами под глазами, работу начнет с азов, чтобы снова не допустить ошибку. Ведь в той ситуации с байкером сыграл, по большому счету, человеческий фактор – уверенность, с которой диверсант прошел паспортный и пограничный посты, и говорила о его профпригодности. Плюс очень надежный контейнер для перевозки, способный обмануть рентгеновскую установку («Интересно, – подумал Поливанов, – эта «технология обмана» made in Italy? Или Russia?»). Менее надежный контейнер заставил бы нарушителя границы понервничать.

Игорь начал путаться и закрыл эту тему. Неожиданно быстро, хотя и поздно (шел первый час ночи) уснул и проспал до утра сном человека с чистой совестью.

* * *

Скобликов на горном велосипеде выпадал из общей гармонии улицы, но на него обратил внимание только постовой в то время, когда Виктор вынужденно заехал на тротуар и продолжил движение по пешеходной дорожке. Свисток гаишника, и Скобликов съехал с высокого бордюра обратно на проезжую часть.

Он ехал в Бабушкинский район. Его манила «холодная» улица, девятиэтажный дом, малометражка Михея, в которой недоставало нескольких вещей...

Дверь подъезда оказалась открытой. Кто-то из жильцов переезжал. Грузовая машина была забита мебелью и через несколько минут отъедет. Скобликов спешился. Взвалив на плечо велосипед, на одном дыхании преодолел лестничные марши и остановился перед знакомой уже квартирой. Снова воспользовавшись отмычкой, вошел внутрь, по привычке закрывая дверь левой, «неудобной» рукой, как будто шарил в ее поисках, находясь здесь впервые. Он прислушался, потянул носом воздух, сканируя атмосферу помещения, а взгляд уперся в одну точку. Значило ли это, что зрение отключилось, освобождая память для других внешних чувств?..

Виктор опустил тяжелый ранец, который порядком оттянул ему плечо, на пол. Не разуваясь, прошел в единственную комнату, метраж которой составлял ровно одиннадцать метров. Остановившись в середине, осмотрелся. Его взгляд застопорился на подоконнике, который показался ему прилавком к миру, раскинувшемуся за окном. Руки словно принадлежали не ему, когда он сдвигал цветы в сторону, освобождая центр этого бесценного прилавка. Побарабанив по нему пальцами, он глянул через запыленное стекло на улицу и вернулся к нему через несколько мгновений уже с ранцем.

Располосовав его одним движением и поморщившись от неприятного шелеста «молнии», открыл клапан и вынул из сумки тугой сверток. Положив его на пластиковую поверхность подоконника, бережно, как подкидыша, развернул. И будто впервые увидел то, к чему его глаза давно привыкли, а пальцы досконально изучили. Он снова изучал «бизон» глазами, заодно любуясь его современными формами. Наконец наполовину прикрыл его. С чем был связан его вздох – Скобликов не мог понять.

Он присел на корточки перед ранцем, последовательно вытащил несколько предметов. Один пустой шнек бросил на диван, еще один пустой, а также полный положил в ящики комода и не стал задвигать их, создавая атмосферу, которая указывала бы на торопливость. Наконец – очередной гвоздь программы.

В ванной комнате из корзины с грязным бельем Виктор выбрал майку, хранившую запах пота Михея и все еще влажную, а также несвежую рубашку, носки. Эту одежду он разложил на софе. Разложил. Так не пойдет. Он сделал вид, что снимает рубашку и бросает ее на стул, на спинку стула. Майка летит в угол софы, за ней – носки. Вот так, как сейчас, все выглядело естественно, как будто он действительно вернулся уставший после тяжелой работы, посидел, приводя в порядок мысли и чувства, на софе, потом разделся. Разложи он одежду по-другому, это тоже выглядело бы естественно – для любого другого, но не для него. Для Виктора этот момент был важен. Он мог по-киношному, полушутя признаться себе: «Вот в этом весь я» и не погрешил бы против истины «приходящего чистюли».

В сумке остались деньги, которые Виктору вручил Сонни Новелла. Неполная пачка стодолларовых купюр. Он положил ее рядом с «бизоном» и, дурашливо изобразив фотографа, клацнул воображаемым затвором. Снимок получился на загляденье. И этот, и последующий. Все они составляли короткий ролик под названием (пусть даже идиотским): «Возвращение убийцы домой». Пусть он даже вернулся как с пляжа, побросав мокрую одежду, ласты и что-то там еще. Беспечный он или нет, об этом будут судить другие, те, кто очень скоро перешагнет порог этой комнаты...

* * *

Конечно, Михаил Наймушин видел не один репортаж этого нашумевшего дела, не раз одобрил план преступника. Отметил еще одну деталь: он на месте безымянного киллера поступил бы точно так же, как говорится, один в один. Даже поймал себя на ревнивой мысли: кто-то скопировал его повадки, образ мышления. Под повадками он подразумевал и собственное влечение к огнестрельному оружию, склонность к точности – не как степени истинного соответствия чему-нибудь, но тщательности, исполнительности. Он был тем человеком, который привык во всем соблюдать порядок. Может быть, отсюда у него вошло в привычку порой не замечать пыли тут или там, сраной бумажки, но лишь затем, чтобы опять вернуться в привычное состояние и ликвидировать следы неряшливости. Однако ему в голову не приходило анализировать нечастые, но для него необходимые перемены. Для него они были естественными, как порывы ветра.

Он пытался решить еще одну задачу: зачем структуры, расследующие это дело, через прессу выдали столько подробностей преступления? Ведь они, на его взгляд, помогли преступнику. И последний в этих подробностях, смакуемых журналистами в прямом эфире и в записи, видел оставленные им немногочисленные следы, а по сути – ловушки. Для него «справка» о своих недочетах была бесценна, и он обозначил их на своем пути своеобразными вешками. И в дальнейшем ему, чтобы не сделать опрометчивый шаг, нужно просто подольше посидеть перед телевизором. А скорее всего дело заключалось в том нашумевшем ролике, встряхнувшем интернет-пользователей. Публикация подтолкнула следствие к другим публичным откровениям.

Михей открыл дверь квартиры и, едва перешагнув через порог, почувствовал укол в сердце. Что-то было не так, как всегда. Он не видел, что именно, но об этом его предупредило шестое чувство.

Он упорно не замечал очевидного. А может быть, бежал от явного и бесспорного факта, как от чумы. Через приоткрытую дверь ванной комнаты просматривались части колеса и массивной рамы велосипеда. Это было хуже, в сто раз хуже автомобиля под окном, автомобиля ночного, дневного гостя. Гость знал о его прошлой и тайной жизни не меньше, чем сам Михей. Но сам же помнил только эпизоды. И в этом они с ним были равны.

Когда он шагнул в комнату, первая же мысль застучала в его голове автоматной очередью: «Я не успею все убрать. Я не успею все убрать. Не успею...» Откуда это знание о страшном дефиците времени? Шестое чувство работало, как швейцарские часы. Сработало и на этот раз, показав себя с непогрешимой стороны.

На широком подоконнике (этой гордости, этом результате «глобального» ремонта его малометражки), который еще сегодня был уставлен цветами, лежал пистолет-пулемет «бизон». Чуть прикрытый полотенцем, он был полуобнажен, как гей, увековеченный в ниспадающем на бедра халате. Рядом – пачка долларов. «Бизон» принесли сюда в ранце. Он лежал на полу, зацепившись одной лямкой за выступающий край радиаторной батареи. Михей реально представил себя на месте своего незваного гостя...

Он был готов увидеть не только «бизон», но также другую амуницию, включая налокотники и наколенники, все то, что маскировало их в Равенне под маунтинбайкеров. В его комнате запахло легендой, в свое время родившейся в голове полковника Матвеева. Где вы, Александр Михайлович? Он бы не удивился голосу полковника, его ответу. Он даже готов был увидеть и услышать его. Как был готов принять его выходку в качестве прелюдии к новому заданию. Пусть бы он таким образом напомнил ему о бессрочной принадлежности к кровавой составляющей разведсообщества.

Но здесь не чувствовалось руки Матвеева. Здесь пахло расчетливостью.

Самое простое объяснение и есть самое верное.

К чему он это вспомнил? Какое решение?

Его подставляют. Как «диверсанта из «Инкубатора». Кто? Конкуренты создателей проекта. С какой целью? Очень, очень преждевременный вопрос...

Обстановка, вещи Михея и все то, что оставил убийца, указывали на скоротечность этого акта, и декорация скоро рухнет. Здесь был умысел, и не рассмотреть его мог только непроходимый тупица. Михею давали фору – так он это расценил поначалу, – а вообще это называлось шансом, и он не мог не уцепиться за него. Он реально представил, как трезво звучат его показания официальным лицам, но еще трезвее, еще реальнее показалась ему картина, в которой официальным лицам его показания не нужны. Им нужен он, физическое лицо. Его подставили с определенной целью. Кто и зачем, и предстояло узнать.

Он снова, по привычке, которую ему привили в «Инкубаторе», прогнал в голове дальнейшие действия. Вот он выходит из подъезда, успевает сделать полтора десятка шагов и слышит за спиной скрежет тормозов по меньшей мере трех машин и топот ног десятка человек. Не оборачивайся, приказывает он себе. Выкрики за спиной помогают ему: «Стоять! Не двигаться!» Он не успел. Он не мог успеть. Он столкнулся с непогрешимой режиссурой.

Михей долго смотрел на сотовый телефон, проникая до самой сим-карты, до номера, который наверняка находился под контролем спецслужб. Если он позвонит по нему или ответит на любой звонок, его местоположение вычислят с точностью до метра. Но он не спешил избавляться от сим-карты, равно как и от трубки. Она была ключом к переговорам с теми, кто начал на него охоту. Они знают о нем больше, чем он сам о себе. Он не рассчитывал на звонок тех, кто подставил его (хотя не исключал этой возможности) по той причине, что на девяносто девять процентов был уверен: так конкретно и оперативно могли подставить только сами спецслужбы. Сами они совершили преступление или, учитывая его богатый опыт и поняв, что настоящего убийцу, отметившегося «резонансным» преступлением, ловить муторно и зачастую бесполезно, взяли на вооружение излюбленную тактику. Через неделю после убийства – рано, через год – поздно. А вот «по горячим следам», спустя часы, как раз! На то они и горячие следы. Это оперативность, профессионализм и прочее в том же духе.

В его рассуждениях таилось противоречие, которое он отказывался даже комментировать. Он ждал звонка от «охотников», но они же, был уверен Михей, и стояли за этой провокацией, а на разговор с последними он не рассчитывал. Такое случается, когда начинаешь вламываться в суть простых вещей и не можешь понять главного. Это как дважды два – четыре. А в его случае – еще и два плюс два. Те же цифры, но с другим знаком, а результат тот же. Они заранее знали результат, просчитали его, а на знаки плевали. Простое должно оставаться простым.

Михей подходил им на роль убийцы как никто другой. За его плечами два года обучения по программе спецназа и две успешные спецоперации за рубежом; два раза он возвращался домой. Как говорят летчики, число взлетов равнялось числу посадок.

Его противник не был на стороне ГРУ. С большой вероятностью не был и врагом военной разведки. Может быть, конкурент? Удобный конкурент или удобный противник – не все ли равно? Его имя никогда не всплывет с приставкой «секретный агент ГРУ». В «Аквариуме» научились защищаться от подобного рода проблем. Первое, что ты слышишь перед тем, как ознакомиться с заданием: «Провалишь дело – мы о тебе забудем». Он знал случаи (точнее, ему говорили об этом), когда с агентом встречался его куратор и в лучшем случае качал головой: «Мы предупреждали тебя». Это была жестокая, но честная игра. По сути дела у секретного агента три противника. Третий – он сам.

Михей ломал спички и бросал их под ноги, совсем как шпион в фильме «Акваланги на дне». Он находился в возбужденном состоянии. Не мог не нервничать. Он не был роботом и даже биороботом. Он нервничал манерно, подчеркивая раздражение, заводя себя еще больше. Но лишь для того, чтобы обезболить этот момент и остыть. А в ходе этого процесса поискать выход или хотя бы намек на выход из тупика.

Михей выщелкнул большим пальцем крышку телефона и ткнул в клавишу быстрого набора. Мгновение, а он за этот ничтожный отрезок времени представил невероятное: его исходящий перебивает входящий звонок, дорогой ему голос подрагивает (он замечает это, хотя Дикарка успевает назвать только его имя): «Михей...»

«Да, я знаю. Тебе подложили оружие, шмотки твои разбросали по комнате».

«Откуда ты знаешь?»

«Уходи! Срочно уходи из дома!»

Эти слова он говорит спокойно, потом повторяет их с нажимом, укрощая кончиком пальца нервный тик.

«Уходи! Встречаемся на запасном аэродроме».

Только он и она знали, где находится это место.

Ему незачем было представлять квартиру Дикарки – достаточно оглянуться у себя дома. У нее точно такая же малометражка, но двумя кварталами дальше.

– Михей, это ты? Что случилось?

У него на душе отлегло, когда он услышал голос Тамиры. Она спрашивала, что случилось с ним, значит, с ней все в порядке. Михей не успел удивиться этой странноватой логике. Но обязан был спросить:

– С тобой-то все в норме?

Собственно, он отвечал на ее обеспокоенность. «С тобой-то...» Значит, у него проблема.

Пауза. Вопрос Тамиры:

– Я могу помочь?

– Да. Наверное. Но ничего не предпринимай. Просто посмотри, кто будет меня брать. Через десять минут я выйду из дома.

– Да ты действительно в дерьме, брат...

Сволочь, выругался Михей. Два года тому назад, когда они расстались окончательно и бесповоротно, она впервые назвала его братом, как бы подводя черту под отношениями между ними, поставив их на новый уровень.

– Как тебя угораздило, Михей?

Он не мог видеть, что делает сейчас Тамира. Но по ее слегка сдавленному голосу понял вдруг, что она, прижимая трубку плечом, надевает обувь, может быть, или джинсы. Она торопится.

* * *

Тамира, действительно придерживая трубку плечом, подошла к платяному шкафу, который занимал значительную часть комнаты, достала с полки коробку из-под туфель. Отбросив крышку, задержала взгляд на пистолете. Это была так называемая «полицейская версия пистолета Ярыгина «викинг» с обязательными свойствами немедленного открытия огня, то есть без выключения предохранителя вручную, и с полезной функцией «безопасного спуска курка с боевого на предохранительный взвод» (реализовалась она при отжиме работающего рычага в верхнее положение, после чего рычаг автоматически ставился в положение «огонь»). У него была пластиковая рамка, и он был легче предыдущей версии.

* * *

Михей скоро пожалел о своем звонке Дикарке. Скоро, когда закрыл крышку телефона, обрывая разговор. Тамира ничем не поможет. Ну выполнит его просьбу и отметит, кто взял его, одного или двух – детально срисует. Запомнит. Что из этого?.. Просто в нем сработал механизм братства, что ли. Он давал Тамире возможность попрощаться с ним, и она поступила бы так же, был уверен он. И все же, кроме этого, в нем еще теплилась какая-то надежда.

Он поздно пожалел о том, что детально не отработал отход из дома – чердаком или подвалом, а может быть, даже через соседскую квартиру, только в общих чертах. Он бы призадумался об этом, если бы чувствовал связь со своими хозяевами или работодателями, что не суть важно. Но у него были свои ассоциации по этому вопросу. Он словно отсидел срок и, выйдя на свободу, завязал с прошлым. У него другая жизнь, новые мироощущения и радости. Он только-только познавал этот мир, который открылся ему сразу за воротами «Инкубатора».

Скоблика уже нет. Его убили свои, «инкубаторские». Он остался в памяти не живым, а мертвым, распластанным на асфальте. Прощание с ним было коротким. Михей приподнял и пожал мертвую руку товарища, благодаря его за все. За дружбу, поддержку, за то, что тот всегда был рядом. Пожал ему руку так, будто надеялся на скорую встречу. Пройдет какое-то время, а точнее, пройдет много времени, но Михей произнесет слова, которые душили его: «Это тебе за Скоблика, сука!» И снова один «инкубаторский» убьет другого. Не с расстояния и из пистолета, а в контакте, жесткими ударами в шею, в запрокинувшийся подбородок. А мысленно – разорвет его зубами.

Наймушин начал забывать о Матвееве. Он поверил в то, что их пути разошлись раз и навсегда, больше они не встретятся. Но сам он не мог забыть доброго отношения полковника ФСБ к курсантам «Инкубатора».

«Этап в первые два месяца, который мы называли первым коррективным, изменил курсантов до неузнаваемости. Это были уже не те мальчишки, которые смотрят в рот и выполняют любые приказы. Уже на этом коротком этапе мы научили их четко отделять возможное от невозможного».

* * *

Аналитический центр Юрия Норманна «Нормандия-Центр» в первое время был на устах еще и по факту «двойной тавтологии». Во всяком случае, и читалось, и произносилось это не без затруднения. Затруднения испарились вместе с просочившимися в прессу материалами о том, кто стоит за созданием и функционированием «Нормандии», какие цели преследует этот центр. Сотрудники центра – выходцы из Федеральной службы безопасности. Не меньше трети сотрудников – действующие контрразведчики. Что говорило о двойном его назначении и статусе (напрашивался термин – «информационный департамент»). По большому счету, так оно и было. «Нормандия» была образована в противовес таким центрам, как громко заявивший о себе ЛАВАНДА-Центр. Последний создавался на средства правозащитных организаций, функционирующих в России и спонсируемых напрямую из штаб-квартиры НАТО, и проводил репрезентативные для взрослого населения России опросы. Заказы исследований приходили от главного спонсора и были на одно лицо. В общество вбрасывались имена и должности генералов с Лубянки, огромные суммы, шла дискредитация контрразведки в глазах все того же общества, и, надо сказать, некоторые уколы не раз больно ранили руководство контрразведки. Бороться со злом можно только при помощи доброты, поэтому и организовали «Нормандию-Центр» с целью проводить собственные репрезентативные опросы.

«Нормандия» несла на себе и другую функцию, о которой знали единицы. Информационный центр по сути своей являлся филиалом ситуационно-аналитического центра ФСБ, выведенного за пределы аппарата контрразведки. Что такое ситуационно-аналитический центр сегодня? Какова его структура? Прежде всего, это сложное ядро, состоящее из нескольких частей. Самая важная решает задачу собственного выживания. Она очень требовательна к внешней среде, в то же время она целенаправленно воздействует на нее. Другая выявляет и решает проблемные ситуации. То есть речь идет о раннем предупреждении и разработке мероприятий по парированию таких ситуаций и ликвидации негативных последствий. Еще одна часть этой системы моделирует определенную ситуацию, вырабатывает и представляет варианты оперативных решений и протоколов их разработки, осуществляет доведение принятых документов до руководителей и исполнителей – участников конкретной проблемы, а также осуществляет текущий контроль за ходом выполнения программ. И наконец, существует и часть, которая виртуально управляет психической и физической активностью населения, оперативно представляет поведение людей, в зависимости от сложившейся ситуации, с учетом их психофизиологических особенностей.

Техническое оснащение – самое передовое: и мультиэкранное отображение данных различного вида, в том числе электронные карты, видеоизображения, графики и диаграммы, текстовая документация в электронном виде и так далее – все это предназначено для внутреннего коллективного пользования. Средства видеоконференц-связи, а также электронные средства оперативного ввода графических данных. Интерактивный дисплей, предназначенный для нанесения в ходе обсуждения рассматриваемых ситуаций пометок на сенсорном экране штатными графическими средствами.

Все это отчасти маскировалось под аналитический центр и носило официальное название – «Гражданский филиал информационно-аналитического управления Федеральной службы безопасности». Задачи управления, которое в этом году достигло совершеннолетия, в целом – «анализ и обобщение информации, связанной с выявлением угроз безопасности страны и подготовкой предложений для органов государственной власти».

Норманн не стал вдаваться в детали, почему именно его ведомству поручили расследовать (в оригинале – «вести») это щекотливое дело; он и сам считал, что оно было и внутренним, и «наружным», одинаково затрагивающим интересы двух стран – России и США. И в этом плане обе стороны, заявляя о решительных шагах в расследовании преступления, делать этого не хотели: неизвестно, куда приведут следы. В любом случае договариваться и сглаживать углы придется дипломатам. Сложившуюся ситуацию Норманн сравнил с трупом на границе двух районов; по сути – ничейный. Над этим расследованием дамокловым мечом висело слово «последствия».

Разрушенный жилой квартал как результат спецоперации по обезвреживанию пары вооруженных бандитов – это из разряда «для достижения цели все средства хороши». В данном конкретном случае Норманн имел дело не с бандитом, но с подозреваемым. И здесь не Буйнакск или Махачкала; вот там можно рушить дома, привлекая к уничтожению боевика армию с ее тяжелой техникой. Здесь, в Москве, с Норманна голову снимут даже за выбитое окно.

Часть звонков по этому делу, поступающих на пульт «02», перенаправлялась на собственный пульт центра, часть перерабатывалась на пульте и доставлялась в центр уже в виде готовой оперативной информации. Звонков было не так много, но даже они не несли в себе ничего полезного для раскрытия преступления. И только один сигнал поднял на ноги группу быстрого реагирования. Неизвестный сообщил адрес преступника и буквально выложил часть его досье: выпускник спецшколы разведуправления, участник двух спецопераций за рубежом, в одной из которых переправил в контейнере-велосипеде через хорватско-итальянскую границу оружие – «бизон», в настоящее время находится у себя дома, адрес...

* * *

Группа из десяти человек под командованием капитана Оганезова, разместившаяся в трех легковых автомобилях разных марок – «Форд», «Шевроле», «Тойота», подъехала к третьему подъезду девятиэтажного дома с выключенными двигателями. Бойцы вышли из машин, оставив дверцы открытыми. Керим Оганезов отдал приказ, и трое бойцов, обежав здание, взяли под контроль окна квартиры Наймушина. Здесь был открытый участок, и они преодолели его в две перебежки, прикрывая друг друга от позиции к позиции, скорее по привычке, чем по необходимости. Головной боец, прежде чем заглянуть за угол, низко пригнулся, поскольку линия взгляда противника зачастую проходит на уровне головы человека, плюс при стрельбе навскидку пули обычно идут высоко. Все это делало возможное столкновение с Наймушиным менее опасным. Эти азы бойцы отрабатывали, не замечая.

Еще два спецназовца заняли места за дверцами двух разных машин. Они были вооружены лучшим штурмовым оружием немецкой фирмы «Хеклер и Кох», пистолетами-пулеметами MP5SD, которые позволяли им действовать бесшумно в самой сложной обстановке. Старшим этой пары Оганезов назначил Антона Черикова.

Остальные пятеро бойцов под началом командира отделения проникли в подъезд, открыв наружный магнитный замок универсальным магнитным же ключом и не выдав своего присутствия ни звуком. Им предстояло иметь дело с запертой дверью, поэтому один из спецназовцев по кличке Гард был вооружен самодельным тараном.

* * *

Дикарка ощутила, как земля уходит у нее из-под ног, а в голове пропел хор демонов. Когда она впервые оказалась у распахнутого люка самолета, готовясь совершить первый прыжок с парашютом, весь мир перевернулся для нее. Она реально оценила те несколько мгновений, которые посчитала последними в своей жизни, поскольку приготовилась умереть. Инструктор (он просветил ее по поводу того, что убивает не падение, а остановка) отправил ее в первый полет мощным пинком под зад; с курсантами он не церемонился. Дикарка сжала зубы, сдерживая рвущийся наружу желудок. И вот детство во второй раз пролетело мимо, но уже перед глазами. И когда за спиной у нее расцвел серо-желтый купол парашюта, Дикарке показалось, что это и есть остановка; много позже она сравнила это с ангельской рукой, перехватившей ее на первых мгновениях падения в бездну. Она быстро пришла в себя, приземлилась так, как учили ее на земле; и виртуальные палочки, которые ей на практических занятиях приходилось сжимать коленями, не упали вниз. «Молодец, так держать», – похвалила она себя.

Сегодня Михей вышиб у нее из-под ног землю.

Она не любила его всем сердцем, как в романах, – она влюблялась в него через равные промежутки времени и ради него была готова умереть.

Она отчего-то квартиру Михея называла берлогой и знала по меньшей мере три выхода из нее, не считая двери. Во-первых, через окно. Во-вторых, через подвал и любой из трех оставшихся подъездов. В-третьих, через чердак. Это был стандартный набор, и он в экстренных случаях помогал.

Дикарка надела спортивную куртку, которая скрыла пистолет, заткнутый за пояс джинсов. Пару раз присела. Модные, порванные в коленях джинсы не сковывали ее движений, как будто она была в спортивных штанах.

Хорошо что Михей живет близко, с бледной улыбкой порадовалась она.

И резкая смена настроения: Тамира с издевкой отнеслась к михеевской просьбе просто посмотреть, кто его взял. Подсознательно он просил помощи, но не мог открыто об этом сказать. «Все сам да сам», – ругнулась Дикарка. Она подходила к углу дома, когда увидела тройку машин; они до безобразия походили на спецмашины, как бронетранспортер походил на бронетранспортер. Тамира поспешила скрыться в первом подъезде, но не могла не заметить, как дружно открылись дверцы машины, давая начало новой русской забаве «маски-шоу». Ее манил последний этаж, чердачная дверь, обитая жестью, и навесы, которые можно было назвать форточными; шаткие доски поверх «толстого-толстого слоя» керамзита, другая чердачная дверь, череда лестничных маршей – эта лестница с неба. Дикарка так четко и ясно представила этот путь, который однажды прошла, что буквально рассчитала свою скорость и получила десять секунд гандикапа. Она чуть приоткрыла дверь и посчитала спецназовцев по головам: трое завернули за угол, двое взяли под контроль парадный, в котором скрылись пятеро в униформе спецназа. Взлетая по лестнице на последний этаж, Дикарка имела полное представление о противнике и его тактике. Тараном, который болтался на брезентовом ремне спецназовца, в дверной звонок не звонят.

Она поднялась на пару ступенек чердачной лестницы и надавила руками на крышку люка в районе навесов. (В голове всплыли слова инструктора: «По опыту групп захвата известно, что в большинстве жилых домов подвальные двери более прочны, чем на фасаде здания, а чердачные – менее прочны».) Еще одно усилие, и шурупы не удержались в рассохшемся дереве. Крышка открылась с другой стороны, и навесом ей послужили дверная накладка и навесной замок, продетый дужкой в петлю. Сверху на Дикарку посыпался мусор. Она, закрыв глаза, ухватилась за брусок коробки и оттолкнулась ногами от ступеньки. «Вылетела в душное и низкое помещение, как ведьма в трубу», – успела подумать она.

Тамира взяла новый старт и установила рекорд на шестьдесят метров по деревянным мосткам. Коротко ругнулась, когда в кармане завибрировал мобильник.

* * *

Гард стоял во главе группы, «растекшейся» вдоль стены, и был готов по команде Оганезова, дышавшего ему в затылок, высадить дверь одним ударом этого тяжеленного орудия.

Первоначальный план действий был прост, поскольку основывался на более или менее точной информации об объекте. По сути, бойцы получили команду на штурм еще в офисе ситуационного центра; вероятность захвата Наймушиным заложника была ничтожна. План не требовал особого осмысления. Тем не менее сложности могли возникнуть, если объект забаррикадируется, применит взрывчатое вещество, откроет огонь из боевого оружия, что явно будет представлять «реальную угрозу для невинных людей», в первую очередь для соседей, и в этом случае частичной эвакуации не избежать. Скорость, агрессия, внезапность – вот тактика, которая была применима при любом штурме, если главная задача состояла в нейтрализации преступника за счет все той же внезапности, стремительности и огневой мощи.

Принцип штурма через максимальное число входов отпадал из-за дефицита времени. Но бойцы окружили здание, перекрыв все возможные пути к отступлению.

* * *

Михей выглянул в окно в тот момент, когда внизу буквально отшвартовались оперативные машины. Он отступил от окна. Он поступал разумно, оставляя шанс. Выругался: Дикарка на полпути сюда. Он изучил ее лучше, чем себя, она запросто могла ввязаться в бой. Она никогда не выбирала себе противника. Она была девчонкой с улицы, дерзкой, бесшабашной, не ведавшей страха, рожденной быть свободной пацанкой. Такой она и осталась.

Михей ткнул в клавишу быстрого вызова. Он, не зная точного местонахождения Дикарки, не мог принять решения. Он клял себя последними словами, прежде всего – за свою медлительность. Разглядывал, как последний кретин, оружие, любовался велосипедом, чесал в голове, ставил на себе крест, утирал сладкие сопли.

«Ну давай, отвечай», – торопил он Тамиру.

Рука его потянулась к «бизону»... Кто-то сделал незаурядный ход, и назывался он издевкой: это «бизон» как средство защиты, как шанс выбраться из смертельного капкана. Как будто неизвестный действовал сознательно. Или подсознательно – такая мысль пришла в голову Михея.

Он освободил вторую руку, прижав трубку к уху плечом. Он по весу определил, что магазин «бизона» забит под завязку, однако снял его и, подержав на весу несколько мгновений, поставил на место, передернул затвор, загоняя патрон в патронник.

Его мозг словно отключился. Он не думал о расстановке сил, о шансах на выживание. Кто-то крупно его подставлял, и пятьдесят на пятьдесят, что живым его брать не станут.

Время на «созерцание» ушло, настала пора драться за собственную жизнь. И только где-то в «верхней» памяти – Дикарка и «запрограммированное» для нее сообщение. Как только она ответит, он...

Еле различимый щелчок в трубке, и Михей услышал голос Тамиры:

– Говори. Только быстро!

– Уходи!

Он даже не спросил, как близко она. Очень близко. Он почувствовал ее, как будто она была его близнецом.

– Поздно уходить. Я наверху. Их десять. Пятеро поднялись к тебе. У тебя есть оружие?

– Наш «бизон».

– Лихо. Играем по схеме «я беру крайнего».

* * *

Тамира склонилась над люком. И если предыдущий люк Дикарка открыла изнутри наружу, то этот – снаружи внутрь, надавив уже в район замка. Основание накладки, выступающее за верхнюю кромку люка, поползло вниз, крышка подалась. Дикарка ухватилась за ручку, чтобы крышка не упала, однако не рассчитала свои силы. Она успела отпустить руку и перенести ногу на мостки, иначе рухнула бы вниз.

* * *

Михей воспрянул духом. Дикарка обладала даром встряхнуть кого угодно.

Он опрокинул стол; с него на пол попадали зарядник, лазерные диски, бокал, журналы. В таком положении стол привлекал внимание, притягивал взгляд и виделся единственным редутом в этом маленьком помещении. Не теряя времени, Михей открыл створку платяного шкафа, сдвинул висевшую на плечиках одежду в сторону и укрылся внутри. Он оставил лишь небольшую щель, через которую мог видеть прихожую и часть комнаты, не привлекая внимания штурмовиков, а также вести огонь.

* * *

Оганезов отдал приказ Гарду, и его голос услышали остальные, чьи рации работали на приеме. Он чуть подтолкнул бойца:

– Давай!

И стал на освободившееся место.

Гард раскачал таран, висевший у него через плечо, и ударил им в дверь, находясь от нее на расстоянии метра. Он допустил первую ошибку; ему стоило убедиться, что дверь действительно заперта. Удар пришелся точно в замок, и тот влетел внутрь вместе с куском двери. Гард освободил место товарищам, и четверка бойцов с громкими криками ворвалась в квартиру.

* * *

Грохот упавшей крышки люка был не тише грохота штанги, скользнувшей из рук атлета на деревянный помост. Этот звук мог отпугнуть любого, но только не Дикарку. Ее ничто не могло остановить. Но мгновение спустя она точно поняла, что этажами ниже по двери Михея отработал таран; два звука – на четвертом и последнем этажах – слились воедино. «Они пошли», – сквозь зубы прошептала Дикарка, спрыгивая вниз. Преодолев первый пролет лестничного марша, она вынула из-за пояса пистолет.

* * *

Гард считался спецом по вскрытию дверей и мог справиться с большинством запорных систем. Если приходилось работать в современном офисе, он вскрывал не саму дверь, а алюминиевую обшивку, дальше убирал плиту внутренней обшивки. Одно время его называли Медвежатником, однако эта кличка не прижилась.

Он еще не успел снять таран с плеча, как его ушей коснулся дублированный звук. Как эхо. Он задержался еще на секунду. Он ждал еще одного отзвука, многократного эха. Но эхо растоптали выкрики товарищей, громкий стук их ботинок и пистолетные выстрелы.

Он опустил таран, который изготовил собственными руками – трубу, наполненную песком и заваренную с двух сторон, потянул из-за спины «хеклер» и передернул затвор. Его место здесь, на входе. Он заслонил дверной проем, моргая в такт выстрелам внутри квартиры.

* * *

«Хеклер» командира отделения был лишен «прибамбасов» вроде лазерного прицела и фонаря – их он снял на время этой операции, проводившейся днем, в тесной квартире, где, по его представлению, двум лазерным лучам было не развернуться.

Следовавший за командиром боец держал в правой руке полуавтоматический пистолет «глок-20»; оружие, что называется, под себя: удобный спуск, точность боя. Он несколько раз выстрелил в потолок, громко выкрикнул:

– На пол! Лежать!

Его продублировал номер четыре, также стреляя в потолок и выкрикивая. Команды: «Брось оружие!» не было в лексиконе этой группы, поскольку при сильном ударе о пол оружие может выстрелить. Третий, низко склонившись к пистолету-пулемету, готовился повторить действия Оганезова. На этом этапе «змейка» заканчивалась, дальше штурмовики попарно «растеклись по стенам». Это была простая схема. Один поворачивал налево, следующий – направо. Но прежде командир забросил в комнату световую гранату.

Первое, на что обратил внимание Оганезов, – это опрокинутый стол. Из-за такого укрытия обычно руки вверх не поднимают. Преступник вооружен. Командир дал очередь по верхней кромке стола, прижимая противника к полу.

* * *

Дикарка увидела то, на что рассчитывала; она вычислила этот момент, мысленно пролистывая конспекты; знания о работе групп захвата частично вооружали будущих диверсантов. Она увидела Гарда. Причем в тот момент, когда тот под яркой вспышкой в несколько миллионов свечей, брызнувшей из квартиры, отбросил четкую тень на соседнюю дверь.

«При достаточной численности штурмующих одного бойца, как правило, оставляют охранять вход в помещение. Если такой возможности нет, тогда прикрывающий группу с тыла выбирает такую позицию, с которой реально контролировать двери нескольких уже зачищенных помещений».

Дикарка появилась в начале последнего пролета и вздрогнула. Ей показалось, что фигура в черном шагнула ей навстречу...

* * *

Гард лишь на несколько мгновений отвлекся от основных обязанностей, отвернувшись и заслоняя от ослепительной вспышки глаза. Его группа имела свой собственный «стандартный порядок действий по каждому» и после взлома воспользовалась спецсредствами. Он один не прошел пусть и коротким, но все же «туннелем смерти», коридором, где вооруженный стрелковым оружием противник мог нанести штурмовикам тяжелый урон. Но «змейка» удачно проскользнула в комнату.

* * *

Тамира вовсю использовала неизбежные бреши в непогрешимой тактике противника и вышла в тыл. Гард вытянул голову, чтобы рассмотреть подробности штурма, оголив часть шеи. Дикарка приставила к основанию его шеи пистолет и тут же нажала на спусковой крючок.

Ноги у Гарда подкосились. Дикарка помогла ему опуститься на пол, подбив ногой в подколенный сгиб. Звук выстрела вписался в череду хлопков в комнате. И это были последние пистолетные выстрелы.

* * *

Михей поймал в прицел голову ближайшего к нему штурмовика и нажал на спусковой крючок. Форсированная очередь разворотила противнику верхнюю челюсть и висок, и он рухнул на пол, открывая стрелку своего товарища. Тот не успел ничего понять, даже развернуться во фронт или пригнуться. Он смотрел на партнера, под головой которого растекалась кровавая лужа.

* * *

Дикарка так и не переступила порога наймушинской квартиры. Но замечала все, как японская камера видеонаблюдения. Она установила точное местонахождение Михея, когда рухнули на пол два штурмовика.

Михей стрелял из бесшумного оружия. Даже Дикарка с расстояния в несколько шагов не расслышала ни звуков выстрелов, ни клацанья затвора. Эти шумы поглотил платяной шкаф, этакая громадная камера для глушения. И огневая точка Михея пока не раскрыта.

Все эти мысли пронеслись в голове Тамиры как одно мгновение.

Она трижды выстрелила из «ярыгина», отвлекая внимание двоих оставшихся спецназовцев на себя. Не успел отгреметь последний выстрел, а Дикарка уже склонилась над Гардом. Ей пришлось перевернуть тело, чтобы вооружиться его пистолетом-пулеметом.

Она вовремя вооружилась: внизу хлопнула входная дверь, пропуская в подъезд еще двух спецов. Оганезов и его товарищ рискованно нарисовались в прихожей, донельзя расширив «израильский вариант», когда два бойца подставляли под возможный выстрел только голову и руку с оружием, с расчетом на то, что они «ликвидируют боевика с гранатой прежде, чем тот сможет ею воспользоваться». Их риск был оправдан. Они увидели вооруженного противника, однако не готового к бою.

* * *

Оганезов замешкался на мгновение, столкнувшись лицом к лицу с девушкой. Согласно оперативной информации, партнером Михаила Наймушина на протяжении двух лет обучения, а также в двух заданиях была Тамира Эгипти по кличке Дикарка.

Он и его напарник походили на первого и второго пилотов пассажирского лайнера, понадеявшихся на автопилот.

Михей не мог упустить такого момента. Он с шумом ногой открыл дверь шкафа, отвлекая спецназовцев от Дикарки. Уходя с линии огня подруги, он нажал на спусковой крючок. Дикарка добавила огня из своего «хеклера»...

* * *

Они встретились на площадке. Тамира протянула руку, Михей пожал ее.

– Наверх. – Дикарка взяла инициативу в свои руки. – Внизу остались двое. Через полминуты их будет пятеро.

Она еще что-то хотела сказать Михею, уже взбегая по лестнице, но поберегла дыхание. Впереди – четыре или пять лестничных маршей, а уже задохнулась. «Чертовы сигареты», – выругалась она. Надо бросать курить.

Дикарка первой поднялась на чердак. Михей задержался, прислушиваясь. Громче доносились из квартиры крики раненых спецназовцев, тише – их товарищей, спешащих на помощь. Так или иначе, преследователи задержатся, проверяя состояние раненых.

Михей, поднявшись на чердак, побежал по мосткам. Догнал Дикарку, когда та юркнула в проем. Он едва не наступил ей на голову, спускаясь.

– Стой! – осадила она его.

Снизу грохнули пистолетные выстрелы. Если три спецназовца разделились и взяли под контроль по одному подъезду каждый, то фактически перекрыли все выходы из здания.

– Что будем делать?

Михей прогнал в голове стандартный вариант: спускаться до третьего этажа, если получится – до второго. Высаживать дверь любой квартиры, обстреляв замок, и прорываться через окно. Но этот план рухнул с новыми выстрелами, и прозвучали они громче. Это было своего рода предупреждение штурмовика, основным оружием которого был «тихоня» «хеклер». Он поднялся до третьего этажа, пресекая попытку противника покинуть здание через окно. Михей покачал головой. Конечно, плотным огнем можно убрать его и на второй этаж, но на это уйдет время, район будет обложен.

Он выжал максимум из условий, которые определяли положение дел на этот момент. Инструментом ему послужил длинный арматурный прут, который он бросил вниз. Бросок оказался удачным. Прут ударился одним концом о пол балкона на девятом этаже, а вторым – в окно; задребезжав, стекло не выдержало и разлетелось.

Михей позвал Тамиру.

– Помнишь, в Италии мы прыгали со скалы на плато?..

Это было сумасшедшее время. Их забросили в чужую страну для разведывательно-диверсионной работы, а они все равно находили время для развлечений. А если честно, то все это и было большим приключением: разведывательная группа Наймушина, в задачу которой входила переброска оружия и детализация объекта, приняла диверсионные функции, когда на границе провалилась основная группа капитана Левицкого.

Они не ведали страха, носясь на байках по горным дорогам и тропам и атакуя итальянских головорезов-контрразведчиков, уходя от погони на полицейской машине и принимая вызов на морском пароме.

Инициатором прыжка стал Витька Скобликов. Он, задрав голову и заслоняясь рукой от солнца, указал на пик: «Спорим, я спрыгну оттуда?» Никто с ним спорить не стал. Даже если бы он заявил, что на спор готов вниз головой с тридцатиметровой высоты прыгнуть, – проиграли бы. А потом Михей и Тамира помирали со смеху над тщетными попытками Скоблика затащить тяжеленный байк почти на вертикальную стену. Он не поднялся и на восемь метров. Но... не отступил. Он пошел на штурм рекорда без велосипеда. «Сломает шею», – высказал предположение Михей. «У него мотор закипел. Разобьется в лепешку», – поддержала его Тамира. Но ни она, ни Михей не стали останавливать безумца – бесполезно. Он сказал, что прыгнет, значит, надо дождаться результата. «Посмотрим на прыжок сверху, – предложила Дикарка. – Веселее будет».

Они поднялись на скалу. Скоблик был белее свежего снега. Он смотрел вниз – не на острые скалы, а на покатую площадку плато. Она находилась семью метрами ниже и пятью-шестью – дальше. В общей сложности прямая падения составляла десять метров, а по сути – это был угол падения. «Не дури, – сжалилась над парнем Тамира, – расшибешься, по частям не соберем». Скоблик несколько раз подходил к краю пропасти в поисках оптимальной точки для отталкивания, то наклоняясь, то отклоняясь. Наконец совершенно неожиданно для товарищей разбежался на пятиметровом доступном участке и, оттолкнувшись, камнем полетел вниз. У Дикарки даже дух перехватило. Наверное, впервые в жизни она схватилась за сердце. Обреченное «издец» застряло у нее в горле.

Скоблик летел вниз, размахивая руками, как мифический Икар, поддерживая равновесие, строго по вертикали, с прямыми ногами, солдатиком. А вот и контакт с землей. Ноги Скоблика подогнулись; показалось, одна быстрее другой. От того отчаянного прыгуна повело в сторону, и он перевернулся через плечо. И еще раз, сгруппировавшись плотнее. Он вскочил на ноги, но, потеряв от ряда кульбитов ориентацию, не сразу отыскал глазами товарищей. И махнул им рукой, радостно рассмеявшись и приглашая последовать своему примеру. Тамира покачала головой: «Не-а». Она была сумасшедшей, но не чокнутой.

...Михей сказал Тамире: «Помнишь, в Италии мы прыгали со скалы на плато?» – потому, наверное, что даже поступки погибшего товарища жили вместе с совершенными действиями Михея и Тамиры. Его прыжок был их прыжком. Разящий удар Михея, ставший последним для Трампа, посвящался Витьке: «Это тебе за Скоблика, сука!»

Дикарка поняла Михея с полуслова.

– Наверное, у нас нет другого выхода.

Она не высказала своих мыслей вслух: «Если разобьемся, то вместе».

* * *

Антона Черикова крупно трясло. Маска в районе носа и рта пропиталась влагой настолько, как будто он спал и видел сладкий сон, пустив слюну. Рация плевалась криками и стонами Оганезова. И замкомандира не мог избавиться от ощущения, что отделение попало в засаду. Ударное ядро его уже не штурмовало объект, а яростно отбивалось. Что там, черт возьми, происходит?! В чей адрес летит грязная брань командира: «Сука! Вот стерва!»

– Перекройте им выходы из дома!

Оганезов перешел на бытовой язык, назвав объект домом, заметил Чериков, крепко сжимая в руках «хеклер». Оганезов продолжал орать:

– Они уходят верхом! Будут выходить через первый, второй или третий подъезд. Других путей у них нет. КОНЧАЙТЕ с ними!

Пусть невнятная, истеричная, но это была команда к действию. Черикову оставалось только распределить роли. Он и его напарник оставили свои «теплые» места и вошли в подъезд. Чериков на ходу отдал распоряжение Андрею Хрымову – одному из тройки, взявшей под контроль тыловую часть здания:

– Слышал командира?

– Да, – прохрипел Хрымов.

– Бери первый подъезд.

– Есть!

Хрымов в свою очередь определил места для подчиненных и первым бросился к углу здания. Он автоматически выбрал тактику «длинного отступления», которая давала ему возможность сдерживать натиск противника, отступая от него. Но вначале нужно было занять высоту. Он, вслушиваясь в звенящую пустоту подъезда, преодолевал марш за маршем, держась стены, шаркая по ней амуницией, чтобы не попасть под обстрел через широкий просвет между перилами. И постоянно докладывал в рацию: «Я на втором этаже. На третьем». Четвертый этаж. «Они здесь!»

Хрымов услышал невнятный шум и четкий металлический стук. Он представил, как «отыграла» лестница под чьим-то весом. У него было два варианта на выбор: дать знать о себе, выстрелив из пистолета и тем самым загоняя преступников обратно на чердак, либо дождаться их здесь, на четвертом этаже, отыграв время. В последнем случае он здорово рисковал – это даже без учета фактически ликвидированной верхушки подразделения. И поступил разумно, «по-еврейски»: зачем ему приносить в жертву себя? Он выстрелил вверх из пистолета. Как отреагируют на это преступники? Что они предпримут? По сути, уже сейчас все пути к отступлению у них отрезаны.

Опасно. А кому нет? Хрымов понял, что у Черикова и его напарника самая безопасная позиция. Вдвоем они перекрывали путь виртуальному противнику, тогда как материальный уходил в ином направлении. С другой стороны, они первыми смогут оказать помощь раненым товарищам.

* * *

...Когда Михей и Тамира подбежали к краю крыши, голова закружилась даже у Михея. Он смотрел на землю с высоты девятиэтажного дома. Не стало легче и от того, что он перевел взгляд на крышу соседней пятиэтажки, которая за счет высокого чердака была чуть выше других пятиэтажных домов. В итоге – три с половиной этажа разницы, шесть метров пропасти между зданиями.

– Сначала я. – Михей забросил «бизон» на крышу соседнего дома. Дикарка «хеклер» оставила при себе, контролируя обстановку. – У нас нет другого выхода, – повторил он. – После убийства спецназовцев нас живыми брать не будут.

Он вспомнил (как будто это было час назад), как Скоблик приземлялся на плато в итальянской Равенне: ноги вместе, но одна чуть поджата, всего на несколько сантиметров по отношению к другой, и это позволило ему после приземления сгруппироваться так, чтобы перекатиться через плечо, и этот момент можно было назвать «технической группировкой». Если бы он держал ноги ровно, то переворот получился бы через голову, что на такой высоте равносильно самоубийству.

Крыша соседнего дома была с трубчатым ограждением, двускатной и пологой – настолько, заметил Михей, что при приземлении его повело бы по наклонной поверхности. Так что в этом случае прием Скоблика, названный Михеем «технической группировкой», здесь был явным перебором.

– Делай как я.

Михей отсчитал пять шагов от края крыши, остановился. Он набрал в грудь воздуха и с резким выдохом рванул с места.

Тамира побежала за ним. Она остановилась в метре от края пропасти и увидела завершение этого сумасшедшего прыжка. Михей приземлился на обе ноги, и, так как площадка для приземления была наклонной, его во время группировки потащило в сторону. Он вжал голову в плечи, прижав руки к груди. Перевернулся два, три раза, и скорость кувырков показалась Тамире невероятной. Она видела неуправляемое тело, летящее под откос.

Михея остановило ограждение. Он ударился о него плечом и головой, но боли не почувствовал. Не успел встать на ноги, как вдруг увидел Дикарку. На миг ему показалось, что она замерла на краю крыши, в другой миг, что падает по вертикали. У Михея голова пошла кругом. А Тамира тем временем повторила его способ приземления, начав разгон с того места, откуда начал его сам Михей. Она усложнила прыжок тем, что на лету бросила автомат впереди себя. И приземлилась более жестко, перевернувшись через плечо лишь раз. Ударившись головой о крышу, она растянулась, раскинув руки.

Михей подбежал к ней и, опустившись на колени, похлопал ее по щекам и позвал:

– Тамира!

Она открыла глаза. Поморщилась, дотронувшись до головы.

– Идти можешь?

– Дойду. До края крыши, – сказала она, поднимаясь на ноги.

Михей помог ей перелезть через ограждение. Дальше она без посторонней помощи спрыгнула на балкон на пятом этаже. Подняв с пола раскладной стул, разбила окно, повторив недавний прием Наймушина.

* * *

Хрымов вдруг услышал громкий женский крик; ему предшествовал звон стекла, но такой тихий, как будто из очков выпала и разбилась линза. Все это нарисовало реальную картину: преступники высадили окно на девятом этаже. Успели они проникнуть в квартиру или нет, но шум выгнал оттуда хозяйку.

– Спускайтесь! – проявил человеческие чувства Хрымов. Но моментально осекся. Этот крик мог принадлежать «Бонни». Он примет ее в свои объятья, а она выстрелит ему в живот.

– Оставайтесь на месте! – выкрикнул он, поменяв решение.

Услышав торопливые шаги и повторный крик о помощи, он предупредил незнакомку вторично:

– Остановитесь! Иначе буду стрелять!

И дважды выстрелил из пистолета.

* * *

Дикарка, повторив трюк с разбитым стеклом, нашла ногой ступеньку пожарной лестницы, которая зигзагами уходила вниз. Она успела заметить, что несколько человек внизу показывают в ее сторону.

– Быстрее, Михей! – поторопила друга Тамира.

Пожарная лестница заканчивалась на стыке первого и второго этажей. Под ногами Дикарки – три метра пустоты. Она сократила расстояние больше чем вдвое, повиснув на руках. И приземлилась красиво, как учили в «кадиле»: в группировке назад через плечо, освобождая площадку следующему. Вот и Михей оказался на земле.

В десяти метрах от них готовился сорваться с места «Фольксваген». Взгляды вооруженного «бизоном» Михея и водителя, вцепившегося в руль и готового сорваться с места, пересеклись. Пассажирка, которую с другой стороны гипнотизировал взгляд Дикарки, тронула водителя за руку: жизнь дороже. А вслух сказала:

– Ты этим ничего не докажешь.

Она первой открыла дверцу и вышла из машины. Ее друг последовал ее примеру, оставляя ключ в замке зажигания и не глуша двигатель.

Михей сел за руль и резко тронул машину с места. Выехав со двора, влился в поток машин, следовавших в центр столицы. Проехав несколько кварталов, он прижался к обочине. Ближайший двор укрыл их, следующий, а затем и парк с роскошными кленами – замели их следы. В конце аллеи Дикарка спросила:

– Что дальше?

Наймушин вынул сотовый телефон.

– Будем ждать звонка.

– От кого?

– От того, кто прояснит, что за хрень тут происходит.

Он огляделся. Как показалось Тамире – демонстративно. Она не ошиблась. Но своим жестом он подчеркнул только неверие. Он действительно не верил, что они с Дикаркой выбрались из котла.

– А вообще, отгадка где-то рядом, – поделился он своими ощущениями, закуривая сигарету. – Кажется, одно-единственное слово может все объяснить. И даже вроде бы я произносил его. Или думал о нем. Не пойму.

– Вертится на языке, – подсказала Тамира.

– Точно. Начинается то ли на «в», то ли на «с».

– Знаешь, ты эти буквы не повторяй, иначе загонишь слово и не вернешь. Есть радикальный, проверенный способ вспомнить то, что ты забыл.

– Что за способ? – не понял Михей.

– Вернуться назад. Ты начал забывать это слово, когда сидел в шкафу или прыгал с крыши?

Часть 5

Ситуационный центр

Просторная комната пятнадцать на пятнадцать метров. Овальный стол на двенадцать человек. Плюс четыре рабочих стола с инженерами. Экран полтора на два метра располагался в углу кабинета, и еще два стандартных монитора были рядом с руководителем. В этом помещении разрешалось курить. Но благодаря кондиционированию воздух там оставался чистым, по словам самого Норманна – пригодным для дыхания.

Сегодня в «центре центра», как иногда называли эту комнату сами сотрудники «Норманна», царила привычная атмосфера. И все же в кондиционированной атмосфере незримо присутствовало напряжение. Александру Матвееву, который впервые перешагнул порог ситуационного центра, показалось, что за большим столом собрались сотрудники разных ситуационно-кризисных центров – Росэнергоатома, Минатома, ФСБ, МЧС, МВД. Но это было ошибочное мнение. Хотя эти восемь человек (четыре кресла сегодня пустовали) и столько же операторов-инженеров в компетентности и оперативности не уступали коллегам из вышеперечисленных ведомств, а в чем-то превосходили их. Александр Матвеев, как сейчас говорят, был в теме. Уже по пальцам одной руки он не мог посчитать, сколько лет он находится на заслуженном отдыхе.

Глядя на эту монументальную сидячую композицию, Матвеев мысленно перенесся на три года назад, в тот день, когда его (как, впрочем, и сейчас) оторвали от огорода, пригласив на плановое совещание в оперативном управлении ФСБ. Тогда его мучили два вопроса: почему его, отставного офицера контрразведки, пригласили на совещание и почему в его голове родилось высказывание с открытым содержанием: «Большие шкафы громко падают». Он повторил это вслух, когда докладчик, он же личный помощник директора службы безопасности, напрямую обратился к неприметному, как зритель в девятом ряду, приглашенному гостю, который не выдал себя ни жестом, ни голосом; больше того – он боялся почесаться под грозным взглядом генерала Бурцева. «Полковник Матвеев, вижу, у вас есть возражения». «У меня?» – мысленно переспросил Матвеев, а вслух отчеканил: «Никак нет, товарищ генерал!» На вопрос: «Что же у вас есть?» Матвеев ответил: «Реплика». Собственно, доклад генерала носил точечный характер. Он буквально обрушился на аудиторию: «Меня удивляет не существование «Альфы». Меня бесит уровень неудач этого подразделения!» Тут Бурцев сказал гениальную фразу, которую кто-то увековечил в мужском туалете: «Даже я, видевший все, не видел такого!»

– За последнюю неделю на Северном Кавказе мы потеряли тринадцать человек. Пятеро погибли во время спецоперации в Ингушетии. Причем, заметьте, противник окопался в доме. Как волк, был обложен ротой армейского спецназа, бойцами территориальной группы «А» под прикрытием роты мотострелков. Я попросил сравнить две вещи: сколько боеприпасов было потрачено на плановых учениях, на которых присутствовал шеф, и сколько расстреляли наши спецы в Ингушетии только в одной операции. Так вот, сравнение не в пользу вышеназванной республики. И я хочу спросить: почему мы вдруг перешли на странную тактику – хоронить бандитов всех мастей в подвалах жилых домов? Кто назовет мне имя этого стратега? Полковник Матвеев, вижу, у вас есть возражения.

– Большие шкафы громко падают.

В зале повисла гробовая тишина. Все ждали одного звука – лязга гильотины или затвора автомата. Только не полковник Матвеев. Он уже три года не работал в Службе и, как считал он, имел моральное право на риск, правда, в контексте пенсионного возраста – оправданный.

И вот спустя три года Матвеев почувствовал укол дежавю. Хотя ни это помещение, ни люди в нем ничуть не напоминали накаленную атмосферу во время доклада генерала Бурцева. И тогда, и сейчас он находился в роли все того же приглашенного гостя. Тогда он действительно сидел в девятом ряду, а сегодня – девятым по счету за этим большим овальным столом.

Ему навстречу поднялся Юрий Норманн и, поздоровавшись за руку, указал место слева от себя. Потом вдруг и сам пересел напротив, создавая наглядный пример визави.

– Юрий, – назвался он, неотрывно глядя на Матвеева. – Можете называть меня по имени.

– Ну если вам все равно, то я предпочел бы по имени-отчеству. Юрий Андреевич, если не ошибаюсь.

– Полковник Матвеев, – представил его Норманн сотрудникам. – Александр Михайлович.

Матвеев улыбнулся всем и каждому, глубже заглянув только в одни глаза – Юрия Норманна, одного из самых молодых генералов ФСБ, как среди действующих, так и среди отставных. Таковым, кстати, был и генерал Бурцев, припомнил Матвеев. И мысленно перекрестился: «Царство ему небесное...» И уже с опаской поглядел на генерала Норманна, который показался ему председателем в суперзакрытом генеральском клубе самоубийц.

– Не будем ходить вокруг да около, – тем временем начал Норманн. – Нас интересуют два человека. Когда вы последний раз видели Михаила Наймушина и Тамиру Эгипти?..

В горле Матвеева пересохло. Он не стал притворяться, как не стал играть, что, на его взгляд, было одно и то же. Он взял со стола бутылку минеральной воды, скрутил пробку и, налив в стакан, выпил.

– Я не видел этих людей больше года, – наконец ответил он. Только сейчас заметил, что может смотреть на себя со стороны, бросая взгляд на монитор, что стоял по правую руку от него, как телеведущий. Он не был центральной фигурой в кадре – объектив неподвижной цифровой камеры охватывал всех участников этого, скорее всего, совещания. «Ведется запись или нет?» – рассеянно подумал Матвеев. Скорее всего, нет. Зачем им все это? Даже записи свадеб порой до конца не просматривают, сыты обычными воспоминаниями, и они, как ни странно, намного ярче записей. Кажется, камера обходит стороной все самое ценное, дорогое...

И еще один взгляд на монитор. Матвеев к этому моменту взял себя в руки. Был абсолютно спокоен. Только наполовину пустой стакан говорил о его сиюминутной слабости.

– Александр Михайлович, расскажите подробно, при каких обстоятельствах вы познакомились с Наймушиным и Эгипти?

– Я выполнял задание «конторы», – прямолинейно заявил Матвеев. Присутствующие, включая операторов, переглянулись. Матвеев пояснил: – Раньше Службу я называл «фирмой». Что делать, времена меняются. С годами мы грубеем, правда?

– Не знаю, – пожал плечами Норманн. – Мне сорок пять. Я не собираюсь меняться, стареть и грубеть. Слушаем вас, – поторопил он Матвеева.

– Мой рассказ может занять время.

– На это мы и рассчитывали. Чем больше деталей мы услышим, тем лучше будет для вас. А потом, – предвосхитил он вопрос полковника, – мы удовлетворим ваше любопытство. Итак?

– Операция, которую возложили на меня, носила название «Безусловная реализация». – Матвеев усмехнулся. – Тогда я спросил у генерала Бурцева: «Название придумал Буш?»

– Цель операции?

– Ликвидация генерала ГРУ Фокина. Он бежал за границу. Был опасен не он, но материалы, которые мог опубликовать. В качестве непосредственных исполнителей выбрали выпускников «Инкубатора». Мне пояснить, что это за заведение?

Норманн кивком головы показал: «Да, пожалуйста».

– Начну с того, что агенты, которыми я руководил, были продуктом секретного проекта «Организованный резерв». Я был одним из немногих офицеров в управлении военной контрразведки, кто знал об этом проекте. Родился он в рамках Координационного совета при президенте России. Но сначала при Минобороны была создана рабочая группа, а руководство возложено на Главное управление воспитательной работы. Первая школа-интернат получила название «Инкубатор». В рамки программы, о которой я уже говорил, входили вопросы и чистоты улиц, и чистоты общества. В общем, заодно решалась и проблема педикулеза. На московских улицах отлавливались подростки. Предпочтение отдавалось сиротам в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Из них отбирались физически крепкие. Подростковый возраст, если сравнивать его с материалом, легко поддается лепке. Подростку можно внушить что угодно. В том числе и патриотизм, – с небольшой задержкой закончил фразу Матвеев.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Не прибегая к неоднократно использованным технологиям вроде «универсальный солдат», «слоны», в «Инкубаторе» воспитывали именно универсальных солдат. За два года была создана первая группа молодых людей в возрасте восемнадцать лет. «Рожденные шлюхой» – так иногда их называли.

– А как называли их вы?

– Розами, – ответил Матвеев. – Красивые, опасные, вооруженные острыми шипами. «Хотя их мало, но это – розы».

И в этот раз Матвееву на ум пришли строки из Сафо.

– Они прошли более длительные курсы по системам базирования в тылу противника в районах средней полосы, – продолжил он, – а также в горных районах. Они освоили такие дисциплины, как преодоление и уничтожение инженерных препятствий, маскировка и наблюдение, выживание в экстремальных условиях. Тактико-специальную подготовку разведчиков: подготовка к операции и заброска в тыл врага, переход в заданный район, диверсионная работа и отрыв от преследования, захват пленных и документов.

Норманн снова покивал: «Слушаем вас».

– Начальный этап по переброске агентов в Италию, где скрывался генерал Фокин, прошел гладко. Но дальше нас ждал сюрприз: к тому времени генерал уже был мертв. Мои агенты попали в ловушку, один из них, Виктор Скобликов, убит. В Италию была заброшена еще одна группа «рожденных шлюхой». И знаете, с какой целью?.. Чтобы ликвидировать моих агентов.

– Почему? Потому что они слишком много узнали?

«Нет, по другой причине», – мысленно и правдиво ответил Матвеев. Его группа вышла из-под контроля, чтобы спасти члена своей команды. В процессе обучения не была учтена дружба. Дружба, которую преподаватели ошибочно приняли за сплоченность и видели в ней определение единого организма. Опять же мысленно он адресовал короткий вопрос Норманну («Понимаете, о чем я говорю?») и незаметно покачал головой: «Нет, он меня не поймет, если даже сутки будет согласно кивать». Поэтому Матвеев подыграл Норманну:

– Да, первая группа слишком много узнала. А наверху пришли к мнению, что Наймушин, Скобликов, Эгипти ищут наиболее безопасный выход на итальянские спецслужбы.

– С какой целью?

– Спасение собственных жизней взамен на полную информацию об этой операции и секретном проекте ГРУ.

– Это соответствовало действительности?

Матвеев пожал плечами:

– Как сказать...

– А что со второй группой?

– Она тоже вышла из-под контроля. Но по другой причине. Агенты второй группы старались наладить баланс, нарушенный мной во время отбора кандидатов в разведгруппу, чтобы уравнять положение.

– То есть были две равноценные группы?

– И мне пришлось выбирать между ними. Сравните это с экипажами космонавтов. Есть основной состав и...

– Это понятно. На почве ревности происходят порой чудовищные преступления. Дальше, пожалуйста.

– И еще я понял одну вещь. В агентах стали проявляться изъяны «потерянного детства».

– Как это понять? Объясните.

– Им по восемнадцать, в реальности больше двадцати, в подкорке пятнадцать. Этот потерянный отрезок часто дает о себе знать, проявляется на деле, отражается на работе, к которой курсантов привлекли впервые... Эти мысли я сообщил в рапорте. Правда, мне его пришлось переписать заново. Как ни странно, операция несла в себе глубокую мораль.

– И в чем же она заключалась?

– В заключительном вердикте. «Проект «Организованный резерв» Минобороны был закрыт с формулировкой «неперспективный» 25 июня 2006 года. Площади возвращены Главному разведывательному управлению. Начальник курса полковник Щеголев И.А. переведен приказом министра обороны в Главное управление воспитательной работы». Генерал Бурцев сказал мне буквально следующее, отчего внутри у меня все похолодело: «Нам представился случай довести эксперимент до конца, когда в качестве объекта выступил Фокин. Так легли карты. Руководству военной разведки было наплевать, кто и какие обвинения выдвинет против них. Самый разумный и толковый ответ напрашивается сам собой: это политика поисков врагов. Бродяги, малолетние проститутки с вокзалов и подворотен все чаще оказываются за границей, попадают в рабство. Средняя продолжительность жизни в подобных условиях не превышает и полугода. Не стоит особого труда отмыть их, заставить выучить текст и прочитать перед камерой. Дельцы за рубежом идут на ухищрения, переправляя подростков через границу под видом туристов, спортсменов, детей бизнесменов средней руки. Есть ли родственники у этих якобы преступников? Смогут ли они назвать место их обучения диверсионному ремеслу?»

– Продолжайте.

– Генерал нашел во мне духовника. Он сказал: «Мы узнали об убийстве Фокина спустя неделю. Его убил его же охранник больше месяца назад. Натовская разведка подбросила нам провокацию. Мы не могли не поднять перчатку. И пустили в уготованную ловушку крысенышей, эксперимент над которыми еще не был завершен».

– Кто был автором этой идеи?

– Ваш коллега – генерал Бурцев. Он лично контролировал проект и начал работу еще в звании полковника. Помимо этого проекта, у него наверняка были и другие дела. В беседе со мной он еще и жестикулировал. Указал рукой вверх: мол, там не понравилась смерть Фокина. И конкретизировал: «Смерть от рук психованного сицилийца». То есть, если генерал и заслуживал самого сурового наказания, то от своих, понимаете? А свои – выкормыши военной разведки. Наше ведомство не осталось в стороне от проекта. Руководству было интересно, что получится на выходе. Пару лет ГРУ удавалось сохранить проект в тайне, но долго так продолжаться не могло. «Мы наблюдали за выпускниками». Это слова Бурцева. Он задавил меня сводками вроде этих: «В Питере арестована банда, члены которой – молодые люди в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, на их счету несколько убийств. В Воронеже задержаны подростки, вымогавшие деньги у коммерсантов, на счету банды несколько убийств. И так далее». Среди них были выходцы из «Инкубатора». Но стать бандитом – дело простое, самый последний дурак с ним справится. В этом я с генералом был согласен. Уже в то время становилось ясно, что проект «Организованный резерв» трещит по швам. Но результат можно было вывести лишь на последней ступени, которая называется практикой. И генерал сказал мне напоследок: «Нам представился случай не просто получить итог. Теперь мы можем сравнивать одну группу с другой. Как сделал это ты. Мы думали так: «Подросткам не надо промывать мозги – они еще очень молоды. Мозги им нужно засирать». Ты размышлял в том же ключе: «Молодых людей в свое время хорошенько унавозили». Эта фраза в твоих выкладках мне понравилась. Если ты спросишь, что может понравиться в этой истории российскому обывателю, я отвечу так: обыватель примет это с воодушевлением: предатель наказан; спецоперация; наши повсюду; длинные руки. Даже поймет и примет жертву – безымянных разведчиков. Такие вещи рождают патриотизм, пусть даже его суррогат. Знаете, о чем на самом деле сказал генерал Бурцев? Он подразумевал ажиотаж.

– Насколько я знаю, вы вернули доверие агентов.

– Выбор у меня был невелик. Вы правы, я мог вернуть доверие агентов только одним способом – вернуть их на родину. И мне было плевать на доклад о выполненном, перевыполненном задании.

Матвеев мог нарваться на замечание «вы молчаливы», поскольку пауза, которую он взял, затянулась. Он даже нашел ответ на это замечание: «Неторопливый верблюд уйдет дальше нетерпеливой лошади». Он отвлекся от темы разговора по той причине, что начал уставать от неопределенности. Теперь, решил он, настала его пора задавать вопросы. Он демонстративно посмотрел на часы.

– Почти час я исправно удовлетворял ваше любопытство. Ответьте мне: к чему эти ваши вопросы? – Матвеев развел руками, как бы охватывая помещение и всех, кто находился в его стенах. – Могу я узнать это?

– Конечно, – покивал Норманн, заодно постукивая кончиком карандаша по прозрачному файлу с какими-то документами. – Но прежде ответьте еще на один вопрос.

– Конечно! – Матвеев и не думал подражать Норманну, тем не менее его «конечно» представилось (и ему в том числе) в смешном виде; кое-кто за столом усмехнулся. И он постарался сгладить этот острый угол, убрав из голоса сомнения: – Да, разумеется.

– Я поднял материалы, в которых натолкнулся на обращение начальника курса к курсантам «Инкубатора». Самого обращения не нашел, только ссылку на него, – вынужден был объяснить Норманн.

Прежде чем удовлетворить любопытство начальника центра, Матвеев четко представил себе начальника курса полковника Щеголева, с упитанным, как налившееся зерно, и в то же время властным лицом. Звали его Игорем Андреевичем. Они встретились впервые в отделе военной контрразведки, где Матвеев напомнил Щеголеву, что тот «связан с внутренними условиями аппарата контрразведки», которые не могли зависеть от воли полковника и возможностей его непосредственного руководства. Щеголев принял условия, боднув своей таранной головой. Дальше Матвеев вспоминал ту встречу, которую впору было назвать памятной, в стиле блица.

«Вы проработали начальником курса восемь лет?»

«Девять. Я стоял у истоков проекта. Год ушел на организационные и прочие работы».

«Проект закрыли вдруг или же дали последнему курсу закончиться?»

«Курсанты последнего выпуска закрыли все дисциплины».

«Назовите лучших курсантов последнего курса».

«Они равны в любой дисциплине».

Помнится, отвечая на очередной вопрос Матвеева, начальник курса обрезал параллель между двумя программами – подготовки армейского спецназа и проекта «Организованный резерв». Последний изначально предполагал разместиться на «четырех китах». Один из них, четвертый, назывался «время»: спецподразделение во время штурма должно работать быстро, и чтобы успеть, каждый боец обязан был знать свой маневр.

Программа «Организованный резерв» основывалась на частых походах, физической и стрелковой подготовке, рукопашном бое. И все это на фоне психофизического обучения – «буквально на каждом привале, при каждом удобном случае», – рассказывал полковник Щеголев. И дальше акцентировал: «Упор делался на уживчивость и управляемость курсантов. Энергии они потребляли больше, чем получали. Мы учили их задействовать внутренние, скрытые резервы... К концу курса исключались предательства, невыполнение приказов и так далее. Подростковый период курсантов прошел в казарме. Это своего рода операция, цель которой – купировать пациенту определенную часть органа. Ни один из них не пропустил ни одного учебного часа. Дури, как у многочисленных их сверстников, в них нет. Хотя мы до сих пор не знаем, что у них – холод, грусть внутри. Мы не можем заглянуть туда. А если говорить открыто, то никогда не стремились к этому. Почему? Потому что они полностью зависели от нас, учителей. В «Инкубаторе» не было никого, кто пожалел бы их. Включая самих курсантов. Мы называли их «Рожденные шлюхами».

Дальше полковник Щеголев назвал не лучших курсантов (все они, как он заметил в начале беседы, были равны), а тех, кого он выделил лично: Наймушин, Скобликов, Эгипти; они одними из первых прошли тест на совместимость. Возраст каждого на тот момент составлял восемнадцать лет. Это были только что достигшие совершеннолетия машины-убийцы.

Когда вопросы иссякли и полковник Щеголев собрался было уходить, Матвеев остановил его словами: «Есть такое выражение: пожелания отправляющемуся в путь. Вы ведь давали выпускникам пожелания на будущее?»

Матвеев отметил, что глаза полковника Щеголева были холодными, он без труда догадался, что начальник курса свое обращение к курсантам помнил наизусть.

«Однажды за вами придут. Это может случиться скоро. Может быть, ваше ожидание затянется на месяцы и годы. Проект закрыт. Готовьтесь к тому, что вас могут нанять политические конкуренты создателей проекта. Рамки координационного совета, курировавшего проект, разошлись по политическим векторам, и мы не смогли соблюсти секретность. Несмотря на это, вы должны беспрекословно выполнять приказы ваших работодателей».

И вот три года спустя эти слова, которые Матвеев не мог не запомнить, прозвучали снова. Он добавил в голос холода, и его нельзя было отличить от полковника Щеголева.

– Итак, к чему эти ваши вопросы? – повторился Матвеев, искренне надеясь на то, что в этот раз получит ответ. И не ошибся.

– Ваши подопечные попали в скверную историю. При задержании убили одного и ранили четверых бойцов из группы захвата.

Матвеев ожидал чего-то подобного. Но не в таком масштабе. Отчего-то ему на ум пришло название советского мультика «Козленок, который умел считать до десяти».

– А вы разве ничего не слышали? – спросил Норманн. – По телевизору...

– Летом я живу на даче, а там «ящика» нет. Ему я предпочитаю хорошую книгу.

Норманн предложил Матвееву сигарету. И хотя курить разрешалось на рабочем месте, они вышли в коридор. Там тон Норманна заметно смягчился.

– Кто мог подставить Наймушина? – спросил он. – Вижу, вы верите в его невиновность.

– Только участники операции, – ответил Матвеев. – К таковым относятся сами исполнители, руководитель, технический персонал.

– Кому из тройки принадлежит велосипед? Это вряд ли удастся установить. И это не так важно. Существует третий вариант. Спецслужбы Италии, исследовав «мертвый инвентарь» диверсантов, легко устанавливают его двойное назначение. Хотя на момент обнаружения велосипедов средство переброски оружия ими уже было установлено. – Норманн продолжил: – Итак, они устанавливают их двойное назначение. Они не что иное, как контейнеры, в которых полости заполнены рентгеноконтрастным средством. Они же – материальная часть легенды диверсантов. В общем, вы лично и профильный отдел Службы поработали неплохо. Некая спецслужба использует контейнер еще раз, поскольку очевидно, что этот способ переправки отдает новизной и вообще является весьма эффективным. Контейнер «адаптирован» к «бизону», хотя в нем можно разместить схожее оружие...

– Можно пару слов?

– Можно, – кивнул Норманн.

– На свете существует только три образца «бизона», которым были вооружены мои парни. Это модификация нашего техника. А точнее, модернизация на базе ижевского «бизона» с индексом «Б», означающим бесшумную стрельбу. Техник убрал из конструкции предохранительное устройство, антабки, приклад, флажок переводчика огня. При полном выжимании спускового крючка – длинная очередь, при неполном – форсированная. Эта конструкция получила название «кастрированный бизон».

Норманн, выслушав Матвеева, начал с прерванного места:

– В схему, о которой я говорил, не вписывается подстава с Михеем, это перебор.

– А если цель – подстава Михея?

– Куда в этом случае приткнуть нашу телезвезду – Вики Миллер?

– Она вписывается в схему, в которой агенты ГРУ устраивают бойню и похищают человека. В этой схеме, сложной для восприятия и кажущейся сложной для разведки как таковой, внутренняя структура проста, и ничего противоречивого в ней нет. Есть жертва, есть исполнитель, есть подставное лицо – полный джентльменский набор. Мы ведем поиски Михея, думая, что у него руки по локоть в американской крови, фактически отрабатывая одну версию, что и требовалось планировщику этой операции. Он выводит исполнителя, который ему очень дорог...

– Почему вы решили, что исполнитель ему дорог?

– Потому что убрать исполнителя куда проще и надежнее, чем переправлять его через границу. Это чревато... Так вот, планировщик может считать операцию завершенной. Мне кажется, Вики Миллер мертва. Пока не нашли ее тело, нам дается шанс дистанцироваться от ее деятельности и признать свою ошибку. Надо было депортировать ее, а не брать под крыло. Мы прохлопали ответный ход конем.

– Вы разведчик. Со стажем. Вы работали в Италии.

– По большей части, в Хорватии. Более конкретно – по хорватско-итальянской границе. У меня там остались интересные связи. Я мог бы порассспросить об этом своего агента.

Матвеев блаженно улыбнулся, предаваясь воспоминаниям. Агент, о котором он вспомнил, входил в состав преступной группировки, и его роль заключалась в следующем. Из Хорватии в Венецию прибывает группа туристов, пара из которых заплатила агенту за то, чтобы остаться на итальянском берегу. Инспектор венецианской таможни, по уши замешанный в криминале, не регистрирует паспорта перебежчиков, а позже уничтожает все бумаги. Или оставляет, если документы им нужны. Простая, как три рубля, схема приносила Матвееву дополнительный заработок. Как однажды признался сам Матвеев, он переправил в Италию не один десяток человек, не зная интересов Службы.

Он не поверил своим ушам, когда Норманн буквально повторил покойного генерала Бурцева:

– Мы можем рассчитывать на помощь вашего хорватского агента?

В оригинале это звучало так: «Рассчитываешь на помощь хорватского агента?»

На что Матвеев ответил: «Он не похож на игральный автомат, просто так его за руку не дернешь. Нам нужны три семерки, значит, придется заплатить».

Спустя два года он повторил эти слова. И ему в облике Норманна почудились черты генерала Бурцева. Который на «жмотское» замечание Матвеева отреагировал как последний скупердяй: «А нельзя ли просто подольше подергать твоего агента за руку? Глядишь, и выскочат три семерки». Это была генеральская сказка с печальным концом: «Дерни, деточка, за веревочку...»

Матвеев постарался ответить на вопрос Норманна.

– Сложно сказать, кто мог осуществить подобную операцию. ЦРУ дистанцируется от участия своих агентов в акциях такого рода. Но расплодило по всему свету людей, которых принято называть «мусорщиками»; да и сами они не брезгуют этим словом. Кто-то из «мусорщиков» действует в одиночку и берет не очень сложные, но всегда щекотливые и грязные заказы. Другие «мусорщики» образовали конторы и обзавелись собственной агентурой. Известны случаи, когда они покупали дела, а по их завершении требовали от должников денег.

– Это как купить фирму или клиента с деньгами.

– Можно и так сказать, – согласился Матвеев. – Сегодня каждый зарабатывает в меру своей изворотливости. Сейчас уже никто не вспомнит, где тот могильный камень, под которым покоится мораль. Все-таки раньше были границы, были писаные правила, по которым играли спецслужбы.

– Скучаете по тем временам?

– Что толку надрывать душу, если прошлого не воротишь?.. Мечтаю, конечно, о том, что бы взял с собой в прошлое. Во-первых, знания о дне сегодняшнем, хотя бы о дне сегодняшнем, – повторил Матвеев. – Уж я бы там развернулся!

– Убили бы мораль.

– С этим не поспоришь.

* * *

«Ваши подопечные попали в скверную историю...»

«Это они умеют». Отчего пришли к нему такие злые мысли, Матвеев объяснить не мог. Как не мог разобраться в тех же числах, которыми его задавил Норманн. «Убили одного и ранили четверых». Подопечных в его представлении было трое, и назвать их Матвеев мог в той последовательности, в которой их впервые назвал полковник Щеголев: Наймушин, Скобликов, Эгипти. А если по именам, то Михаил, Виктор, Тамира. Это была изначально сформированная тройка, которая, словами все того же начальника курса, первой прошла тест на совместимость. Эту тройку впору было посылать в длительную экспедицию и не волноваться за распри; никаких ссор, взаимных обид и прочего в этой тесной компании, а по сути, маленькой дружной семье.

И другая дружная семья. О второй группе, в составе Кунявского, Прохорова, Хрустова, Смирновой, полковник Матвеев думать не мог без содрогания. Не он готовил их к заброске в Италию. Кто именно и какой отдел – вопрос не принципиальный. Сам Матвеев был на волосок от смерти: вторая группа именовалась «поисковиками» и была прислана в распоряжение Матвеева – это одна правда. Другая заключалась в том, что, убрав разведгруппу Наймушина, «поисковики» могли убрать и куратора этой операции. Концы в воду.

Кунявский по кличке Трамп. Матвеева приводили в трепет поведение, его интонации, все, что делал и изображал Трамп, даже воздух, который он выдыхал, и боялся заразиться от него. Чем? Что за зараза сидела в нем? Он был схож с джинном, вырвавшимся из бутылки.

Диалог из прошлого:

«Кунявский выполнит любой приказ».

«А кто будет искать группу Кунявского? Курсанты предыдущего курса, может быть? Или сам Щеголев?»

«Мы убрали Скоблика».

Убрали Скоблика.

Но остались Михей и Дикарка.

* * *

«Время молчать, и время говорить»...

Он часто повторял эти слова из Екклесиаста – ветхозаветной библейской книги. В христианской Библии она помещается среди Соломоновых книг, а в еврейской Библии – между «Плачем Иеремии» и книгой Есфирь. Название означает проповедника в собрании, поэтому в русском переводе и называется «Проповедник». Автором книги с глубокой древности признается царь Соломон.

«...время рождаться, и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное...»

Матвеев думал о том, что «список дел и времен» царя Соломона можно продолжать до бесконечности, рискованно сравнив мудрые «ветхозаветные» слова с теперешней глупостью вроде «банька моя, я твой тазик». Но то, что вставлял между строк Матвеев, звучало диссонансом: «Время удивлять, и время удивляться; время ложиться, и время вставать». Что-то казалось ему удачным, что-то провальным, но не было к месту. Собственно, и все «заповеди» царя иудейского царства, начинавшиеся словами «всему свое время, и время всякой вещи под небом», уже давно стали сводить к одной: «время разбрасывать камни, и время собирать камни».

Матвеев считал, что имеет право на встречу с полковником Щеголевым. Возможно, начальник «Инкубатора» откроет ему глаза на ситуацию, которая просилась назваться странной. В списке Матвеева было еще несколько человек, которые могли бы пролить воду, прояснить и так далее.

Он не собирался ставить в известность Юрия Норманна, и тому был целый ряд причин. Одна из них звучала напыщенно по-детски: «Не мальчик уже».

Еще два года тому назад он интересовался адресом Щеголева, полагая, что он не изменился. Он решил, что начнет беседу с давления: «Есть вещи, которые мне надо было знать еще два года назад?» Такой прием нередко приводил к желаемым результатам. Главное – создать преувеличенное представление о своей осведомленности (нелишне самому поверить в это). Если Матвееву удастся это и сегодня, то у Щеголева должно сложиться впечатление, что Матвеев знает все, но желает услышать правду от самого директора школы, от первоисточника. Почему бы и нет?

Полковник Щеголев жил на четвертом этаже четырехэтажного дома в районе станции метро «Динамо», в ста метрах от проспекта. Не сам район, но это местечко «во дворах» можно было назвать спальным. На такое же определение напрашивался и подъезд: чистый, с цветами и стерилизованным котом на подоконнике – в подъезде не пахло кошачьей меткой.

Дверь открыл сам полковник Щеголев. Он предстал типичным пенсионером: очки на кончике носа, газета в руках; взгляд человека, которому одинаково скучно и в московском дворе, и на пляже Ипанемы. Щеголев не делал вид, будто пытается вспомнить, где видел гостя, он в лоб спросил:

– Вам кого?

Матвеев действовал согласно плану.

– Есть вещи, которые мне надо было знать еще два года назад?

И продолжил без перехода:

– Может, мне вам еще и представиться по полной?

«Ах да...» Такое выражение промелькнуло на лице хозяина квартиры, в которой гость мысленно оставлял свои следы.

– Я вспомнил вас. Никак не вспомню фамилию...

– Матвеев, – подсказал полковник.

– Точно. С кем вы пересеклись по пути ко мне? – проявил он смекалку.

– Генерал Норманн, – многозначительно пояснил Матвеев, надеясь, что эта фамилия послужит ему пропуском в квартиру. И не ошибся.

Щеголев снял очки и прикусил дужку, как конь удила, сравнил Матвеев. Он бы заиграл желваками, что привело бы к порче оправы, а так угостил полковника прищуренным взглядом.

– Проходите. – Он кивнул на открытую дверь, однако порог перешагнул первым.

– Хорошие обои, – похвалил Матвеев. – Мне прямо или направо?

– За мной.

Щеголев указал место на диване, а сам прошел на кухню. Не прошло и минуты, а хозяйка, которую Матвеев так и не увидел, ушла, оставив мужчин наедине.

– Чай, кофе, водка? – перечислил хозяин с видом обанкротившегося бармена.

– Что, на ваш взгляд, лучше стимулирует к откровенному разговору?

Когда Щеголев вернулся с бутылкой «Московской», Матвеев едва удержался от замечания: «Машину времени приобрели?» Бутылка была из «серии» шанкор, с продолговатым горлышком, опечатанным сургучом. И только когда Щеголев отколотил сургуч обухом столового ножа и, вынув пробку, разлил водку по стаканам, Матвеев буквально определил стоимость этой водки – рублей в четыреста-пятьсот.

Они выпили не чокаясь. На сей раз Матвеев по достоинству оценил вкус водки, цена которой в свое время составляла, если он не ошибался, два рубля восемьдесят семь копеек. Он ее не «застал», ему доводилось пить по три шестьдесят две и четыре двенадцать. Но вкус последних померк бы перед этой. Может быть, подумал Матвеев, Щеглов берег бутылку для особого случая? Так он дождался его.

Гость отдал инициативу хозяину, уверенный, что тому есть что рассказать. Вдруг ему станет легче, когда он очистит душу, освободится от груза секретности?

– Я был против этой процедуры. Но мое мнение не интересовало костоломов из особого отдела.

– Вы говорите об особом отделе ГРУ? – уточнил Матвеев. Насколько он знал, это был единственный департамент, как стали называть управления и отделы военной разведки, не имеющий номера.

Щеголев пожал плечами.

– Если честно, я не знаю, как правильно называется тот отдел. Не уверен, что он еще функционирует. А с другой стороны, почему бы и нет? Наверное, он относится к НИИ, которых под началом военной разведки несколько. Порой НИИ – лаборатория и несколько сотрудников. Но дела это не меняет. Впервые я увидел этих людей в начале весны 2006 года, накануне, как оказалось, последнего выпуска курсантов. Чтобы дать закончить учебное заведение, нам оставалось два с половиной месяца. Я заметил нетерпение и стремление на лицах пацанов и девчат, и я сочувствовал им. Как мог сочувствовать директор секретной школы, – разбавил свои эмоции Щеголев.

Он прикурил «Яву» и продолжил:

– Эти двое приехали на неприметной «Волге» бежевого цвета. Возраст старшего я определил в сорок лет. Глаза – как у Владислава Дворжецкого в роли генерала Хлудова. Неподвижные, темные изнутри, неживые. Или их блеск показался мне стеклянным. – Щеголев пожал плечами. – В общем, противоречивые чувства я испытал. Прежде всего это говорило о моей растерянности. Про человека в таком состоянии мои курсанты говорили: «Как говно на ветру». Я видел перед собой маленького человека с большими возможностями, с прекрасным обзором заднего вида. Я видел безграничные возможности людей, стоящих за ним. Потом... я мог поклясться, что эти мысли он мне и внушил. Я несколько раз менял мнения. И сейчас я на распутье. С чем бы это сравнить, чтобы вы меня поняли. Михаил Александрович, если не ошибаюсь?

– Александр Михайлович. Считайте, что вы не ошиблись.

– Пистолет.

– Что?

– Я сравнил этого человека с пистолетом. На столе, например. Внезапно не выстрелит, но все же выстрелит.

Александр Матвеев покивал: «Понятно». Он, отдав Щеголеву инициативу и настроив его на откровенный разговор, отказался даже его подгонять: «Дальше. Продолжайте, пожалуйста», как делал это Юрий Норманн. У Щеголева было такое лицо, с которым могут указать на дверь и помочь перешагнуть через порог.

– Второй был ненамного симпатичней. Года на два помоложе, волос на голове побольше. Глаза ну почти такие же, как у первого. Он был ассистентом психиатра, выступал вторым номером, и этим все сказано. О визите этих двоих людей меня предупредили телефонным звонком из управления. Оперативно я входил в штат Главного управления воспитательной работы.

«Я знаю», – покивал Матвеев.

– Рамки программы несколько расширяются, сказали мне, – продолжил Щеголев. – В этой связи я должен был «содействовать программе в психологической составляющей» – это я цитирую начальство. За этой выдержкой крылся термин «эксперимент». Очередной эксперимент. Что не могло понравиться ни мне, ни моим подопечным. Как и вы в свое время, эти двое потребовали от меня список лучших курсантов выпуска. Как и вам, им я ответил: «Они равны в любых дисциплинах. Я назову тех, кого выделил лично».

Матвеев помнил этот эпизод. Тогда он предостерег Щеголева. «От вашего выбора, – сказал он, – зависит судьба другого проекта, связанного с государственной безопасностью. Мне нужны выдержанные, неуступчивые, без отклонений люди».

Щеголев между тем продолжал:

– Лупоглазый перебил меня: «Выделите нам три группы по три-четыре человека». Из его слов я понял: он осведомлен о том, что на языке самих курсантов называлось «кучкованием», на нашем – психологической притиркой. И необязательно по интересам. Во-первых, для того чтобы выжить. В стае не так страшно. В первую очередь я подумал о тройке Михея, но решил поберечь этих ребят...

Матвеев усмехнулся. «Стая» и «ребята» в данном контексте – крайние противоположности, резали слух. Но человек, употребивший их, казался ему искренним. Впрочем, он однажды утаил ключевые, можно сказать, факты, всплывшие только сейчас, чем поставил возложенную на полковника Матвеева операцию под угрозу срыва.

– Я представил «психам» четверку Кунявского.

– Вы употребили слово «поберечь», – напомнил Матвеев. – Психологи посвятили вас в свои планы?

– Я далеко не дурак. В «Инкубаторе» занимались коррекцией и только коррекцией, каждый в силу своих способностей. Какие способности у психиатров, мне объяснять не нужно. Я живо представил себе операцию... на открытом мозге. Главный инструмент – капельница.

– Я понимаю вас.

– Мне рассказать, какое помещение для проживания и работы я выбрал для психиатров?

– Если это важно и имеет отношение к нашему разговору.

– Отдельное строение я подобрать не мог. На женской половине «Инкубатора», отделенной от мужской локальной зоной, имелось подходящее здание. Собственно, гигиенического назначения.

– Не гигиеническая комната, а целое здание? Ваши девчата испытывали большие проблемы с чистотой?

Сарказм Матвеева не попал в цель. Щеголев постарался объяснить.

– В каждом исправительном учреждении есть помещение для свиданий. Я знаю, о чем вы хотите сказать: мол, беспризорники, да еще на содержании в казенном доме, откуда у них родственники. Мне достался специфический контингент. Девушки до пятнадцати в плане секса могли переплюнуть любую бабу-ягодку. Они такое вытворяли... Я стимулировал курсантов, чтобы они не взбунтовались, разрешал им краткосрочные свидания. Женщин было меньше в разы, поэтому к ним порой образовывались очереди.

– Избавьте меня от этих подробностей.

– Вашей дочери пятнадцать, а жене примерно сорок пять?

– Как вы догадались? К делу! – поторопил собеседника Матвеев. – Итак, с приездом психиатров вы превратили дом терпимости в дом скорби. Ваши гости не высказывали недовольства по поводу двойного назначения этого дома?

– Наверное, они были холосты и у них не было детей. Их это устраивало, – ответил на вопрос Щеголев. – В подтверждение того, что от вас я ничего не скрываю... – Он выдержал паузу. – Инструкторам и преподавателям, «слонам», если проще, категорически запрещалось вступать в половую связь с курсантами, будь то мальчик или девочка. Но они обходили запреты. Дело в другом. Пара-тройка «слонов» снимала на видеокамеру, так сказать, домашнее порно. Смотрели сами, выкладывали в Интернете.

– Курсанты знали об этом?

– Некоторым было плевать, другие с этим ничего поделать не могли.

– Снимали в открытую?

– Никогда, – категорично заявил Щеголев. – Умельцы-инструкторы сделали местом для съемок техническую нишу, замаскировав ее зеркалом. Кто-то из девчонок набрасывал на него полотенце или халат, кому-то, и я уже говорил об этом, было по барабану, снимают их или нет. Порой строптивых наказывали, и они выбирали между пятью лишними кругами по стадиону и пятью минутами на кровати. Так вот, я посчитал себя оскорбленным тем фактом, что меня, директора спецшколы, буквально отшили от важной и, скорее всего, заключительной фазы обучения, от того, что «знать мне не положено». Я знал каждого курсанта и инструктора лучше своих детей. У меня двое совершеннолетних сыновей, – опередил Щеголев гостя. – Не было такого уголка в «Инкубаторе», который был бы мне незнаком. Я совмещал директорскую, интендантскую, наставническую и еще черт знает какие обязанности. Нет, меня не называли батей или отцом – много чести.

Матвеев знал кличку Щеголева. В самом начале курса, в 1998 году, тот получил погоняло, которое и закрепилось за ним: Д’Эректор. Он многозначительно глянул на Щеголева: не связано ли его прозвище с его же порнооткровениями?.. Но Щеголев остался непроницаем. Ноль эмоций. Он как будто их выключил. Но длилось это недолго.

– Сомневаетесь во мне?

– В честных людях сомневаешься в первую очередь, – проявил себя дипломатом Матвеев.

– Поймите, своим делом я занимался профессионально. Знаете, чем отличается профессиональный бокс от любительского?

– Скажите – узнаю.

– Профессиональный бокс – это когда два человека бьют друг друга за деньги. Любительский бокс – когда два человека бьют друг друга из-за любви к насилию. К актам насилия, к притеснениям у меня с детства отвращение. Другое дело – принудительное воздействие на подчиненного. Если у вас были какие-то сомнения, я должен был развеять их.

– Доброта требует жестких решений, – отреагировал на это Матвеев. – Но давайте ближе к делу. Пляски с бубном ничего не дадут.

Прежде чем продолжить, Щеголев в очередной раз наполнил рюмки. Они снова выпили.

– Я принес из дома видеокамеру. – Щеголев огляделся, как будто выискивал глазами вещественное доказательство, свидетельствующее о его вине. – Сами понимаете, что с приездом психиатров интерес «слонов» к гигиеническому дому поостыл. Никто не хотел заснять на пленку, чем они там занимаются. Только я проявил интерес. На видеокамере я установил режим с потерей качества, но увеличив длительность съемки до восьми часов на одну кассету. По идее, мне хватило бы и аудиозаписи, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я руководствовался еще и этаким исходным положением: кто предупрежден, тот вооружен.

– Вы сохранили кассету?

Щеголев ответил взглядом: «А вы как думаете?»

* * *

Приземистое здание из силикатного кирпича даже в сухую погоду выглядело сырым. Казалось, с крыши, тронутой с одной стороны мхом, вечно капает вода, и это она питала корни могучего тополя. Крона этого исполина укрывала от солнца добрую половину здания.

Их в шутку и всерьез называли Ведомым и Ведущим. Они представляли «НИИ-290», штат которого не менялся на протяжении последних семи лет: это двадцать четыре человека. Откуда взялось это название – «НИИ-290», никто не знал. Но поговаривали, что цифры означали первые три буквы основного направления НИИ – психологии. Если к каждой цифре подставить единицу, то получится следующее: 12-19-10, двенадцатая, девятнадцатая и десятая буква алфавита: ПСИ. Вряд ли это соответствовало действительности, но чья-то теория, получившая хождение внутри «Аквариума», была непостной; кто-то находил ее интересной.

Ведущего звали Юрий Рапопорт, еврей. Ведомого – Ринат Файзуллин, национальность – башкир. В паре они работали пять или шесть лет. У Файзуллина за плечами были три года работы в микрохирургии глаза.

Для них наступила пора ожидания. Файзуллин коротал время за чтением книги. Каждые полчаса он выходил покурить, используя вместо закладки початую пачку барбитурата. Их подопечные были погружены в сон при помощи снотворного, что никоим образом не могло повлиять ни на конечный результат, ни на ход процесса...

Обстановка в этом помещении просилась называться полуспартанской: пара жестких кушеток и кровать-полуторка; четыре обшарпанных стула и два кресла; стол, вечно разложенный на длину двух вставных секций, за которым можно было воссоздать сценку «Совещание в Филях», и убогий столик в некоем подобии прихожей. «Каждой твари по паре». Так сказал Файзуллин, от наблюдательного взгляда которого не укрылись будто пародирующие друг друга вещи и два человека в этом здании – он и его старший товарищ.

Девушка лежала на кровати, расположенной у стены. Лежала точно посередине, как в широком гробу, как воплощение жуткой приметы: уже с такими-то допусками она точно потянет за собой на тот свет не одного человека, хотя бы Михаила Наймушина, который лежал на самом краю. Такая симметрия не устраивала опять-таки наблюдательного Файзуллина. Он не был погружен в себя так, как Ведущий, поэтому отмечал детали, нагружая ими себя. Он служил дополнением Ведущему, которому в окологипнотической обстановке порой требовался буквально поводырь. И не суть важно, что Файзуллин не был психологом ни по образованию, ни по признанию. Окулист – он мог разглядеть не просто мелочи, а микродетали. Плюс его способность к анализу. Все это и многое другое сплотило этих двоих людей, в спину которых, однако, нередко тыкали пальцем: «Хрен и уксус».

Ринат Файзуллин увлекся книгой. Не с первой страницы, но все же. Он вдруг понял, что начал читать, что называется, с выражением, пусть даже про себя. Он читал «Властелин колец» Толкиена. Примерно на треть книга была зачитана, тогда как остальная часть, в лучшем случае, пролистана. Ринат много раз начинал этот буквально титанический труд английского писателя, но всякий раз не доходил и до середины. И опять брался за него с самого начала, с самой первой буквы... И вдруг однажды понял: ему нравится перечитывать, перебирать знакомые предложения и целые страницы. Может быть, тот же Рапопорт назвал бы это клиникой – только он не замечал очевидного, что книга, которую Ринат таскал с собой, отнюдь не Библия. Он не сделал попытки выяснить тягу Рината к фолиантам.

Ринат перевернул книгу, как следователь переворачивает лист протокола, когда отлучается из кабинета, и снова вышел на свежий воздух. Прикурив и глубоко затянувшись, он попытался объяснить причину, по которой смысл прочитанного ускользал от него. Какая-то мысль точила его изнутри, и он не мог сосредоточиться на чтении. Смысл ускользал с первых слов новой-старой страницы... Что-то со сложным понятием или представлением мешало ему. Тягостное чувство, когда тебя будят, буквально нависнув над тобой – молча, дожидаясь то ли твоего пробуждения, то ли реакции.

Не скоро, но он понял, что перед ним витает идея, как «замысел, определяющий содержание чего-то». Чего именно? Что открылось ему между строк «Властелина»? А может быть, с самых первых строк, выделенных курсивом?.. Он помнил их наизусть. Сейчас, когда он прикурил вторую сигарету, Ринат смог примерить часть эпиграфа на тех, кто находился за колючей проволокой локальной зоны. «...Одно Кольцо покорит их, одно соберет их, одно их притянет и в черную цепь скует их в стране по имени...»

В стране по имени Россия.

Он недолго жалел «инкубаторских» парней и девушек. Больше он удивлялся пророчеству английского писателя. То, от чего он, может быть, предостерегал, сбылось...

Совпадения можно искать и находить когда угодно и в чем угодно, но точные попадания – только когда мурашки по телу. Вот как сейчас.

Но только ли это заставило Рината задержаться на улице дольше обычного? Похоже, он так и не объяснил причину тягостного чувства – по той простой причине, что оно от него так и не отступило. На душе стало тяжелее. Что-то по-прежнему не давало ему покоя.

Его только могла осенить идея, а пока что его состояние было покрыто густой тенью, как «ночь осенила поля».

«Фраза, – твердил про себя Ведомый, – нужно подобрать стоящую фразу». Он понимал, что больше играет, чем серьезно относится к делу. Наверное, потому что, по большому счету, ему было плевать на каждого в этих «позолоченных» клетках. И тут ему в уши штопором влез вопрос: «Если ты такой умный, почему ты мертвый?»

* * *

Они походили на экспериментаторов в морге или же его служащих. В ожидании своего часа двое реаниматоров коротали время, убивали его, прихлебывая горячий кофе, закусывали бутербродами. И часто бросали взгляд на распластанное на жесткой кушетке неподвижное тело. Человек этот казался мертвецом... Они отказались от варианта провести эксперимент после того, как человек заснет, и остановились на другом: за пару часов до его пробуждения. И когда этот момент настал, оба подошли к изголовью спящего.

Ассистент двигался тихо, как привидение. Он был в мягких парусиновых туфлях, но даже босиком и с крыльями любого цвета он бы наделал больше шума. В комнате стоял полумрак, и он в своих перемещениях походил на громадную летучую мышь, не ложного, но настоящего вампира. Глаза его, маленькие днем, ночью стали огромными. Вот он испустил короткие ультразвуковые импульсы и, ориентируясь с помощью эхолокации, двинулся в самый дальний угол комнаты. Его рука нащупала спинку стула. Подняв его, ассистент вернулся к столу. Опустив стул, он отошел, давая дорогу «главному вампиру». Ведущий опустился на стул; кушетка была чуть ниже стула, и Ведущий возвышался над спящим даже сидя. Посидев неподвижно минуту или две, настраиваясь на сеанс гипноза, он поднял руки и простер их над спящим. Снова пауза, и его руки медленно прошлись, едва не касаясь тела, от головы к ногам и обратно.

Поймав ритм спящего человека, Ведущий тихим шепотом отдал ему первый приказ: «Спи... Спи глубже. Спи глубже. Спи... Спи глубже. Спи...» Так продолжалось несколько минут. Неожиданно Ведущий сменил ритм; он стал рваным. «Спи... глубже. Спи. Глубже спи...». И уже дыхание объекта стало как бы приноравливаться к навязываемому ритму; он не сопротивлялся. На лице и во взгляде Ведущего не промелькнуло и толики удовлетворения. Он тысячи раз вводил человека в гипнотический транс, тысячи раз брал над ним верх. Вот и сейчас он стал хозяином его души и его разума. Его голос стал нарастать. «Ты слышишь меня. Ты отлично слышишь меня. Я твой ведущий. Ты слышишь меня, но ты не должен просыпаться. Тебе уютно и тепло. Ты продолжаешь спать». Его начальные вопросы были просты и не могли вызвать тревоги у спящего. «Я твой ведущий. Я беру тебя за руку. Мы отправимся в путь, и по пути ты ответишь на несколько вопросов. Отвечай, не просыпаясь. Как тебя зовут?»

Даже у повидавшего всякое ассистента волосы встали дыбом, как будто он действительно помогал реанимировать труп: неподвижное, с вытянутыми руками тело подало признаки жизни. Раздался тихий, с хрипотцой голос: «Меня зовут...» – «Отвечай, не бойся. Я не причиню тебе вреда». – «Меня зовут Виктор»...

Все. Объект ответил на вопрос. Контакт с ним установлен.

Ассистент поймал себя на мысли, что находится в ангаре 18, перед ним то, что прилетело на землю...

Ведущий приступил к «конкретному» внушению; все вопросы и команды он должен будет повторять нечетное – пять или семь – число раз, с обязательными интервалами между повторами...

Он выполнил такое нечетное число серий, заполняя промежутки между ними формулами для сохранения необходимого состояния: «Спи глубже...» Ключевые слова Ведущий подавал в момент очередного вздоха объекта.

Весь сеанс длился не дольше двадцати минут.

Чтобы объект впоследствии не вспомнил о сеансе гипноза, Ведущий ему внушил, что перед пробуждением тот увидит яркий сон, и как только сновидение появится, он проснется, а все, что было до того – забудется.

Следующий. То есть следующая. На очереди Тамира. За ней – Михей.

Ринат тронул Рапопорта за плечо и горячо зашептал ему на ухо:

– Представь, завтра этого парня пошлют на задание, и он попадет под полиграф, дальше к нему применят гипноз, вытащат кодовое слово, обойдя все барьеры... И вот я подумал...

Он заговорил еще тише...

* * *

Александр Матвеев надавил на кнопку пульта, прибавляя громкость, рискуя сломать его.

– Бесполезно, – сказал Щеголев. – Я не раз и не два пытался разобрать, что там шепчет этот идиот. У меня сложилось чувство, будто он знал о спрятанной видеокамере или не сомневался в профессионализме Ведущего.

– В каком смысле? – спросил Матвеев, на которого просмотр пленки произвел сильнейшее впечатление.

– В том смысле, что «спящие могли проснуться» или услышать его сквозь сон.

– Вы никому не показывали эту пленку?

– Только одному человеку.

Матвеев досадливо поморщился.

Щеголев поспешил его успокоить:

– Не бойтесь, он никому об этом не расскажет.

– Вы так уверены в нем?

– Не то чтобы очень... Он умер полтора года тому назад.

– Несчастный случай? – попробовал угадать, а заодно съязвить Матвеев.

– Нет. Просто время пришло. Ему было восемьдесят девять. Он и сам когда-то принадлежал к разряду суггесторов. Я попросил его прокомментировать действия этой пары гипнотизеров. Буквально он сказал следующее. Во-первых, объяснил, что такое суггестия. Это внушение, введение конкретной установки в сознание реципиента или же системной установки. Как суггестор Ведущий стремился к тому, чтобы сформировать в психике реципиента необходимые ему установки, программы действия. А как индуктор Ведущий стремился преобразовать психику реципиента таким образом, чтобы внушение, то есть суггестия, имело максимальный эффект.

– Я мало что понял, но звучит это угрожающе. Мне самому не по себе. Как будто этот Ведущий покопался и в моих мозгах тоже. Давайте посмотрим пленку еще раз. Я не удивлюсь, если суггестор вдруг повернется и уставится на меня, помашет мне рукой.

– Вы заберете кассету?

Матвеев покачал головой.

– Пусть останется у вас. И никому не говорите о ней.

Часть 6

Трое в городе

«Только бы не пропустить звонок», – думал Михей, насильно загоняя себя в угол. По сути дела он надеялся на эту набитую электроникой «мыльницу», уповал на механический голос, который поначалу покажется ему чужим, потом приобретет знакомый тембр, оттенок, даже теплоту. И Михей вспомнит, кому принадлежит этот голос. Ближе к ночи он почти догадался, кто стоит за этой провокацией. И это «почти» дало ему шанс не сойти с ума. Он ощутил острую, как лезвие по сердцу, жалость к Скоблику, когда услышал его голос в трубке; он ждал его все эти долгие часы. И навсегда сохранил память о нем.

Он увидел не только Скоблика, когда, закрыв глаза, мысленно перенесся на два года назад. Он увидел себя – близко-близко. Увидел свои глаза и взрыв в них: «Нет!!!» Потому что за миг до этого они увидели мертвого Скоблика. Он пожимает мертвую руку товарища, благодаря за дружбу, поддержку, за то, что он всегда был рядом. Пожал ему руку так, как будто надеялся на скорую встречу с ним.

Скоблик был вправе мстить. Михей даже не пытался поставить себя на его место, рассуждая по-пацановски. Он бросил Скоблика; а тот факт, что он был уверен в его смерти, не менял ровным счетом ничего. «Где же ты был все это время, брат?»

– Да, я ждал твоего звонка.

Дикарка округлила глаза: откуда Михей знает этого человека? Ведь на протяжении всего этого долгого вечера, подобравшегося к ночи, он ломал голову: «Кто подставил кролика Роджера?» Или притворялся, что гадает? Но нет. Тамира изучила его вдоль и поперек. И различила бы фальшь в его голосе, в его взгляде, в любом его жесте. Она не могла забыть его фальшивых глаз, когда он изменил ей с владелицей отеля в Равенне...

Она знаками показал Михею, чтобы тот включил громкую связь. Потом неосторожно продублировала просьбу вслух:

– Включи громкую связь. Я тоже хочу послушать. Меня это тоже касается.

Наймушин покивал. Но вместо того, чтобы выполнить просьбу Тамиры, сказал в трубку:

– Да, это она рядом со мной.

Дикарка обомлела. Из вороха мыслей она выбрала одну.

– Матвеев?

– Тепло, – ответил Михей. Он не стал больше тренировать подругу. – Это Скоблик.

* * *

Серую замороженную стройку местные жители прозвали «Домом мебели». Там скопилось множество старой мебели, которую жильцы близлежащих домов выбрасывали, а точнее, выставляли на мусорную площадку, а дети перетаскивали ее на стройку, обставляли комнаты с голыми стенами и без окон, без дверей («Вытирайте ноги, пожалуйста»). «Детский мир» кончился с приходом на стройку бомжей; как-то раз случился пожар, половина мебели сгорела. Бомжей вытеснили «техногенные мародеры». Что делали они? Разбивали кувалдой стены, марши, перекрытия, оголяя арматуру, которую и сдавали на металлолом. Когда вдруг нашелся хозяин стройки (он приехал из-за границы), ему показалось, что сектор Газа, над которым проходил авиамаршрут, снова подвергся массированному обстрелу со стороны Израиля, и он десантировался прямо в эпицентр разрушений. Он подобрал хорошее слово – дорушить. Здание было проще дорушить, чем достроить.

Скоблик поджидал Михея, сидя на старом засаленном диване с высокой мягкой спинкой. Он смотрел на «баррель», бочку с рядами отверстий для тяги. В этой бочке разжигали холодными вечерами огонь. Он так отчетливо это представил, что невольно протянул ноги к огню. Ему действительно стало тепло, по-домашнему уютно, и он поначалу не смог объяснить причину своего состояния. И вдруг его как током ударило. Он испытал дежавю; и как же сразу не догадался! Ему было так же тепло, уютно в те блаженные времена его бродяжничества. Он бы ничуть не пожалел о том, если бы вдруг в ухмылке искривилось пространство-время, оставляя его за бортом – в великоватой одежде, с полторашкой пива в одной руке, с сигаретой в другой, с глазами, в которых отражались искры огня, разведенного в бочке. Его душа сгорбилась, принимая хлесткий удар тоски. Он возненавидел того человека, который отловил на улице его, Дикарку, Михея, отмыл их. Он вдруг сравнил самого себя с червонцем. Он стал другим, когда прошел процедуру очищения; что-то с него слетело, что было неизбежно, что-то добавилось. Из этих двух «инкубаторских» лет и пары месяцев вне его «егозы», он только несколько дней был по-настоящему счастлив. В Италии ему на плечи не давил груз спецзадания. Ему казалось, он не разведчик, а самый что ни на есть настоящий маунтинбайкер, причем состоятельный, позволивший себе несколько дней активного отдыха за границей... Лишь один раз их остановил полицейский патруль. Осмотрев горные велосипеды и проявив к ним недюжинный интерес, полицейский отпустил байкеров: «Все в порядке. Звонки работают». У него было отличное чувство юмора.

Скоблик не удержался и, разломав несколько тарных ящиков, разжег в бочке костер. Языки пламени переплелись с лунным светом, пялившимся в пустые глазницы окон, и создавалась странноватая атмосфера соединения двух миров, горячего и холодного, многоцветного и серого. Они были разными, но тот и другой несли свет.

Когда Скоблик увидел Михея, как будто чья-то рука сжала его сердце. Как перед смертью, перед ним пронеслась та часть жизни, в которой был Михей, и это была лучшая часть. «Жаль, что место ей – в помойной яме», – усмехнулся Скоблик.

Михей остановился посреди помещения, в шаге от очага. Скоблику не составило труда догадаться, отчего Михей морщится: встреча здесь, в заброшенном здании, грозила обернуться для него новыми проблемами, поскольку все злачные места не остаются без внимания милиции. Да еще Скоблик разжег костер.

– Привет, – сдержанно поздоровался Михей, не называя товарища по имени. – Хочу, чтобы ты знал: я не в обиде на тебя.

Скоблик покивал, не вставая с дивана:

– Ты не в обиде на меня... Знаешь, я бы поступил так же, как ты: бросил бы умирать посреди улицы.

– Пусть так, как ты говоришь, как ты думаешь. Но что бы ты сделал на моем месте? У нас на хвосте сидела вся полиция Италии. Мне надо было остаться с тобой?

– Тебе стоило добить меня.

– Я бы так и сделал. Если бы ты был ранен и не мог идти. Я бы убил тебя, чтобы никто не мучился, ни ты, ни я.

– Ни она. – Скоблик кивком головы указал на Тамиру.

Он в этой повзрослевшей девушке увидел совсем другого человека. Нет, она не превратилась в «девушку из высшего общества», но тянула на девушку из приличного офиса.

– Здравствуй, товарисч! – стилизованно поздоровалась Дикарка, становясь слева от очага.

«Прямо двое из преисподней», – снова ухмыльнулся Виктор, на которого, по большей части, падал лунный свет. Он был призраком из жизни двух этих людей. Они видели перед собой привидение, а не живого человека и обращались с ним соответственно. Чтобы увидеть в нем живого, им пришлось бы провести инвентаризацию своих чувств, эмоций, памяти, совести, что там еще? Поэтому их лица не озарила или опечалила улыбка.

– Ты назвала меня товарищем? – переспросил Скоблик. – Два года назад я посмотрел это слово в словаре. Про вас с Михеем там ничего нет. Вы ведь двое – по-прежнему друзья?

– Ну и что?

– Ну так и будете отвечать друг за друга.

– DMZ, – сказал Дикарка, обращаясь больше к самой себе. – Демилитаризованная зона. Мы в Матрице, парни. Вокруг кипит или угасает жизнь, а здесь правила на жизнь не распространены.

Она была специалистом по электронике. В контексте брандмауэров термин, который она употребила, означает часть сети, не входящую непосредственно ни во внутреннюю сеть, ни в Интернет. Действительно, похоже на знаменитую Матрицу.

Слово взял Наймушин:

– Я хочу спросить – ты решил свои дела? Если да, то давай расстанемся. Иди своей дорогой, а мы пойдем своей. Тебе было трудно, наверное, эти два года, да и нам нелегко. Но хорошо, если мы протянем столько же. Даже удивительно, что мы протянули эти несколько часов. – Михей немного помолчал. – Знаешь, первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я услышал твой голос в трубке, что у тебя проблемы, и ты попросишь помощи.

– Попросить у тебя помощи? Брат, я наглухо положил десять человек и похитил одного. И что бы сказал мне ты, фактически завязавший человек? Да я для тебя мертв давно. Тебе было проще сдать меня, чем отговаривать или отказываться. Что я для тебя? Кусок памяти? А так, брат, мы повязаны. Теперь ты будешь помогать мне, чтобы спасти свою шкуру. И будешь отрабатывать на совесть. Если помощь твоя мне понадобится.

– Но я тоже в розыске.

– Это лучше, чем ничего. И давай закончим на этом.

«Ты не берешь в расчет дружбу?» – мысленно обратился к Скоблику Михей. И ответил за него: «А что с ней стало?» Может быть, Витя прав, и дружба осталась там, на той площади, где Михей преклонил колено перед распростертым на земле другом? Он считал его погибшим. Нельзя взять его за руку и провести по волнам своей памяти и своих чувств; он бы задохнулся вместе с ним. Теперь он вправе не доверять никому. Он пережил свои моменты, которые по силе своей ничуть не уступали тем моментам, которые пережил сам Михей. А может быть, они намного сильнее.

Скоблик другой, неузнаваемый. Как будто прошло не два года, а все двадцать – для него. А для Михея время остановилось. Он еще пацан. А Скоблик взрослый, мудрый человек. Он прошел огонь и воду. Играли ли для него медные трубы? Это вряд ли. Он был вправе сделать то, что сделал. Михей не представлял себя предателем, но поразмыслил над словами Скоблика. Вот он делает ему предложение в лоб, без обиняков: «Мне кровь из носа нужно убить десять человек и взять в заложники одного. Поможешь?»

Михей горько усмехнулся. Он мысленно повертел у виска пальцем. Он мысленно посылает Скоблика идти своей дорогой. Он действительно предлагает ему оставить его в покое: у него своя жизнь, в последнее время – без напрягов, не сказать что кристальная и спокойная, но мирная, что ли. Да, точно, мирная. Он уже не тот босяк и беспризорник, которого отловили на улице и засунули в «Инкубатор», приговорив его к «коррекции», по сути своей – фантастической: из разряда отребья он шагнул в разряд диверсанта. Он уже не выпускник секретной школы, не практикант, за его плечами – здоровенный кусок жизни с ее радостями и разочарованиями. Он узнал, что такое оказаться во взрослой колыбели, когда тебе хорошо и дома, и на работе, и когда тебе плохо и там, и там, и ты начинаешь капризничать. Ну как объяснить ему это простыми словами? Да и эти слова сложными никак не назовешь. Как заставить его поймать эту мысль и чуточку раздуть ее, как надувают воздушный шар?..

Он прав. Его не переубедить. Да и надо ли? Он привлек Михея на свою сторону, и его средство оказалось хорошо. И оно действительно заслуживало похвалы и одобрения. Не сейчас и не здесь, а потом и в другом месте. Он мыслил не стратегически, не как человек, загнанный в угол, но выбрав оптимальный вариант. Это при том, что был загнан в угол, и выхода у него практически не оставалось. Хороша школа.

И тут Михей поймал себя на мысли, что завидует Скоблику. Тот выжил, а если говорить точнее, он вернулся с того света. Он не поменялся бы с ним местами ни за какие блага на свете. Он был горд за своего товарища. И сейчас готов признаться ему в этом. Впрочем, зачем? Скоблик мог прочесть все по глазам человека, который снова становился его товарищем. Еще немного, и они станут друзьями. А кто старое помянет, тому глаз вон.

Михей вздрогнул, когда Скоблик бросил ему банку пива. Он открыл ее. Отпив половину, прикурил. Он не хотел вливаться в «пару» к Скоблику, тут условия диктует не он. Но вместе они решают задачу на выживание. Пожалуй, такой сложной задачи не смог выдумать самый изощренный инструктор.

– Ты сказал, что хочешь идти своей дорогой, – напомнил Скоблик Михею. – Ну нет, просто так ты не уйдешь.

Скоблик встал. Скинув спортивную куртку, бросил ее на диван.

Михей понял его без слов. Он одним жестом руки заставил Дикарку занять место «в партере». Скоблик обозвал ее стервой, когда она села на диван, на то место, где минутой раньше сидел он сам.

Он дал Михею втянуться в игру, в исходе которой не сомневался. Потому что верил в себя так, как никогда. Он сблизился с противником настолько, что почувствовал его дыхание. Михей не сделал ровным счетом ничего, когда Скоблик схватил его за отвороты плотной рубашки. Настолько плотной, что ни один шов не затрещал, даже когда Скоблик сильно дернул его на себя. И снова не встретил сопротивления со стороны Михея. Он позволял делать с собой все, что заблагорассудится его противнику. Но так вину не искупают.

Скоблик крутанулся вместе с ним и отпустил только в конце вращательного движения. Михей перелетел через груду бетонных обломков и, перегруппировавшись, встал. Скоблик перепрыгнул через бетон и снова сблизился с Михеем. Снова выбросил руки вперед. Но вместо того, чтобы повторить захват, он накатил ему с двух рук – по-уличному, не сильно, но хлестко. У Скоблика были быстрые руки. Михей не успел опомниться, а уже получил пять или шесть ударов в голову.

Михей умел держать удары, и даже разбитая губа и саднящий подбородок не вывели его из равновесия. Однако на очередной захват Скоблика отреагировал в своем стиле. Как только руки Скоблика вытянулись, он захватил его правую руку своей левой и пропустил правую руку над его левой. Вместе с этим он отвел левую ногу Скоблика по дуге назад. Согнув колени, используя исходную движущую силу противника, Михей поворотом бросил его вперед. Такая подсечка могла закончиться для Скоблика сломанной шеей, поэтому Михей инстинктивно опустился на левое колено, чтобы провести его руку как можно ближе к земле.

Михей встал с достоинством спортсмена, одетого в хакаму. Скоблик оказался на ногах мгновениями позже и принял оборонительную стойку.

Дикарка без интереса смотрела, как дерутся парни. Дело для нее, в общем-то, привычное, и подобную картину она наблюдала десятки раз. Ей даже было неинтересно, кто выйдет победителем. Но если бы рядом сидел букмекер, она бы все деньги поставила на Михея. Имея черный пояс, он еще был закален в уличных потасовках. Только давно, очень давно не практиковался ни на улице, ни в спортзале. И все равно он был на порядок сильнее любого курсанта в «Инкубаторе», и Скоблик не мог устоять перед ним. Хотя...

Вот сейчас про него этого сказать было нельзя. Дикарка не могла вспомнить, был ли у него стиль вообще. Скорее, был. Просто она забыла. Но чуть позже поняла: Скоблик знал, как вести бой против искушенного Михея (настучал же он ему по роже). Он хорошо изучил его тактику и приемы. Казалось, он вернулся с необитаемого острова, где оттачивал свое мастерство с единственной целью: уработать Михея при первой же встрече.

Михей принял вызов и ринулся в атаку. У него был богатый набор атакующих приемов, но любимый – это отточенный до совершенства и всегда неожиданный круговой удар рукой в голову или шею. Он же не заметил детали, которая не ускользнула от Дикарки. Против Михея выступал совсем другой человек; и передвигался он, используя одну ногу как центральную точку опоры, в то время как другая скользила вокруг первой.

Скоблик не мог пропустить момент атаки, и как только Михей «завел» свою руку для кругового удара, он шагнул правой ногой внутрь его линии движения, вытянув обе руки вперед и в сторону перед собой, и поворачивался на выставленной вперед правой ноге, отводя левую ногу по дуге назад. Дальше он захватил запястье Михея сверху и отвел его вокруг себя и вниз. Другая его рука скользнула вверх и, зацепив шею противника, увеличила центробежный эффект разворота. Михей уже был вовлечен в этот круговорот приема и ничего поделать с этим не мог. Скоблик был хозяином положения и продолжал вращаться, описывая спираль. И Михей вращался вокруг своей собственной потерявшей равновесие оси. Ноги его взметнулись вверх, и он спиной вперед полетел на бетонные обломки.

Скобликов не собирался как-то смягчить его падение. Отпустив руки, он с прямой спиной (он всегда завидовал осанке Михея) стоял над поверженным противником.

Михей не сразу смог подняться на ноги. Пару раз руки его скользнули по камням, один раз поехала нога. Он покачивался, ища опору, пока наконец не прислонился к стене.

Скоблик отряхнул ладони так, как будто сам побывал на пыльном полу.

– Надеюсь, ты сохранил мой номер телефона, – сказал он, надевая куртку. – Без нужды не звони. Я сам свяжусь с вами. – С этими словами он одарил взглядом Дикарку. – Без меня вы два трупа.

* * *

Дикарка выбежала из «Дома мебели» и огляделась. Скоблика и след простыл. Как будто его и не было. Во второй раз она боялась обернуться, поскольку была уверена: Скоблик затаился и наблюдает за ней. «Ушлый сукин сын!» – выругалась она.

Тамире снова пришлось выполнять наказ-приказ Михаила Наймушина. Что делает сейчас лихой командир? Да ни хрена! Как будто Скоблик напрочь сломил его дух. Причем одним-единственным приемом айкидо, использовав против Михея его же оружие. Так дело не пойдет.

Тамира повернулась и пошла назад. На входе в «Дом мебели», заваленном мусором, она вполголоса – больше для Скоблика, чем для Михея, доложила:

– Как сквозь землю провалился. Прыткий парень.

– Поднимайся.

«Поднимайся». Очередное распоряжение. Дикарка не собиралась выполнять его. Она уже приняла решение, которое шло вразрез с задумками Михея. Она намеренно нашумела, пробираясь по развалу к захламленному лестничному пролету. Пять, шесть, семь шагов, и она повернула назад, на этот раз бесшумно, как привидение. И увидела Скоблика. Он скрывался в приваленном к стене железобетонном паттерне, в положении полулежа. Он встал из него, как вампир из гроба. Дикарка не смогла унять дрожь и зябко повела плечами. Поборов страх, она медленно пошла вслед за Скобликом.

Тот действовал грамотно. Остановил машину, перейдя на другую сторону дороги, стоя лицом к «Дому мебели», точнее, его левому крылу, видневшемуся с проезжей части. И в этом случае ему незачем было оглядываться и привлекать чье-то внимание.

Дикарке пришлось приостановить шаг и наблюдать за Виктором из-за угла жилого дома. Дистанция не позволила ей рассмотреть номер подобравшей Скоблика машины, но она определила марку и цвет: «Пежо» синего цвета. Когда иномарка, включив сигнал поворота, повернула на перекрестке направо, Тамира подбежала к краю дороги. Ей не пришлось перебегать на другую сторону. «Водитель белой «Волги» отлично читал дорогу и чужие мысли», – подумала Тамира, когда вслед за скрипом тормозов услышала молодой голос:

– Такси на Дубровку...

Она села на заднее сиденье.

– Разворачивайся. На перекрестке – направо. Я плачу за скорость и сообразительность. Поехали.

Водитель лет двадцати семи без лишних раздумий развернулся и повторил маневр «Пежо». Дикарка вся превратилась в зрение. И призвала на помощь водителя:

– Ищи синий «Пежо».

– Ты забыла сказать «фас»!

– Скажу, когда догоним машину.

– Ух ты! – Парень хотел было пуститься в привычный треп с пассажиркой, но передумал.

Он притопил педаль газа, всматриваясь в огни мчавшихся впереди машин. По задним фонарям он мог распознать большинство марок автомобилей.

– Впереди нет «Пежо».

– Точно?

– Точнее не бывает. Он мог повернуть направо. – Водитель указал рукой на малозаметный проезд во двор.

– Сворачивай.

Он совершил этот маневр на приличной скорости. Еще один поворот – на этот раз при выезде со двора, и водитель очередным жестом привлек внимание пассажирки. – Вот твой «Пежо». Ты за своим парнем гонишься или за угонщиком?

– За парнем-угонщиком.

Эти слова Тамира произнесла едва ли не разочарованно. Ей с трудом верилось, что она так быстро настигла Скоблика. А дальше на нее обрушилось откровение: в машине Скоблика уже нет. Он же не полный идиот и просто обязан был сменить машину. «Иначе никакой он не шпион. Шпион, которого я никогда не любила».

Потом случилось то, о чем Тамира даже подумать не могла. Спина у нее покрылась инеем, когда в сноп света шагнул из темноты человек. Это был Скоблик. Стоя на бордюрном камне, он поднял руку. Скорее по привычке водитель спросил:

– Попутчик. Возьмем?

Дикарка едва сумела выдавить из себя:

– Бери. Но только ради бога, не выдавай меня!..

Ей казалось, весь мир ополчился против нее.

Она незаметно вынула пистолет.

– Как скажешь, – с наигранным равнодушием отозвался водитель. – Меня, кстати, Костей зовут. – Он втягивался в какую-то игру, правил которой не знал, но ему было интересно, в чью пользу она завершится.

Он включил поворотник и остановился. Дикарка повалилась на сиденье. Скоблик склонился над дверцей и назвал адрес. Повернул голову, пытаясь разглядеть человека на заднем сиденье. Костя поторопил его:

– Давай шустрее, чувак! Здесь знак «Остановка запрещена».

Скоблик сел в машину. Указал большим пальцем за спину. Водитель предугадал его вопрос:

– Не обращай внимания. Ехал с речпорта, у метро «Динамо» посадил подругу в соплю пьяную. Она по дороге что-то там курнула и вырубилась. Два часа вожу. Выбросить тело – значит выбросить бабло на ветер. Подруга при деньгах. А счетчик тикает.

Костя осекся было, когда в кармане пассажирки вдруг зазвонил телефон, но быстро нашелся:

– И мобильник подруги – ну так задолбал!

Скоблик расслабился. Вынув пачку сигарет в мягкой упаковке, ловко выбил одну и прикурил.

На одном из перекрестков в районе Кузьминок водитель резко затормозил на желтый. Дикарку бросило вперед, и она повалилась между сиденьями. Но она успела вынести руку с пистолетом так, что его не было видно Скоблику. Чтобы выстрелить в него, ей придется чуть-чуть сместить ствол. Она не даст ему ни одного шанса, как и он ей – тоже.

– Останови здесь. – Скоблик полез в карман за деньгами.

Дикарка проклинала все на свете, лежа в позе вооруженного пистолетом зародыша. Ноги затекли так сильно, что она не представляла, как ей сделать первый шаг.

Хлопнула дверца. Пассажир вышел.

– Что дальше? – спросил Костя.

– Не останавливайся, – попросила Дикарка.

– Не ты первая, кто говорил мне эти слова.

– Да, ты сексуальный парень.

Дикарка сумела наконец-то принять вертикальное положение. Втянув живот и убрав пистолет за пояс джинсов, она достала из заднего кармана тысячерублевку. Другой рукой, открыв финскую «раскладушку», наконец-то отключила телефон.

– Не останавливайся, не глуши двигатель. Я сойду на ходу. У парня, которого ты подбросил, дьявольский слух. И забудь обо всем, что видел сегодня. Спать будешь крепче.

Она сунула деньги в руку водителя. Открыла заднюю дверцу и вышла так, как если бы машина не двигалась. По инерции она перевернулась через голову, втянув ее в плечи и поджимая ноги.

Дверца «Волги» закрылась на один щелчок. Негромкий, нерезкий, но он не остался без внимания Скоблика. Он перебежал к углу дома, и потерявшаяся было из виду белая «Волга» снова появилась в поле его зрения. Он оглядел дорогу, прилегающие к ней кусты, густой репейник, похожий на заросли самшита... За бетонным фундаментным блоком затаилась Дикарка. Снова вооружившись пистолетом, она, глядя на настороженного человека, покачала головой и прошептала:

– Кто же ты?

Перед ней был кто угодно, только не тот человек, которого она когда-то знала, с которым могла попроситься в разведку. Над ним очень, очень хорошо поработали. Она видела матерого разведчика, который своими повадками и навыками внушал страх. Она представила себе операционную, врачей, склонившихся над пациентом: «Тише! Идет операция по удалению сердца». Операция прошла удачно, и теперь он может убивать детей, стариков, женщин, священников, молодоженов.

Дикарка перебежала к углу здания и выглянула из-за него. Как раз в это мгновение закрылась дверь подъезда; несколько секунд, и в окне между первым и вторым этажами промелькнула знакомая фигура. «Отлично, – потерла руки Тамира. – Ты живешь на втором этаже». Она не стала распаляться и осталась на месте. Как выяснилось чуть позже, не зря: зажглось одно из двух окон на фасадной стороне дома.

Тамира отступила в глубину двора и опустилась на широкий бортик песочницы под обшарпанным грибком. Как по заказу, заморосил дождь и принес долгожданную, пусть и кратковременную прохладу. Она включила телефон и набрала номер Наймушина.

* * *

Поначалу Михей не понял, о чем толкует подруга. Он битых сорок минут искал ее и пытался дозвониться. Он был привязан к проклятому «Дому мебели», в одном из многочисленных, продуваемых со всех сторон помещений догорал огонь в очаге. Это место стало «справочным бюро» на огромном и людном вокзале: «Если вы потеряли друг друга, встречайтесь у справочного бюро».

– Жди меня. Я скоро приеду.

Им предстояло выработать какой-нибудь план действий. Встреча с Виктором ничего не прояснила, только все запутала. У него-то какие планы? На кого он работает? «Стоило пристрелить его в «матрице», – скрипнул зубами Наймушин, выходя на проезжую часть и останавливая машину. Но тогда он и Дикарка находились в плену чувств и воспоминаний, стали заложниками давнишней вины. А Скоблик умело этим воспользовался.

* * *

Виктор включил в прихожей свет, яркости которого хватило и на часть комнаты. Не успел он разуться, как в дверь постучали. Ответом послужил ровный стук его сердца. Он догадался, кто постучался к нему в этот поздний час.

Он открыл дверь.

На пороге стояла соседка. У нее был вид жены, прождавшей мужа всю ночь. «Я глаз не сомкнула!» – «Ты думаешь, я спал?!»

– Проходи. – Виктор посторонился. Незаметно от Лары оглядел площадку, освещенную дежурным светом, и прислушался. Никого.

Лариса демонстративно остановилась там, где впервые увидела вживую маунтинбайк. Жестом, как если бы она гладила большую собаку или пони, она подтвердила догадку Скоблика. Да еще и озвучила ее:

– А где твой байк, Витя?

«А вот это плохо. Это очень плохо».

– Другу одолжил. Проходи, присаживайся.

– У меня есть для тебя новости.

– Хорошие?

– Нет, просто отличные. Это тебя я видела на ролике в Интернете?

Скоблик пожал плечами:

– Откуда я знаю, что ты видела? Только ты знаешь, что ты видела. Пива выпьешь?

Он принес ей банку пива. Лариса, не сводя с него глаз, открыла ее намеренно резко, что в ее понимании походило на выстрел. Еще один намек.

– Я узнала твой маунтинбайк. Он попал в кадр, когда ты стрелял в гаишников. Он еще проехал немного, а потом уж упал. Твой байк особенный, его невозможно спутать с другим.

– Ты никому об этом не сказала?

По лицу девушки было видно, что она несколько разочарована быстрой капитуляцией Виктора. Она рассчитывала на долгое давление, в конце которого Виктор сдастся. Но и этот вариант годился. Она быстро приняла и его. Подумала о том, что, может быть, жила для того момента, чтобы повстречать на своем пути такого отважного парня. Она смотрела фильмы и читала книги про легендарных американских грабителей и убийц, могла процитировать надпись на могиле Бонни Паркер, оставленную ее матерью: «Как все цветы становятся милей от солнечного света и росы, так и этот старый мир делается более ярким от жизней, подобных твоей». Бонни выбрала смерть пережитой скуке, она покончила с однообразием жизни и знала, что о ней будут говорить.

– Нет. Я никому не сказала.

– И не скажешь?

– Ну...

– Не знаешь?

– Мне бы не хотелось порвать с таким незаурядным человеком. Ты можешь рассчитывать на меня. Ведь ты не убил американку? Где ты держишь ее? Я могу помочь, правда.

– Ну теперь-то я могу сказать. Я отвез ее в Красногорск. Заводское шоссе, дом номер сто восемь. У меня нет от тебя секретов. Скажи, ты одна?

– Что?.. А, нет. Мать дома. Спит.

– Ты говорила обо мне с кем-нибудь? Откровенность на откровенность, чего ты?

– А ты сам как думаешь?

– Я спросил: ты говорила кому-нибудь обо мне?

Скоблик резко сблизился с девушкой и схватил ее за горло.

«Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость».

Вылезшие из орбит глаза соседки орали: «Нет, никому я не говорила!»

Виктор ослабил хватку и с минуту, пока Лариса приходила в себя, смотрел ей в глаза.

– Вставай. Пойдем к тебе. Пикнешь – убью.

Он подтолкнул ее к двери. Но не сразу открыл, а только обыскав девушку и отобрав у нее ключи.

Через полминуты он входил к соседям. Как и в его квартире, здесь была освещена только прихожая. Впрочем, из-под двери спальни тоже просачивался свет. На вопрос: «Кто там?» девушка ответила: «Мать».

– Есть еще кто-нибудь в доме?

– Никого нет.

– Я это проверю.

Он с коротким замахом ударил ее в висок и опустил обмякшее тело на пол. За стеклянными дверцами серванта он увидел несколько флаконов с духами и туалетной водой, а также пару дезодорантов. То, что нужно. Осталось только... Он нахмурился. Он еще не знал, есть ли в этой квартире микроволновая печь. Есть. Небольшая, без гриля, однако с блокиратором двери во время работы. Она стояла на холодильнике в кухне.

Виктор поместил все флаконы в камеру, закрыл дверцу и перевел рукоятку управления в крайнее левое положение. Он запустил таймер этой бомбы, и когда она рванет – через десять минут или через три, не знал. Но у него было немного времени, которого за глаза хватило на то, чтобы принести девушку, находившуюся в бесчувственном состоянии, на кухню и открыть горелку газовой плиты.

Он закрыл дверь этой квартиры, окна которой были забраны решетками, сквозь побелку проступали контуры дранки, а в стенах гнездились мыши. По сути дела, хворост, собранный в громадную кучу. Стоило только поднести к нему зажженную спичку.

У него были стальные нервы. Он зашел в свою квартиру, забрал загранпаспорт, ради которого и вернулся сюда, окинул взглядом спальню, прошел на кухню, где тоже ненадолго задержался. Он походил на человека, который проверяет, покидая дом, выключил ли он газ, выдернул ли вилку утюга из розетки, не капает ли вода из крана.

Вроде бы все.

Он не стал запирать дверь соседей, иначе не будет притока кислорода, и огонь быстро не разгорится.

Решетки были только на окнах квартир. Исключение – окна в подъезде. Одно, расположенное между первым и вторым этажами, выходило во двор, другое – на уровне второго этажа – на задворки. Скоблик справился со шпингалетами за несколько секунд. Распахнув окно, он без подготовки, лишь глянув на пятачок земли для приземления, прыгнул вниз.

* * *

Дикарка походила на Алису в Стране чудес. Из песочницы она вышла навстречу Михею выросшей в размерах и ответила на его немой вопрос.

– Он дома. Вон его окна на втором этаже. – И горячим шепотом обрушилась на товарища: – Какого черта мы отпустили его из «Дома»?

Михей не мог внятно ответить на этот вопрос.

– Скоблик – исполнитель, пешка в чьей-то игре. Нам нужно выйти на его хозяина. И только в этом наше спасение. А там... – Он махнул рукой в сторону. – Все произошло так неожиданно. Скоблик был гораздо сильнее меня.

Он был обеспокоен, его восприятие оказалось ошибочным, он не смог увидеть атаку вовремя, а когда увидел, то было слишком поздно.

Михей отгородился: мол, в то время он искупал вину, поэтому и проиграл. Дикарка согласилась с ним, повторив:

– Нам нужно выйти на хозяина, ты прав. Но прежде нужно отзвониться Матвееву.

* * *

Лариса пришла в себя. Приподнялась, опираясь на руки, села и с недоумением огляделась. Последнее, что она помнила, – комнату Виктора. Но дождалась ли она его? Ей было важно дождаться его. Да, так и есть. Он впустил ее. И ударил. Беседа стерлась из ее памяти, остался только удар убийцы, точнее, его замах, и все. Она проваливалась в темноту, отчего все четче прорисовывались его глаза. Но вот и они стали меркнуть.

Она дома. В кухне на полу. В этом никакого сомнения. В голове – шум. Как будто к ней прикреплен какой-то работающий агрегат. Он не дает сосредоточиться на простой вроде бы мысли: зачем Виктор притащил ее на кухню? Почему не придушил у себя в квартире? А может быть, он ошибся и подумал, что она мертва? И тут она учуяла запах газа. Сволочь! Вот он что задумал. Она задержала дыхание и встала, цепляясь руками за стол-тумбу. Но не сделала и полшага, как упала на колени. Ее вырвало. Спазм был сильным и глубоким, и она не сразу сумела снова вобрать в легкие воздух. Но он был отравлен, и она потеряла сознание.

* * *

Михей неслышно поднялся по лестнице. Взгляд его приковала дверь, обитая рейкой. Окна, на которые обратила его внимание Тамира, соответствовали этой квартире. И только потом он посмотрел на распахнутое окно.

Скоблик ушел. В этом Михей не сомневался. Не Дикарка переиграла его в слежке, а он сделал ее. И едва не сделал самого Михея. Он только-только обратил внимание на приоткрытую дверь соседней квартиры. Она была приоткрыта настолько, чтобы произвести изнутри прицельный выстрел, оставаясь невидимым. В Михее сработал процесс защиты; интервала между восприятием, оценкой-решением и реакцией не было.

Он перекатился через плечо в сторону двери, сокращая дистанцию, увеличивая и меняя одновременно угол обстрела противника. В следующее мгновение Михей уже стоял на одном колене, готовый с разворотом на другой ноге уйти с линии огня. Еще одно мгновение, и он понял, что стрелка за этой дверью нет; тому понадобился бы противогаз. Из квартиры пахло этилмеркаптаном, добавляемым в природный газ в целях безопасности. Михей повернул было назад, но услышал женский стон, донесшийся из квартиры.

Он попал в ловушку, вольно или невольно подстроенную Скобликом. Ему нужно было уносить ноги, но он вместо этого рванул в квартиру. У него сложилось чувство, что помещение задымлено. На самом деле он сам на рефлекторном уровне сощурился и смотрел фактически через сомкнутые ресницы.

Длинный, нескончаемый коридор, по обе стороны которого висели на стенах тазы, книжные полки, заполненные чем угодно, только не книгами. Дверь справа. Михей распахнул ее. Туалет. Дальше. Еще одна дверь. Наверняка ванная комната или кладовая. Он открыл и ее, но на ходу и не заглядывая внутрь, как будто осознавая, что открытые двери в «дополнительные» помещения увеличивают площадь и как бы рассеивают газ.

Поворот. Коридор, ведущий на кухню.

Михей увидел девушку. Она подавала признаки жизни, пытаясь даже не подняться, а просто поднять голову. Михей кинулся к ней. Взвалив ее на плечи, он сделал первый шаг из кухни. Боковым зрением увидел яркий свет слева. Повернул голову. Свет струился через стекло микроволновки. В камере, как на витрине бутика, вращались на стеклянном столике флаконы с парфюмерией. Этикетки, покрытые позолотой, уже начали искриться. Михей поторопился и сделал неверный шаг. Ища опору, нечаянно толкнул дверь и оказался в запертом помещении.

Он дернул за ручку дверцы микроволновки, но она не могла открыться при работающем магнетроне. Он попытался вытащить вилку из розетки, только розетка пряталась где-то за холодильником. Михей рванул за ручку что есть силы, в надежде, что порвется электрический провод. Печка, описав дугу, ударилась о дверцу холодильника и осталась болтаться на проводе. Свет внутри погас, но шум СВЧ-излучателя не прекратился. Проклятая микроволновка продолжала работать.

Михей проклинал себя последними словами. Он потерял столько времени... Он каждое мгновение ждал взрыва – но только не тогда, когда пытался отключить печь.

Он открыл кухонную дверь. Путь к спасению лежал через два коридора. Михей успел пройти только один и повернуть в другой, как вдруг позади сверкнула вспышка, сопровождаемая оглушительным грохотом. Взрывной волной Михея отбросило к середине коридора, и он упал, придавленный ношей.

* * *

Виктор считал шаги, как если бы вел обратный отсчет. Сто, сто один, сто два, сто... Сто два с половиной. Его губы по-детски растянулись в улыбке. Позади него грохнул взрыв, и Скобликов ускорил шаг. Он пересек разбуженный сильным хлопком двор и, выйдя к парковке, остановил такси.

* * *

Сонни Новелла с нетерпением поджидал звонка от своего агента. Снова с нетерпением. Пора бы уже привыкнуть к безотказной работе Скобликова, а заодно и систему, по которой была выстроена спецоперация, считать безотказной.

Он готовился к встрече с Вики Миллер. И не считал этот шаг позерством. Ему, охотнику по сути, был важен взгляд жертвы – осмысленный, испуганный и угасающий. Полный набор. Если возможно. Никто на его месте не отказался бы от этого. Никто – его возраста, его взглядов, его честолюбия, его амбиций, его таланта.

Наконец он дождался звонка и задал вопрос:

– Ты решил свои дела? – А прозвучало: «Ты утолил свою страсть?» Этим моментом Сонни был недоволен. Он мог запретить Виктору встречаться с Михаилом Наймушиным, но всегда помнил о том, что это не что иное, как мотив, побуждающий Виктора работать на контору Сонни Новеллы. Это уже потом Филипп Берч натолкнулся на скрытый механизм в сознании агента.

– Да, все в порядке. Я еду в Красногорск.

– Отлично. Встречаемся там через час.

Виктор будет там гораздо раньше, прикинул Сонни, собираясь разбудить Берча. Вот удивительный человек, слегка позавидовал психологу Сонни. Не всегда спит на чистой простыне, но с кристальной совестью. Спит сном психически уравновешенного человека.

* * *

Дикарка на одном дыхании преодолела два лестничных марша и уставилась на распахнутую дверь, как на гигантскую печь, в поде которой бушевал огонь. И в самой ее горловине копошились два человека. Тамира схватила девушку под мышки и, задыхаясь в дыму, прикрикнула на Михея:

– Вставай! Сгоришь к чертовой матери!

Оправившись от кратковременного шока, Михей помог Тамире, и вдвоем они вынесли девушку на улицу. Вслед за ними из подъезда стали выбегать жильцы дома.

Не обращая внимания на крики и треск пожара, Михей привел девушку в чувство и задал первый вопрос:

– Твоего соседа зовут Виктором? Так он тебе представился?

Она получила контузию. Глядя на парня, открывала и закрывала рот, как рыба. Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила, глубоко кивнув:

– Да. Его зовут Виктор.

Она еще не осознала, что в горящем доме осталась ее мать.

– Куда он мог уйти? Где он может скрываться? Подумай. Может быть, он назвал тебе адрес? – И добавил, больше для Дикарки: – На этот раз он перешел границы возможного. Да что с ним такое?!

– Он говорил о частном доме. Хотя... Он не сказал, что дом частный. Он назвал адрес: Заводское шоссе, 108. Не назвал квартиру. Я сразу подумала, что дом частный. В Красногорске. Там он держит заложницу...

* * *

– Который час? – спросил Берч, хлопая заспанными глазами.

– Уже половина второго. Ночи, дружище, – рассмеялся над обескураженным видом партнера Сонни. – Вы впустите меня или будете держать на пороге? В моем присутствии вы соберетесь быстрее.

– Я так не думаю, – буркнул Берч, пропуская в свой номер ночного гостя.

Сонни уселся в кресло, закинув ногу за ногу. Он был в джинсах, клетчатой рубашке с коротким рукавом и ветровке бежевого цвета. Но уже завтра он оденется под стать настроению; в «разношенном» строгом костюме, в галстуке с ослабленным узлом, в остроносых ботинках он чувствовал себя как в пижаме, ночном колпаке и мягких тапочках. Пока Берч плескал на лицо водички и шумно чистил зубы, Сонни представил, как ласково принимает его кресло в бизнес-классе «Боинга», как он вытягивает ноги, отказывается от пледа, но соглашается на предложение бортпроводницы и берет шампанское. Он заигрывает с ней, предлагая выпить на брудершафт.

И снова Новелла поймал себя на мысли о том, что прячет ближайшее будущее за более отдаленным. А это проявление слабости. Он вдруг сравнил себя с шахматной пешкой, которой для того, чтобы превратиться в ферзя, нужно с боем продраться до конца доски, клетка за клеткой. Конь может скакнуть по кривой, пропуская клетки, но так и останется конем; ладья перемещается на манер крейсера, и что?.. Он подвел итог своих рассуждений: в мыслях он был генералом, а в реальности – упорным, бьющимся насмерть солдатом.

Появился Берч – со свежим, хотя и чуть припухшим со сна лицом. «Мой партнер, – привычно юморил Сонни, – которому на роду написано все партии играть черными фигурами».

– Выпьем по чашке кофе?

– Только по-быстрому, – согласился Сонни. – Одевайтесь, дружище.

Он сходил в ванную комнату, пол в которой был мокрым, а на зеркале рассыпаны следы от зубной пасты. Налив в электрочайник воды, вернулся в комнату и воткнул вилку чайника в розетку.

– Где у вас кофе?

Берч открыл дорожную сумку и, порывшись в ней, выудил пару пакетиков растворимого кофе. Сонни долго искал на них место надрыва, но так и не нашел. Воспользовавшись одним из лезвий своего перочинного ножа, вскрыл пакеты; когда вода закипела, приготовил напиток.

Они стояли друг против друга и мелкими глотками пили обжигающий кофе. Как два дурака, сравнил Сонни. И первым прекратил валять ваньку.

– Хватит, пожалуй. Пора отправляться в путь.

Внизу их уже поджидал водитель из «GR». Он предупредительно открыл переднюю дверцу пассажира и в первую очередь дождался, когда на заднем сиденье займет место Берч, а уже потом закрыл дверцу за Сонни.

– Хорошо знаете город? – осведомился Новелла.

– Хорошо этот город не знает никто, – просветил его шофер. – А вообще ему требуется хороший врач.

– Слышали, Филипп? – Сонни полуобернулся в кресле.

Берч не ответил.

Новелла снова обратился к водителю:

– Я пойду вам навстречу. Ну ее к черту, Москву! Поехали в Красногорск.

Часть 7

«Столкновение на рассвете»

Александр Матвеев мчался на своем нестареющем, ужасно дорогом «Порше» по ночным улицам столицы. В очередной раз заметил, что скоростного режима в это время суток не существует вовсе. Кто-то плелся по правой полосе, кто-то несся по левой крайней. Матвеев выбрал среднюю. Но его «911-я» заднеприводная, с автоматической трансмиссией, но с доступом последовательного переключения передач с помощью селекторного рычага, обгоняла и «левых», и «правых». Под капотом бешено колотились сразу триста тридцать лошадиных сердец...

Он не был уверен, что Норманн так же скор на своей безымянной машине, но ему добираться быстрее, потому что живет в двух часах от работы. «Работать там, где живешь, – моя давняя мечта». Так или приблизительно так высказался в пользу этого инспектор Грандэн из телефильма «Ищите женщину».

«Порше» вписывался в повороты, будто им управляла рука Всевышнего, а не сам полковник Матвеев, провоцировавший машину заносом. Он и к парковке ситуационного центра подъехал, не меняя спортивно-безбашенного стиля. Затормозил, когда столкновение с тяжеленными, провисающими цепями, опутавшими открытый паркинг с трех сторон, казалось неизбежным.

На входе в центр он представился постовому:

– Полковник Матвеев.

– Я узнал вас. Проходите, Александр Михайлович. Вас ждут.

Он приготовился увидеть хмурого, поднятого с постели человека, но, к своему удивлению, следов недовольства на лице Норманна не заметил. Как не заметил игры. Норманн был бодр, как к концу рабочего дня: усталости не чувствовалось из-за теплых мыслей о доме.

Матвеев занял прежнее место, как если бы входил в штат ситуационного центра. Принял бы он предложение поработать здесь в качестве консультанта, например, или оперативного офицера? Пожалуй, нет. У него сложилось впечатление, что штат этого центра раздут и каждый здесь мешает каждому, каждый старается переложить ответственность на другого; это беда всех «раздутых коллективов». Матвеев же предпочитал пахать не на коллектив, а на конкретного человека, руководителя, и добиться полного взаимопонимания. Он считал, что лучше перегрузить человека работой, чем недогрузить, и заплатить ему достойные деньги.

Другая проблема – сам Юрий Норманн. Который, на взгляд Матвеева, подходил к решению проблем кружным путем. Сам Матвеев в свое время добился оригинального признания от руководства: «Существуют ли линии, которые короче прямых? Спросите у Матвеева».

– Есть новости?

– Не знаю, с чего начать, – ответил Матвеев. – Во-первых, Михаил и Тамира (он намеренно назвал их по именам) вышли со мной на связь. Я только-только переступил порог дома и даже не успел переодеться. Во-вторых, мне известно имя человека, расстрелявшего свадебную церемонию. Мало того, я могу назвать место, где содержится заложница.

– Потрясающая оперативность.

Нельзя было сколько-нибудь точно сказать, иронизировал ли Норманн. Но и одобрения в его голосе не прозвучало. Это и понятно. Поскольку Матвеев буквально обставил оперативную службу ситуационного центра.

Матвеев прикинулся простаком.

– А можно, я разделю ваши лестные отзывы между членами моей команды?

– Так вы работали в группе?

– Да, проверенным составом.

– Нет ли в нем майора Тартакова? – Норманн упомянул этого офицера профильного отдела ФСБ потому, что Тартаков считался лучшим по боевому планированию и некогда входил в группу Матвеева.

– Только я и мои агенты, – прояснил ситуацию Матвеев. – Михей и Тамира. Я хочу заключить с вами сделку.

– А время терпит?

– В том-то и дело, что нет. Я как бы не оставляю вам шанса поторговаться, – выдал полковник. При этом он поправил элегантным жестом свои волнистые волосы. – У вас даже нет времени подготовить дыбу или намылить веревку.

– Вы отдаете себе отчет в том, что покрываете преступников? Они...

Матвеев не дал Норманну закончить фразу.

– Вы их подрезали.

– Что я сделал?

– Подрезали, – повторил Матвеев, удивляясь девичьей памяти Норманна. Как будто и не было того, можно сказать, приватного разговора в коридоре центра, где Норманн сам высказал идею о подставе Наймушина и Эгипти. – Подрезали. Выкатили на них силовую машину. Что им оставалось делать?

– Поднять руки. Им нужно было сдаться. Они убили одного и тяжело ранили четверых спецназовцев.

– Их два года учили убивать. Для меня ваши откровения – не откровения. Они нормальные люди. Разве они вышли на улицу и стали палить без разбора? Разве захватили школу и положили для острастки десяток учеников?.. Когда преступление совершает ангел, ты связан по рукам и ногам, – тихо добавил Матвеев. Он только подумал, но не сказал следующего вслух – зачем, если собеседник все равно его не поймет: «Виктор не виноват в том, что его бросили родители. Не он выбирал себе отца, который воровал бракованные детали со свалок и складов и продавал на блошином рынке, тогда как другие пахали на заводах. Он спился в конце концов. Надо ли говорить, что до того, как продать квартиру, он содрал плинтусы, снял двери и на вырученные деньги купил бутылку «паленки»? И с той минуты домом для Виктора стала подворотня. Он снова обрел семью. Большую, огромную семью, состоящую из таких же, как он, бедолаг. Потом он попал в руки к военным. Дальше над ним поработала пара военных магов. Они выполняли приказ. Он выполнял приказ. Мы с вами выполняем приказ. Мы не вправе судить этого человека». И вот тут звучит голос Норманна, который подтверждает вывод Матвеева: «Моя задача – не судить, а обезвредить преступника». Что на это мог ответить Матвеев? Только следующее: «Это и есть суд. Неужели вы и этого не понимаете?»

– Вы предлагаете не заключить сделку. Вы предлагаете мне действовать по сговору с вами. И называется это преступным сговором.

– Сделка это и есть сговор, – просветил собеседника Матвеев. – Иногда полезно поступить против совести.

– Что вы хотите мне предложить?

– Полный успех при минимальных потерях. – Матвеев подумал о том, что чисто теоретически «мусорщик» может оказаться в нужном месте и в нужное для самого полковника время. И как тут не вспомнить название советского фильма «Один шанс из миллиона». Он решил пойти ва-банк – другого выхода у него не было. Он на миллион процентов был уверен, что слово «мусорщик» для Норманна милее стакана сметаны в голодный год.

Матвеев продолжил:

– Я сдаю вам человека, который занимается уборкой и вывозом мусора. Он потом поможет вам собрать с пола листья для вашего лаврового венка. Это раз. Вы получаете заложницу – это два.

– Значит, вы забираете себе исполнителя? Кто он? Кто он для вас? – подкорректировал Норманн вопрос.

– Не знаю, не знаю. Не знаю, как с ним поступить. «Сила зла теперь уже не в руках маленького ребенка», так, кажется, говорилось в одной книге. Я попал в положение городского жителя, который у себя на даче завел скот. Купил по весне пару козочек, чтобы к зиме обеспечить себя качественным мясом. Я реально поставил себя на место такого человека. Я вижу, как подрастают козочки и превращаются в коз. Я почти каждый день думаю о том, что мне придется их зарезать. Или нанять человека, который сделает это за пару пузырей. Я так и поступлю. В один прекрасный день этот человек заглянет в загон, спросит меня: «Вот эти, да?» И после того, как я кивну головой, он промычит: «Ага...» Попросит у меня веревку, чтобы связать животным ноги, доски, на которые он их положит, жердь, на которую он повесит их за ноги после того, как из них вытечет вся кровь. А я в это время буду прятаться в доме, чтобы, не дай бог, в дом не просочилось ни звука. Я сто раз прокляну ту весну и эту осень. Это тяжелое испытание, но мне суждено через него пройти.

Матвеев выдержал паузу.

– Вы получите и заказчика, и исполнителя. – В этот самый момент он и сам поверил, что «мусорщик» окажется в нужном месте и в нужное время. Оттого и был так убедителен.

– Имя исполнителя, – потребовал Норманн.

– Виктор Скобликов. Да, он убивал, но из жестокости.

– Михей и Тамира тоже убивали.

– Да, но друг за друга. Но что было бы, если бы они объединились? Виктор снова стал бы для них другом, которого они вдруг обрели.

И почти в точности повторил Берча, который сказал: «Приказ убивает мораль и стимулирует жестокость»; «Узы дружбы, завязанные в «Инкубаторе», по сути и завязаны на жестокости. О морали никто из них не вспомнит».

– Вы не думали о том, что похищение Миллер – только начало операции по ее возвращению в США? Например, через одну из прибалтийских стран.

«И это говорит человек, который «витает» в атмосфере ранних предупреждений и разработки мероприятий по парированию ситуаций и ликвидации негативных последствий?» – длинно подумал о Норманне Матвеев.

– Вывезти ее будет очень трудно, – ответил он, – ее же ищут. Кто и как будет объяснять, каким образом она снова оказалась на родине? Нет, «мусорщик» устраняет проблемы государства. Но делает артистично, умно, оригинально, экспериментируя, не боясь собственно эксперимента, и это его стиль. Я так думаю.

* * *

– Страж.

– Что?

Сонни Новелла пояснил, указав большим пальцем себе за спину, на Виктора Скобликова.

– Я сравнил его со стражем Артура Кларка.

– Не вижу связи.

Берч пожалел о том, что «повелся», как говорят русские, на аферу «ушлого итальяшки». С другой стороны, ему было интересно посмотреть на реакцию заложницы, проведшей в заточении несколько дней, перенесшей душевную травму, чья жизнь висела на волоске. Даже для того, чтобы пополнить копилку ощущений и восприятий. Не каждого психиатра вызывают к приговоренному к смерти; и в этом плане Берч приравнял себя к служителю церкви. Это уникальный опыт.

Он не видел связи между «Стражем» Кларка и этим часовым – sentinel. А уже если придерживаться «авторства», то «дрим-тим» Сонни Новеллы, полноправным членом которой был и сам Филипп Берч, можно было назвать «Спасательной командой» – так назвал свой первый рассказ Артур Кларк. И не дай бог, если случится «Столкновение на рассвете».

Сонни поделился воспоминаниями.

– Когда я впервые перешагнул через этот «шлагбаум», я взмолился: «Господи, выведи меня отсюда!» И мне послышался голос с небес: «Чудак, ты же не провел здесь и минуты, не успел вдохнуть и насладиться этим сказочным отравленным воздухом».

В тот раз он стал осматривать дом, постройки. Он опустился на кровать с панцирной сеткой, рядом положил ноутбук в потертом чехле. Пройдут дни, и на эту кровать опустится, как чернокрылый ангел, Вики Миллер, и даже кровать под ней застонет. Он поднялся наверх, проверил связь, распахнув занавеску, словно ветхая пыльная ткань могла помешать сотовой связи. У него был телефон фирмы «Моторола», который операционная система при его подключении определяла как модем.

Как обычно, Сонни отвлекся, представив, что сейчас – война, а он – разведчик. Для него лучший вариант – просто отлежаться, ничего не делая. Забыться здесь, на этом осколке российского рая, на красоты которого он, правда, глубоко наплевал. Но не мог не отметить, что русская красота не имела стиля – этим-то и брала. Она не была зализана под стандарты прекрасного – наоборот, растрепана, небрежна, даже потаскана. Любой, кто собрался бы привести в порядок «российский рай», что означало бы набросить на него готовое клише, в ужасе бежал бы от этой бесконечной сизифовой работы.

* * *

– Если у нас есть минутка... – С этими словами Норманн отдал распоряжение, и в комнату в сопровождении офицера центра вошел...

Да, да, Матвеев узнал этого человека. Он десятки раз видел его на экране телевизора, а вот вживую – впервые. И наверное – в последний раз.

Его фамилия, как говорил персонаж Леонида Куравлева, была слишком известной, чтобы ее назвать. И все же – Олег Цыплаков. Он возглавлял телеканал и лично, что немаловажно, назвал Вики «даром небес». Матвеев легко представил, что этот человек сейчас не сможет подобрать в адрес похищенной американки подходящего ругательства. Когда-то он поимел на ней неплохие деньги; часть положил в собственный карман, часть пошла на развитие канала.

В нем было столько вальяжности, что хватило бы на обоих президентов, которых Вики по неосторожности назвала ИР – искусственным разумом. На присутствующих он посмотрел, как на подчиненных, явившихся на планерку. Он раскурил трубку и долго смотрел на телефонный аппарат. Потом вдруг по-колхозному заявил:

– У меня такой же в кабинете.

– Правда? – слегка опешил Норманн.

Впрочем, Цыплаков пояснил, к чему это он «сколхозничал».

– После того как пропала эта баба… – Ну вы знаете, о ком я говорю… Мне позвонил министр по делам печати. Представляете себе вздрюченного министра, лающего в трубку?

– Ну если напрячь фантазию... – отозвался Норманн.

– Министр фактически распланировал мою рабочую неделю и пару уикендов. Он замахнулся на мою личную жизнь. Он угрожал мне.

Цыплаков был одет в джемпер и серую рубашку – как если бы находился в своем рабочем кабинете. Пиджак большую часть времени висел на спинке кресла, нежели на плечах. Он сутулил этого невысокого и действительно немного сгорбленного человека, и со стороны казалось, что у него нет шеи. Кто-то из коллег Цыплакова однажды сравнил его с быком, в шею которого вонзилась бандерилья. Чисто внешне – да, он оказался прав. Но может, он имел в виду и появление матадора, который убивает точным ударом шпаги?.. А дальше как в страшилке: «Петя в овраге нашел пулемет. Больше в деревне никто не живет». Остряк-самоучка, поговаривают, до сих пор не может найти себе работу по специальности.

– Знаете, что конкретно пролаял министр?

– Скажите, узнаем, – стандартно отозвался Норманн и незаметно переглянулся с Матвеевым.

– Здесь нет женских ушей?.. А бипперы, чтобы заглушать мат, нигде не установлены? Ну так вот. Он высказался от третьего лица: «Министру по х..., жива или сдохла твоя журналюга. Министра больше всего е... сам факт воровства невесты. Неизвестность!» Потом заговорил от автора. «Неизвестность и меня, и тех, кто стоит выше, понуждает к экстренным мерам! Невеста может объявиться – вот в чем заключается долбаная пакость этого дела».

Цыплаков сделал паузу и расшифровал министерское беспокойство.

– Это понуждает нас, работодателей и благодетелей американки, как можно скорее отмываться от нее, равно как и от дел журналистки. Отмыться означает отчасти признать свои ошибки. Эх, влезть бы в голову планировщику этого похищения...

– Я легко могу прочитать его мысли, – заявил Норманн, – это нетрудно сделать. Правоохранительные органы России выдвинут несколько версий. Планировщик – или «мусорщик» – будет ждать реакции на похищение официальных лиц, которые обязаны будут дать оценку деятельности Вики Миллер и в пользу США, откуда она и прибыла. И только после того, как ее деятельность будет признана опасной для США, а также скорее всего, и для России, «мусорщик» даст команду на устранение Вики Миллер. Этот путь с похищением был выбран потому, что простым убийством нужного результата добиться нельзя. «Она опасна для наших стран, для нашего сотрудничества» – это одно; «она была опасна» – совсем другое. В первом случае – это и признание собственных ошибок, и команда к действию.

– Один телеведущий, – сказал Матвеев, пожевывая губами, словно равномерно распределяя на них помаду, – стал убийцей. Чтобы повысить свой рейтинг. Вот и спроси: что такое убийство? Ради чего человек идет на убийство? И на что он еще пойдет, если уж пошел на убийство?

– Телеведущий? – переспросил Цыплаков. – С какого канала?

* * *

«Вот он, взгляд жертвы – осмысленный, испуганный и угасающий». Это были последние слова Сонни Новеллы, которые услышал Виктор. Они были обращены к Вики Миллер. Виктор, проводив Новеллу и Берча в подвал, в эту минуту возвращался наверх. Прислонившись спиной к «чухонцу», он повернулся лицом к свету, струящемуся из приоткрытой двери дома.

«Вот удобный момент для нападения», – подумал Михей, заходя Скоблику за спину. Лучшего и придумать было невозможно. Он показал Дикарке, чтобы она убрала пистолет, и шепнул ей на ухо:

– Будем брать его вдвоем.

Они собирались провести классический захват пленного, а не «грубое снятие» часового, поскольку в планы Михея входил допрос Скоблика.

Дикарка передала свою спортивную куртку Михею. Тот подкрался к Скоблику сзади и набросил куртку ему на голову. Дикарка перепрыгнула через низкие ворота и с разворота ударила Скоблика ребром ладони в кадык. Его тело обмякло и отяжелело в руках Михея. Тамира подхватила его за ноги, и они вдвоем перетащили его в тень крыльца.

Наймушин сдернул куртку с головы Скоблика, приложил пальцы к его шее, проверяя пульс. Дикарка что-то уж сильно ударила его, едва не провалив ему щитовидный хрящ на горле. Но действовала строго «по уставу», как учили в спецшколе. А вот сам Скоблик сплоховал. Видимо, решил, что дело сделано, опасаться уже нечего.

Скоблик был жив. Сердце его билось глубоко и ровно. Рот чуть приоткрыт, язык заметно прикушен. После такого удара в себя приходят не скоро. Десять-пятнадцать минут, не меньше, прикинул Михей.

– Покарауль его, – распорядился он, вставая на ноги. – Я – в дом.

Дикарка протянула ему пистолет.

Михей кивнул на Виктора:

– Поосторожней с ним. Он может и раньше очухаться.

– Не паникуй. Я знаю, когда мужик начинает приходить в себя.

– Свяжи его.

– Я и сама об этом подумала.

Михей открыл дверь. Короткая прихожая, спланированная «наоборот», в ширину. Массивная наборная дверь, покрашенная зеленой краской, смотрелась стильно. Как и входная, она была приоткрыта. Но свет за ней не горел.

Свет струился из единственного в этом узком наклонном проходе светильника. Проход казался трубой и из-за округлого свода, а обманчивый свет скрывал ступени. Он же походил на громадную слуховую трубку: до Михея донеслись приглушенные голоса – мужской и женский. Напряжение в них подсказывало, что разговаривали они на повышенных тонах, особенно женщина. Только расстояние, толстые стены сильно приглушали их голоса. Не разобрать слов и на середине прохода, куда Михей успел спуститься.

Он открыл дверь и тут же шагнул в сторону от прохода.

* * *

Дикарка выдернула из куртки стягивающий капроновый шнур. Он был достаточно длинным для того, чтобы связать Скоблику руки двойной петлей. Тамира склонилась к простоте – набросом. Она одной рукой свела кисти Скоблика вместе и надела на них петлю. Неожиданно остановилась, прислушиваясь. До ее ушей докатился приглушенный звук, как будто быстро открыли и закрыли дверь на шумную улицу. Она отвлеклась от работы, когда ей оставалось затянуть петли и, разъединив концы шнура, обмотать руки у запястья.

Виктор контролировал каждое ее движенье. Он дождался удобного случая, когда Михей оставил Дикарку одну, а последняя потеряла бдительность. Он дождался и взгляда Дикарки, распахнув свои глаза. Пару мгновений он смотрел на нее, не шелохнувшись, как будто были живы только глаза, потом сильно и резко развел руки в стороны, так, что капроновый шнур ожег его запястья. И тут же свел руки вместе, вынося их вперед. Дикарка получила удар по ушам открытыми ладонями. Широко открыв рот, она беззвучно кричала внутрь раскалывающейся от боли головы. Она закрыла уши руками так быстро, что коснулась рук Скобликова. Она попыталась было встать, но бывший товарищ снова опередил ее – играючи. Поднявшись, он ногой ударил Тамиру в голову. Она получила двойной удар, стукнувшись виском о бетонную площадку. Он перевернул ее на живот, сложил ей руки ладонями наружу и набросил на них петлю, обмотал концы несколько раз и завязал их обычным узлом. Снова перевернув ее, он затолкал в рот Тамиры рукав куртки.

Дикарка замычала, отчаянно мотая головой. Изловчилась и, оттолкнувшись ногами, попыталась нашуметь, пусть даже вниз головой скатившись по ступеням. Лишь бы предупредить Михея. Скоблик походя, лишь бросив короткий взгляд на девушку у своих ног, резко закрыл дверь. Тамира получила еще один удар в голову и потеряла сознание.

* * *

Михей держал пистолет двумя руками, подав корпус чуть вперед. Эта правильная постановка рук и само положение тела, легкий наклон головы даже непосвященному говорили о профессионализме стрелка. Михей держал на мушке Сонни Новеллу, определив в нем главного – по тому, как он держался и смотрел; у него был взгляд человека, который и сам может наделать проблем. Глаза у чернокожего бегали. К тому же он в поисках защиты сделал шажок к Сонни. Взгляды их пересеклись.

Новелла был абсолютно спокоен. Он подумал о том, что они друг друга стоят. То есть он и этот пацан, который всего четыре года тому назад околачивался на вокзалах, и плакать по нему могли только его блохи. Нет, у него не было взгляда победителя. У него был дерзкий взгляд непокорного раба, человека, рожденного свободным. Он и стал таковым. Точнее, почувствовал себя независимым, радовался жизни, пользовался мобильным телефоном, банкоматом, принимал душ в собственной квартире. Только он не знал, что в его голове код, способный разрушить счастье – именно счастье этого молодого человека. Новелла не мог себе представить, что такое рухнувший замок. Одна фраза, и он увидит, как осыпается песок к ногам этого непокорного раба. И как тут не ощутить себя в душе творцом?

Самому Михею эта сцена напомнила встречу с людьми (ему запомнилась такая деталь, как значки на лацканах, означающие принадлежность к какой-то партии), которые предложили ему деньги за «пустяк»: переодеться в одежду девочки и быть таковой пару вечеров. В отличие от приятелей, Михей еще не опустился до уровня проститутки. Этим голубомордым понравилась «его мордашка», но больше – «его фигурка». Они даже перешагнули через то, что им придется отмывать его в бане. А может быть, это было частью их плана по переодеванию мальчика в платье девочки. «А мне не придется надевать бант?» – задал он вопрос. Господи! Они клятвенно заверили его, что нет – никаких «глупых бантов». «Жалко, – ответил Михей. – Бант – это мое непременное условие». Он убежал и неделю не появлялся на вокзале. Вот и итальяшка с негром напомнили ему пару «голубых воротничков».

– Погоди, не стреляй, мне нужно сказать тебе пару слов, – остановил его Сонни. – Может, они тебя задержат.

– Говорите.

– Ты считаешь себя умным человеком? – И Сонни без паузы, лишь судорожно сглотнув, продолжил: – Если ты такой умный, почему ты мертвый?

Михей открыл было рот, чтобы достойно ответить на эту «голливудскую глупость», но вот его рот искривился. Что-то мешало губам произнести эти «достойные слова». Он один в один походил на Робокопа, на пути которого стала засекреченная в его человеческом мозгу директива. Пистолет выпал из его рук.

Новелла, наблюдая за ломкой Михея, подошел к нему вплотную, заглянул в его безумные, широко распахнутые глаза, взял его пальцами за подбородок и повторил:

– Если ты такой умный...

– Прекратить! – внезапно взбунтовался Филипп Берч. – Ни единого, мать твою, слова!.. Прекратить! – понизил он голос до грозного шипенья.

Он в свою очередь подошел к Михею близко, оттерев плечом Новеллу, взял его за руку, чтобы проверить пульс. Три, четыре секунды, и Берч покачал головой. Частота пульса Михея подбиралась к двумстам ударам в минуту.

Бледность накатила на Михея не вдруг; словно открылись жалюзи в темной комнате, и лунный мертвенный свет упал на его лицо.

Берч вовремя подхватил его под руки. К нему на помощь подоспел Новелла; усаживали они на стул, казалось, мертвого человека.

– Яд, – прохрипел Сонни, тоже бледнея.

– Что? – переспросил Берч, поднимая на него глаза.

– Мне почудилось. Он раздавил зубами. Ампулу с ядом, – в несколько приемов выговорил Новелла.

Он привел удачное сравнение. Берч бросил под нос невнятное «А что...» и едва удержался от проверки, почувствовав себя дантистом.

Была ампула, признал он. Только не во рту, а в голове этого парня. Он раздавил ее, и содержимое едва его не убило. Он вмиг превратился в раба. Память швырнула его в прошлое, показала людей, которые запечатали его дух в бутылку и снабдили всем, что к ней полагалось: кандалы, означающие полное повиновение тем, кто сорвет сургуч с этой бутылки.

Для Берча это стало моментом истины. Настолько важным и волнующим, что он затмил собой другой момент, когда частицы вещества из трех созвездий неожиданно стали слетаться навстречу друг другу и слились в пульсирующее галактическое тело...

Еще предстояла аналогичная работа с Дикаркой, а пока Берч и Новелла наблюдали за появлением на свет второго универсального солдата. Робокопа. Даже в директивах просматривались очевидные сходства: беспрекословно выполнять приказы работодателя. Того, кто отдаст приказ. Только теперь стала ясна мысль начальника «Инкубатора».

Берч был прав. Михей действительно с головой окунулся в прошлое, где реальными были и образы...

Скоблик равнодушно наблюдал за этой сценой. Он сделал свое дело, и он теперь не одинок. Он получил то, в чем нуждался долгие два года: товарища, напарника.

– Меня зовут Сонни, – повторно представился Новелла. – Отныне ты будешь выполнять мои приказы.

Он улыбнулся. Через силу, но все же растянул губы. Сейчас он мог сказать: Скоблик и Михей прошли тест на устойчивость, на работоспособность в качестве «универсальных солдат», гомункулусов. Новелла ничем не рисковал, если исключить из списка рисков самих пацанов. Устранение Вики Миллер – это тестовое задание, а серьезное – впереди. Какое оно? Этого не знал никто.

На Михея смотрели две пары глаз. Эти двое смотрели, но не прислушивались. Иначе тот же изворотливый гипнотизер мог подслушать голоса, звучавшие в голове Михея. Они были такими громкими, что даже полковник Щеголев мог расслышать их сквозь толщу времени и расстояния.

* * *

...Какая-то мысль точила Ведомого изнутри, и он не мог сосредоточиться на чтении. Смысл ускользал с первых слов новой-старой страницы... Что-то со сложным понятием или представлением мешало ему. Тягостное чувство, когда тебя будят, буквально нависнув над тобой – молча, дожидаясь то ли твоего пробуждения, то ли реакции.

Не скоро, но он понял, что перед ним витает идея, как «замысел, определяющий содержание чего-то». Чего именно? Что открылось ему между строк «Властелина»? А может быть, с самых первых строк, выделенных курсивом?..

– Представь, – поделился он с Ведущим своими соображениями, – завтра этого парня пошлют на задание, и он попадет под полиграф, дальше к нему применят гипноз, вытащат кодовое слово, обойдя все барьеры... И вот я подумал. – Он заговорил еще тише: – Что если дать ему – одному ему, из жалости или милосердия, не знаю, такую установку: «Тебя раскололи. Втягивайся в игру. Я не знаю, когда и где это случится, но раз ты слышишь меня, ты, во-первых, провалил задание или самостоятельно влип в дерьмо, а во-вторых, противник знает о кодировке и уверен, что ты подчинишься его приказу. Удачи тебе, солдат».

* * *

Михей задрожал от возбуждения. Он был скован невидимой цепью, и вот знакомый и в то же время чужой голос отпускал его. Он часто, очень часто замечал «приходящую» тревогу. И вот сегодня она ушла навсегда. Он отпраздновал это событие сильным ударом ногой в голову Филиппа Берча. Тот не устоял и, попятившись, рухнул на пол. Не опуская ноги до пола, Михей вынес ее в новом ударе.

Сонни преобразился. Он легко ушел с линии атаки, и Михею для продолжения пришлось «тянуться». Но «тянулся» он, вкладывая в удар рукой вес своего тела. Новелла тут же шагнул ему навстречу, отражая удар изнутри левой рукой и увлекая его руку к своей правой, которая ожидала ниже. А дальше он развез Михея в элегантном стиле, захватывая его запястье и увлекая его по кругу вниз, а затем вверх вокруг его головы. С шагом вперед и вбок он прижал голову Михея к плечу. Отшагнув по дуге назад, вращением отправил противника в воздух. И машинально сделал скользящий шаг в направлении падения противника, будто на спине у него красовались три цифры: 911.

Сонни был сильнее и опытнее Михея. Он был жестче. И после его броска Михей ударился спиной о бетонный пол, не успев сгруппироваться. Сонни походил на рестлера, когда, подпрыгнув, поджал одну ногу и обрушил этот тяжелейший удар в грудь противнику. Не мешкая, занес руку для решающего удара.

В последний миг он поборол себя и быстро встал на ноги. Он уступил эту работу своему агенту.

– Разберись с ним, Виктор. И с этой тоже. – Он кивнул на Вики. – Финишируй здесь, – смикшировал он английское и русское слово.

Он помог Берчу подняться с пола. И только сейчас досадливо поморщился. Выходило, что амбиции взяли верх над разумом, над трезвым расчетом. И начало лежало в желании произвести впечатление, подготовить небывалую презентацию под названием «конец – всему делу венец». Он хотел завершить операцию красиво. И только в этом видел свою промашку. Он был «мусорщиком» новой волны. И вокруг все новое. Он не мог использовать в работе только старые приемы. Это все равно что ехать по обочине, поднимая пыль, когда на расстоянии поворота руля – асфальтированное шоссе.

Шероховатости. Шероховатости.

Никогда, никогда и ни у кого не получится научиться чему-то на чужих ошибках.

Берч хромал. Захромала и его «убойная сила». Почему Михей оказался сильнее Скоблика? Ответ на этот и другие вопросы придут. Но не здесь и не сейчас.

Волна адреналина догнала Сонни на выходе из дома. Запоздалая? Нет. Она пришла вовремя. Снова дает знать о себе протест против убийства. Внизу один человек убивал другого...

* * *

Скоблик поднял пистолет и прицелился в Михея. Наверху вдруг раздался шум. Это Дикарка, придя в себя, попыталась заблокировать дверь в подвал. Однако Сонни сломил ее сопротивление, и она кубарем скатилась вниз по лестнице.

Для Михея эта пауза стала решающей. Он прыгнул на Скоблика и сшиб его с ног. И первым успел к выпавшему из рук товарища пистолету. Скоблик навалился на него и схватил за горло. Лицо Михея побагровело. Он смог выдержать только несколько секунд. И нажал на спуск. Пуля попала Виктору точно в сердце, и шансов выкарабкаться у него не было.

Михей рванул вверх по лестнице. Как будто его манили громкие голоса, шум машин и спецсигналов. Сонни Новелла стоял к нему спиной и с поднятыми руками. Спереди на него смотрели несколько десятков стволов в руках бойцов ситуационного центра, в спину – только один. Боясь, что опоздает, что кто-то другой влепит ему пулю, Михей окликнул Новеллу.

Сонни обернулся.

– Это тебе за Скобликова, сука!

Михей выстрелил.

Уже во второй раз он говорил эти слова. Он убивал второго человека за одного.

Вместо эпилога

Главврач нейрохирургического отделения встретил Александра Матвеева отнюдь не радужным взглядом. Он был бы рад сообщить о выздоровлении пациентки, но...

– Она бредит наяву, – заявил он, вышагивая по коридору больницы; Матвеев еле успевал за ним. – Поначалу я заподозрил симуляцию, потом...

«Чего-то он недоговаривает», – подумал обеспокоенный Матвеев. В первую очередь беспокойство было связано с дачей, где «все прет и тянется к солнцу», где его поджидала непрочитанная книга. Он мысленно тянулся к ней, к странице с загнутым углом. Его манила новая дорога: наконец-то он сможет подъехать на «Порше» прямо к воротам, фактически в любую погоду, и выбросить из головы мысли о более подходящей марке.

– Может, я сумею распознать, симулирует она или нет, – понадеялся Матвеев.

– Распознать? – усмехнулся врач.

– А что, разве болезни не распознают?

– Не уверен, – рискованно отозвался нейрохирург.

– Да, – вслух посетовал полковник. – Пациентов в этом деле хоть отбавляй.

Сонни Новелла, которого лично Матвеев назвал не иначе как «этот мудак», перенес две операции, состояние его тяжелое, но стабильное. Что же, ему потребуется много здоровья. От длительного срока его может спасти только президентское помилование.

– У вас пять минут, – предупредил врач Матвеева, оставляя его один на один с пациенткой.

Матвеев приготовился было выслушивать бред натурально сивой кобылы, лежащей на койке, как вдруг Тамира подмигнула ему и протянула руку. Полковник ответил на рукопожатие.

– Как там Михей? – спросила Дикарка. – Видели его?

– Не хочу его видеть, – откровенно признался Матвеев. – Но я заключил сделку с одним человеком, и, думаю, нашего парня скоро отпустят. И тебя скоро выпишут. И Вики Миллер скоро выпишут – прямиком на родину.

Тамира рассмеялась.

Матвеев выдержал паузу и в лоб спросил:

– Ты чего здесь «выкашиваешь»?

– В каком смысле?

– Врач сказал, что ты бредишь наяву.

– Брежу? В смысле неотвязно мечтаю?

Тамира нахмурилась. Вчера ей приснился сон. Она звала собаку по имени... И сама была похожа на брошенную суку. Она была готова завыть от тоски и безысходности. Она один в один походила на героя одного из романов Джона Гришема: у белого адвоката, взявшегося защищать черного, куклуксклановцы спалили дом, запугали его близких. «Дайна!..» Она уже отчаялась звать свою любимицу громко, ее хватало только на полголоса. И совсем тихо: «Сука...» Дайна – вполголоса и безо всякой надежды. Сука – тихо и обреченно, обвиняя собаку за то, что она умерла, что ее нет; это она виновата. «Дайна...» Она зачерпывала из детской песочницы песок и, расслабив пальцы, сцеживала его на землю. Соседи из сожженного дома смотрели на нее, как на прокаженную. Их отношение к ней ничем не отличалось от ее – к собаке: они считали ее, жертву, виновной и в этом случае, и в остальных грехах тоже. На нее посыпалось бы больше проклятий, если бы она была мертва: об этом мертвом ничего или только плохое. «Дайна...» Она бы не стала называть так собаку. Ей ее подарили с такой кличкой. Еще один жалобный стон, и она проснулась. Она так и не дождалась собаки. Она пропала. Навсегда.

– Ничего я не брежу, – сказал Тамира. – Просто врач спросил, о чем я думаю, я ответила: о человеке по имени Виктор. Кличка: Скоблик. Профессия: диверсант. Базовый опыт: 90 очков. Профессиональный уровень: 95. Умер: два раза...

Примечания

1

Сколько ты готов заплатить за убийство? Сегодня ты называешь цену!

Content

Михаил Нестеров
Оружие без предохранителя

Вместо пролога

Часть 1 Долгая дорога домой

Часть 2 Террариум единомышленников

Часть 3 Кто не спрятался...

Часть 4 «Умри, но не сейчас»

Часть 5 Ситуационный центр

Часть 6 Трое в городе

Часть 7 «Столкновение на рассвете»

Вместо эпилога

Примечания