Огеньская Александра

Слепое солнце

Глава 1

Молодой человек, вошедший в кафе «У Марны» в четверть пятого вечера пятнадцатого октября две тысячи седьмого года, выглядел несколько необычно. В чем заключалась эта необычность, вот так сразу сказать было сложно. Весьма скромная, но вполне добротная и аккуратная одежда, вообще — аккуратность от заправленной в джинсы фланелевой рубашки до идеально начищенных ботинок. Довольно приятная внешность — приличный рост, спортивное сложение, русоволос… Если что и смущало, так это некоторые неровность, неуверенность и осторожность движений молодого человека, чем-то навевающие ассоциации с первыми шагами ребенка, да белая трость, рукоять которой он сжимал с судорожностью утопающего. Потом уже обращала на себя внимание тяжелая неподвижность взгляда. Молодого человека завали Джозефом Рагеньским, ему было двадцать пять лет, а на такие его неуверенность и трость были основания, и веские. Вот уже почти год Джозеф был слеп. К этому своему миру, миру темных пятен и провалов он привык, однако с пространством полностью освоиться пока не удавалось.

Джозеф осторожно закрыл за собой дверь и нерешительно замер на пороге, напряженно прислушиваясь. В кафе было целых пятнадцать столиков, и порой разобрать, который из них свободен, бывало сложновато.

— Здравствуйте, Джозеф. Пятый столик, — послышалось от стойки слева.

Это Клариса, официантка. Она работает «У Марны», по её словам, уже лет пять, и Джозеф до сих пор помнил, как она выглядит: полная, невысокая, крепко сбитая блондиночка лет под тридцать. Или сейчас уже за тридцать? В любом случае, женщина приятная, обаятельная, хоть и не красавица.

— Спасибо, Клариса. И вам — здравствуйте.

Джозеф неуверенно улыбнулся — улыбаться вообще тяжело, когда не знаешь, как твоя гримаса может выглядеть со стороны — и осторожно двинулся в сторону пятого столика. Расположение столов он уже давно выучил, поэтому Кларисе или другой какой официантке, Марице там, Гнежке ли, не приходилось больше брать его за руку и вести к свободному месту, да ко всему стул пододвигать. Хотя они все знали Джозефа еще до несчастного случая и очень его жалели, и говорили, что им совсем не сложно — Джозеф предпочитал управляться самостоятельно. Так что женщины привыкли и называли только номера.

В это время, между четырьмя и пятью часами дня, в кафе обычно бывает малолюдно, у большей части постоянных посетителей рабочий день заканчивается только в шесть, и Джозефа такое положение вещей вполне устраивало. В кафе он приходил не пообщаться, как, наверно, полагали официантки. Очевидно, исходя из такого предположения, женщины, то Клариса, то Гнежка, так и норовили подсесть и пострекотать обо всем на свете. Или же они скучали и просто не находили более внимательного и молчаливого слушателя. Джозеф же всего лишь забредал выпить горячего кофе и съесть пару сандвичей или чего посолидней после работы, которая заканчивалась ровно в четыре.

Привычка регулярно захаживать в «Марну» появилась у молодого человека месяцев восемь назад, когда его пристроили на нынешнюю работу после стандартного курса реабилитации. Привычка эта возникла по трем причинам сразу. Первая, самая важная, носила сугубо материалистический и даже в некотором роде физиологический характер. В кафе варили действительно качественный, густой и сладкий кофе и делали по-настоящему вкусные сандвичи. Так как готовить Джош никогда особо не умел, а сейчас его кулинарных способностей вообще хватало только на варку покупных полуфабрикатов, то он таким образом просто забивал голод. Притом в кафе тепло было при любой погоде за окном, а Джозеф с некоторого времени постоянно мерз, сказывалось «выгорание». Вторая причина заключалась в непосредственной близости кафе к месту работы Джозефа, крошечной магической лавчонке — всего-то полтора квартала. Даже при своих нынешних черепашьих скоростях парень добредал до «Марны» за десять-пятнадцать минут. Третья причина была довольно сомнительной и вообще неприятной. Джош ходил в кафе для прикрытия.

Нет, не подумайте, парень ни от кого не скрывался, никаких «шифровок» от спецслужб не получал и вообще ни в чем нелегальном замешан не был, просто ему необходимо было что-то говорить социальному работнику от Верхнего Сияния о ходе своей «социальной адаптации». Вот он и говорил, что регулярно посещает общественные места, и его пока не трогали.

Но нет, пожалуй, так не годится. Если уж объяснять, то объяснять от начала и по порядку.

Вообще-то раньше, еще буквально год назад, Джозеф работал оперативником в Отделе по борьбе с магической преступностью при Второй Координаторской камере Верхнего Сияния. И, нужно сказать, неплохо работал, даже подавал своему начальству большие и вполне обоснованные надежды. Магические способности не то чтобы очень уж великие, но упорство, терпение и трудолюбие обещали в ближайшее время первое повышение по службе. Однако эти же качества имели для Джозефа фатальные последствия. Позже, собрав как-то по кусочкам возможность мыслить здраво (что было непросто после нескольких процедур регрессного сканирования памяти), Джош понял, что при всех своих достоинствах был идиотом. Забыл одно очень важное жизненное правило — не лезь, куда не просят. Особенно, когда собственных мозгов недостаточно, чтобы адекватно оценить ситуацию.

Случилось очень странное дело, три полностью «выпитые» жертвы, подозревали маньяка-некроманта, и были еще в этом всем, вероятно, замешаны верхние чины, а Джозефу зудело разобраться, доискаться до правды. Нашел вроде бы нору этого подонка. Это ладно, это правильно и хорошо. Но как можно было соваться туда в одиночку?! Сунулся… После ничего не помнил, только по ночам до сих пор просыпался, случалось, с криком и никак не мог сообразить, что снилось. Потом сказали, что тот псих его тоже «выпил», и обычно после такого не выживают, а Джош вот выжил, только ослеп… И был сплошной кошмар, когда Верхние бесцеремонно шарили по его памяти, выискивая подробности дела, но так по-настоящему и не разобрались, хотя кого-то с постов вроде поснимали. Джозефу подробности были безынтересны, первые недели после он путал времена, пугался постоянной темноты и постоянно мерз, мерз, мерз… И пытался воспользоваться Силами, никак не мог сообразить, почему не получается.

Потом постепенно оклемался, пришел в себя, прошел курс реабилитации этой долбанной под руководством какой-то рьяной магички-психологини, которую теперь мог только слышать, но подозревал, что она — необъятных размеров тетка с жидкими волосами в тугом хвостике и пламенной верой в торжество Света. А дальше его, бывшего оперативника, устроили работать в магической лавочке на должность не разбери, кого.

Толком Джозеф делать ничего теперь не умел, поэтому большей частью просто отвечал на телефонные звонки и шатался по магазину, встречая и, наверно, распугивая случайных клиентов. Дела у магазинчика шли не ахти как, популярностью он не пользовался, но не прогорал, поскольку целиком и полностью финансировался Верхним. И зарплату Джозефу за его практически ничегонеделанье платили приличную, немногим меньше той, что парень получал на оперативной службе, которая, между прочим, относится к категории «особо опасной». А все потому, что Джозефа просто пристроили в богадельню, относительно своего нынешнего статуса он никаких иллюзий не питал. Кроме него в магазине работал старичок-зельевар, тоже из бывших оперативников, потерял руку двадцать лет назад в какой-то стычке уличной. На кассе сидела девушка, Мари, она раньше была телепатом, работала при Координаторской, но потом «выгорела» и теперь вот тоже, значит, пользуется щедротами Верхнего. Еще есть бесполезный, полувменяемый Анастази, есть «немного со странностями» Торренс. А все потому, что Светлые своих в беде не бросают, как всегда с гордостью заявлял бывший начальник Джозефа пан Садницки.

Раньше Джозеф тоже этим фактом гордился, а сейчас думал, что уж лучше бы бросили. А его все не бросали, его взяли под Патронаж и опеку. Его пытались социализовать и еще Свет знает, что. Его никак не хотели забыть и оставить в покое. Примерно раз в неделю обязательно приходил кто-нибудь из бывших сослуживцев и оптимистично рассказывал новости из отделовской жизни, на которые Джозефу было мягко говоря плевать. При чем приходили даже те из коллег, с которыми раньше отношения были натянутые и сложные. Джозеф подозревал, что «боевые товарищи» отбывают повинность по какому-то списку, поскольку, например, Якоб приходил в позапрошлую среду, а до этого — во вторую среду прошлого месяца, Эжен — позавчера и в начале прошлого месяца, и так далее…Приходили, рассказывали новости, помогали по хозяйству, прибирали комнату, уносили одежду в прачечную, закупали продукты. В общем, со своей новой квартиркой, тут же, при лавке, Джозеф и сам справлялся, но раз у ребят повинность…. Входил в положение. Очень часто визиты их напрягали, но грубо их «послать» не хватало совести, да и бессмысленно — никто из них не обидится, только сообщит какому-то социальному работнику, очередной тетке климактерического склада характера, изображающей психолога. Та явится, будет долго и нудно объяснять, что Джозеф ни в коем случае не бесполезен, что он нужен миру и что он просто обязан общаться с людьми. Ещё расспросит, ходит ли Джозеф куда-нибудь, настойчиво порекомендует развеяться, а то и обяжет кого-нибудь из тех же сослуживцев прийти и вытащить вверенного их заботам на какое-то очень полезное и поучительное мероприятие.

Именно предвидя такое развитие событий, Джош терпеливо выслушивал треп приятелей, без особого интереса расспрашивал о работе, шефе, делах. Единственная новость, которая его за четыре последних визита действительно порадовала, это сообщение, что красавица Марта, жена Садзимира, родила ему двойню. Хороший парень, заслужил. И хорошо, что обе девочки, вряд ли на оперативку пойдут, когда вырастут.

И поэтому же Джозеф ходил в кафе. До сих пор за «посещение общественных мест» сходило. А куда ему еще было ходить? Раньше он любил кино и выставки современного искусства…

Да раньше вообще много чего было. Были любимая работа, любимая девушка и скромная, но тоже любимая квартирка в новом центре Познани. Были Способности и было зрение. Затем случился провал, после которого Джош потерял все. Вместе с магией ушла работа. Затем, в лазарете Верхнего, когда Джозеф еще еле-еле до туалета добредал наощупь, был тяжелый разговор. Виноватый, извиняющийся, полный раскаяния и стыда голос Луизы, она просила простить и отпустить. Простил и отпустил. Да, в общем, и не сердился, он прекрасно свою девушку понимал — кому нужен калека без всяких перспектив? Ведь уже тогда стало ясно, что слепота не пройдет. Мать, правда, очень переживала и ругала Луизу, но Джозеф тогда пребывал в полнейшей апатии и запретил ей о Луизе вообще не упоминать.

Затем, выйдя из лазарета, Джош избавился от квартиры — продал, половину денег отослал матери, на хозяйство. Остальное положил на счет в банке — не сумел придумать, на что потратить. Квартира была далеко от работы, а раз уж при лавке давали комнату, Джош и перебрался.

Пожалуй, жилось теперь неплохо. Только иначе. Работа начиналась с восьми, в половине первого обеденный перерыв, в который с Джозефом пыталась флиртовать Мари, а ведь Джош даже не знал, как она выглядит. Да чего уж там, он теперь даже не помнил, как сам выглядит. Когда брился, иногда ощупывал лицо, вспоминал. У Мари, впрочем, был приятный голосок, и Джош определенно не мог понять, чего она в слепом выпитом маге нашла. Может, от нечего делать. Если день был удачным, Джош отвечал на десять — пятнадцать звонков, перекидывался парой-тройкой фраз со случайно забредшими посетителями и, уже изнывая от скуки (общее для всех в «богадельне» работающих, кстати, состояние), ждал четырех часов. Хоть это и было глупо — после работы заняться тоже было особо нечем. Иногда, очень редко, заглядывал Мартен, бывший напарник и какой-никакой, а друг.

После четырех Джозефа ждал кофе в «Марне», а дальше по кварталу располагался магазинчик дисков. Туда парень заглядывал примерно раз в неделю. Знакомый продавец тут же выкладывал на прилавок пяток СД- и ДВД-дисков с аудиокнигами и музыкой, обычно классика и зарубежный рок — пристрастия Джоза в магазине уже изучили. За восемь последних месяцев Джозеф в результате переслушал столько музыки и книг, сколько не слушал и не читал все предыдущие двадцать четыре года. Вот вчера в проигрывателе был Ремарк, «На западном фронте без перемен». Джоз слушал до полуночи, потом долго не мог заснуть. А впрочем… Ещё Джозеф подумывал, не завести ли собаку-поводыря. Большую такую, лабрадора. Она бы хоть руки лизала и есть просила…

— Вам как обычно, Джозеф?

Джош вздрогнул, выпутываясь из размышлений. Нахмурился — в последнее время он вообще слишком много размышлял. Плохо.

— Да, разумеется. Эспрессо и пару сандвичей с ветчиной.

— А может, еще хоть салатика возьмете? Или чего посерьезней? Вы так похудели, знаете… — а это Гнежка. Она, дородная и жизнерадостная, готова накормить весь мир, а отличительной чертой счастливого человека вполне искренне считает отменный аппетит. Говорлива и непосредственна, как ребенок.

— Знаю. Но спасибо, не хочется что-то, — вежливо покачал головой Джозеф, пытаясь дать понять, что заботу принимает и ценит, и не хочет обидеть, просто настроения нет.

— Зря вы так. Взрослый мужчина должен много есть, а у нас как раз сегодня очень вкусно кнедлики получились. Ладно, ладно, сейчас принесу ваш кофе.

Гнежка ушла, бормоча под нос про взрослых мужчин, «бедного пана Джозефа» и «ирода, который такое с паном сотворил». Гнежка, да и вообще весь персонал «Марны» — слабенькие Светлые, не пригодные для Служб и редко бывающие в Верхнем, однако околомагические новости до них каким-то непостижимым образом доходят даже раньше, чем до бывшего оперативника Джоша. Так что про некроманта они давно уже все знаю.

В кафе постепенно становилось все оживленней, время подходило к пяти. Из-за соседнего столика поднялись парень, обладатель жиденького юношеского тенорка, и девушка — цокающие торопливые каблучки и сладкая волна фиалковых ароматов. Возможно, девушке лет восемнадцать, у нее светлые волосы и такие же фиалковые глубокие глаза. А может и нет. На кухне гремела посуда. Дважды хлопала дверь. Джош ждал свои кофе и сандвичи. За соседний столик кто-то сел — тихо и спокойно, и сидел, тоже ожидая внимания официантки. Затем прошел еще некто — мягким, почти бесшумным шагом, прошел в сторону седьмого столика… и возвратился. Второй стул у джозефова стола протяжно проскрипел, проелозив по полу, и жалобно вздохнул, когда на него сели. Меж тем Джозеф совершенно определенно никого к своему столику не звал и даже, напротив, обществу постороннего рад не был. Но делать замечание не стал, решил подождать. От пришельца пахнуло крепким, застарелым запахом табака и ментоловой жевательной резинкой, а по скрипу стула Джош определил, что «гость» его грузен и тяжел.

— Пан Джозеф Рагеньский? — сообразив, что Джозеф замечать чужого присутствия не спешит, низким, хриплым голосом курильщика осведомился пришелец.

— Да, именно, — сухо подтвердил Джозеф. Если это от социальной службы, то вот сегодня Джозеф был готов послать мужчину куда подальше без зазрений совести. Достали. — С кем имею честь и чем обязан?

— Я Владимир Беккер, новый начальник Отделения по борьбе с… ну, вы сами знаете, какой преступностью.

Осторожничает — рядом куча простецов.

— Очень приятно, пан Беккер, но все равно не понимаю, чем обязан.

— Вы знаете, я тут принимал дела. Может, слышали, пан Садницки ушел в отставку…

Да, кажется, позавчера Эжен говорил, что босс совсем сдал, начал имена и даты путать. И то сказать — старичку уже под семьдесят.

— … Так вот, я пересматривал ваше последнее дело, про маньяка которое. И обнаружил, что оно еще очень далеко от полного разрешения и закрыто совсем необоснованно. Есть целый ряд грубых неточностей и пробелов, которые следовало бы разъяснить.

А вот если сейчас этот Беккер, пусть он хоть трижды начальник Отделения, даже сам Иерарх, предложит пройти новое регрессное сканирование на благо Света, Джозеф… Джозеф в лицо ему плюнет! Не могут в покое оставить?!

— При чем здесь я? Разъясняйте, восполняйте пробелы. Я больше не работаю в Отделе… — почти прошипел парень.

— Я знаю. Но позвольте, все же закончу. Вы занимались этим делом, и если бы не… трагическая случайность… — коротенькая нерешительная пауза перед «трагической случайностью». Владимир тоже знает, что случайность — исключительно кое-чьей дуростью и самоуверенностью, и никто Джошу больше не виноват кроме него самого. — … Вам, очевидно, удалось бы размотать весь клубок.

Как говорится, спасибо за доверие. Только случайностей не бывает. Джош не сумел закончить дело тогда, и никакими случайностями его глупости не оправдать.

— Ну, предположим, — однако ход мыслей собеседника интересен.

— Так вот, я предлагаю вам возвратиться к работе и закончить дело.

Джош подумал, что ослышался. Потом — что бредит или двинулся рассудком окончательно. Именно сейчас он с собой остротой ощутил свою ущербность — заглянуть бы в лицо этому Беккеру! Ослышался, наверно, не может же быть, чтобы… Однако — Беккер вопрос повторил:

— Так что, пан Джозеф, желаете закончить дело?

Стул под Джошем опасно пошатнулся.

— Вы что, издеваетесь?! — хрипло, зло выдохнул парень, просто нестерпимо мечтая видеть перед собой не темное полотнище слепоты, а лицо…этого. Чтобы прочитать на нём жалость и лёгкую брезгливость, разумеется. — Издеваетесь, да?! Посмеяться пришли?! Не видите, что…

— Тише. Спокойно, пан Джозеф, — строго оборвал Беккер. Примирительно продолжил. — На нас уже оглядываются. Меньше всего я желал вас обидеть. Я всего лишь предложил вам работу. Все-таки вы занимались этим делом и вполне самостоятельно добрались до маньяка. И вы наверняка знаете какие-то важные подробности, нюансы…

— Все эти «нюансы» вы можете найти в отчете по сканированию, — горько хмыкнул Джош, немного успокаиваясь. — Очередная богадельня? Не смешите меня, кому нужен выгоревший слепец, пан? Оставьте уже в покое. И перестаньте ребят ко мне в гости из-под палки гонять. У них другие дела, и куда важней, чем ко мне таскаться.

— Ребят, насколько я знаю, к вам совершенно никто не гоняет! Какая богадельня?! Свет с вами! — очень натурально изумился Беккер. Опять — ну почему нельзя видеть лица собеседника?! — Вы хороший специалист, вот и все. Не должен человек с такими детективными способностями заживо хоронить себя в какой-то убогой лавчушке, простите за откровенность.

— Издеваетесь… — устало отмахнулся Джош.

— Нет. Нисколько. Так согласны?

— Я непригоден. Черт, неужели вы еще не поняли — я слеп. Совершенно. И у меня нет Сил, — беспомощно повторил Джош. Ну как еще объяснить? Или справку предъявить?

— Ещё раз повторяю — я читал ваше дело, прежде чем решиться вас побеспокоить. И уж тем более я все знаю, не нужно кричать. И я знаю, что делаю. Насчет Сил и зрения не волнуйтесь — у вас будет напарник, обладающий и тем, и другим. Так согласны?

Джозеф хотел отказаться. Слишком неожиданно, должен быть какой-то подвох. Почти год дело и «похороненные детективные способности» Джозефа никого не интересовали, а тут — сам начальник Отдела, ни много, ни мало. Возвращаться на работу, где все будут смотреть с жалостью и раздражением? Шататься по отделу нелепым чучелом? И знать, что это просто клоунада, что полноценным оперативником уже не быть? Ни за что. Но… В понедельник снова в лавку, снова телефон и ворчание стрика Дрожко? И скука? И острое ощущение собственной ненужности? Джош бы отказался, однако… Черт за язык дернул, никак иначе. Кивнул:

— Согласен. Что и когда я должен буду делать?

— Отлично! — обрадовался Беккер тоже слишком уж искренне и натурально. — Завтра вас проинструктируют, всё расскажут и выдадут материалы. Я рад, что вы возвращаетесь к настоящей работе, Джозеф!

— Значит, завтра… А где? Я должен буду явиться в Отдел? — Джош чужой радости не доверял. Он тягостно раздумывал над тем, как добираться до Отдела на другом конце города на общественном транспорте, если не знаешь маршрута.

— Нет, зачем же. Ждите завтра с утра у себя дома, скажем, к десяти. К вам придут. Ваша напарница телепортистка.

— Напарница?! Женщина?! — стул качнуло повторно.

— Ага. Женщина, — с легким удивлением подтвердил Владимир. — А что? Она хороший специалист. Завтра вы в этом убедитесь.

— Но…

— До завтра, пан Джозеф. С вашего позволения — дела, дела…

— До завтра… — Джош и возразить-то ничего не успел, а Беккер уже где-то у двери, прощается с Марицей. Тут, наконец, явилась Гнежка с заказом. И Джошу оставалось только пить кофе и соображать, во что вляпался. Закончить дело. Женщина-напарница. Великий Свет. Он и раньше-то с женщинами не работал, тогда еще — чтобы не заставлять Луизу ревновать. Сейчас он просто не хотел работать с женщиной. Женщину нужно прикрывать, заботиться о ней, помогать, ещё черт знает что. Вопрос — а справится ли Джош? И хотя Беккер говорил, что отвечает за свое решение… или как-то так… это же невозможно! Это… абсурдно, в конце концов!

Раздумывая над свалившейся на голову напастью, Джозеф просидел в кафе дольше, чем обычно, и ушел только когда стало слишком шумно и ориентироваться в пространстве сделалось почти невозможно. На улице столкнулся с каким-то прохожим, дома чуть не разбил кружку. Долго шарил в стопке принесенного из прачечной белья, пытаясь вспомнить, какая из рубашек выглядит поприличней. Позвонившему узнать, как у приятеля дела, Мартену отвечал рассеянно, ни словом не обмолвившись о Владимире Беккере и его странном предложении. То ли боясь спугнуть удачу, то ли наоборот — чтобы только не сбылось. В конце концов, всё это так подозрительно и ненадежно. Ремарка слушал в пол-уха, невнимательно, спать лег поздно и с час ворочался, не в силах успокоиться. Разумеется, проснулся опять среди ночи с криком. Черт бы побрал этого Беккера, это давно закрытое дело и этого напарника женского пола! Это что, к Джошу няньку приставили, или как? Хотя кто бы обижался… Слепой идиот.

Глава 2.

Утром встал раньше обычного, несмотря на субботу, десять раз подумал, а не позвонить ли в Отдел, не отказаться ли. Но не стал, кое-как намешал растворимого кофе, с отвращением проглотил, зато побрился с особым тщанием, потом бродил по комнате, соображая, не слишком ли грязно и все ли вещи на своих местах. Свою новую комнатку Джош никогда не видел, но предполагал, что она не особо презентабельна. Конура, скорее всего. И правильно, зачем тратиться на декор, если жилец все равно ни хрена не видит. Но Джош понадеялся, что хоть чисто. Эжен был в среду, сегодня суббота. Порядок.

А напарница оказалась не по-женски пунктуальна — в дверь постучали в тот же момент, что и затренькал радио-будильник, поставленный на десять. Замок послушно клацнул, на пороге неуверенно пошуршали и нерешительно замерли.

— Здравствуй, Джозеф.

Джош, уже готовый произнести заранее заготовленное «Рад вашему визиту, проходите, пожалуйста», так и застыл с раскрытым ртом. Этот голос Джошу уже был знаком, и хорошо знаком. Когда-то. Но ведь люди меняются, и голоса тоже меняются. Не может быть, чтобы…

— Здравствуйте, — еле выдавил парень, делая неопределенный жест рукой и надеясь, что жест выйдет приглашающим — не держать же на пороге. Только внутрь заходить не спешили, шумно выдохнули и осторожно, огорченно поинтересовались:

— Не узнал?

— Мэва?.. — несмело предположил Джозеф.

— Правильно. Мэва. Ещё помнишь, значит… — гостья воспользовалась наконец приглашением Джозефа. Проходя мимо. Обдала парня холодноватым запахом улицы и теплым — своих волос.

— Мэва, но как же так?… — на автомате Джозеф прикрыл дверь, на автомате же нашарил дверцу гардеробного шкафа, там должны быть свободные «плечики». Мэва поймет, найдет, на что повесить свое… что на ней там одето. Она. Конечно, догадалась, застучала металлически, вжикнула застежкой-«молнией». Убитым голосом вопросила:

— Неужели не рад?

— Рад…

Джош действительно был рад. Только к радости примешивалась изрядная доля изумления, а еще — тоски и стыда. Мэва… Мэва Коваль была старинной, еще с Колледжа, подругой — вместе учились на криминалистике, и в глупые беззаботные семнадцать между ними что-то начиналось. Что-то, что они так и не решились назвать любовью, и что переросло не в роман, а в категорию «боевого товарищества» и оставалось таковым аж до двадцати двух, когда их, «молодняк», только-только поступивших в Отделение зеленых юнцов, распределили по разным группам. Мэву — в технический и экспертизы, Джоша — в «полевой». Ещё некоторое время они держали связь, ходили куда-то на выходных, но общность интересов исчезала, и еще пропало нечто неуловимо-важное и… У Мэвы появился Николен — ревнивый, хмурый и черноглазый детина под два метра, у Джоша — Луиза, тоже ревнивая до невозможности. Через некоторое время Мэву вообще перевели в Лодзь, на должность аж начальника местного экспертного отдела — образование, полученное в Колледже, котировалось очень высоко. А затем она, не проработав и года, совершила по неопытности ошибку, даже оплошность скорее, и не так уж сильно была виновата, но на местечко начальника нашлось много желающих. И Мэву с шумом и треском поперли с должности, понизили до рядового эксперта и законопатили в окраинный Колодень. Было ясно, что карта Мэвы разыграна и на ее карьере поставлен жирный крест. Джош, помнится, звонил ей тогда, сочувствовал, но отвечала она сухо и неохотно — её, честолюбивую и гордую, сильно уязвило произошедшее. Джош не думал, что когда-нибудь еще с ней встретится. И он был безмерно счастлив, только не хотел, чтобы Мэва видела его… таким. Он тоже был гордым, только на свой лад. Оперативника Джозефа Рагеньского более нет, чего вам еще нужно?

— Хорошо. Я тоже очень рада, Джош. — Тихо, очень убедительно проговорила Мэва. И призналась. — Я скучала.

Ответить не дала, она вообще не любила сантиментов и «слюней», и то, что произнесла вот это коротенькое «скучала» — почти подвиг. Значит, правда соскучилась. Только больше ни за что не признается. Затараторила:

— Здорово, да, что нас в одну «упряжку» назначили? Вот честно — никогда бы не поверила!.. А я тут принесла кой-чего перекусить. Я голодная, в Колодне сейчас вечер, еще не привыкла, организм живет старыми ритмами…. — На столе стучит нечто тяжелое. Джош аккуратно присел на стул — когда женщина, а в особенности Мэва, на кухне, лучше ей под руку не попадаться. Особенно если не видишь ничего. — …Да и тебе не помешает — ты отощал изрядно. На сухом пайке тебя держат, что ли? — То же самое, что и Гнежка. Только раньше сидела на диетах перманентно. Как сейчас, неизвестно. Но накормить страждущего товарища была готова хоть в три часа ночи. — Ты по-прежнему любишь грибное рагу и бараньи отбивные? И виноградный сок? — Мэва — ангел во плоти, посланница небес. Или Геба, разносчица нектара и амброзии. — Где тут у тебя кухня? Мда… Тут хоть брей твою посуду, она натурально плесенью заросла. Ты в курсе?

Нет, в курсе Джозеф не был, хотя ему и казалось, что чего-то на кухне (то есть в закутке, исполняющем роль кухни) творится не того, но понять не мог. Может, и не получится ничего с работой… Даже скорее всего не получится, тут и к гадалке не ходи. Но, по крайней мере, кто-то приберет в квартире (по-настоящему, не так, как это делают мужчины) и хоть раз накормит нормально. Надоели уже котлеты вареные…

— Так, посуду я тебе помою. Рагу разогревать? Или ты не хочешь есть?

Есть Джош хотел, и еще как. И съел бы рагу даже не гретым — от него пахло уютом и опять тоской по прошлому. А Джош был голоден — часа два назад глотнул кофе натощак, с волнения мерзкие полуфабрикаты в глотку не лезли.

— Так, и еще тебе нужно скатерть на столе заменить. Слушай, ты что, один живешь? А Луиза? Или… кто-то еще?

— Один. — Ощущение счастливого почти волнения ухнуло куда-то вниз тяжелым камнем. Один. Не только Мэва удивлялась. А Джошу одному было комфортней — ни от кого не зависеть. После лазарета мама все пыталась увезти к себе под Закопане или остаться жить в Джошем в Познани. Он не позволил. У себя в деревне мать — уважаемая женщина, сельская знахарка, по Службе выполняет функцию магического надзора, народ ее боготворит. И могла бы, в принципе, обеспечить и себя, и сына, даже если бы Джош вообще целыми днями на печи валялся, в потолок плевал. Но там Джош был бы всего лишь… «слепой сынок матушки Добронеги» или что-то вроде. Здесь, в Познани, он тоже никому особо нужен не был, но в городе для него эту видимость нужности создавали. Добронега же, для которой видимости никто не создавал, в городе чувствовала себя неуютно. Она ничего не говорила, но Джош чувствовал — те три месяца в шумном мегаполисе при сыне еле вытерпела. Не привыкла она. После смерти мужа пятнадцать лет прожила в родной деревушке, а если и выбиралась когда в город, то только по острой необходимости и на пару часов. Так что она уехала, а Джозеф остался. Правда, она звонит раз в неделю — чаще он ей звонить запретил. Ни к чему это.

— Извини. — Неловко буркнула Мэва. И без всякой взаимосвязи с предыдущим сообщила. — А у тебя мило.

Чтобы поддержать разговор, Джош старательно кивнул и с любопытством поинтересовался:

— А как это — мило? Я просто не видел ни разу. Расскажешь?

И, кажется, своим вопросом собеседницу огорчил. Она помолчала, потом, погремев тарелками, удрученно подвела итог:

— Значит, совсем ничего не видишь. А я надеялась — хоть немного. Или там…. Думала, раз тебя на работу возвращают…

Вздохнула. И уже делано бодро принялась перечислять, мерно что-то нарезая на разделочной доске:

— Ну, у тебя зеленые с золотым обои, золотистые шторки на окнах. Пыльные, кстати. Я их в прачечную сдам, если ты не против. Затем — стол и стулья светлые, орешник. Ковер бежевый. Шкафчики светлые. Люстра под богемское стекло, опять зеленая. Ковер, между прочим, можно бы уже и пропылесосить….

Джош слушал болтовню Мэвы — с описания интерьера она перепрыгнула на перечисление хозяйственных дел, которые, по ее мнению, просто необходимо провернуть в ближайшее время, затем на погоду в Познани и Колодне, на какие-то там события Наверху — со странной смесью благодарности и раздражения.

Мэва нервничала, это чувствовалось. Она и раньше, когда волновалась, становилась говорлива. И чем больше волновалась, тем говорливей делалась. Геометрическая прогрессия. Так вот, сейчас по прежней «шкале степеней волнения» — баллов девять из десяти. Неужели ее так потряс облик старого приятеля? Или нечто иное?

Мэва закончила шаманить с посудой, поставила на плиту… чайник, точно. Усадила Джозефа к столу, сама устроилась поблизости. И это все хорошо и по-дружески, почти как раньше, только…

— Мэва, послушай, а как получилось, что тебя ко мне… приставили? И что вообще эта странная работа должна означать?

Мэва снова тяжело вздохнула, что совсем не вязалось с ее легкомысленной трескотней.

— Я думала, ты объяснишь. Меня буквально выдернули вчера утром. В приказном порядке велели собираться и отправляться обратно в Познань, в прежний отдел. На неопределенный срок. Сам Беккер. Сказал, ты возвращаешься к работе, а меня назначил к тебе в напарники. Сказал, что это шанс реабилитироваться. Я думала, это ты меня к себе попросил.

— Не просил. Я вообще не знал, кого поставят, мне только сказали, что женщину. Хорошо, что про тебя вспомнили, — непонятно, но хорошо. Ведь в отделе десять женщин, и можно было не возиться с вызовом из иногородних отделений не особо ценного работника. — И со мной тоже лично Беккер говорил. Вчера. Пришел в кафе, где я обычно кофе пью после работы. Представляешь, такая шишка в каком-то кафе?! И вроде как только для того, чтобы попросить меня закончить дело. Был бы совсем идиотом, подумал бы, что действительно ему зачем-то нужен. В общем, не знаю, почему согласился.

Чем дальше, тем подозрительней Джошу казалась история, в которую он попал. Сам по себе он бы еще со скидкой на «благотворительность» согласился верить, что действительно нужен для дела. Но вкупе с Мэвой…

— Странно. Я не знаю, что и думать…, - озвучила общую на двоих мысль женщина.

— Мне это не нравится, вот что.

— Мне тоже. Почему мы? Для чего?

Точно. Самый главный вопрос. В отделе полсотни оперативников — здоровых, опытных, зрячих и еще бог знает что. Однако Беккер выбрал слепого мага без Сил и опальную специалистку в области экспертизы — даже не «полевичку», на серьезное дело. И тут три варианта объяснения.

Первый, самый оптимистичный и оттого нереальный — новый начальник в заблудших овец своего отдела верит. Или разглядел в них доселе невидимые, скрытые таланты-самородки. Этот вариант можно отметать сразу — и звучит-то смешно. Вон, тех же Мари и Анастази почему-то не вызывают высокие начальники и не предлагают заняться «настоящей работой». Второй вариант — та же богадельня. Во всяком случае, в отношении Джоша. Мэву, может, еще ничего, примут обратно. Вероятней даже, что это для Мэвы шанс и богадельня, а совсем не для Джозефа. Третий вариант напрашивается сам собой и предполагает множество нюансов. Либо Беккеру на самом деле плевать на результаты расследования, и он обратил на дело внимание исключительно в порядке надзора, как человек, заступающий на новую должность. Тогда после «настоящей работы» Джоша и Мэвы он всего лишь пометит дело как раскрытое и сдаст обратно в архив. Либо…На дело Беккеру не плевать настолько, что он долго искал и нашел-таки двух неудачников-аутсайдеров, лишь бы случайным образом дельце не раскрылось. А значит — подстава. И тогда следующий закономерный вопрос — что с этого расследования Беккеру и почему он материалы не смог спокойненько припрятать под сукно или в те же архивы?

Так что — чрезмерный оптимизм, богадельня или подстава? В принципе, ответ на этот вопрос лично для Джоша имел чисто академический интерес, поскольку больше его подставить, чем он сам себе «удружил», вряд ли возможно. А вот Мэву жалко. Если что, могут вообще со Службы попереть. Она такого удара не переживет. Все ж таки интересно, что за фрукт этот Беккер.

— Не знаю. Опять какие-то интриги, вероятно. Я отошел от дел, даже сплетен последних не знаю. Придется разбираться на месте. Тебе разбираться. Я в этом деле бесполезен и беспомощен, сама понимаешь.

— Джош…

— И не нужно меня жалеть или утешать, я уже смирился. Просто теперь я…такой, — странно, но расписываться в своей беспомощности стало легко. Вышло просто и без надрыва. Привычка, похоже. — Так вот, я не о том. Просто осваиваться заново придется тебе самой, здесь я не помощник. Кстати, ты должна была вроде меня проинструктировать и принести материалы?

— Да, верно. Сейчас рассказывать, или поедим сперва?

— Валяй сейчас. И, кажется. где-то в шкафчике, на второй полке есть кофе приличный, только у меня никак сварить нормально не получается. Может, получится у тебя?

Получилось, разумеется. По комнате поплыл вкусный горьковатый аромат, а инструкции оказались простыми и понятным — ничего сверхъестественного.

— Работаем мы с тобой по полдня в Отделе — бумажные дела типа архивов, экспертизы, отчетов. Потом — по своему усмотрению: тренажерка, разъезды по необходимости. Затем у меня еще какие-то там курсы повышения квалификации вечерние три раза в неделю, а ты свободен. Меня вроде припишут в постоянный штат. Мне практически пообещали место в отделе экспертизы по раскрытии дела. Так что, Джош, ты как хочешь, а я намерена в нем разобраться. Мне нужно это место. В Колодне я с ума сойду со скуки.

— Я понимаю. — Пошловато вышло, как в кабинете психоаналитика. — Я постараюсь. Но ты сказала про тренажерку… Мне тоже нужно туда ходить? Мне же вроде нечего там делать?

Мэва неопределенно, но явно неодобрительно хмыкнула и шумно хлебнула кофе:

— Разленился, ага? Лентяй лентяем! Небось и зарядку по утрам не делаешь?

— Нет.

— Нда, пан Рагеньский, стыдно. Помнится, раньше ты и дня без своих утренних пробежек прожить не мог. В любом случае — в тренажерку будешь ходить. Насчет этого особые распоряжения, тебе даже какого-то инструктора специального выделили — по два часа в день.

— Свет, зачем?! Я ж ничего не могу!

— Поглядишь. И вообще, тебе полезно. Слушай, ты чем весь год занимался? Неужели только и работал в магазине? Мне говорили, я не поверила. Не узнаю тебя…

— Tempora mutantur, et nos mutamur in illis, помнишь?

— Если бы только тempora… Впрочем, не важно. Что было, то прошло, а нам нужно идти вперед. А конкретно — тебе в тренажерку, мне на курсы.

— Когда? Сегодня? — забеспокоился Джозеф. Сразу, с ходу, еще немного бестолково осмысливая возвращение в свою жизнь старой подруги, возвращаться и в привычную оперативную жизнь он готов не был.

— Сегодня суббота, балда. А завтра — воскресенье, мозги твои, консервированные в томатном соусе. — Хихикнула Мэва. После «балды» и «консервированных мозгов» потеплело в груди: что бы там не поменялось, но манера зубоскалить и поддразнивать приятеля осталась у Мэвы совершенно прежняя. — Отдел кроме дежурных патрулей не работает. А за эти выходные мы должны материала наковырять, вот что. Я тут целую стопку отчетов принесла, работы хватит. Сама еще не смотрела, получила вчера поздно вечером. Так что у нас двое суток и примерно семьсот листов. Осилим?

— Не знаю…, - Джош имел ввиду, что раньше-то бы справились, но теперь, когда Мэве придется все вслух ему читать, как дебилу…

— Я т-те покажу — «не знаю»! Я т-те покажу! — темпераментно возопила новая напарница. — Мне нужна эта работа, понял, балда?!

— Понял, понял… Работаем.

Но легко сказать — работаем. Оказалось, работать за год Джош порядком отвык. С утратой зрения потерял выработанный годами навык, а ничего нового взамен не усвоил. А еще он совершенно позабыл, чем конкретно занимался перед несчастным случаем. Просто ушло из памяти, затерлось чем-то неприятным, неопределенным, чем-то, что было в промежутке между «логовом» некроманта и лазаретом. А сейчас нужно было вспоминать. Да еще вспоминать вместе с Мэвой — шаг за шагом расписываться перед ней в своей глупости. Она брала очередной лист, мелко исписанный закорючками Джоша, с трудом разбирала, читала вслух и требовала пояснений. Доставала протоколы — и снова требовала рассказать то и это…

Дело это перепало Джозефу неожиданно и даже случайно. Никто и внимания бы не обратил на закономерность. Никто бы ее просто не заметил. Джош заметил — себе на горе. Три трупа Светлых — факт будоражащий, но не чрезвычайный. Светлая, вообще не состоящая на Службе — «выпита» до дна. Еще один Светлый, скромный библиотекарь в Архиве — один из множества, уже преклонного возраста. Даже не столько от «осушения» умер, сколько от старости — сердце не выдержало. Поэтому, когда тело нашли, сначала в заключение о смерти вписали «сердечную недостаточность». Потом уже, в процессе обязательной магической экспертизы выяснили, что не все так просто. Третья жертва была оперативницей, только рангом повыше — из администрации Отделения. И тоже выпита и брошена в темном переулке. Так что жертвы были слишком уж разными, чтобы заподозрить нечто общее. И сначала расследования действительно шли поодиночке, Джозефу подкинули расследовать первое из преступлений, потом уж — где-то услышал, где-то случайно просматривал — нашел два похожих по способу убийства. Потребовал экспертизы — «почерк» убийцы подтвердился. Смущали мотивы, то есть — их видимое отсутствие, смущала география. Однако детективное чутье Джоша упорно вело его вперед. Затем так же случайно вырисовалось иное, не по способу совершения преступлений, сходство — неявное и даже не имеющее вроде практического приложения. Во всяком случае, Джош тогда так и не догадался, куда его приладить, просто взял на заметку. Все три жертвы так или иначе имели отношения к Энергиям. Первая Светлая, Анита Марнес, из так называемых независимцев-оппозиционеров. Сначала работала в одной из лабораторий Верхнего, потом начала высказывать очень уж смелые, граничащие с крамолой теории (о том, что, де, в природе имеются источники нейтральной магической энергии, не принадлежащей ни Верхним, ни Нижним, и что управляться с ней способен любой мало-мальски обученный маг любой «расцветки»). За что ее тихо-мирно «ушли» в отставку, но изысканий своих Анита не прекратила. И, поговаривали, что поиски ее увенчались определенным успехом. Старичок-библиотекарь смелостью и свежестью взглядов или научной одаренностью не обладал, зато заведовал в Архиве секцией литературы и документов, в том числе секретных — опять же по Энергиям и их естественным месторождениям. Оперативница же, третья жертва, возглавляла подразделение по контролю за источниками магии и пресечению их нелегального использования.

Итак, общность, пусть и искусственная, притянутая за уши, была на лицо. Да и умертвили Светлых путем, фактически, выкачивания энергии. Только как это связать с мотивами маньяка, Джош определенно не знал. Хотя по уликам и спискам зарегистрированных в Познани Темных убийцу отыскал.

Дальше пошли сплошь «косяки» и глупости, и даже халатность. Напарник, и так скорее формальный, занятый параллельно в другом расследовании, внезапно заболел — и Джош поперся на задержание один. Вроде бы исправный амулет разрядился, но возвращаться за новым было лень — понадеялся на свои файеры и боевые навыки. И когда с первого взгляда не понравился этот подвал, поднялись смутные предчувствия, мысленно высмеял себя за трусость и суеверие и полез ломать дверь. Деревянная скользкая лестница в темноту запомнилась последней.

Так что объяснить что-то конкретное Джош вряд ли бы сумел. К счастью, в стопке среди прочего обнаружилось и досье на некроманта. Вживую Джош его не видел, а если видел, то из памяти вымаралось, но в досье было вклеено фото. Мэва долго разглядывала, а потом сказала, что тип неприятный, характерно криминальной внешности. Его, впрочем, уничтожили при задержании, более его можно не опасаться. Только вот и не допросишь его больше. И дело можно было бы считать закрытым, однако специалисты считали, что у маньяка были сообщники. Вот их и предстояло найти. И выяснить мотивы.

Потом Мэва зачитывала собственный джозефов отчет — и Джош изумлялся, насколько «высоким штилем» он умел тогда изъясняться. В общем, материалов было много, но половину из них составляли заключения всяческих экспертиз и фотоматериалы, описи улик, вещдоков.

Наконец Мэва милостиво предложила перерыв на обед, часу в четвертом, когда уже устала читать вслух, а Джош почувствовал, что окончательно отупел. Сама сбегала в супермаркет, сварганила на скорую руку густой, сытный суп и объяснила, что пока она в Познани, полуфабрикатов в рационе напарника не потерпит. Между прочим сообщила, что выгребла из холодильника последние мороженные котлеты и отдала собачкам на улице. Вот пир у блохастых четвероногих гаврошей…

В восемнадцать — ноль-ноль торжественно объявила, что осилили уже двести пятьдесят листов. Помнится. Раньше Джош за рабочий день и по шестьсот «заглатывал». Он все щупал ненароком исписанные листы — когда-то слышал, что слепые могут читать по оттискам. У него вот не выходило ни буквы разобрать. И вообще он чувствовал себя как… бесполезный придаток, обузу, с которой Мэве приходится возиться. Хоть плачь.

Решили работать до восьми. На следующем листе, едва начав читать, Мэва запнулась и шумно охнула.

— Что там, Мэва? Читай же!

— Джош, тут… «Протокол номер один о регрессном сканировании памяти второй степени сотрудника отдела по борьбе с магической преступностью Джозефа Рагеньского»…, - изумленно процитировала Мэва. — Джош, тебя что, сканировали?! — торопливый шелест бумаги. — И, Свет, три раза?!

— Мэва, я почти не помню, честно говоря….

— Протоколов, во всяком случае, целых три. Свет, как ты выдержал?! С энергетическим истощением, наверняка с травматическим шоком?! И с ума не сошел? И тут везде подписи о твоем добровольном согласии… Неужели соглашался? Добровольно? Или принудили?

— Подписи? Серьезно? Может, и подписывал, но я ничего не помню. Читай уже, хоть узнаю, что они из меня вытрясли.

— Джош, я поверить не могу… Я не знала. — Удивительно. А Джош полагал, что все косточки оперативнику Рагеньскому перемыты уже на десять раз, и неосведомленных в этом деле не осталось. — Читаю. «Отчет номер один о регрессном…». Ну, это опустим, титулы тоже не нужны, так… Вот. «Испытуемый ввиду энергетического истощения нестабилен, в связи с чем процедура проводится в щадящем режиме…» Заботливые какие. Не могли подождать, когда ты поправишься?! «… У испытуемого наблюдаются дрейф сознания, галлюцинации, бред. Время и дата начала сканирования — пять: тридцать от четвертого ноября две тысячи шестого года по Познани. Регрессия — полгода…» Слушай, а почему — полгода? Ты разве полгода этим делом занимался?

— По срокам, наверно. Первую магичку убили полгода… то есть уже полтора года назад.

— Ясно. «Регрессия — полгода. Испытуемый сопротивляется сканированию, подсознательный блок третьей степени. Шесть: ноль три — блок взломан». Ого, полчаса ломали! Потом расскажешь, где обзавелся таким крутым блоком? «…В воспоминаниях интимно-личностного характера искомая информация (дело? 3686-п) отсутствует. В межличностном общении — на уровне уже указанной в досье. Мыслительные операции — обнаружение взаимосвязи событий А, В и С через общность интересов погибших. Полный отчет прилагается…», - еще шорох листков и возмущенное. — Джош, отчета тут нет!

— Спросим в архиве. Наверно, забыли. — Очень странно было обсуждать собственные воспоминания, забытые в казенном архиве. А еще невероятней было осознавать, что в этих воспоминаниях пошарили — обстоятельно обсмотрели и обсудили ВСЁ (даже в постели с Луизой, даже… в сортире?). И Джош лежал перед ними абсолютно беззащитный, и не мог даже ничем прикрыться. Блок откуда-то взявшийся (Откуда? Джош не умел ставить ментальные блоки! Никогда!) они взломали в тридцать минут.

— Ладно, в понедельник спрошу. Так вот, «…отчет прилагается. Тринадцать: сорок пять — приступили к изучению временного промежутка между двенадцатью-тридцатью второго ноября две тысячи шестого года и часом — сорока пятью третьего ноября этого же года (до обнаружения испытуемого дежурной оперативной группой в подвале дома сорок семь по Платтен-штрассе)…». Ооо… Это когда ты… ослеп?

— Да, — коротко и сухо.

- «…Обнаружен новый блок. Взломать не удается. Четырнадцать: сорок — взломать не удается. Пятнадцать: тридцать — взломать не удается. Шестнадцать: тридцать — у испытуемого признаки крайнего истощения. Семнадцать: ноль-ноль — состояние испытуемого критическое, нарушение дыхания, асфиксия. Прекращение исследований…» Господи, Джош! Они же тебя чуть не угробили! И ради чего? Что это вообще за дело такое?!

«Хреновое дело, очень хреновое дело», - тоскливо подумалось Джозефу. Вот откуда взялись эти три месяца в лазарете и откуда — провалы в памяти. Его рассудок ломали и крошили, а он и не помнит ничего. Он много раз пытался припомнить — ничего не выходило. Но все же он попытался вновь. Вот он просмотрел списки. Вот — нашел адрес того парня. Вот — «прыгнул» почти точно по адресу. Вот — оглядывался, полчаса ползал под дождиком по кустам вокруг коттеджа. Потом проверил амулет — тот мигал тревожно-красным. Вот запихнул его в карман… Идиот! Тысячу раз — кретин, дурак! Любой новичок знает, что на задание ходят «упряжками»!.. Вот дверь. Вот лестница. Вот провал. Потом холодно, плохо и темно. Чужие голоса над ухом. Потом мама и Луиза. Всё.

— Тут еще два протокола! Это уже пытки какие-то!

— Читай дальше. Я должен знать, что было в подвале. Это важно.

— Точно — пытки. Джош, я не буду это вслух читать. Весь второй отчет — как они твой блок ломали… Это ужас.

— Мэва, читай!

— И опять твоя подпись о согласии на сканирование стоит, надо же. Никогда не поверю.

— Мэва!

— Во втором ничего важного. Кроме того, что второе сканирование они начали на следующее же утро и дважды… нет, трижды доводили тебя до критического состояния. Убила бы. Так что перейду сразу к третьему. При втором сканировании они все-таки взломали твой блок, но позволили тебе отдохнуть часиков пятнадцать. В третьем уже начинает то, что тебя интересует. «… Отчет номер три…. Состав Комиссии… Испытуемый стабилен при поддержке энергетического донора (реанимационная бригада Иерарха Кшиштофа, состав…)» Короче, ты тогда вообще на последнем издыхании был.

Да, вероятней всего. Обиды на Иерархов Джош не испытывал — в конце концов, ничего этого он не помнил — только все нарастающее изумление. Верхние, большая часть из которых исповедует принцип ахимсы — и такое варварство? Со стороны действительно выглядит бессмысленной жестокой пыткой. Без согласия регрессия проводится только в отношении преступников, слишком велика вероятность свести человека с ума. Добровольцев при таком раскладе почти не находится. А тут — три раза подряд в течение трех суток. Это что же за причина подвигла Иерархов на такое явное нарушения принципа милосердия и гуманизма? И нет, добровольно Джош не подписался бы ни под одним из предложений сканирования, не говоря уже о трех подряд. Наверняка он просто был не в себе.

— Читай дальше.

- «Блок снят, в восемь: ноль-ноль приступаем к сканированию. Очевидно искусственное вмешательство в память испытуемого — скачкообразность, неоднородность, нечеткость, затемнения отдельных фрагментов. Фрагмент первый — испытуемый ведет наблюдение за домом подозреваемого. Необычных деталей не обнаруживает. Двухэтажный коттедж, красный кирпич, магический фон отсутствует. У испытуемого разряжен защитный амулет. Возможно, работает какой-то глушитель магии. По мнению компетентных лиц — широкополосный, типа «завеса» или «буран». Испытуемый принимает решение проникнуть в помещение без поддержки и прикрытия…» Джош, ты идиот! Ты еще больше идиот, чем раньше! Ох, нет, прости… Я бы, наверно, так же поступила.

— Наверно. — Свои ошибки в свете чужих комментариев?

- «… Фрагмент два. Испытуемый обнаруживает дверь в подвальное помещение. Производит вскрытие. Начинает спуск вниз. Дальше — затемнение. Очевидно, утрата сознания. Причины не выяснены. Продолжительность — неясна. Фрагмент три — восприятие исключительно эйдетическое (возможно воздействие наркотика — мнения специалистов разошлись), эмоциональный фон ровный, мыслеформы вялые, неопределенно-неясные. Высокий потолок в трещинах, возможно, зафиксирован по рукам и ногам, лежит на твердой холодной поверхности. Свет слабый, прыгающий (пламя свечей — обряд?). Монотонно повторяющиеся фразы — в реконструкции слова обряда призвания Силы. Затем — режущая боль. Поочередно запястья и лодыжки (раны от острого, предположительно кинжального типа, предмета залечены при поступлении в лазарет). Процедура похожа на жертвоприношение (в данном случае — кровь Светлого). Лицо подозреваемого и голоса еще как минимум трех человек, испытуемому не знакомых. Действия явно ритуального характера. Фрагмент четыре — вспышка, боль в области сердца и затемнение. Испытуемый демонстрирует максимальную двигательную активность, наблюдаются симптомы буйного бреда. Дальнейшие изыскания бесспорно повлекут летальный исход.»

Джошу внезапно стало страшно, как в первые дни в лазарете. Тогда он в основном бредил, но в минуты просветления, кажется, как сумасшедший вцеплялся в чьи-то руки и умолял его не бросать, не уходить. Постоянная паника и ощущение полной беспомощности, помноженной на внезапную слепоту. Так вот, сейчас Джош обнаружил, что сидит, крепко зажмурившись, хотя теперь в этом нет ровно никакой необходимости, и вцепившись в край кровати ледяными пальцами. Опять возвратился чертов холод первых дней после…

— Джош, ты чего? Тебе нехорошо? Я ж говорила — не нужно это читать.

— Нет, все в порядке. Ничего. Я просто пытался вспомнить, чтобы дополнить… — Заглядываешь в подвал. Вниз, как в колодец. И накрывает чернотой, как ржавой металлической крышкой. Нет, обряда он точно не помнил. — Там в шкафу на третьей полке мой свитер. Не затруднит подать? Похолодало, ты не заметила?

— Нет, не заметила. Сейчас подам. И закончим на сегодня. Уже девятый час.

Страх схлынул, сменившись стыдом. Что за позорная паника? Все нормально, ничего не произошло. Или бывшему оперативнику Джозефу теперь и страшные сказочки читать нельзя — кисейной барышней будет в обморок падать? Нет, не в этом дело. Просто на миг Джошу показалось, что… крышка захлопнулась.

— Да, пожалуй. Сколько листов мы осилили?

— Триста. И все-таки я не пойму — за что с тобой так жестоко? Так даже с преступниками не поступают! Это негуманно!

— Правильно. С преступниками не поступают. Преступников убивают при задержании, и их больше уже ни о чем не спросишь. А так поступают с добровольцами, — через силу, сквозь зубы выдавил Джош. Та крышка продолжала быть где-то рядом — висит над головой. — Думай, Мэва. Ты теперь не эксперт, а детектив.

Женщина долго молчала. Неуверенно начала:

— Они искали нечто очень важное. Настолько важное, что рискнули тобой. А Беккер, кажется, хочется понять, что они искали. Поэтому подсунул нам эти отчеты. Только отчеты неполные — ни одного приложения.

— Я полагаю, приложений нам не дадут.

— Бред какой-то. Беккер не знает, чего Верхние искали. Он подсовывает нам этот отчет, чтобы ты… — и стыдливое молчание.

— Чтобы я вспомнил, очевидно. Кроме меня никто вспомнить не сумеет. А вчера он приходил в кафе, чтобы лично убедиться, что я вменяем.

— Кстати, не обижайся, но то, что ты вменяем — странно в высшей степени. В пятидесяти процентах случаев сходят с ума уже при первом сканировании, а уж при последующих…

— Я и сходил, очевидно. Но меня очень хорошо лечили. Видимо, им было стыдно. Или нет, не так — им было нужно, чтобы… — Кое-что Джозеф все же помнил. Какие-то обрывки, наверно, еще из лаборатории. Что-то вроде… «В лазарет его! И ничего не жалеть! Кшиштоф, ты лично отвечаешь за его выздоровление!» Потом ласковые руки, которые совсем не ласково начинают вдруг хлестать по щекам: «Оставайся в сознании! Терпи! Немного уже! Потом поспишь!». Потом уже почти четко — мама плачет, ее за что-то темпераментно отчитывают. Впрочем, Джозеф не ручался, что из этих обрывков действительно было памятью, а что — клочками бреда. — Так что мне повезло. Меня интересует другое — почему дело подняли именно сейчас. Не слыхала, что-то подобное происходило в последнее время?

— Не слыхала, но я поспрашиваю.

— Замечательно… — Беспокоило еще одно. Важное, ускользающее, как подсказывало отсутствующее детективное чутье. — Но всё-таки эти блоки? Откуда? Нет, я серьезно их не ставил, я просто не умею. У меня пси-эм-магии отродясь не было.

— Любопытно, да. Знаешь, я слышала, кое-у кого врожденные бывают. Несмотря на отсутствие способностей. Впрочем, если раньше никто не замечал… Или эти ставили? Ну, которые тебя… Но зачем? Если тебя всё равно собирались убивать? Или не собирались?

— Или не собирались… — эхом откликнулся Джозеф, снова ёжась, даже в этом своем свитере. Холодно… — Теперь уже неизвестно. Теперь только вспоминать.

— Именно. И уже не сегодня. А у нас с тобой рабочий день закончился. Всё. Об остальном поговорим завтра. утро вечера мудреней. Разогреть ужин?

— Не сложно. Поедим, и я пойду к себе.

«К себе» — это, как выяснилось, специализированная «халявная» гостиница для командированных в Познань Светлых. Мэва монотонно пояснила — пустынно, чисто, в целом терпимо, жить можно. Гостиница располагалась тоже где-то недалеко от магазинчика-квартирки Джозефа, буквально в паре кварталов. Но женщина категорично предупредила, что во второй раз «топать ножками» не станет, а «прыгнет» в прихожую квартиры Джоша — ровно в десять, и чтобы он уже «изволил поверх трусов натянуть брюки и рубаху», поскольку «почти голого самца» она тоже не потерпит.

И точно — пришла ровно в указанное время, благоухая свежими хвойными ароматами. Второй день в компании Мэвы сенсационных открытий в расследовании не принес, однако наметился определенный план действий. Мэва посчитала, что просто необходимо навестить лабораторию Аниты Марнес (если она еще существует), посмотреть библиотеку и отдел, где работала убитая оперативница. Еще она хотела покопаться в вещах, поговорить с сослуживцами и родственниками убитых. Джош же планировал тихо отсидеться в отделе и надеялся, что на допросы свидетелей Мэва его не потащит. Он знал, что прежде всего должен разобраться с собственной памятью, и только после искать…ну, если так можно выразиться… нечто вне себя. Он ночь не спал толком, все вспоминал. Только и добился, что проснулся с больной головой и в полном душевном смятении. Провал оставался провалом. Очень пригодился бы допрос некроманта, но тот крепко мертв, и тут уж ничего не поделаешь. Самым скверным в этом расследовании моментом был срок — если дело не распутывается в первый месяц, пиши, пропало.

И — навестить логово некроманта. Вот оно точно сохранилось в неизменном виде — «карантин» в таких местах Темной силы вводится минимум лет на десять.

А Мэва пришла с бутылкой хорошего бургундского, тортом (наверняка пошло-розово-кремовым — Джош впервые порадовался, что не видит этого эстетического кошмара), ветчиной и прочими атрибутами скромного застолья. Сообщила, что они не отметили встречу, и необходимо исправить оплошность. После бутылки на двоих темнота вокруг Джоша мягко завибрировала, голос Мэвы сделался тише и интимней, и потянуло на откровенность. Их обоих потянуло — Мэва тоже заметно расслабилась. Рассказывала анекдоты, заразительно смеялась. Потом наклюнулся разговор «за жисть». И Джош и не понял, как в ответ на историю о «хаме и подлеце Николене» принялся долго и нудно рассуждать насчет Луизы. Он давно не пил и никогда особо стоек к воздействию алкоголя не был. Язык слегка заплетался, но он все равно храбро защищал Луизу от нападок Мэвы. В результате чуть не поссорились. А затем вдруг оказалось, что он сидит, уткнувшись носом в теплое мягкое плечо напарницы, его бьет озноб. А Мэва гладит его по голове. Хоть спасибо, обошлись без пьяных слез. Это точно. Но утром все равно было стыдно.

* * *

— Мэва, еще раз — у меня все нормально с одеждой? Рубашка не мятая?

— Все нормально, успокойся. У тебя паранойя, вот точно. Раньше тебе ничего не стоило явиться на работу или на занятия изрядно помятым, весьма небритым, да еще нечесаным. А тут…

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю. И вряд ли когда пойму. Идем уже.

Ловко прихваченный Мэвой под локоть, Джош стоял перед парадным входом в родной Отдел уже минуты три и все никак не позволял напарнице ввести себя внутрь. То спрашивал про рубашку, то — про прическу, то про то, чисто ли выбрит. Мэва уже тихо закипала, и пора было посмотреть правде в глаза — Джозеф Рагеньский боялся и повернул бы назад, если бы не подруга.

— Все, Джош, мне надоело. Ты выглядишь отлично, выбрит идеально и вообще просто герой-любовник или полицейский года с журнального постера. Идем.

Джозефа одарили шутливым подзатыльником и потащили. Потащили в хищно клацнувший створками дверей проем, а дальше — в оглушительный шум, явно необычный для Отдела в это время суток. Да и вообще ни в какое — шум и Отдел слишком несовместимы. Тишина и благолепие казенного заведения и нынешний карнавально-дикий гам? Джозеф растерянно замер, рядом замерла Мэва. Шум не стихал. Шум и Джош в последнее время сочетались примерно в той же степени, что и Отдел с этим самым шумом. Теперь, отсутствие зрения, Ян пользовался преимущественно слухом и сейчас ощущал, что… ослеплен дважды. Он беспомощно вцепился в локоть напарницы — как испуганный пятилетка.

— Мэва, что?…

А грохот вдруг сделался понятным, обернулся слаженным:

— Джо-зеф! Мэ-ва! С воз-вра-ще-ни-ем!!!

— О, Свет…, - простонала Мэва. — Джош, это они нас встречают.

И зашептала почти в громе голосов беззвучно:

— Улыбнись. Улыбнись же! У тебя лицо как у приговоренного к смерти.

Джозеф наконец сообразил — когда у кого-то день рождения, стены украшаются шариками и плакатами, а весь отдел прячется под столами, и с появлением именинника внезапно выскакивает и горланит поздравления. Джош старательно улыбнулся и одними губами прошептал:

— Мэва, там, небось, шарики еще?! И мишура?!

— Нет, только плакат. Твоя фотография и моя… — не шибко довольно прошипела в ответ Мэва. И уже громко и радостно-фальшиво, туда, в шум. — Спасибо! Ребята, это очень мило… Мы растроганы. Джош, ты растроган?

— Да, да… — вот чего-то подобного Джош и боялся. А ведь он всего лишь хотел тихонько зайти и незаметно проскользнуть в свой старый кабинет, или в любой другой свободный угол, и работать.

Шум не стихал, но перешел в беспорядочные выкрики, вопросы. Джоша усадили за какой-то свободный стол в приемной и все-таки оставили в этом шуме в покое — с жадными вопросами накинулись уже на Мэву, поскольку если Джош новостью не был давно (если его каждую неделю навещали и, пардон, собирали и сдавали в прачечную его грязное белье, сколь это ни унизительно), то вот Мэва… Мэву не видели года три, да еще напряженно следили за ее карьерой — сначала за внезапным взлетом, а затем за таким же неожиданным падением. И искренне сочувствовали кажется (или очень достоверно фальшивили), несмотря на былую зависть и перешептывания за спиной. Ребята в отделе подобрались в общем хорошие, душевные.

Джош сидел себе в сторонке и особо не прислушивался к чужим, не касающимся его разговорам, но почти помимо воли оседало:

— Где-где? Колодень?! Это такой город? Ууу, глушь!..

— Да, не слишком близко, а что поделаешь?

— … Ну, заслужила, значит.

— А надолго к нам?

— Надеюсь, на постоянную работу.

— Ну и хорошо! Хоть пара вменяемых товарищей в отделе будет! В смысле — ты и я! — острил Эжен. На него шикали с притворной обидой… Похоже, на звание «нормальных» претендуют довольно многие товарищи в Отделе.

А у Джоша — голова шла кругом от запаха работающих компьютеров, звона перекачивающейся магии вперемешку с гудением процессоров, от ощущения близости, родства с этой приемной, и кабинетами, там, дальше, за стеклянными дверями. С Отделом, где два года подряд Джош ощущал себя на своем месте и думал, что вот он, смысл жизни. Джош вообще полагал, что самые счастливые его годы прошли именно здесь, что Служба была лучшим, что с ним могло случиться.

— Ну что, Джош, как ты? — негромко осведомились из светлого пятна слева. По голосу Джош легко опознал «Мастодонта» Эрни — старейшего оперативника Отдела Эрнеста Гауфа. Эрнест по меркам «полевой работы» действительно был чуть не глубоким старцем — очень за пятьдесят, и при этом умудрялся регулярно сдавать все положенные нормативы иной раз и получше «молодежи». И он был единственным (или Джошу так казалось), кто после несчастного случая заглядывал к парню по собственному почину, добровольно, не из-под палки или «в порядке очередности» — всего раза четыре, но и этого Джошу показалось достаточно. В первое свое посещение Эрнест дал дельный, но злой совет «не тонуть в слюнявом оплакивании собственной искалеченной судьбы, а жить дальше, поскольку слепота — всего лишь особенность, к которой можно и нужно приспособиться». Хороший совет, разумный. И его, как и прочих хороших и разумных советов, было очень сложно придерживаться…. Но Джош старался. Иногда получалось, иногда — не очень. И все-таки слепота — нечто более серьезное, чем шестой палец на руке.

В конце концов, мир обустроен зрячими для зрячих. До своей слепоты Джош даже и не подозревал, насколько. Первые месяцы ему вообще казалось, что темнота вокруг — не взаправду, нужно только пошире раскрыть глаза или проснуться. А смиряться и привыкать оказалось непросто. Тот же пан Эрнест и не представить себе, наверно, не мог, сколь сложно. Очень просто давать хорошие советы, и ощущаешь, скорее всего, себя при этом удивительно правильным и милосердным….

Джош осваивался, только по-прежнему чувствовал себя неуютно в помещениях, где невозможно добраться до ближайшей стены за три шага. Но за совет, разумеется, поблагодарил.

— Ничего. А вы, пан Эрнест?

— Да живой пока. Вот, работаю помаленьку. Староват уже, конечно, для оперативки, скоро меня молодые потеснят…, - тихий смешок, намекающий, что Эрнест стариком себя ни в коей мере не считает. Так, иронизирует.

— Не думаю, пан, что в ближайшее время найдется хоть кто-то, способный вас потеснить, — улыбнулся Джош.

Собеседник загремел стулом (металлический скрежет по полу — стул) и оказался с парнем на одном уровне. Пожалуй, приблизительно в метре или чуть дальше.

Джош улыбался и ждал. Это только вежливая прелюдия, Гауф никогда не вступает в разговор только от нечего делать. Он наверняка имеет, что сообщить «интересненького».

— Ты бы — потеснил… Нескоро, конечно. Ума бы поднабраться, напарника толкового… Может. Даже и я бы взялся… — задумчиво пробормотал Эрнест. Кажется, исключительно для себя, не предполагая, что Джозеф услышит. — Поживем — увидим. Так что, Джозеф, возвращаешься к работе? Рад?

— Безмерно, — уныло кивнул парень.

— Вижу твое «безмерно». И понимаю. Чувствуешь себя не в своей тарелке? — Эрнест как всегда проницателен до омерзения. Нет, не так. Он совершенно определенно сочувствует и искренне заинтересован, но Джош привык жить один. Под его камень вода не текла.

— Есть немного.

— Ничего, скоро привыкнешь. Вам с Мэвой выделили один кабинет. Тут, первый по коридору слева. Обставили там все по высшему разряду, кстати сказать. Даже диван притащили, представь.

— Любопытно.

Диван — вещь в оперативном хозяйстве просто незаменимая, когда на дежурстве вторые сутки подряд, и возможность ноги вытянуть хоть минут на двадцать воспринимается настоящим подарком судьбы. Поэтому диваны есть (то есть — были раньше, в бытность Джоша оперативником) в паре кабинетов, в приемной и в комнате дежурных. Но зачем диван людям, собирающимся проводить в отделе от силы пять-шесть часов в день и пришедших ради расследования одного-единственного дела?

— Именно что любопытно. Но не только это. Сам ваш с Мэвой вызов несколько странен, ты не находишь?

— Нахожу. И ничего не могу понять, — признался Джош. Похоже, Эрнест — человек, который сумеет прояснить ситуацию. — Зачем старое дело ворошить?

— Значит, ты тоже ничего не знаешь? Насчет планов начальства? — уточнил Гауф.

— Нет, откуда бы? Я в полнейшей растерянности…

— Как и все мы, — Джошу показалось, что собеседник пожимает плечами. — Тогда слушай….

Голос Гауфа понизился до таинственного шепота:

— Беккер этот (непонятно, что за птица) появился в Отделе с месяц назад, но сначала был вроде бы просто исполняющим обязанности старика Садницки. По-настоящему его назначили только на прошлой неделе. И могу тебе сказать — опыт у меня в таких делах есть — ведет он себя как человек, которого в любой момент могут снять. Но самое странное не в этом, в другом — его мало заинтересовали наши нынешние дела, всю неделю копался в твоем. Рылся в архивах, читал досье, разговаривал с экспертами. Один раз даже — сам краем уха зацепил — насчет твоей слепоты. Извини, конечно… А потом смотрел данные на Мэву. Нас насчет тебя расспрашивал.

— Насчет чего именно? — напрягся Джозеф. Интерес начальства, которое, как известно, по-новому метет, настораживал.

— О, много насчет чего. Насчет степени твоей слепоты, насчет твоей адекватности (он почему-то считает, что ты должен быть то ли безумен, то ли просто со странностями; опять же — почему?), насчет того, с кем ты живешь… Даже насчет твоих отношений с Луизой. Затем — насчет того дела, что ты распутывал. Не говорил ли чего странного или непонятного…

— Не понимаю.

— Слушай дальше. Затем он собирал досье на Мэву. Задавал тоже довольно необычные вопросы. Что вас с ней связывает, спали ли вы с ней (еще раз извиняюсь) и почему разбежались. Но это еще можно объяснить, если он собирался собрать вас в «упряжку». А вот дальше совеем ни в какие ворота не лезет: верная ли, амбициозна ли, как у нее с деньгами, принципиальна ли и берет ли «халтуру», почему так часто меняет напарников, и тому подобное. Ни о чем пока не говорит?

— Пан Эрнест, я…

— Потерял хватку. — Констатировал Гауф. — Мэву вызвали в пятницу утром. По прибытии она, вероятно, имела разговор с Беккером. Её здесь не видели, но вроде была. То есть — была здесь, но — была здесь, однако не вышла поздороваться и поболтать с бывшими коллегами. А к тебе заглянула только в субботу с утра, кажется? И, разумеется, теперь не расскажет, о чем беседовала с Беккером. Итак. Оперативник Джозеф Рагеньский, что скажешь?

— Она не была уверена, что останется. Она гордая, и не хотела… — неуверенно начал Джозеф. Ему весьма неудобным казалось обсуждать напарницу вот так, за спиной. Чем-то смахивало на разговоры кумушек на лавочке. Из разряда — перемыть косточки соседкам и знакомым, поругать правительство… — Возможно, сначала хотела ознакомиться с делом….

— Мэва гордая, ты верно сказал. — Ещё сильней понизил голос Эрнест. — А еще амбициозная и честолюбивая, что король Казимир. И явно изнывающая от тоски и раненого самолюбия в своем Колодене. Стала бы она раздумывать над предложением взяться за дельцем, которое вернуло бы ее на нормальную работу, позволило бы встретиться со старым приятелем? Дельце, которое возвратило бы ей статус? Думаю, нет. Так почему она медлила?

— Не знаю. — Гауф определенно к чему-то клонил, к чему-то нелицеприятному для Мэвы, а возможно — и самого Джоша. — Потом освежишь свою память, припомнишь общую и девиантную психологию. Очевидно, что что-то в предложении Беккера ей не понравилось настолько, что она раздумывала, а не уехать ли обратно. Что это могло быть? Либо ей не понравился сам будущий босс, либо работа в паре с тобой, что маловероятно, а возможно, ей поставили некое условие, противоречит ее принципам… Из тех, что не дают ночами спать спокойно. Или проще — неудобным показалось.

— Вы хотите сказать…

— Спокойно. Может, ей просто обещали заплатить меньше, чем она рассчитывала… Или наоборот. Слишком много. Понимаешь, на что я намекаю?

— Нет! — снова громче, нежели позволяют приличия.

— Все ты прекрасно понял. Но это так, к слову. Я не думаю, чтобы… Просто… Короче, выражусь предельно ясно — я не верю, что вас по-настоящему вызвали, чтобы раскрыть дело. Оно имеет скверный запашок. Заинтересованы Верхние, возможно, Нижние, заинтересован Беккер. Дело ты раскрыл только наполовину, а уже полетели головы. Сняли двух «шишек»-Координаторов из Камеры магических энергий, уволили главного архивариуса, а что там в подвале у вас с некромантом было — не узнаешь, некромант как-то подозрительно быстро ликвидирован при задержании. А дело сдали в архив с грифом секретности третьего уровня допуска. С тебя подписки о неразглашении не брали?

— Нет. Я ничего не знал. Вообще. Отстал от жизни… Три месяца в Лазарете… А потом как-то безразлично стало.

— О, кстати. Хорошо, что напомнил. Твои три месяца в Лазарете… Что с тобой делали? Три месяца изоляции и опять доступы секретности. Не удивляло, что никто из Отдела не проведывал?… А нас просто не пускали. Допустили только твою мать и Луизу. Всё. Впрочем, не мое дело. Но еще одна любопытная деталька — если Беккера так интересует расследование, почему он не назначил тех же Эжена с Багом. У ребят лучшие показатели раскрытия за квартал.

— Вы тоже считаете, мы не сможем раскрыть дело? — очень тихо подвел итог Джош.

— Я так не думаю. Я думаю — вы не должны его раскрыть…И они сделают все, чтобы не раскрыли. Но повторяю — это не мое дело. Это теперь твое дело. А я просто не хочу, чтобы такой хороший парень как ты во второй раз попал меж жерновов чужих разборок. А ты думай — в особенности, насчет амбиций и верности твоей напарницы, ее материальных затруднений, и того, стоит ли вообще соваться в это дело. Может, ну его… А то госпожа Марнес вот погибла, а наш прежни босс заметно сдал и изрядно поседел после того случая….

— Пан Эрнест…

— И вот, значит, эта грудастая красотка и говорит нашему скромнику… — Вдруг совершенно иначе, тоном человека, повествующего фривольную историю, заговорил Гауф.

При чем здесь грудастая красотка, Джош сразу и не понял, хотел переспросить — не послышалось ли? Но разъяснилось — Гауфа перебили весело:

— Пан Эрнест, а вы, я вижу, уже взяли Джоша в оборот? Опять анекдотец не для дам?

— Извини, Мэва, просто парень совсем скис, пока вы там галдели, как стая чаек на берегу. Вот и развлекаю, как умею.

— О, спасибо. Тогда позвольте мне его забрать…. Джош, идем. Нам покажут наш кабинет.

И опять с Джошем поступили, как с собачкой на поводке — дернули и потянули. Но он еще успел расслышать осторожный шепот: «Подумай… и не спеши. Торопиться некуда».

А неспешно подумать пока представлялось невозможным — «показывали» кабинет. Что Джошу было в высшей степени неудобно. Опять. Чтобы освоиться, ему нужно было пощупать стены, посчитать шаги, ладонью провести по поверхностям столов, потрогать все, на них лежащее. А сделать это при посторонних он стеснялся. И чувствовал себя как в космосе — везде темно, непонятно, и совершенно не знаешь, что будет дальше. Поэтому, пару раз запнувшись и врезавшись в стол, он добрался до своего нового кресла и в него упал. И опять терпеливо ждал, пока все поуспокоится. И все-таки оставили в покое — ушли, плотно прикрыв за собой двери. Мэва непонятно вздохнула в упавшей тяжело, словно раненная птица, тишине. Легонько скрипнуло ее кресло. Тоже села, значит. Устала от общения или изображает? Скучным голосом изрекла:

— Боже. Я думала, на месте съедят. А тебе как приемчик?

— Изрядно…, - учитывая «обряд» приветствия и специфическую заботу пана Гауфа о «хорошем парне».

— Не думала, что меня здесь еще помнят, честно говоря. Я тут всего год проработала.

— У нас хороший отдел. — Даже слишком. Вон, калекам и неудачникам тоже местечко найдется.

— Да, очень. Так работаем?

— Работаем. Слушай, Мэва, а о чем с тобой говорил Беккер? Ну, когда задание давал?

— Ммм? Беккер? — вопрос, похоже, застал Мэву врасплох. Может, своим видимым отсутствием логической связи с контекстом разговора, может… еще чем, — Д ни о чем таком, в общем. Давал инструкции, обещал место в Отделе, про жизнь спрашивал. А что? Это важно?

— Да нет, просто любопытно. Забудь.

— Ну, смотри. Ладно. Теперь работаем?

— Ага.

Хорошо Мэве, она все видит. А вот Джошу с пространством кабинета еще осваиваться и осваиваться. Сейчас, на глазах у Мэвы, он делал это со смесью стыда и злорадного удовлетворения. Стыда — как справлять естественную нужду прилюдно, хотя, наверно, не так… Неподходящее сравнение — стыд, какой испытывает сидящий на паперти калека с пластиковым стаканчиком для подаяния. Джош догадывался — его неуверенные ощупывания мебели, хождение с вытянутыми руками (трость сегодня дома оставил, Мэва сказала, побудет его глазами) и натужные попытки представить комнату в воображении — выглядят жалко. И все-таки — злорадное удовлетворение — мне больно, а вам, наблюдающим, хотя бы… неприятно. И еще — хотели оперативника-калеку? Получайте! Впрочем, бред сивой кобылы.

Комната оказалась небольшая — пять на шесть шагов, диван — чисто символический, «офисный», но мягкий и глубокий, столы — компактными, окно — в дальней стене, большое, двустворчатое, метра полтора шириной (это к вопросу об удобстве этого «запасного выхода»; раньше решеток на окнах не было, как сейчас — неизвестно) Ощупывать стены на предмет картин и полок Джозеф уже не стал. Все-таки постеснялся.

— Теперь работаем.

Дочитывали недочитанное, обсуждали. Потом Мэва сбегала в архивы за новой порцией этого сомнительного чтива. Так увлеклись, что пропустили обед. Увлеклись неприятно — снова читали отчеты о сканировании памяти. Джоша не покидало ощущение чего-то важного, но упорно пропускаемого на промежутке между снятием последнего блока и воспоминанием о некроманте. Что интересовало Мэву, понять было сложно. Что интересовало Мэву? Что означают те полдня, что женщина, очевидно, взяла на размышления о задании? Правила ведения допроса и визуализированные методы выявления лжи Джош знал на пять с плюсом. К несчастью, ни один из них не смог бы помочь слепому детективу. Чертов Гауф! Понятно, что оперативник Рагеньский здесь никому не нужен, да Джош и не собирался задерживаться в отделе, но подозревать Мэву черт знает в чем?!

В половине третьего в дверь деликатно постучали и позвали «пана Джозефа» на тренировку в тренажерку. А «панне Мэве» перепало расписание вечерних курсов повышения квалификации.

* * *

Инструктора звали Конрадом, ему было двадцать четыре, и он искренне верил, что сумеет снова сделать из Джозефа полноценного оперативника. Он объяснил, что только что закончил трехгодичные курсы по адаптации людей с, как он стыдливо выразился, «альтернативной системой ориентации в пространстве», и сдал выпускной экзамен на «отлично». Факт этот Джозефа несказанно развеселил — разумеется, приставили к «почти настоящему оперативнику» «почти настоящего специалиста», юнца зеленого без какого бы то ни было опыта работы. Так же Конрад сообщил, что считает — Джош вполне сумеет заново освоить все приемы оперативной работы от ближнего боя до… ну, учитывая еще и утрату магических способностей… скажем, стрельбы. В ответ на скептическое хмыканье заявил, что прекрасно своего нового клиента понимает, поскольку сам сейчас носит повязку на глазах — чтобы полностью войти в положение Джозефа. Даже предложил потрогать и убедиться. Джош отказался, вместо этого сообщил, что в дальнем правом углу зала что-то горит, поскольку оттуда тянет паленым.

Конрад переполошился, долго копошился по углам, бормотал, что в любом случае должна была сработать сигнализация. Джош же нашарил ближайший мат и наслаждался ситуацией. Ничего, разумеется, в углу не горело, но об этом знал пока только Джозеф.

— Ничего тут не горит, вы ошиблись, — начал было новый джозефов инструктор. — Я все просмотрел…

Это значит — торопливо сорвал с глаз свою дурацкую повязку и забегал по помещению в поисках незамеченного очага возгорания. Разумеется… Легко и до обидного (обидного слепому Джошу) просто.

— Именно, посмотрел, — перебил Джозеф. С деланным равнодушием пояснил. — Вы — сняли повязку и посмотрели. А я не могу снять повязку. Я, знаете ли, слеп. Совсем. Такие не работают в оперативке. Такие не расследуют убийств. Такие не участвуют в задержаниях особо опасных преступников. Так что кончайте втирать мне про свое «войти в положение и сделать полноценного оперативника» — это по определению невозможно, а убирайте свою долбанную повязку и выполняйте свою работу. Договорились?

Не нужно было с парнем так грубо. С людьми помягче как-то надо, поделикатней… Впрочем. Джош последний год не особо общался с людьми, подрастерял лоск. А бедный паренёк аж минуту молчал, не зная, что ответить. Наконец сдавленно откликнулся:

— Да, я понял… пан Джозеф.

— И — Джош. Просто Джош, никакого «пана». И не волнуйтесь, мне дополнительной мотивации не нужно. Для меня эти занятия — работа, за которую мне платят деньги.

— Хорошо… Джош.

В этот день Джош учился бегать по кругу. Нет, без шуток. Просто бегать по залу периметром в двести шагов, не врезаясь в стены. Сначала — вдоль стен, елозя по шершавой поверхности ладонью, привыкая. Потом уже без помощи рук. Заодно обнаружил, что физическая форма оставляет желать лучшего. Права была Мэва, нужно было хоть зарядку по утрам делать. На десятом круге бега в умеренном темпе дыхание сбилось, пришлось останавливаться отдыхать. На пятнадцатом привык, выучил расположение матов и снарядов, почувствовал себя уверенней. Забавно, но Конрад бегал вместе с ним, подбадривая и комментируя. На следующем занятии обещал начать занятия стрельбой.

Постояв под душем минут десять, сменив мокрую от пота спортивную форму (хорошо, Мэва с утра посоветовала прихватить) на привычные рубашку и брюки, Джош почувствовал себя бодрым и готовым признать, что в мире по-прежнему достаточно приятных вещей, ради которых, возможно, стоит жить. Впервые за уже сколько месяцев он смотрел в будущее с некоторым подобием оптимизма. Всего лишь бег. Попрощался он с Конрадом куда доброжелательней, чем поздоровался — и даже улыбнулся на просьбу обязательно приходить завтра в это же время, не пропускать тренировок. Пообещал прийти. В конце концов, это работа — Джоша и его «специального» инструктора. Беспокоила только Мэва. Зря Гауф это сказал.

Глава 2

Джош завел собаку. Огромного лабрадора по кличке Гай Юлий Цезарь. Такое длинное имя — исключительно дань породистости пса, в обиходе все равно окликаемого коротко — Цезарем. В питомник выбирать его ездил с Мэвой — неосторожно заикнулся о том, что подумывал завести собаку-поводыря, только не знал, каким боком за это дело взяться. Мэва ухватилась за идею обеими руками, куда-то звонила, к кому-то ходила, хоть Джош и отнекивался, отговаривал и ругался беспардонности некоторых. Скорей для вида, разумеется.

Однако уже на следующий день (вот это скорость…) после работы Джозеф, крепко удерживаемый напарницей под локоть, ехал в автобусе по откуда-то выисканному женщиной адресу — с совершенно детским ощущением праздника и ожидания подарка. Довольно странное ощущение, признаться… В автобусе народу было, как семечек в подсолнухе, но Джош с Мэвой стояли на свободном пятаке — пассажиры опасливо обходили слепого стороной. Затем многоголосо галдели птицы, галки или вороны, и Джош сообразил, что они с напарницей где-то за городом. Пахло дождем и отчего-то известью. Через пять минут спокойного шага Мэва остановилась, постучала о металлическое, трудно заскрипели тяжелые ворота, и Джош понял, что они на месте. По натужному скрипу в воображении нарисовались ковано-литые ворота — в тяжеловесном плетении растительного орнамента, огромные и обязательно выкрашенные в черный цвет.

От ворот Джозефа с Мэвой встречала хозяйка питомника, производившая впечатление ходячего сорочьего гнезда — трещала без умолку, только-только позволяя своим потенциальным клиентам вставить пару слов, тут же тонущих в вольном разливе хозяйкиной болтовни. Мэва, кажется, находила такую болтливость довольно милой, Джоша же она напрягала — вкупе с веселым собачьим лаем воспитанников заведения она окончательно сбивала с толку, мешая ориентироваться в пространстве. А еще — чем ближе к цели поездки, тем больше он сомневался, а нужна ли ему вообще собака?

Но отказываться все равно поздно — хозяйка, пани Турянская, с придыханием восторга сообщила:

— Нам вчера позвонили… Наш питомник как раз готов предложить молодому человеку сразу три варианта. Сейчас поглядим, в смысле…, - замялась, сообразив, что молодой человек глядеть не особо сейчас способен, именно поэтому и нуждается в «вариантах». — В общем, у нас есть отлично выдрессированные лабрадоры — все породистые, разумеется, с хорошей родословной. Они у нас сейчас как раз на прогулке в вольере. Вот, мы уже пришли.

Джоша подвели к мелкоячеистой сетке ограждения (она была мокрая, холодная и наверняка измазала пальцы ржавчиной), а пани Туряская принялась объяснять, скорей для Мэвы:

— Самый крупный, цвета топленого молока — Галл, два с половиной года, прошел полный курс обучения, только и ждет хозяина, чистопородный и даже лауреат Лодзьского конкурса. Самая мелкая, черная — сука, Баядерка Анита, она молоденькая, год и девять месяцев, заканчивает обучение. Несколько капризна. Тут, пожалуй, могут возникнуть сложности. Третий, тоже черный, наша гордость, призер прошлого Варшавского конкурса, Гай Юлий Цезарь. Очень добрый, спокойный, отзывчивый пес. Два года, три месяца. Курс подготовки проходил в Варшавском кинологическом обществе, поэтому несколько дороже, чем остальные наши питомцы… — после намека на цену хозяйка многозначительно умолкла.

Джош тут же хотел о стоимости собаки и спросить. Он слышал, что такие животные — удовольствие весьма и весьма недешевое. Но Мэва успела вставить раньше. Лаконично бросила:

— Оплачивается Верхним.

Ого! Джош даже не поинтересовался, куда именно Мэва его потащила за собакой, но, получается, тоже какое-то околомагическое заведение? И — собаку оплачивает Верхнее? Широкий жест. То-то Мэва вчера раза три к Беккеру бегала. Нужно будет потом поинтересоваться, с чего такая щедрость.

— Поняла. Со мной уже связывались, но деталей мы не обговаривали. Значит, в средствах молодой человек не стеснен? Ну и отлично. Так выбираем?

— Да, — неловко кивнул Джозеф под переливчатый собачий лай. Как именно нужно будет выбирать, он не знал. Но обнаружилось, выбор предоставлялся только формальный — за него выбирал некто, подошедший почти бесшумно, мягко взявший под локоть и потянувший за собой в вольер. Оказалось, дрессировщик. Пахло преющей травой и осенью, под ногами мягко пружинила напоенная водой земля. Инструктор по очереди подводил собак, давал погладить и пощупать — и Джошу лизали руки и лицо, весело тявкали, испачкали грязью брюки и куртку, обдали новым запахом — мокрой псины. Парню понравились все три пушистых жизнерадостных чуда, и если бы спросили, определиться с выбором Джош бы вряд ли сумел. Впечатления сплелись в клубок — хотелось и того, и этого, и вот даже эту… Или кто из них кто? Кто Баядерка (ну и кличка, однако), а кто Галл? А кто призер Цезарь? Но помогли. Среди поглаживаний, вылизывания протянутой руки весомо сообщили:

— Третий, Цезарь. Молодому человеку подойдет идеально.

Тот, инструктор-дрессировщик.

— Цезарь? Уверен? — издалека прочирикала пани Турянская.

— На все сто. Анита мелковата, а Галл стал какой-то нервный. Позавчера еще приметил, а сегодня за кошкой погнался. Боюсь, вообще придется выбраковать. Так что однозначно Цезарь.

— Пан Рагеньский? Согласны с выбором? — подошла — грузно прошлепала по лужам, сразу представляясь женщиной тяжеловесной, основательной «конструкции» — хозяйка питомника.

А что Джошу оставалось, кроме как согласиться, раз уж он толком и не видел, кого выбирает, и в принципе не различал, где и кто?

— Я думаю, специалисту видней.

— Ну и славненько. Забыла познакомить — пан Рагеньский, это пан Кшиштоф, наш лучший дрессировщик. Вы еще познакомитесь ближе, курс обучения у нас десятидневный, время будет. А я побежала, у меня, кажется, еще клиент…

Да, и Джош совсем не был готов — был даже ошарашен! — оказывается, купить собаку — это еще полдела. Другая половина — научиться с этой собакой управляться. Целая наука, как обнаружилось.

И жизнь Джоша круто, внезапно, резко поменялась. Время, которое раньше плелось и тянулось невыносимо медленно, теперь летело и неслось на всех парАх — Джош и не поспевал за ним, и нисколько этим фактом не огорчался. По крайней мере, скучно больше не было. А если что и огорчало, так только ход расследования — оно стало в тупик. Ничего не дали ни посещение Мэвой жилище некроманта, ни новый опрос родственников и друзей жертв. Джош уже давно отнес бы дело к категории безнадежных и сдал бы в архив, но… Исключительно благодаря нему у Джоша все это и было — тренировки, галопом несущееся время и Отдел. А Беккер и не торопил. Не заглянул ни на второй, ни на третий, ни на восьмой день работы. На девятый у Джоша взыграла совесть…

— Пан Беккер, можно к вам?

До двери начальства Джозефа любезно проводил Якоб. А скоро, возможно, будет провожать Цезарь. Мэва сказала — Цезарь черно-траурный и слегка высокомерный, как ребенок английского лорда от крестьянки — первый парень на деревне. А еще Цезарь Гай Юлий, только не консул и не диктатор, а пес — влажный холодный нос, тыкающийся в неуверенную ладонь в поисках угощения, гладка и густая шерсть и звонкий, выразительный лай. Завтра уже разрешат привести его к себе домой.

— Пан Рагеньский? Пожалуйста-пожалуйста, заходите. Как дела? Как продвигается ваше расследование? — в кабинете пахло растворимым кофе и приторно-сладкими женскими духами, но самой обладательницы духов в помещении не было, начальник Отдела был один. Джош почувствовал это с порога. А Беккер затопал слоном, подскочил к гостю (парень снова прикинул, сколь начальство должно быть грузно, чтобы производить такой шум), подхватил под локоть и потянул куда-то. — Присаживайтесь, пожалуйста. Рассказывайте…

— Рассказывать особо нечего, — а кресло в кабинете шефа куда комфортабельней, чем аналогичные предметы мебели у рядовых сотрудников Отдела. — Время упущено, дело «глухое». Вам, право, стоило назначить нормального детектива вместо меня.

— Вас что-то не устраивает? Вам не нравится ваша работа? — в голосе пана Владимира Джошу почудилось беспокойство. — Чего-то не хватает? Может, нужны еще какие-то специалисты?

— Мне не нравится только одно — полное непонимание ситуации. Зачем вам понадобился именно я? Мучит и не дает покою, знаете ли. Не верится, что вы уж так на меня рассчитываете. Скажите, это богадельня или что? Личный инструктор, оплаченная собака… Я навел справки, обученная собака-поводырь стоит примерно тридцать тысяч злотых. Это четверть стоимости моей прежней квартиры в центре города. Понимаете, я не могу работать, если не понимаю задания. Так что, совесть у Верхних взыграла или вам что-то нужно конкретно от меня?

— Разумеется… — вздохнул Беккер. — Я имею дело с первоклассным детективом.

Джош такой неуклюжей лести предпочел не заметить, ожидая продолжения. Хотя, конечно, почуять, что где-то кроется лажа и подстава — для этого гениальнейшие умственные данные нужны….

— …И не спорьте, зрение или магические способности здесь ни при чем. Раскроете это дело, опять возьму в постоянный штат. И ваше недоверие вполне обосновано. Но давайте это будет аксиомой — нам нужны именно вы. Никто иной заменить вас не в силах. Зачем — не спрашивайте. Аксиома. И вторая аксиома — я готова ждать сколь угодно долго и идти на любые затраты — Верхнее не обеднеет. Всё, что необходимо… — Многозначительная пауза и еще один вздох: «как от сердца отрываю» — должно быть. — И зарплату вам могу поднять, если не устраивать. Но сообщников некроманта вы мне найдете.

— И как же я должен их находить? Родственники и друзья жертв их не видели, следов аур, сами понимаете, уже не сыскать… Так что вывод напрашивается сам собой. Эти сообщники… Вы хотите, чтобы я их вспомнил. Не нашел, а именно вспомнил, да? Думаете, я их видел?

— Первоклассный детектив, я же говорил. — От дважды повторенной, отдающей лестью похвалы Джош поморщился. — Правильно. Вы их точно видели, просто не помните. А это очень важно. Почему — опять же говорить не стану. Но, боюсь, сами догадаетесь рано или поздно. Вы подошли к объяснению вплотную. Ещё один шаг, и разгадка перед вами…. Ну вот, опять сказал слишком много, — что-то настроение у Беккера сегодня… вздыхательное. Так и сочувствуешь бедному болтливому начальству. — А вы вспоминайте и ищите. Кроме вас этого никто не сделает.

— Верхние проводили сканирование трижды, моя память была как на ладони. Почему бы просто не поднять архивы. Те приложения, которые нам с Мэвой не перепали?

— Там ничего нет. Но в памяти у вас нужная информация хранится, это точно. Я вам все-таки дам те приложения, хотя некоторые сведения в них… Так вот, у вас еще один блок, взломать который не удалось. Ломка привела бы к вашей гибели. И не спрашивайте, откуда он у вас — я не знаю. У вас вообще было три кольца блоков, поставить которые под силу только пси-эму высокого уровня. Сломали из них только два, которые попроще. Так что, сами понимает, теперь очередь за вами. И разу уж я был с вами максимально откровенен, что скажете?

— Вряд ли мне когда-нибудь удастся. И имею ввиду — вспомнить. Уже почти год пытаюсь.

— А вы походите по тем местам, поопрашивайте свидетелей сами, не посылая панну Коваль. Попробуйте психотеатр. Ещё у нас есть специалисты, практикующие легкие галлюциногены… В конце концов, просто расслабьтесь и подумайте…

Выйдя за начальника, Джош так и не понял, а нужен ли этот последний разговор был вообще. Во всяком случае, Беккер был честен. Ну, насколько могут быть честны все эти важные, высокие персоны, «шишки» в кожаных креслах. Но он сказал — Джош в шаге от разгадки, чего-то, что объяснило бы интерес Верхних к скромной персоне пана Рагеньского и этому любопытному, но в общем рядовому дельцу.

До их с Мэвой рабочего места Джош добрался по памяти и без приключений. Удивительно, что к нему, такому, в Отделе привыкли легко и быстро. Ещё удивительней — обошлось без сочувственных перешептываний за спиной.

* * *

В кабинете было тихо и, Джош сразу понял, пусто. Похоже, Мэва вышла. А что, обеденный перерыв, имеет право. Но, откровенно говоря, отсутствие Мэвы порядком раздосадовало парня — новости от Беккера жгли язык, так и рвались с губ. Однако, поразмыслив, Джош пришел к выводу, что все к лучшему — будет время на обдумывание и «фильтрацию» полученной информации. А пока…

На днях принесли вещдоки — использованные м-кристаллы, некоторые вещи убитых, ритуальный кинжал некроманта. И лежать все это барахло должно было на столе Мэвы. Джоша привлекал прежде всего кинжал. Не по-доброму так привлекал, до напуганных мурашек по спине — этим самым кинжалом некромант, вероятно, и собирался в конце концов прикончить опустошенного, распластанного, как лягушка на прозекторском столе, Джоша — на алтаре неизвестных пока сил.

Кинжал этот притягивал и манил к себе свою несостоявшуюся жертву как магнитом. И Джош рискнул пошарить по столу напарницы в отсутствие хозяйки. Под ищущую руку подвернулись стопка бумаг, чуть не с Пизанскую башню и такая же кособокая, пара книжек, ручка, пачка фотографий, сотовый телефон и крохотный стеклянный пузырек — колбочка. Пузырек вещью на столе напарницы был новой и заинтересовал Джозефа. Духи? Лекарство? Поднеся пузырек к носу, Джош понял, что скорее последнее — пахло больницей, стерильностью и визитом к стоматологу. А еще, где-то на дне запаха притаилась сладковатая гниль чего-то порочного и манящего. Густо-алое, мягкое, приторное. Естественно, Джошу оперативнику с дипломом Колледжа и «отлично» по криминалистике, был знаком этот запах. Опиаты. Синтетические или натуральные, не разберешь, но… В пузырьке — наркотик. Пузырек — на столе Мэвы. Скорее всего, нечто нетяжелое, возможно — полулегальное. А Беккер как раз советовал, предлагал буквально пятнадцать минут назад попробовать легкие галлюциногены. Какое совпадение.

Джош легонько встряхнул пузырек. Не таблетки, жидкость, скорее всего спиртовой раствор. Удобно подлить в кофе. Накапать в салат или суп. Опять же, диван рядом.

Поддавшись смутному, интуитивному порыву, Джош быстро припрятал пузырек во внутреннем кармане форменной куртки. Попытался было расположить разворошенные вещи по местам, но быстро плюнул на бессмысленную затею, возвратился за свой стол. Буже буквально через пару минут возвратилась Мэва, громко хлопнула дверью, сразу оповещая о своем дурном настроении.

— Ничего! Абсолютно никаких зацепок! Это безнадежно! Дохлое дело, понимаешь?!

— Похоже на то, — осторожно согласился Джош. — А что конкретно случилось?

— В том-то и дело — ничего! За девять дней расследование не сдвинулось ни на йоту! Последние свидетели уже окончательно все забыли. Разговаривала сейчас с бабусечкой, консьержкой в доме Аниты. Старая маразматичка! Она вообще позабыла, что Анита когда-то жила в их доме! Просто не помнит! Я ей фотографии показываю, а она у меня же и спрашивает, что это за женщина! И все, хоть тресни. И ума не приложу, где теперь еще разыскивать свидетелей. Безнадежно…

— Не отчаивайся, прорвемся. Нас же никуда не торопят. Беккер сказал, даст нам столько времени, сколько потребуется. А еще он обещал выдать те приложения к отчетам по сканированию… ну, помнишь?

— Помню. Хорошо. Только сомневаюсь, что отчеты существенно повлияют на ход расследования.

А вот Джош надеялся, что повлияют. Хотя бы понять, чего нужно Верхним. Мэва сердито фыркнула и недоуменно, раздраженно вопросила:

— Джош, ты шарился на моем столе?

— Да. Мэв, извини… Тебя не было, а мне срочно понадобился кинжал из вещдоков. Его я, кстати, так и не нашел. Не подашь? — небрежно ответил Джозеф, ожидая реакции… Понадеялся, что эта в общем правда за правду и сойдет.

— Ааа… вот оно что. Словно свинья носом перерыла, уж извини. Сейчас подам. Тебе зачем?

В джозефову руку лег гладкий, тяжелый стилет в целлофановой «шкурке».

— Да так, кое-чего уточнить…

Значит, вот это широкое, хищное лезвие должно было войти в грудь Джоша по самую рукоять? Где-то между четвертым и пятым ребром? Пока Джозеф ощупывал вещдок, дивясь его основательной агрессивности, Мэва суетливо шуршала у себя в вещах:

— Слушай, ты ничего с моего стола не ронял?

— Да нет вроде…, - Ага, вот оно. — А что? Ты что-то потеряла? Что? Может, я пока шарил, находил? Нечто важное?

— Да нет… Нет… Так. Средство от головной боли…. - легкомысленно отмахнулась Мэва. Интересно, что за мигрень такая, что лечить ее приходится препаратом опиума? — Не важно. Так что сказал Беккер?

Значит, благополучно сошло с рук…

* * *

— Пан Эрнест, вы здесь? — Джозеф робко сунулся в кабинет старшего товарища. В кабинете явно кто-то был, но кто, на слух разобрать было сложно.

— Да, Джозеф, заходи. Ты что-то хотел? — все-таки пан Гауф. Очень удачно, что пан тоже уже возвратился с обеденного перерыва, но пока еще не занят работой. Ну, судя по тому, что пан не сидит за столом, а расхаживает по кабинету и дымит трубкой.

— Вы один, пан?

— Один-один, заходи, не стесняйся! Что-то случилось? — стукнуло деревянно, и Гауф оказался совсем рядом. Наверно, с любопытством заглядывает в лицо.

— Да нет, ничего. Просто мне нужна консультация. По одному деликатному вопросу…

— Нет проблем, спрашивай.

Джош под руководством Конрада вчера начал осваивать такую штуку: выставляешь чуть заметно вперед левую ладонь на уровне пояса и идешь почти спокойно — выставленная рука не позволит столкнуться с посторонними предметами. Вот и сейчас Джош легко и почти безошибочно, по памяти, обогнул стол пана Эрнеста и опустился, уже по ненавязчивой подсказке, на стул для посетителей.

— Только я бы хотел, чтобы предмет нашего разговора по возможности остался в тайне.

— Разумеется, — солидно и немногословно согласился пан Гауф. И одно только слово пана стоило иных клятв, это Джош прекрасно знал. Пан Гауф сплетником не был. Кроме случаев, когда ему это было выгодно, разумеется. Знать бы еще, что выгодно Гауфу. А заодно — Мэве, Беккеру, Верхним… Впрочем, настроение разбираться в чужих интригах у Джозефа прошло, не появившись. Он возвратился в Отдел всего лишь закончить расследование и помочь Мэве получить постоянное место в штате. Ведь так? Тогда какой смысл мучиться подозрениями? Правда, окружающие упорно и настойчиво на всевозможные подозрения наталкивают.

— Вот, поглядите. Я хочу знать, что в этом пузырьке. — В кармане найденный на столе у Мэвы пузырек нагрелся, но Джозеф понадеялся, что существенно свойства содержимого от этого не изменятся. Да и… стоит ли отдавать жидкость Эрнесту? Если разобраться — а нужно ли вообще втягивать в интригу Гауфа? Или он уже увяз в ней по самый клювик, но слепой «недооперативник» этого не замечает? Так или иначе, вынутый из кармана флакончик нужно было отдавать, раз уж достал.

Пан принял флакон и довольно долго молчал. Было слышно, что он поднялся из кресла и прошелся по помещению. Возможно, подносит пузырек к свету?

— Откуда он у тебя? — наконец прервал молчание Гауф голосом слегка удивленным и недоверчивым.

— Неважно. Меня интересует содержимое флакона.

— Ну, на этикетке, если тебя это интересует, значится «Диазепам (Valium)». Насколько я знаю, что-то из барбитуратов, успокоительное, кажется.

— Там не написан состав?

— Нет, а что?

— Мне по запаху показалось, что там нечто опиумное.

Гауф с шумом втянул воздух.

— А знаешь, не исключено. Так откуда он у тебя? Только не говори, что купил в аптеке, пожалуйста.

— Мне очень неудобно, но честно — не могу ответить. Лучше скажите, можно ли узнать точный состав?

— Можно. Если хочешь, я схожу в экспертный отдел. Джером, помнится, задолжал мне услугу.

— О, я безмерно вам благодарен, пан Эрнест! — хорошо бы еще, чтобы задолжавший Гауфу Джером оказался не слишком болтлив. А то слухи в Отделе распространяются ой как быстро.

— Не стоит. Тогда я сношу, пусть без лишнего шума глянут. Я думаю, к концу рабочего дня анализ уже будет готов.

— Спасибо. Да, и еще — препарат весь тратить нельзя. Должно хоть сколько-то остаться. — Авось пригодится. Как и все остальное в хозяйстве…

— Ладно, попробую. — Вздохнул Гауф. Немного подумал и выдал задумчивое, серьезное. — Только лучше бы ты мне все рассказал. У Мэвы нашел?

Джош, уже собиравшийся уходить, так и застыл на пороге, словно примороженный такой неприятной пронзительной догадливостью пана. Впрочем, а чего можно было ожидать от коллеги-детектива?

— С чего вы взяли, пан Эрнест?

— А с того, что иначе выяснить состав препарата ты бы не через меня попытался, а напарницу попросил. Но ты пришел именно ко мне, а не сразу в экспертизу, например. Значит, свои изыскания от общественности желаешь скрыть. Вывод напрашивается сам собой. Год безделья существенно сказался на твоих умственных способностях, уж извини за прямоту. Ладно, не хочешь рассказывать, не рассказывай. Иди, а я вечерком постараюсь заглянуть, сообщить результаты.

— Спасибо вам. Буду должен.

— И думать оставь.

Как и обещал, пан Гауф отыскал Джоша ближе к концу рабочего дня, на тренировке. Джош как раз учился стрелять на слух — где-то впереди стояла мишень, и звенел на ней колокольчик, и нужно было попасть хотя бы приблизительно, что оказалось чертовски непросто. Хотя, как уверял Конрад, гораздо легче, чем метать кинжал. Но у Джоша и из Р99 не получалось абсолютно. Колокольчик звенел прямо-таки издевательски — знал, подлец, что со стороны слепого детектива ему ничто не угрожает — и тот самый криворукий детектив был уже изрядно зол. Так что пан Эрнест пришел как раз вовремя — еще немного, и Джош высадил бы всю оставшуюся обойму, все десять патронов куда попало, исключительно чтобы спустить пар.

— Джозеф! — требовательно пробасил с другого конца стрельбища старейший оперативник Отдела. — Можно тебя отвлечь?

Отвлечь Джозефа не только можно, но даже и нужно было — это и инструктор Конрад прекрасно понял. Поэтому инструктор предложил сделать десятиминутный перерыв и тактично удалился «попить водички» (от греха подальше, никак), оставив мужчин наедине.

— Что там, пан Эрнест? Вы получили результаты? — Джош подумал — и поставил несчастный Р99 на предохранитель, после чего медленно-трепетно-аккуратно положил пистолет на стол. Не стал яростно грохать об пол, а так хотелось.

— Да. Можешь получить свой образец обратно. Тут больше половины еще осталось. И в целом состав любопытный. Диазепам там действительно есть. Процента этак три. Затем — кодеин, морфин, наркотин… Опий, скорее всего. Джером говорил, сколько, но я не запомнил. Но немного. Дальше — тетрагидроканнабинол (это основной действующий элемент гашиша, если еще помнишь курс химии), диэтиламид лизергиновой кислоты в дозах, достаточных, чтобы оказать… некоторое воздействие на сознание, амфетамин, а остальное — база, водный раствор. Как тебе составчик?

— Ммм… Честно говоря, не очень понял, — признался Джош, хмурясь. — Как это в целом? Для чего?

— Ну, Джером там пол-листа исписал, только листок я забыл в кабинете, однако я читал. Если в общем, это галлюциноген, который должен вызывать легкую эйфорию, активизировать деятельность подкорки головного мозга и улучшить память. Короче, это средство должно помочь заново пережить какие-то события прошлого, если совсем уж примитивно. Но Джером предупреждал, что довольно скоро должно возникнуть привыкание. И еще сказал, что в аптеках и на черном рынке такого не найдешь, что это штучная работа какого-то толкового подпольного фармацевта.

— Значит, наркотик?

— Наркотик. Не скажешь, откуда раздобыл? А то знаешь, хранение наркоты криминалом попахивает…

— Не могу, пан Эрнест, извините.

Криминалом определенно попахивало, и действительно Джоша по головке не погладят, если найдут у него наркотик. Но зато Джозеф теперь точно знал, что Мэва из-за пропажи пузырька шум поднимать не рискнет. Если, конечно, не решится признать, что хранила наркотики. Но, по крайней мере, странная находка постепенно переставала казаться Джошу такой уж дикой.

— А с какого раза возникает привыкание, Джером не сказал?

— Третий-четвертый, примерно так. А ты, никак, пробовать собрался?

— Да нет. Так, на всякий случай.

— Рискуешь… Очень рискуешь, парень… — вздохнул Гауф. Ну точь-в-точь заботливая мамаша над дитем-несмышленышем. — Такими штучками можно заниматься только под присмотром специалистов.

— Не волнуйтесь, пан. И спасибо вам.

— Да не за что. Рад был помочь. А если что надумаешь или возникнут проблемы — можешь рассказывать все начистоту. Авось, чего и посоветую.

Джош и рад был бы поговорить с кем-нибудь начистоту, но, честно говоря, в последнее время он начал отчего-то подозревать вообще всех, кроме разве что Цезаря и Конрада. А так — Мэва, Беккер, прежнее начальство, бывший напарник, который жив и ныне здравствует, ничуть не ощущая вины или дискомфорта оттого, что здоров и вполне трудоспособен, а Джош вот… Впрочем, Джош и не думал Мартена винить. А вот роль пана Гауфа в этой истории совсем не ясна…. Но все же — каковы планы Мэвы?

* * *

Следующее утро оказалось чрезвычайно приятным для Джоша — в кои-то веки его разбудил не будильник и не очередной липкий кошмар, а Цезарь, старательно вылизывающий хозяйское лицо. С намеком так, дескать, хорошо бы уже, хозяин, на прогулочку сходить. Он же, пушистый и любопытный Гай Юлий, отправился сегодня в первый раз со своим новым хозяином на работу. Путь от дома до работы Джош с Цезарем проделали самостоятельно — вчера и позавчера их этим маршрутом, чуть не доводя до Отдела, уже «прогулял» инструктор Кшиштоф. И сегодня, когда Цезарь в первый раз помогал Джошу «по-настоящему», настроение у Джоша было почти праздничным.

В кармане грелся пакетик магазинных «косточек» для пса, а под левой рукой подрагивала шлейка Цезаря. И, кажется, ярко светило солнце — на щеки ложилось тепло, а пятно вокруг казалось значительно более светлым, чем обычно. Джош так нервничал, что почти ничего не запомнил — он судорожно припоминал все, чему учили в кинологической школе последние девять дней. Вообще-то полный курс — четырнадцать дней, но очень уж парню не терпелось пройтись по городу с собственными «глазами» на поводке. Вот он и выпросил буквально — Кшиштоф махнул рукой и позволил.

В автобусе напряжение несколько отпустило, когда с расспросами о Цезаре прилипла какая-то девушка. Сколько псу лет, как зовут и чем кормить. При чем Джош постепенно понял, девушку интересовала не столько даже собака, сколько человек «на другом конце поводка», как это ни странно. По всей видимости, она никак не могла поверить, что Джош на самом деле полностью слеп. Да, благодаря тренировкам он начал двигаться несколько более непринужденно, но не до такой степени, чтобы сойти за зрячего. Однако поездка закончилась, умница-Цезарь вывел Джоша остановку в полуквартале от Отдела, а настрой благодаря необычному для осени теплу и идущему у ноги мягкому, пушистому был более чем радужным. Хотя и несколько неровным.

Так, Цезарь чуть притормаживает — здесь проулок, опасно, ездят машины, а Джошу с Цезарем вперед, никуда не сворачивая. Слева должен быть супермаркет, следом — юридическая консультация. Чуть дальше пара книжных магазинов. Цезарь вел ровно, спокойно, аккуратно. За что получил угощение из кармана Джозефа. И напряжение сходило на нет, Джош начинал привыкать к новому способу передвижения. До Отдела оставалось метров триста, наверно, не больше…

Рядом зашумели, ругаясь, а Цезарь резко вильнул, отталкивая Джоша в сторону, к краю тротуара, и тот ступил в лужу, чертыхнулся. И вздрогнул, когда внезапно вцепились в полу куртки, и пахнуло подвальной вонью. И крепко так схватили и завопили в самое ухо:

— Подаааайте убогому! Во имя Девы Пресветлой, подаааайте! — протяжно, гнусаво.

— Что? — с неожиданности невпопад вопросил Джош, отчаянно вцепляясь в шлейку ворчащего и пытающегося оттащить хозяина назад Цезаря. Но не получилось, полу не отпускали — пытаясь высвободиться, Джош нащупал узловатые цепкие пальцы.

— Подаааайте, милостивый пан, нищему слепому! Да ниспошлет вам Иисус-Мария благодать!

Нищий?! Подать?! Джош растерялся и даже как-будто испугался — давненько у него не просили милостыню на улицах. Из человека, способного подать нищему он превратился в человека, в некоторых случаях имеющего право претендовать на такое благодеяние со стороны окружающих.

— Вы… вы слепой? — сдавленно пробормотал Джош. Слепой? Из тех, что сидят на паперти с пластиковыми стаканчиками? Отрешенно подумалось, что забавная сценка со стороны — слепой просит подаяния у слепого. Только отчего-то пальцы озябли. И смолкла ругань. Стало совсем тихо.

— Как есть, милосердный пан! Вот цельный десяток лет уже! Катаракта, холера ей в пятку! Знаете такую штуку? Вот, на операцию деньгу хотел собрать, да все не судьба…

И, судя по крепкому перегару от «нищего слепого» — «не судьба» насобирать денег на операцию будет еще долго. Очевидно, мужчина крепко пьет. Но это не важно, наверно.

— И что, так и живете подачками? — Цезарь ворчать перестал, но в нетерпении дергает шлейку — ему однозначно не нравится дурно пахнущий калека, вцепившийся в хозяина мертвой хваткой. — А живете где?

— А так и живу, пан, где придется и на что придется, — продребезжал нищий. — Господь своей милостью не оставит. Уж не побрезгуйте злотый на операцию!

— И один живете? — дрожь не оставляла. И Цезарь волнуется.

— Один как перст в поле!

— А работа? Работаете… Нет, не работаете же нигде? — Что-то Джош совсем туго начал соображать. Это ему Верхние подкинули местечко в лавке и комнатушку рядышком, а вот единственное, на что может рассчитывать этот несчастный — жалкое пособие-подачка какой-то там от социальной службы простецов.

— Я же слепой, чё, не видите? Так дадите злотый? — в гнусавости голоса проступило раздражение. Нет, Джош не видел, но опять осенний ветер пробрал до костей. Холодно… ноябрь…

— Да-да, сейчас…

В кошельке пять отделов — для мелочевки-грошей, для бумажных десяток, для двадцаток и пятидесяток, и самый последний — «н/з»-шная сотенка злотых на всякий случай. Джош дрожащими пальцами пошарил в «сотенном» отделе. Нащупав руку слепца, всунул в скрюченные артритом чужие пальцы купюру. — Вот, возьмите…

Узловатые пальцы удовлетворенно разжались, отпуская почти невольного благодетеля. Солнце, видимо, зашло за тучи, поскольку стало еще холодней. Легонько дернул шлейку — Цезарь понял без слов, торопливо, поспешно повлек хозяина подальше от неприятных запахов канализационной вони и перегара, от дребезжания чужого голоса и запоздалого испуга.

Внезапно Джош с кристальной ясностью осознал, что именно его напугало — он сам, бывший оперативник Джозеф Рагеньский, мог сейчас стоять на месте этого бедняги со стаканчиком для подаяний и отчаянно цепляться за прохожих, выпрашивая мелочевку на еду и операцию, мог спиться с тоски и от безысходности. Мог ведь. Могли вообще бросить на произвол судьбы, могло не быть матери, бывших коллег, пусть они хоть трижды из-под палки приходят помочь — но приходят же. Бесплатно. А есть еще социальный работник, есть работа в лавке и деньги. Могли быть улица и грязь.

Впервые Джош почувствовал благодарность к Верхних, какими бы непорядочными не казались иной раз их поступки. Нет, на самом деле с Джошем бы не случилось того, что случилось с этим калекой… В конце концов… нет, не случилось бы в любом случае! Но…

До конца рабочего дня Джош пребывал в подавленном настроении. Хотя следует признать, Цезарь существенно сгладил переживания, внес в жизнь отдела приятное оживление. Более того, в отделе он вызвал настоящий ажиотаж, словно бы никто собак в жизни не видел, или Цезарь как минимум — ручной бронтозавр! Каждый встречный спешил потребовать у пса лапу, потрепать бедолагу за уши, погладить или попытаться угостить сандвичем. Впрочем, Гай Юлий, полностью подтверждая свое право на благородство имени, держался с императорским достоинством, терпеливо снося непривычные приставания и ласки, а от вредных его собачьей природе угощений стойко отказывался — выдрессирован он был просто отлично. В общем и целом до обеда в кабинете Джоша перебывал весь Отдел, страждущий лично познакомиться с «новым оперативником». Нормально поработать так и не дали, так что Мэва с Джозефом почли за благо прямо в обеденный перерыв отправиться в разъезды.

Джоша интересовал подвал маньяка, и он собирался браться уже за серьезные…ну, скажем так, изыскания. Своими методами. И — в отсутствие свидетелей. От Мэвы ему требовалось только одно — чтобы она показала Цезарю дорогу. Она и показала — от отдела до автобусной остановки, двадцать минут тряски и маринования в пробках, и десять минут запаха бензиновых паров, гниющей в лужах травы и возбужденного дыхания пса. И наконец тот коттедж в два этажа под недоумевающее мэвино «А нельзя было просто «прыгнуть?»». Нельзя было. Цезарь запоминал маршрут. Поэтому по-настоящему Джоша «место преступления» в данный момент не интересовало, он вяло побродил по этажам, потрогал пыльные корочки книг и тяжелые ритуальные ножи. А через полчаса к вящему неудовольствию Мэвы опять трясся с напарницей в автобусе.

Он еще вернется сюда. Сегодня же. Но уже без Мэвы. И тогда уже… все будет по-настоящему. Потому что в голову пришла замечательная идея. Она зудела на задворках сознания и заставляла с нетерпением ожидать конца рабочего дня. Да еще сегодня у Конрада выходной, значит, с работы можно слинять пораньше, а кинологу Кшиштофу Джош позвонил, договорился, что сегодня занятия не будет.

* * *

Планы несколько спутала опять же Мэва — она тоже освободилась несколько раньше обычного и как раз сегодня затеяла в комнате Джозефа глобальную уборку. Пообещала, что отыщет все запрятанные по дальним щелям грязные носки, конфетные фантики и банки из-под пива. В ответ на робкие уверения в отсутствии у Джоша привычки прятать указанные предметы по дальним щелям безапелляционно заявила, что всех мужиков знает как облупленных и Джозеф не исключение. В результате Джош получил идеальную чистоту с доставкой на дом, полтора часа трескотни ни о чем и ужин из трех блюд. Наслаждаться вкусом отменно приготовленных домашних блюд несколько мешала назойливая мысль: а нету ли у Мэвы второго такого пузырёчка с valiumом в заначке? Но суп и жаркое пахли ровно так, как положено пахнуть супу и жаркому, без сладковатой гнилостности. У пирога с черникой посторонний привкус опять же отсутствовал. Ушла напарница только в половине девятого. Чего ей нужно было? А впрочем, после «подаааайте, милостивый пан» значения это, наверно, не имело.

Тем более что теперь городской транспорт ходит и в ночное время. Хуже было другое: погода окончательно испортилась — ни следа от утреннего почти лета — и обрушила на голову оперативника и его пса все хляби небесные, засвистела пронзительным ветром. Уже после автобуса, когда шли вдоль проезжей части, какая-то машина обдала грязными холодными брызгами — видимо, чтобы окончательно довершить образ зайки из детского стишка, брошенного безответственной хозяйкой. Одежду — хоть выжимай, и зонт не помог.

В подвале тоже было сыро и холодно, зато сквозь толстые стены не проникал грохот совсем озверевшей грозы. Цезарь заметно успокоился, перестал вздрагивать, хотя в подвале ему явно было слегка не по себе — продолжал жаться к ногам Джоша и постоянно подозрительно принюхивался. Разумеется, животные очень чутки к местам магии. Кошка бы вообще в логово «мертвячника» не сунулась, а вот у прекрасно выученного Цезаря чувство долга все же перевесило страх.

Джош снял с пса тяжелую упряжь, угостил еще парочкой косточек в порядке компенсации понесенных неудобств. В стене за дверью был такой крюк крепкий металлический, парень как раз сегодня обнаружил… Вот к нему-то Джош и примотал поводок — Цезарю не понравится, но во время эксперимента хозяина он должен сидеть спокойно, а не носится по помещению, не лезть к парню с вылизыванием и прочими проявлениями собачьей доброжелательности. Примотав ремень и проверив прочность узла несколько раз, Джош добрел-таки до алтаря, на котором однажды уже доводилось лежать, стянул мокрую куртку и долго, тщательно сворачивал ее подушкой — себе под голову. Переложил сотовый телефон из заднего кармана брюк в передний нагрудный рубашки. И все-таки лег, ежась от холода. Попытался припомнить, каково было — валяться здесь в прошлый раз. Тогда под голову ему наверняка ничего никто не подкладывал. А еще, наверно, раздели полностью, как это принято при обряде жертвоприношения. Пока Джош этого не помнил, но пришел сюда, чтобы вспомнить.

Поэтому, для храбрости отругав себя за нерешительность, вынул пузырек, отвинтил крышечку и сделал крошечный глоточек наркотической горечи. Сколько нужно, точно Джош не знал, поэтому решил не рисковать.

И он даже успел закрыть пузырек, засунуть его в карман, хотел было швырнуть Цезу еще косточку, чтоб не скучал. Но тут алтарь закачался, заходил ходуном, а холод между лопатками истаял и стек на пол. Джошу стало тепло, даже жарко…

— Подаааайте, милостивый пан! — ернически пропели в ухо, опять хватая Джоша за одежду и уволакивая в горячку под алтарем, но громыхнул Р66, почему-то без глушителя, и отпустили, испугавшись.

— И еще два круга по залу… — прошептала темнота с интонациями совсем молоденького и горячего по молодости инструктора Конрада. Потом у Джоша в руках оказался стаканчик для подаяния, в который он должен был насобирать костей Цезарю на обед. А его пихали, ругали то и дело обливали грязью и помоями. Джош не мог понять, каким образом попал в такое неприятное положение, когда знал, что на самом деле не сбором подаяния должен заниматься. А должен…

Но липкое затягивало. Силой воли на миг стряхнул дурман, вспомнил, что лежит на алтаре маньяка, и что лежит не просто так. Что, в конце концов, была цель… Вспомнить бы ее еще. Высокая волна поднялась и опала, укрывая с головой.

/… Пошевелиться Джозеф не мог, хотя и не был привязан. Ремней он не чувствовал. Душно горел огонь жаровен где-то в изголовье и в ногах, а по потолку ползли уродливые тени. Четыре угольные тени на старой, желтой от сырости побелке. Они наплывали с четырех сторон, но их обладателей Джош не видел пока.

Джозефу было отчаянно страшно — смерти он боялся совершенно так же, как и все остальные жители планеты кроме разве что шизофреников и самоубийц. Но он все еще надеялся на подмогу… Кристалл разрядился, но в Отделе дежурный знает, куда отправился Рагеньский, и если он не будет отвечать по м-связи или по сотовому, то парня в конце концов хватятся и догадаются, где искать. Тем более что обряд долгий — вот уже полчаса примерно низким гортанным голосом одна из теней, та, что слева, читает нечто темномагическое на каком-то древнем наречии. И еще сколько-то Джош валялся без сознания после того падения с лестницы, или что там было… Час точно, а если сложить со временем, проведенным в засаде — вполне могли уже хватиться. Только бы успели. Джозеф думал, что уже привык рисковать жизнью и готов распрощаться с ней в любой момент. Однако на лбу выступил холодный пот, капельки стекали к вискам, и щекотали, и очень досаждали эти капельки, а пальцы сводило судорогами страха.

Странно, но лежать абсолютно нагим было совсем не стыдно, совсем не неудобно, лишь бы еще подольше бормотали непонятные слова, а кто-нибудь в отделе уже почесался обнаружить пропажу сотрудника. Хотя бы Мартен поимел совесть и, несмотря на свою жесточайшую простуду, озаботится поинтересовалась делами напарника. Или пусть Луиза начнет волноваться, почему Джоша так долго нет дома, и позвонит на работу…

Тень дернулась, изогнулась, затрепетав… Бледный как сама смерть мужчина с неестественно черными глазами — или зрачки во всю радужку расширены, как у наркомана? — склонился над Джошем.

— Чашу! — хрипло потребовал он.

Остальные тени тоже пришли в движение. Кто-то, чьего лица из-за капюшона парень не разглядел, подсунул бледному требуемую чашу. Джош вздрогнул — чаша представляла собой искусно обработанный человеческий череп. Впрочем, позже Джош про чашу уже не вспоминал — вскрикнул, когда резанули по левому запястью, подставляя посудину.

Значит, началось? Началось и продолжилось: болью в правом запястье и щиколотках. Пот стал совсем ледяным, когда Джош понял, что ему, очевидно, предстоит умереть от кровопотери. Бледный опять захрипел свои заклинания. Джозеф начал припоминать полузабытые слова «Pater noster» — вдруг там, наверху, все же кто-то есть? Бледный прервался, кивнул кому-то:

— Подготовь его для обряда. Только сначала посмотрю, до чего мальчишка успел докопаться.

Тогда снова сунулся тот в капюшоне, стало видно, что глаза у него или совсем прозрачные, или просто нежно-голубые, и прямой острый нос. Этот прижал к губам парня какую-то склянку, понуждая выпить ее содержимое, но челюстью Джош двигать пока мог и отчаянно сжимал губы, не позволял опоить себя какой-то дрянью.

— Дурак! Пей! Тебе же лучше — сдохнешь и не заметишь! Больно не будет! — зло пробормотал второй.

Но безболезненно сдыхать Джош не хотел. В конце концов челюсти без затей разжали ножом и все-таки влили ту дрянь. Тут же перестали болеть порезы и прошел страх…./

Очнулся Джош резко, словно от пинка. Рядом поскуливал Цезарь, теребя штанину брюк хозяина, а в нагрудном кармане надрывался телефон. Джош закоченевшими пальцами — лежать на каменной плите в неотапливаемом помещении было весьма зябко — достал трубку. Немножко не успел, но оказалось — голосовая почта.

«Вами получено новое голосовое сообщение» — безразлично-механический голос диспетчера связи. И взволнованный — пана Эрнеста: «Джозеф, ты не отвечал, поэтому рискнул оставить тебе сообщение. Это важно. Я не знаю, что ты задумал, но недавно позвонил Джером, предупредил насчет побочных эффектов того снадобья. Ну, ты понимаешь, о чем я. Пожалуйста, не вздумай его пробовать! Завтра на работе я тебе все объясню!» Осторожный, сердобольный пан Эрнест. Но поздно. Раньше нужно было предупреждать. Интересно, что за побочные эффекты? Хотя Джош и сам начинал догадываться — голова раскалывалась. И Цезарь… Цезарь же должен быть привязан? Неужели так напугался за бессознательного хозяина, что умудрился сорвать поводок с крюка?

— Спокойно, парень, все нормально, живой я, — Джош потрепал пса за длинные уши, позволил понюхать ладонь. — Все в порядке, Цезарь.

Цезарь тявкнул обиженно и испуганно.

— Всё-всё, сейчас пойдем отсюда. Дай только одеться и нацепить на тебя упряжку.

Выяснился и второй побочный эффект — при попытке подняться Джоша опасно шатнуло, словно пьяного. Превозмогая дурноту, он все же поднялся по крутой лестнице и под непрекращающимся дождем добрел до остановки. В автобусе был, вероятно, принят за пьяного, да еще Цезарь все время ворчал. Домой Джош возвратился поздно, только в половине четвертого. Кое-как обтер промокшего и озябшего пса полотенцем и завалился спать. Было так холодно, что позвал к себе в постель Цезаря, хоть тот и был весь грязный, как свиненок.

И проспал. Цезарь, нагулявшийся за ночь, с утра на прогулку не просился, а поставить будильник Джош забыл. Соответственно — проснулся в пятнадцать минут девятого, а на работу к девяти. Проснулся больным, простуженным и, пожалуй, похмельным. Единственный положительный момент джошева бренного существования грелся у парня под боком, но времени разлеживаться не было, как и не было времени (да и не особо хотелось) завтракать. Торопливо накормил Цезаря — тот был свеж, как огурчик, и на здоровье, хвала Свету, не жаловался пока. Вроде бы. Неизвестно, не аукнется ли лабрадору пробежка под ноябрьским ледяным дождем какой-нибудь там пневмонией — Джош почувствовал себя виноватым перед Цезарем. Собака не должна страдать из-за глупости хозяина.

Но Цезарь утолил свой собачий голод и с готовностью подставил спину под шлейку. Дождь кончился, подошел вовремя нужный автобус, не было вчерашнего нищего, так что опоздали всего на пять минут — почти подвиг. И то Мэва с порога недовольно возгласила:

— Джош, ты опоздал! Нам как раз отчетов немерено выдали из архивов, а ты! — это вместо приветствия. — И тебя уже Гауф искал. Хотел, чтобы ты, как придешь, сразу к нему заглянул! Ты не знаешь, чего ему от тебя нужно?

— И тебе привет, Мэв, — вяло откликнулся Джош. Сейчас более всего ему хотелось лечь на офисный диванчик, расслабиться и… умереть. Было хреново. — Гауф меня консультирует по одному вопросу…

— Да, привет. А что за вопрос?

— Не важно. Сейчас схожу к нему, а после займемся отчетами… — голова раскалывалась на части, что кокос под топориком. Гауф, наверно, насчет побочных эффектов звал поговорить. Уже бессмысленно — эффекты во всей красе. Или это простуда?

— Эй, Джош, неважнецки выглядишь. Ты заболел? — соизволила-таки обратить внимание Мэва. Трогательно. — Что случилось?

— Простыл, наверно. Вчера Цезаря под дождем выгуливал. — А что, почти не соврал. — Ничего страшного.

— Надеюсь. А то выглядишь ты, что свежеподнятый зомби. Хочешь, чаю заварю? Тебе бы горяченького хлебнуть. — Как и все прочие женщины мира, своего болящего товарища в покое она никогда не оставит. Залечит и зажалеет до смерти. Зато потом будет за могилкой ухаживать, цветочки носить. Боже, что за чушь в голову лезет…

— Буду благодарен. Я схожу к Гауфу, а ты завари…

— Иди, — Цезарь с готовностью потянул к двери. Каждое движение отдавало в голове дребезжащей болью. — И не свались по дороге.

— Если что, Цезарь притащит, — через силу пошутил Джош.

Мэва чертыхнулась.

Пан Эрнест приметил состояние младшего коллеги не в пример Мэве — еще с порога.

— Никак, болеешь? Надеюсь, это не из-за той дряни из пузырька? — подозрительно поинтересовался Эрнест.

— Нет, конечно. Вчера с Цезарем под дождем гуляли, вот и простыл.

— Понятненько, — без особого доверия в голосе отозвался пан. — А чего трубку вчера не брал? Я тебе весь вечер названивал. Хоть голосовое получил?

— Получил, пан, спасибо за предупреждение. Забыл вчера телефон в рюкзаке, а он в беззвучном режиме стоял. Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Все о том же. Вечером позвонил Джером, сказал, что препарат может быть опасен. Что делирий длится до двадцати четырех часов, и что после могут возникнуть признаки интоксикации — тошнота, рвота, головная боль, удушье… ну, стандартно. Так что я бы посоветовал тебе выбросить эту дрянь к чертовой матери и забыть о ней.

— Так и сделаю. А делирий — это…

— Наркотическое помутнение сознания. В данном случае приступы галлюцинаций.

— Спасибо еще раз. Это все? Тогда я пойду, куча работы….

— Судя по виду, тебе не работать, а отлежаться бы надо.

И этот туда же! Социальная служба сочувствия при Отделении по борьбе с парапреступностью. Наше сочувствие — самое сочувственное сочувствие во всей Службе!

— Уйду сегодня пораньше.

— И то дело.

Делирий-делирий-делирий… Что-то учили по психологии, но было это давно и неправда. Но целых двадцать четыре часа?! Приступами?! Это значит, в любой момент вырубить может?

Крепкий до горечи мэвин чай пришелся кстати — после слов Эрнеста как на заказ затошнило.

— Джош, ты точно способен работать? Может, тебе лучше домой и баиньки?

Искушение было велико, но этих отчетов Джош ждал два дня. И уйти, не узнав, что там? Не зря же Беккер их спрятал сначала? Джош задавил скулящее желание свалиться и спать мертвым сном и покачал головой:

— А работа? Ты лучше давай отчеты…

«Отчет 1–3. Тестирование пси-эм-способностей испытуемого. Тестирование, проведенное Иерархом Делией, показало, что таковые у Джозефа Рагеньского, двадцати четырех лет от роду, находятся в зачаточном состоянии. Категория «А»: телепатия — два балла по шкале Туринского; категория «Б»: эмпатия — три балла; категория «С»: психокинез — четыре с половиной балла. Это данные неоспоримо свидетельствуют, что самостоятельно испытуемый барьеры такого высокого класса установить не мог. Барьеры со всей очевидностью поставлен пси-эм-специалистом уровня 9-10 баллов по универсальной шкале…» Бла-бла-бла… И категория «С»… И тот бледный, в капюшоне, с чашей… Может, это он телепат? Или… Бла-бла-бла… Подготовить к обряду….

— Эй, Джош, ты слушаешь? — булькнула Мэва.

Наверно, не нужно было ложиться на стол лбом, хотя его гладкая поверхность и холодит приятно, чуть-чуть ослабляет боль.

— Слушаю, ага…

— А по-моему, хватит тебе. — Как-то внезапно Мэва оказалась совсем близко и требовательно подсунула руку под многострадальный лоб коллеги. — Ну точно. Температура у тебя. Шагай домой, ложись спать. Хватит издеваться над натурой!

Сердитая женщина — опасное природное явление, не случайно же ураганы женскими именами называют. Один из ураганов когда-нибудь обязательно назовут Мэвой. А сейчас главное — не дать ей разбушеваться.

— Натура — дура…

— Вот что, я сейчас отправлю тебя домой, нечего через весь город переться. А Беккеру скажу, что ты заболел, позвоню Конраду и тренеру из собачьей школы. Помаленьку разберу отчеты, вечером забегу к тебе, сама выгуляю Цезаря. Слышишь? И не вздумай на улицу соваться!

— Слышу, мамочка…

Сделала, как и угрожала — подхватила рюкзак и куртку Джоша, самого Джоша выковыряла из кресла, пса извлекла из-под стола, где тот дремал, согревая ноги хозяина, и умудрилась-таки «прыгнуть» со всей этой оравой напрямик в «пенаты» Джозефа. И умотала, пообещав вернуться, как только освободится.

А Джош «распряг» Цезаря, сходил на кухню попить водички, а недалеко от кровати его «накрыло». Только и успел затуманено подумать, что с наркотиком была плохая идея, да что Цезаря опять напугает.

/…- Джозеф, пожалуйста, попытайся вспомнить. Тебе ставили блоки. Кто их ставил? — голос женский, назойливый, как муха.

Джошу было холодно, поверхность под лопатками более всего напоминала стол: ровная, твердая, гладкая. Убедиться, что догадка верна, Джош не мог — в помещении за какой-то надобностью темно было как в гробу.

— Почему так темно? Зажгите свет! — тревожно попросил Джош. Почему-то очень важным казалось увидеть помещение, в котором находишься. Хотя Джош и подозревал, что это лаборатория или что-то в этом роде.

— Это не важно, Джозеф, — строго оборвал голос. — Все же — давай вспоминать…

Женский голос вселял некоторую уверенность, и все же Джош решительно не понимал, отчего нельзя включить свет.

— Джозеф, это очень важно для всех нас. Если ты постараешься вспомнить, мы сумеем тебе помочь. Мы в любом случае должны узнать, кто ставил блоки. Это нужно Свету…, - продолжал уговаривать голос. — И если ты не попытаешься, нам придется выяснять самостоятельно, а это болезненная процедура. А мы не хотели бы причинять тебе боль. Согласишься повспоминать?

— Да, — боли Джошу ой как не хотелось. Темнота, еще и боль? Он немного подумал и пожаловался. — Холодно…

— Так лучше? Ты ничего больше не хочешь? — легло тяжелое одеяло. Джош старательно покачал головой. — Итак, Джозеф, приступим. Давай по порядку, чтобы тебе было проще. Ты отправился к преступнику один. Так?

— Да.

— Что было потом, когда ты взломал дверь?

— Я… не помню, — почему-то темнота из воспоминаний и темнота помещения вместе очень беспокоили. — Я не знаю. Не могу вспомнить…

— А если постараться? Мы можем попробовать сами, но это больно. Понимаешь, тебя почти целиком «выпили», теперь любые манипуляции с твоим ментальным телом будут… весьма неприятны. — Джош изумился, как ловко невидимая собеседница подчеркнула «весьма неприятны». А вот самому Джошу уже сейчас было весьма неприятно — холодно и начинала болеть голова. — Давай подумаем вместе: ты открыл дверь, там должны были быть ступеньки, очевидно? Какие они были?

— Деревянные, скользкие, — с трудом всковырнул память, самый верхний слой, Джош.

— Скользкие, значит. Возможно, ты поскользнулся, упал и потерял сознание? — дотошная женщина не отставала, а парень и так уже устал просто безумно.

— Возможно.

— Или, может, тебя ударили? И пока ты был без сознания, с тобой поработали пси-эм-специалисты? — женщина была умна, гораздо умнее Джоша. Поскольку сам Джош, кажется, совсем разучился мыслить связно. Ну нельзя же мучить человека, когда ему так хочется спать!

— Могли. Но я не помню!

— Ты только не волнуйся, все хорошо. Ага? Пойдем дальше, раз не помнишь, это не так важно. Дежурная группа обнаружила тебя на жертвеннике. Как ты там оказался?

— Не помню.

— Ладно, давай так: это был обряд. Что за обряд? — Джош решил молчать, если не знает, что сказать. Исключительно чтобы экономить силы. Женщина, не дождавшись ответа, продолжила. — Тебе не говорили? — Снова промолчал. — Мог ли это быть обряд получения энергии? Или даже — открытия Источника?

— Панна… Я ничего этого не помню. Наверно, я без сознания был.

— Плохо. Джозеф, речь может идти об открытии источника нейтральной энергии, понимаешь? Это очень, очень серьезно! — Джошу интуитивно начинало представляться, что собеседница — дама небольшого роста, хрупкая, блеклая и стервозная.

— Понимаю, панна. Только я не помню. — Терпеливо повторил Джош. — Лучше скажите, почему так темно. Зачем? Неприятно разговаривать, когда мы друг друга не видим. Можно, я хоть люмо-шар зажгу?

Джоша начинало потрясывать: и от того, насколько собственный голос оказался хриплым и жалким, и оттого, что это ненормально — полное отсутствие света! Ведь как бы ни было в помещении темно, глаза все равно привыкают, начинаешь замечать хотя бы силуэты и тени. А тут…

— Нет, Джозеф, нельзя. У тебя не получится, — в голосе невидимой собеседницы почудились сострадание и жалость. — У тебя сейчас нет способностей, к сожалению. Тебя «выпили», помнишь? То, что ты выжил, само по себе настоящее чудо.

— Как? Я теперь не маг? — шепнул Джош. Он знал, что у него сейчас шок, поэтому утрату осознать целиком не получалось. Но… это же несправедливо! Это получается, оперативник Рагеньский никакой больше не оперативник?!

— Пока нет. Мы постараемся помочь, подпитать твою ауру энергией, но сначала ты должен вспомнить. Нам нужны детали обряда. Если это обряд открытия Источника, то это очень опасно. Сила может оказаться в руках преступников. А если мы узнаем порядок, то Верхнее Сияние сможет стать гораздо могущественней и окончательно закрепить порядок Баланса! Подумай…

— Включите свет… Я так не могу. Пожалуйста, зажгите хоть лампочку…, - взмолился Джош, лихорадочно пытаясь нашарить руку женщины. Не нашел, а темнота вкупе с собачьим холодом становилась абсолютно непереносимой. Стало казаться, что его, живого, замуровали в склепе.

— Джозеф, так нужно. Вспоминай, — женщина явно заволновалась.

— Включите свет. Я не могу больше в темноте!

Джош попытался сесть, хотел слезть с этого стола (стол прозекторский, как у патологоанатома, вот точно!) и сам пошарить по стенам — должны же у них быть включатели! Не дали, удержали за плечи.

— Джозеф, спокойней. Ты же оперативник. — Не женщина, мужчина в возрасте, судя по хриплому, тяжелому баритону. И руки на плече тяжелые. — Ты давал клятву Света. Ты знал, что в случае необходимости должен будешь отдать Балансу свою жизнь. Но сейчас твоя жизнь нам, хвала Свету, не нужна, никто ее с тебя не требует. Нам всего лишь нужны некоторые твои воспоминания. Ты и так уже сделал много — самостоятельно вычислил опасного преступника. Ты герой. Но нам нужна еще самая малость. Балансу угрожает опасность. А свет включен, и яркий — мы в лаборатории. Только ты, Джозеф, этого не видишь. Понимаешь, на что я намекаю?

— Нет…, - беспомощно помотал головой Джош. Свет включен? Лабораторные люмо-шары и белизна стен? Может, повязка на глазах? Отбросив одеяло, Джош принялся лихорадочно ощупывать лицо. Но никакой повязки, конечно, не было. Долго молчали, а потом тот мужчина сжалился:

— Ты ослеп, Джозеф.

— Нет, нет… Нет! Неправда. Я вам не верю. Включите свет, пожалуйста…

— Джозеф, мне жаль. Мы сочувствуем. Но у нас есть специалисты…

— Нет!

— Джозеф…

— Прекратите… Я вам не верю… Этого не может быть.

Джош стряхнул чужие лживо-участливые руки с плеч. Сел. И заплакал в этой своей темноте, когда свет не включишь, как ни старайся. И тогда мягкие пальцы прикоснулись к его вискам и легонько нажали.

— Джозеф, мне очень жаль. Но это очень важно. И это поможет нам всем — и тебе, и Верхнему. Ты сильный, ты выдержишь. А потом будешь долго отдыхать. Мы тебе поможем. Свет любит тебя…./

— Джош, господи, что ты на полу-то делаешь? Цезарь, брысь! Не мешай! Джооош! — Мэвин голос с трудом пробился сквозь муть воспоминаний. Джозеф сообразил, что да, действительно лежит на полу. И да, это выглядеть несколько странно.

— Мэв? Ты уже пришла? — совершенно по-глупому поинтересовался Джош, приподнимаясь на локтях. Боевая подруга суетилась рядом, но пока с помощью не лезла — видать, не знала, как подступиться. Цезарь же, вопреки «брысканьям» Мэвы, внес свою лепту в неприятную комичность ситуации. Вот он хозяину решил помочь — со всем старанием. То есть тыкался в ноги, лизал в лицо, вилял хвостом (опять же в лицо — и как он так умудряется?) и порыкивал, намекая на необходимость принять более приличествующую человеку и хозяину позу. Ну и уже встать с пола. А это было сложно.

Но Джош справился. Сложил нелепое, отяжелевшее тело пополам — сел. Кряхтя, как столетний старик, перетек на кровать — каких-то десять сантиметров не дотянул, вот нелепица!

— Что случилось, Мэв?

Цезарь, разумеется, запрыгнул на кровать, под бок, вслед за хозяином. Раз ночью брали в постель, значит, уж днем просто грех не полезть, куда не просят — небось решил, поросенок этакий. Или думает: это его новая обязанность — сопровождать хозяина под одеяло?

— У тебя нужно спросить. Прихожу, с порога ко мне кидается Цезарь, скулит и тянет меня в комнату — всю штанину брюк обслюнявил, паразит! И тут ты, весь такой на полу, меня чуть кондрашка не хватила! Думала, совсем… того. Так что изволь объясниться.

— Прилег отдохнуть, — мрачно отмахнулся парень. А патриций Гай Юлий определенно обнаглел: улегся привольно, без стеснения, привалив Джоша своим, в общем, не маленьким весом. Большие, теплые «глаза». Сталкивать на пол мохнатого оккупанта Джош не стал, вместо этого приобнял и потрепал мягкие уши — потом Кшиштоф будет ругаться и плеваться, что «такого пса спортил», отучил от главной собачьей заповеди — на мебель нельзя!

— Понятненько. Погоди. Ты что, плакал?

— Что? Нет… — Джош растерянно потер глаза — мокро от слез. Те слезы из галлюцинации дробно простучали в висках. — Нет, нормально все.

— Ладно, захочешь, сам расскажешь. А я тебе таблеток принесла. Целую гору, — в такт джошевой мрачности сообщила Мэва. — Сейчас приготовлю ужин, потом тебя подлечу и выгуляю собаку. Да, а ты пока температуру мерь, чтоб нескучно было.

Чем бы женщина не тешилась, лишь бы не скандалила, гласит старинная народная мудрость. Поэтому Джош спорить не стал. Хотя и был кое в чем с Мэвой в корне не согласен — позволять себя «подлечить» он не собирался. А подруга, похоже, надолго. Вот штука будет, если новая волна галлюцинаций накатит при ней. Ладно, авось пронесет.

Джозеф нисколько не скучал, послушно мерил температуру и обдумывал пригрезившееся в наркотическом припадке. Вот так он и ослеп? Открыл глаза, а за ними отныне вечная ночь? Значит, так. Но не о том сейчас — и лучше не задумываться вообще, а то и с ума сойти можно. Нет, здесь о другом нужно продумать.

Обряд открытия источника нейтральной энергии, сказала женщина. Очевидно, Иерарх. Потому что она употребляла «Верхнее Сияние» и «мы» как синонимы, подразумевая, что говорит от имени Верхнего. И ей нужно было выяснить порядок ритуала. Зачем? Что-то насчет: «Верхнее Сияние может стать гораздо сильней». Или что-то около. Значит, Верхних интересуют дешевые шарлатанские рецептики картонного могущества? Нейтральные энергии — легенда, фантастика, красивая сказочка. Любому первокласснику известно, что на энергию накладывает отпечаток личность мага, эту энергию черпающего. Это первое. А второе, Темная и Светлая энергии сильно разнятся. Светлая — силы природы и рождения нового, силы веры, в любом случае силы созидания; Темная энергия черпается из умирания, гниения, разложения. Это тоже природа, но природа-мачеха, злое божество, несущее разруху и тлен. Есть черное и белое, но тertium non datur.. Не может быть ничего нейтрального. Однако Верхние, которые все это должны знать куда получше Джоша, почему-то заинтересовались. Следовательно, они верят в нейтральную Силу. Или допускают ее существование. И, очевидно, от несчастного Джозефа Рагеньского теперь не отстанут. Непонятно только, почему прицепились лишь спустя год после драматических событий ноября две тысячи пятого года. Что произошло примерно месяц или чуть раньше назад? Что их напугало?

— Ну-ка, ну-ка! — Стеклянный столбик термометра бесцеремонно выхватили (в задумчивости шагов подруги Джозеф не заметил) и, прицокнув, возмущенно сообщили. — Тридцать восемь и девять! Тебе нужен врач. Да уж, выгулял собаку, молодец!

Несмотря на тридцать восемь и девять думалось просто замечательно. Джош натянул одеяло посильней — подмерзали не согретые Цезарем ноги — и вдохновенно вопросил:

— Мэв, слушай, ты не знаешь, были в последнее время какие-нибудь громкие дела. Связанные с незаконным открытием Источников?

— Не слыхала, а что?

— Тут одна идея в голову пришла… Поищи, ладно? — А вдохновение сродни поэтическому продолжало стучать в висках вместе с кровью. Сдавшись ему, Джош добавил. — И возьми карты природной энергетической активности. За последних, скажем, пару месяцев. И еще на конец октября — начало ноября прошлого года.

— Что за идея? — подозрительно фыркнула Мэва, складывая холодные пальцы на пылающий жаром и тем же вдохновение лоб напарника. Думает, у оперативника Рагеньского горячечный бред?

— Не сейчас. Сначала нужно проверить. Посмотреть последние дела, связанные с энергиями и найти карты энергий на октябрь — ноябрь две тысячи шестого и две тысячи седьмого. Запомнишь?

— Разумеется. И что, прямо сейчас идти искать, или уж дашь бедной женщине после трудового дня отдохнуть, потерпишь до завтра?

Разумеется, Джошу не терпелось сейчас. Но еще больше ему сейчас не терпелось спать.

— Подожду.

— Вот и хорошо. Завтра ты отлеживаешься дома, а я среди прочего погляжу про твои Источники. А сейчас — пара таблеток и ужин. По-быстрому сварганила тут…

— Не нужно таблеток, — всунулись примолкшие было подозрения. Мэва друг, но в пузырьке с надписью «валиум» плескались опий, ЛСД и еще какая-то дрянь. И от такого букета сейчас трясет, аж зуб на зуб не попадает, и плывет в голове. И все, кончилось вдохновение.

— А чего нужно? Зелий, травок, бабушкиных заговоров? — ехидно поинтересовалась Мэва. А вот зря она так. Мама тоже в своем селе считается «бабушкой Добронегой», знахаркой, короче. И никого не интересует ее коллежский диплом с отличием по классу целительства. И уж она сына на ноги махом бы поставила. Только не следует ее беспокоить, звонить… Она ж примчится, как на крыльях, даже телепорт раздобудет. Только зачем пожилому человеку такие нервные перегрузки?

Если кто и думал, что Джоша оставят в покое после ужина, тот жестоко ошибался. Не только всякие там Атиллы бывают «бичами Божьими». Иные излишне заботливые женщины похлеще «бичей» будут. Мэва приготовила ужин — Джош был благодарен. Выгуляла Цезаря, по исконно женской любви к аккуратности и чистоте вымыла ему лапы, накормила пса — Джош был ей трижды благодарен, поскольку сам всего этого сделать не мог. Напичкала таблетками — аспирином и каким-то средством против простуды. Это Джош стерпел с недовольством и подозрением. Но это мелочь против того, что Мэва вытворила под занавес. Мэва…вознамерилась остаться на ночь.

И осталась ведь. А кровать была всего одна. И на нее кроме Джоша претендовал теперь уже на ней вполне освоившийся Цезарь. И вообще, очень уж это все… неприлично. Не то, чтобы Джош всерьез верил в мэвино желание покуситься на его сомнительные мужские достоинства…

Под напором несокрушимой женской мощи Цезарь, Джош и кровать сдались. Цезарь был изгнан на свой коврик. Где и смущенно затих. Кровать стыдливо скрипнула и, наверно, покраснела, когда на нее опустилось легкое женское тело.

— У тебя лицо как у девственника-анахорета, соблазнять которого явилась сама вавилонская блудница, — хихикнула Мэва. — не волнуйся, я на твое целомудрие не покушаюсь. Просто на стуле не слишком удобно. Поэтому расслабься и спи.

И действительно, скоро Джош расслабился и заснул — в мэвиной близости не обнаружилось ничего интимного или нескромного… И пришел сон. В нем Джош завяз бы окончательно и захлебнулся бы напрочь, если бы не те руки-птицы, что порхали надо лбом, путались в волосах и ощипывали понатыканные всюду иголочки дурноты.

— Ты замечательная женщина, Мэв, — пылко шептал Джош, пытаясь ухватить эти руки, чтобы поцеловать в благодарность, и промахиваясь, конечно. — Зря ты ввязалась в эту историю. Их четверо было…. Трое на свободе… Зря ты…

Потом вспоминалась и брала верх осторожность — вдруг Мэв специально и осталась, чтобы подслушать. А вдруг? Тогда Джош стряхивал птиц и строго требовал:

— Уходи. Ступай домой. Прямо сейчас.

— Глупый. Спи, — в голосе напарницы слышалась ласковая, терпеливая улыбка.

И птицы продолжали свою милосердную работу. Туманные цели подруги начали казаться малозначительной мелочью. Иголочки тоже не беспокоили. Дальше исчезли и сон, и явь. Что осталось, непонятно. А утром забылось и прошло. Утренний просительный лай Цезаря возвестил не только наступление нового дня, но и полную готовность Джоша к активным действиям. Джозеф понял: что бы это ни было — наркотическая интоксикация или простуда — оно закончилось. Кроме вполне естественной слабости ни единого намека на вчерашнюю горячку. Можно и нужно отправляться на работу и копать, копать, копать…. Только сначала доказать «главному блюстителю здоровья» свою полную трудоспособность. Не доказал.

— Сидишь дома. Ну, хорошо, хорошо. Принесу бумажки сюда. Полдня. Мы разберем отчеты. Потом я на курсы. А ты не вздумай куда-нибудь переться. Мне кажется, ночью ты бредил. Или ты так спал? Просил зачем-то свет включить, — протараторила Мэва, ушла за бумагами и по каким-то своим женским делам. Примерно на час, сказала. Очевидно, перышки чистить.

У Джоша на столе валялся диктофон, на какие в Отделе обычно записывают допросы. Для парня он давно стал своеобразной записной книжкой. Правда пользовался Джош диктофоном не так часто — требующих запоминания вещей в его размеренной и скучной до последнего времени жизни находилось не так много. Пока не забылись детали, нужно скорей наговорить вспомненное, чтобы потом поразмыслить над деталями. Джош вздохнул и щелкнул кнопкой начала записи, надеясь, что Мэва задержится достаточно надолго.

«Первый фрагмент. Четыре человека. Один — некромант. Его можно больше не брать в расчет, убит при захвате. Второй — с прозрачными глазами. Худощавый. Очевидно, темноволосый. Брови темные. Остальных не помню. Две жаровни. Тексты… древнеарамейский, пожалуй. Не разобрал ни слова, но обычно древнеарамейский используется. Скорее всего, убитый был главарем, поскольку руководил обрядом именно он. Второй — помощник или заместитель? Или просто согласился сопровождать в обряде? Но все же главным был убитый некромант. Он говорил: «Подготовь его для обряда. Только сначала посмотрю, до чего мальчишка успел докопаться». Значит, пси-эм, поставивший блоки, с наибольшей долей вероятности он. Чаша — человеческий череп. Но она входит в число вещдоков. Или не входит?»

Джош задумчиво примолк. А правда, описана ли ритуальная чаша? По идее, должна быть, поскольку кинжал есть. Нужно будет уточнить. Странно, если черепа не нашли.

«Уточнить полный список вещдоков. Чаша… Если ее нет… Кто-то её утащил раньше, чем вещи описывали? Кто? Зачем? И еще… Четыре участника обряда. Убит при задержании один. Другие с места преступления скрылись. Причем настолько заблаговременно, что Верхние не знают точно, сколько их было. Куда они делись? И если чаши в описи нет, то вопрос — куда они делись с чашей и почему прихватили только ее? Она важна для обряда? Было ли еще что-то? Теперь не узнаешь. Что касается хода обряда — поглядеть ориентировки «север-юг», стандартные мелочи».

Было четверо — четыре тени на потолке, совершенно точно. Убит один. А других будто и в природе не было — при «зачистке» их не видели, их не слышали, об их существовании узнали исключительно по результатам сканирования… Ладно, еще подумаем.

«Фрагмент второй. Лаборатория. Очевидно, Верхнее Сияние. К этому момента… я уже лишился зрения, — самую малость тоскливо. Не важно. Не следует задумываться над тем, чего уже нельзя изменить. Пережили и пошли дальше. — Исключительно аудиальные и осязательные ощущения. Допрос, предваряющий сканирование. Верхних интересует обряд, открывающий источники нейтральной энергии — вот тот вывод, до которого оставалось полшага. Они жаждут еще больше силы и боятся, что кто-то успеет воспользоваться знанием раньше. Собственно, во всей истории Верхних только обряд и интересует. И обряд должен быть достаточно сложен, раз за весь прошедший год так и не проведен. В чем могут заключаться сложности? Необходима жертва? Жертва с определенными Способностями? Подобрать такую легко. С конкретными Способностями? А какие Способности были у предыдущих жертв? Общие, ничем не выделяющие их из сотен других независимцев, оперативников, библиотекарей. Однозначно Светлые. А если раскидать по Стихиям? У независимки, коль скоро она алхимик и практик-экспериментатор — сила изменений, превращений, процессов, все непостоянное. То есть воздух. У архивиста, само собой, покровительство неизменного, накопляющегося, порождаемого временем. Земля. Что там с оперативицей-администратором, неясно. Стихия магов-оперативников вообще… то есть и моя тоже — огонь. Символика?

В любом случае жертву подобрать легко. Не исключено так же, что для проведения обряда необходимы усилия сразу четырех магов. Так ли сложно найти четвертого сообщника взамен убитого? Или убитый обладал специальным, тайным знанием? Весьма похоже. Тогда понятно, почему обряд не повторен. А может, имеет значение дата? Попросить астрологическую раскладку на ноябрь две тысячи шестого?»

Всё, или еще что-то? Пластик диктофона в руках пригрелся, камешком оттягивает руку. Все казалось слишком просто и необычно сложно одновременно. Информации катастрофически не хватало. Не давали покою нестыковки — четвертая жертва приплыла к преступникам в руки по чистой случайности, они не могли знать, когда именно Джош обнаружит адрес логова чернокнижника. Тогда можно смело отметать «кармичность» даты. И… пожалуй, символизм способностей жертв — про Джоша с его стандартным набором «огнеметателя» убийцы точно знать не могли. И еще одно — Джоша «пили», а не зарезали, как того требуют большинство обрядов. Или изъятие Сил — приятное дополнение к обряду, или…

«Не было никаких обрядов! По крайней мере, с участием первой троицы убитых магов. Их попросту «выпили» досуха. «Выпитую» жертву уже не подымешь, от нее не получишь информацию никаким иным способом. Легко и изящно избавлялись от свидетелей, заметали следы? «Ищи мотив» — основной принцип детектива. Что, если Верхние ошиблись в мотиве и следом запутали остальных? Не нейтральные энергии? Тогда что? Мало! Мало информации! Найти: астрокарты по дням, карты энергетических полей, снова перечитать описи вещдоков и сравнить с новыми воспоминаниями. И… нужно… повторить эксперимент. Нужно восстановить порядок ритуала в мельчайших подробностях. И я по-прежнему не могу понять, как я должен искать преступников. Я их не помню. И по-прежнему не понимаю их целей».

* * *

Надиктовать-то Джош успел. Успел даже прослушать запись на два раза и сообразить, что вот она, мысль — вертится в голове, а сформироваться и оформиться никак не может. Ладно. Ничего. Как-нибудь поймаем за хвост, разберемся.

— Я пришла! Принесла, что ты просил. Тут стопка — два дня разбирать! — с оптимизмом истового трудоголика возгласила Мэва, не замедлив этой стопкой грохнуть об стол. — А ты тут как? Заждался? Как здоровье?

— Замечательно. Это у тебя выкладки активности и дела по Источникам? — осведомился Джозеф, пряча диктофон в карман и ощупывая стопку. Действительно — очень даже солидная стопища. И пыльная.

— Именно. Дела тут в основном мелкие, всякие там дилетантские да шарлатанские обряды, попытки нетрадиционных исцелений, воздействия на материю. Скукота. Но в отделе мне одну вещь интересную сказали. Вряд ли она имеет отношение к нашему делу, так, тенденция…

— Что за тенденция? — верхнюю тетрадочку из стопки Джош взять-то взял, да что толку? Если не видишь нихрена.

— Крупные магические сообщества почти перестали интересоваться энергиями, ни одного более или менее серьезного дела за год. Зато всякая мелочевка для бытовых действий чуть что — ручонки сразу не куда-нибудь, а к Источникам тянет. Один раз, Эжен рассказал, приехали на сигнал — а там три «ведьмы» десяти лет от роду приворотное зелье по только что на месте и выдуманному рецепту варят. Вокруг сила бьет ключом, все кипит, как в котле, а у девочек ни каких магических способностей даже в зачатках нет! Вот абсолютно! Представь?!

— Да, любопытно. Значит, Источники легче открываться стали? Даже на интуитивном уровне? А только в Познани или вообще?

— Как-то не поинтересовалась. А это важно? Разве…

— Пока не знаю. В любом случае интересно. А если останешься в Отделе, то и полезно — тебе с последствиями работать. Так что разузнай там получше. А пока давай заниматься картами энергетической активности…

Карты Джоша разочаровали. Хотя он и не понял толком, чего от них ожидал. Может, обнаружить, что коттедж некроманта находится в месте если не Силы, то хоть кратковременного всплеска активности — ничего подобного. Наоборот, всплесков в конце октября — начале ноября две тысячи пятого случилось больше некуда, но все — мимо. Юго-запад Познани, центр, окраина, пригород, север…

Даже, пожалуй, слишком их много, чтобы списать на обычное природное явление, но в окрестностях коттеджа — тишь да гладь. Ни намека. В этом году картина несколько иная — опять бьют «ключи», опять их целая уйма, но районы поменялись. Например, три дня назад вспыхнул спонтанный «костерок» в паре сотен метров от «места Х». А вообще, сейчас действует порядка десяти Источников. Все естественные, совершенно никому не мешают и абсолютно непригодны к использованию — поэтому Службу по контролю за магическими энергиями они не интересуют. Разве что ученые-естественники в полнейший восторг пришли. Магический фон чуть более напряженный… Ну да он от многих факторов зависит — лунный цикл, солнечная фаза, звезды, погода, электромагнитные поля… Обидно. Ладно, просто идем дальше. Досье…

Впрочем, и массивная подшивка дел тоже картины не проясняла. Кроме случая с девочками — «чародейками» наткнулись еще на пару опасных курьезов. Одна бабулька, тоже без особых магических способностей, наговаривала на соседку проклятья, помешивая кашу в кастрюльке на плите. Обычная каша, обычная эмалированная кастрюлька, обычная электрическая плита — но магический фон так и бурлил, оперативники приехали по подозрению на несанкционированное темное воздействие третьего порядка. В другом случае девица темпераментно ругалась со своим бой-френдом. Девице подчистили память, бой-френду — изгаженную порчей ауру.

И подобных случаев, правда, с меньшими силовыми всплесками — масса, и по большинству из них даже выезжать перестали. Хлопотно и бессмысленно — фон побурлит и перестанет, ничего фатального. Так что это скорей дельце для ученых, нежели проблема оперативного отделения. На то они и ученые, чтобы разбираться. Ясно одно — к Джошу девицы-бабульки-бой-фрэнды никакого отношения не имеют. Тогда — дальше.

— Всё-таки очень странно, что некроманта убили при задержании, ты не находишь? От него можно было бы всю информацию узнать и уже не мучиться, и меня не трогать лишний раз. Но нет, его устраняют, да еще как устраняют — прямехонько в лобешник, так что его теперь и не подымешь, и ничего уже не вызнаешь! И те оставшиеся… Ещё трое участников обряда. Их никто не видел, никто вообще не подозревал об их существовании, пока не пошарили в моей памяти, насколько я знаю. Получается, их видел только я… Ну да, верно. А куда они могли деться? Успели «прыгнуть»? Тогда почему дружка своего не утащили?

— Может, еще раз посмотрим протокол о задержании? Я могу смотаться. Нужно?

— Там про соучастников ни слова. Я хорошо помню. Слуууушай… — та вредная, ускользающая сквозь пальцы мысль наконец оформилась, и, оформившись, заставила оперативника Джозефа Рагеньского ощутить себя болваном. Полнейшим и абсолютнейшим. Нелицеприятный вывод. — А вот кто руководил операцией по задержанию? Как-то пропустил мимо… Мартин болел, Эжен тогда еще в длительной командировке был, помню… Кто же? Ох, ну и дурак же я!!! Видит Баланс — дурак! Начинать-то и нужно было с допроса того, кто меня спас и пристрелил некроманта! А говорили — свидетелей не осталось! Мэва?

— Джош… Ты дурак… Но ты гений! Уже бегу в Отдел! Жди!

Женщины — существа исключительно непонятные и очень нервные. Вот чему она сейчас так обрадовалась? Тупости напарника? Нелогично. И с чего обозвала гением? Это такая тонкая издевка? Да уж.

Гай Юлий Цезарь всецело непонимание ситуации разделял — пользуясь отсутствием строгой дамы, которую он, как Джош понял, слегка побаивался — вскочил к парню на кровать и принялся сосредоточенно вылизывать хозяйское лицо.

Видать, мужская солидарность. Да, приятель, нам с тобой обоим от Мэвы уже доставалось и еще достанется крепко и не единожды, уж будь уверен. Ты у нее лапы будешь мыть по десять раз на дню по первому же требованию, я — питаться строго по расписанию. Так то.

Мэва отсутствовала довольно долго, Джош успел окончательно измаяться бездельем и десять раз проклясть свою нынешнюю беспомощность — оперативник из слепца курам на смех! Потом смириться, припомнить, что могло быть и хуже, потом обнаружить позабытый диктофон и совсем было собраться поделиться с полезной штучкой своими нехитрыми измышлениями…

— Джош, я его привела. Это Богуслав… — Не успел, но ладно. Потом.

— Привет, Джозеф, — церемонно и с изрядной долей непонятного смущения возвестил о своем присутствии гость. Цезарь подорвался с кровати, заворчал — да уж, множественные появления из воздуха посторонних лиц — не по его собачьим нервам. Привыкай, среди магов-оперативников живем. Хоть сами и не маги, и уж тем более не оперативники.

— Привет, — не менее напряженно отозвался Джош, пытаясь припомнить этого самого Богуслава. Получилось с трудом — близкого знакомства с паном Корчевым, одним из «полевиков» соседней подгруппы, Джош никогда не водил. Здоровались в коридорах, присутствовали на общих планерках, не более того. Однако выходит, Богуслав — тот, кого следовало поблагодарить за спасение в первую очередь. Странным образом сделать это не выдалось возможности — год прошел, а в голову мысль поинтересоваться, кому обязан жизнью, так и не заглянула. И кто здесь неблагодарная свинья? Вопрос, конечно, риторический… А вообще — сам виноват: в Лазарет к спасенному не заглянул ни разу, «повинностей» у Джоша на квартире не отбывал, незаметно, без лишнего шума и напоминаний о себе «выпал» из жизни бывшего коллеги. Его то ли в другой отдел перевели, то ли понизили, а погрязший в слюнявых сожалениях о собственной разбитой судьбе Джош и не поинтересовался. Вообще же Богуслав, как подсказала давно дремлющая за ненадобностью зрительная память, мужчина крупный, раза этак самого Джоша в полтора массивней, тяжеловесный, какими могут быть борцы в цирке, вообще внешности сурово-волевой. И голос под стать — низкий, хрипловатый, неповоротливо-негибкий. — Значит, это ты меня вытащил…А я так и не сказал тебе спасибо.

— Ничего. Я понимаю… Я уезжал, в Закопане работал. И вообще ничего такого, ты бы на моем месте… В общем, рад, что тебе помог. — По всей видимости, Богуслав сейчас мнется, не зная, куда деть свои большие руки, или там — теребит амулет на шнурке, или как иначе проявляет свои беспокойство и стеснение. Наверно, поражен результатами своей «помощи». А вот нужно было раньше заметить, что один из оперативников пропал со связи. Хотя нет, несправедливо. В отделе пятьдесят шесть человек. — Но как я понял, ты продолжаешь расследование?

— Да, нас с Мэвой вызвали обратно. А ты присаживайся… Там где-то был стул. Мне нужно задать тебе несколько вопросов по делу. Может, кофе? Мэва?

— Пара минут…

И — горький кофейный аромат, Мэва молчит, не вмешивается, чем занята, непонятно, и кажется — старые добрые времена, опрос свидетеля, все правильно. Так, как и должно было быть.

— Значит, это случилось уже в конце твоего дежурства?

— Да. Я проводил перекличку патрулей. И обнаружил, что ты не сделал в журнале запись об окончании рабочего дня. Но я думал, ты просто забыл или после «выезда» решил не заскакивать лишний раз в отдел. А мне, сам понимаешь, за этот журнал еще отчитываться. Начал тебе звонить. Ты не отвечал. Кристалл тоже молчал. Я забеспокоился. По маячку кристалла определили твое примерное местонахождение. Сначала всерьез не приняли, мало ли чего. Ну а когда приехали…

— Понятно. Какие-нибудь детали?

— Ну, так и не скажу — неразбериха была, когда нашли твой разряженный амулет, а почти сразу у самих поголовно полетели и кристаллы, и защитки. Помню, удивился, как знатно ты дверь высадил. Фон типичный… темный, да, но ничего выдающегося. Странно, что тебя так легко взяли. Притом, что «могильщики» обычно особыми боевыми навыками не обладают. Нашли тебя с этим выродком… Правда, барьер у него серьезный стоял — еле пробились. Но пробились, успели…

— Скажи, зачем ты его убил? Зачем стрелял в голову, да еще серебряной пулей? — вопрос ознаменовался неприятной кофейной крошкой на языке. И горчил этот вопрос. Вопрос с явной обидой и полным непониманием — темный маг был свидетелем, он все и вся знал про обряд, столь заинтересовавший Верхних. Будь он жив, никому и в голову бы не пришло лезть в мозги ни в чем не повинного оперативника. Трижды лезть — отставленная чашка сердито грохнула об стол.

Собеседник шумно вздохнул и тоже отставил свою чашку.

— Сам не знаю. Я вообще целился в ногу — только чтобы прервать обряд. Он над тобой нож уже заносил. Я, конечно, очень торопился, но уж промахнуться с такого расстояния, метров восемь… И в голову я никогда не стреляю, сам понимаешь. А серебряные пули у меня в обойме всегда. В общем, я не хотел его убивать.

— Значит, само вышло? — Джош определенно не хотел добавлять в голос ехидства, но как иначе, если взрослый, опытный оперативник отговаривается какими-то сказочками, о том, что не хотел, но так получилось. Но, разумеется, больше он так не будет. — Само, так само. Кто еще был в помещении? Кто был в группе?

— Ты, я, Темный, Алекс… Но ты сам должен помнить, ты тогда еще в сознании был. Я думал, ты нас узнал.

— Богуслав! — Мэва так грохнула своей чашкой об стол, что Джош вздрогнул. Похоже, становится хорошим тоном подчеркивать экспрессию слов побиванием чужой посуды. А Мэва с недосыпу нервная, как самка леригона в брачный период. Устыдилась. Закончила уже тихо. — Следи за языком.

— В смысле…

— Я к тому времени уже ослеп и не мог тебя видеть. Мэва это имела ввиду. — В отличие от подруги Джоша слова не задевали. Человек рассказывает, как запомнил.

— О, точно. Извини. Забыл. Ну да, да, точно! Ты ж не мог нас видеть! Я так и написал в отчете… Совсем память… Да, ты не видел. Из группы были я, Алекс, Дан, Эд, Феликс. Блок ломал Эд. Я первым заходил.

— И больше никого? Я имею ввиду, Темный был один? И никаких остаточных от «прыжков»? Хорошо, ладно. Дальше что?

— Дальше стандартно. Отправили тебя в наш медбокс, оттуда почти сразу переправили Наверх. Ты совсем ничего не помнишь?

— Совсем, — и последний, контрольный вопрос. — Что тебе было за ликвидацию мага?

— А это важно? — подозрительно и колюче осведомился Богуслав. И правильно, а кому приятно о щелчках начальства по собственному носу распространяться?

Умница-Мэва понятливо подхватила:

— Да нет, не особо. Не для протокола. Просто любопытно.

— Ааа. Да ничего особенного — выговор, лишение премии, перевод на пять месяцев в Закопане, их «помойку» чистить. Приятного мало, но со Службы не поперли.

Ну да. Нужно признать, что хоть чистка «помойки», то есть работа с местами Темной силы, трудная, тяжелая, требующая крепости нервов и абсолютной небрезгливости, дельце неприятное, и после работы оперативником даже унизительное, но само по себе наказание довольно мягкое. Ту же Мэву и за меньшее… Это у начальства или сентиментальное настроение было, или… Или — начальству отстрел мага был выгоден.

— Повезло. Ну, все, вроде больше нет вопросов. Мэв?

— Несколько уточнений. В каком состоянии находился Джош, когда вы его обнаружили?

— Я…э… не могу… в смысле, с ним Алекс занимался. Я не знаю. Отчеты у медика возьмите, если это важно.

— Хорошо. Перед тем, как отправляться на поиски Джоша, ты докладывался начальству?

— Нет.

— Даже по телефону не сообщал? — коллега к чему-то клонила, но пока ее мысль Джош не улавливал.

— Нет.

— Почему? Ты же должен был получить разрешение? — гнула неведомую напарнику линию Мэва.

— Я ж сказал — не восприняли всерьез сначала.

— Ладно. С телом Темного наши патологоанатомы работали или Верхние?

— Верхние.

— Тебя сразу, на следующий же день в Закопане отправили или после?

— Через три дня. Слушай, что за странные вопросы? Вы в чем-то меня подозреваете?

Мэва вздохнула:

— Подозреваем, но не тебя. Спасибо. Мы узнали все, что нужно было. Извини, что оторвала от работы.

— Тогда я пошел? — с явственным облегчением поинтересовался Богуслав.

— Да, конечно.

Едва отзвенели последние тонкие колокольцы «прыжка», Мэва щелкнула своим диктофоном и безапелляционно заявила:

— Он знает гораздо больше, чем нам сказал. И что-то скрывает. Нечто важное.

— С чего ты взяла?

— Чутье…

Да, чутье… это такая штука, которая начисто отсутствует у Джозефа Рагеньского и обязательно имеется у всех женщин и хороших оперативников. Мэва же — соединение того и другого, посему оснований ей не доверять у Джоша не было. Более того, не доверять Мэве — опасно. Спорить с ней — еще опасней. Выведать бы еще, чего знает, но Джошу не говорит сама напарница. Что-то скрывает она? Нечто важное.

— И что говорит тебе твое чутье? — Джош позволил себе улыбку, надеясь, что вышла она чуть ироничной, но необидной. Впрочем, за свою мимику он отвечать уже не мог. Лицо давно стало чужим.

— Говорит, разбираться нужно. Вынюхивать. — В тон ответила Мэва. И продолжила — уже серьезно. — Во-первых, слишком уж легко он отделался. Если уж некромант обладал ценными сведениями… Хотя, если это Сикорски решал вопрос с наказанием, то… Ладно. Будем считать, Корчеву просто повезло. Но еще одно — он говорит, не доложился начальству! Это ж бред! Как можно было…

— Я тоже никому не докладывался, когда к Темному поехал Так что теперь? — спокойно заметил Джош.

Законопослушная, всегда следующая должностным инструкциям Мэва ах задохнулась от возмущения:

— Идиоты! Видит Свет — идиоты! Оба! Мало того, что это прямое нарушение должностных обязанностей… Так поглядите, к чему привело!

— Ладно, ладно… — примирительно кивнул Джош. — Идиоты, особенно я. Но я всего лишь имел ввиду, что здесь он соврал, что это вполне естественно. Что-то другое…

— Тогда снова прослушаем запись?

«…Я проводил перекличку патрулей…. Но я думал, ты просто забыл или после «выезда» решил не заскакивать лишний раз в отдел…» Фразы. Собственный голос на записи звучал непривычно и чуждо — глухой, хрипловатый. Неприятный. «…Нашли тебя с этим выродком… Правда, барьер у него серьезный стоял — еле пробились…» И опять тот же незнакомо-собственный голос. Я не я. Или нет, правильней — я, я и еще раз я. Кукла для обряда вуду — голос есть, человека нет. Или человек есть, но вокруг пусто — темнота. Отвратительное раздвоение. Потом Мэвин голос. Трещит, как при радио-помехах. «В каком состоянии находился Джош?..» Вот здесь — теперь чувствуется: фальшь и неуверенность. «Я…э… не могу… в смысле, с ним Алекс занимался. Я не знаю…» Как это должно было выглядеть? Как это… Снова чужой, со стороны голос — запись пошла по кругу: «…Я думал, ты нас узнал…».. А я к тому времени уже ослеп… ослеп… ослеп…

/…Свет любил Джоша. Но слишком уж извращенно. В голове было пусто и больно, когда выворачивали наизнанку и натягивали, словно перчатку, когда полоскали мозги, как грязное белье, а потом отжимали и развешивали сушиться. Попутно переговаривались, обсуждали Джоша высокими птичьими голосами.

— Ну же, парень, расслабься! Опусти блок! Я всего лишь гляну. Ничего, ничего… — Так бормочут, когда что-то сосредоточенно паяют или складывают паззлы — отстраненно, почти безразлично.

— Нам не пробить блок! Может, оставим? — а это — целая птичья стая, заполошная и суетливая.

— Рафаил, вы неверно оцениваете его состояние… — профессорский баритон.

— Ему не должно быть слишком больно. Мы не делаем ничего такого… — тот, задумчиво-отстраненный.

— Ага, ломаем блок… Ничего такого, конечно. И совсем не больно… — елейным голоском пропел еще кто-то из шумной птичьей стаи. И сорвался на яростный, непривычный в Верхнем крик. — Убьете парня!

А меж тем боль становилась просто невыносимой — ввинчивались в висок тупые сверла, да еще темно. Да еще спорят, теперь обсуждая каких-то там к черту Темных… на потолке тени…

— Мне… больно. Очень.

И голос был чужим, откуда-то извне. Это рядом тоже кто-то мучается? Кто? У кого голос настолько слаб, что почти невозможно разобрать во всплесках спора?

— Скоро перестанет болеть, потерпи. Мы почти все сделали. Ты молодец… Скоро будешь спать… — Утешали. И Джош понял, что утешают его — ласково перебирали волосы на затылке, где было всего больней. Значит, и жаловался тоже сам Джош. — И спать, и отдыхать. И твоя Луиза придет. И твоя мать. Хочешь с ними поговорить? Нет? А чего хочешь?

Голос убаюкивал, обещал покой и позволял наконец расслабиться. И Джош признался:

— Спать хочу. Только при свете. Можно включить? И чтобы уже перестали… — И в это безвольное размягчение, когда Джош не ожидал и не успел заслониться, они и ударили. Да так, что оставалось только взвыть волком и перестать быть.

Сквозь небытие торжествовали:

— Получилось! Это совершенно точно обряд открытия Источника! Нейтрального! Обратите внимание, четвертый, в ногах у парня, Светлый! Видите? Совершенно определенно Светлый! Откуда бы ему там взяться… А вот это — чаша Валира! На гравюрах она именно так выглядит… Есть она в описи вещдоков? Нет! Найти! Это же мощнейший артефакт! Это же… находка века!

Чему они радуются?…

— Пусть парень отдыхает. Часов пятнадцать можно. За это время попробуйте сконструировать модель ауры того Светлого, найдите в архивах информацию на чашу… Да, пусть мальчик отдыхает. Завтра взломаем последний барьер.

— Но…

— Благо Баланса прежде всего, Карина. Вы еще слишком молоды… Но Светлый! Только подумайте! Четвертый участник Светлый! Кто?! Найти!

Тогда Джоша укутали в легкую вату, лоб остудили льдом и рассветной влагой, а после опустили в пустоту с головой. Боль ушла…

Но перед этим, уже на грани слышимости прошелестели:

— Но про Светлого и чашу — не для протокола. И — неразглашение. Личная ответственность. Нельзя, чтобы…/

Боль ушла, ушли даже дальние её отголоски, но свет так и не включили. Джош с удивлением обнаружил, что лежит щекой в подушку — наволочка неприятно потная, ногами в кроссовках прямо поверх одеяла. И что очень тихо. А были… диктофон… Мэва… запись опроса.

— Мэва?

— Я здесь. — Что щелкнуло. Тут же, как по команде, загудел, включаясь, холодильник.

— Что это было? — И зачем Мэва так близко — на полу рядом с кроватью, кажется, сидит. Дышит в лицо.

— Когда? — отодвинулась. Скрипнула половица.

— Только что? Что со мной было?

— А что было только что? — полное непонимание в голосе. Мэва уже где-то в районе стола.

— Ну… сейчас? Мы же…

— Сейчас ты спал. Мы слушали запись допроса, потом я ушла греть ужин, а ты прилег отдохнуть. — Терпение санитара, успокаивающего буйного пациента психиатрической клиники. Все эти неприятные клочья…

— Но… — Джош смутился, сел, потер ноющий висок.

— Ты устал, ты еще не вполне здоров, наверно. А ужин ждет. Будешь?

— Не хочется пока.

Мэва или зачем-то пудрит напарнику мозги, или это — ку-ку! дожились! — провалы в памяти. Но не помнил Джозеф, чтобы уставал и ложился спать. И никогда, ни при каких обстоятельствах он не лег бы на кровать в обуви — крепко вбитая матерью привычка. И не лег бы, не снимая свитера. Потом ощутил, что чего-то не достает. Не сразу догадался — не врезается в бедро твердый шестигранник диктофона. Недоверчиво обшарил карманы брюк — диктофона в них не наблюдалось. Обшарил кровать — не нашел. Куда он мог?…

— Мэва. Ты не видала мой диктофон?

— Нет, а что?

— Найти не могу, а он мне срочно нужен, — и не стараясь скрыть раздражения (со сна голова тяжелая, чугунная, еще и досадная потеря), процедил Джозеф сквозь зубы.

— Нет, точно не видела. Я даже не знала, что он у тебя есть. Хочешь, завтра из Отдела принесу? Ты оперативник, тебе положено… — беспечно прочирикала Мэва, гремя тарелками.

— Мне нужен мой. — Нет, срываться на подругу Джош хотел меньше всего.

— Тогда ищи.

Джош искал весь оставшийся вечер. Когда Мэва ушла, даже залез под кровать и там ощупал каждый сантиметр пола. Не обнаружил. Диктофон словно испарился. А ведь там хранились скромные плоды скудных мыслительных потуг Джоша. И срочно требовалось записать свой то ли сон, то ли бред…

Но Мэва была так естественна. И, черт, этот припадок. Предсказанные Гауфом сутки наркотических мучений истекли, однако нечто, опрометчиво названное Мэвой сном и отдыхом, подозрительно смахивало на те самые наркотические галлюцинации. И когда Джош очнулся, она сидела совсем близко, словно… ждет и прислушивается, а не выболтает ли напарник в бреду чего важного. И ночью оставалась. И тот щелчок — не щелчок ли диктофона? Опоила? Но когда успела? Кофе? Были ли у кофе странный привкус или сладковато-приторный запах опиата? Джош и внимания за допросом не обратил. Скверно. Но кроме Мэвы… был и Богуслав. Который так внезапно исчезал из жизни Джоша и который что-то скрывает. Нет, он все же вне подозрений. Если у него и были какие-то инструкции относительно слепого коллеги, то уж к наркоте они никакого отношения иметь не могли — перед допросом Богуслав к Беккеру заскочить просто физически не успевал.

Но Мэва… неужели все-таки подстава? Или паранойя. А и вообще — так и наркоманом недолго стать… Везет же Цезарю. В его собачьей жизни происходят только приятные перемены: то косточкой угостят, то опять запустят на хозяйскую кровать — после ухода Мэвы дома стало слишком одиноко, чтобы еще и по углам разбегаться, как крысы какие. И Цезаря никто не подставляет, и уж Цезарь точно не страдает паранойей.

А бред… если отбросить долгое, нервное моральное оцепенение после… ну, ломать блоки, как бы то ни было… больно… вышел содержательный. Одна из теней на потолке — тень Светлого. Заново обдумав эту новость, Джош внутренне поежился. Светлый. Мог ли это быть… Да хоть кто из отдела мог быть! Тогда даже логичными и объяснимыми становятся некоторые моменты… Сделали ли Иерархи слепок ауры? Спросить или не стоит? Полезно было бы иметь хоть какую-то ориентировку. Впрочем, чушь — ни зрения, ни магических способностей. Какой смысл от слепка, если оперативник не то, что сличить его с аурой подозреваемого, а вообще увидеть не сумеет?

И, кстати, ответ на недавний вопрос — чаша из человеческого черепа оказалась аж чашей Валира, легендарным артефактом. Смутно припомнилось, что чаша вроде создана в раннем средневековье и утеряна в пятнадцатом веке. Выточенная талантливым кельтским магом Валиром, она идеально аккумулировала любые энергии в любых объемах — так гласила легенда. Но чаша пропала, и теперь уже ученые и не надеялись узнать, так ли она хороша, как о ней писалось. Однако Верхние не могут ошибаться — скорее всего, чаша Валира и была. Отдельный вопрос — как её удалось отыскать спустя пять веков после утраты. Ясно одно — в описи артефакта нет. Скорее всего, те ребята и прихватили чашу с собой. Очевидно, она важный компонент обряда, если уж они некроманта своего бросили, а чашу забрали. Верхние, небось, теперь локти с досады кусают.

Оставался еще вопрос искренности Богуслава, его странном промахе мимо ноги Темного (и прямо тому в голову, вот незадача!)… Но вопрос естественным образом был отложен назавтра, ибо в первом часу ночи рабочий день оперативника Рагеньского все же подошел к концу.

Глава 3

Назавтра с утра Джоша вызвал к себе Беккер. Аккуратно так вызвал, не привлекая лишнего внимания — через проходившего мимо Якоба. Встретил… ласково… по-отечески… почти. Был изумительно внимателен к делам и самочувствию прихворнувшего подчиненного — у Джоша неприятно засосало под ложечкой от такой любезности. А пан Беккер долго расспрашивал о ходе расследования, почти прямым текстом требуя любых (даже незначительных, заметьте) результатов (ну, там, новых воспоминаний, улик…). Джош ответствовал начальству дипломатично — расследование идет полным ходом (маршируем на месте), дела отлично, все устраивает, результатов нет. Особо Беккера интересовал вчерашний разговор Джозефа с оперативником Корчевым. Что еще раз косвенно подтверждало догадки о некоторой доле неискренности коллеги. Беккер примитивно проверяет, а не сболтнул ли подчиненный лишнего, это и ежу понятно. Интересно, что пан Владимир подразумевает под «лишним». И интересно, куда приткнуться неумному, неловкому, неаккуратному Джошу Рагеньскому среди всей это кутерьмы….

Следующие два дня проскользнули серыми тенями и нервными окриками обоих инструкторов: за вынужденные прогулы занятий Джош расплачивался семью потами.

— Выше бери! Ты глухой?! Слышишь плохо?! Выше и левее! Где у тебя лево?! — кричал Конрад, совершенно сбивая ученика с толку. А что поделаешь, если иногда правую и левую руки Джош путал? Ещё с детства, какое-то там незначительное нарушение, говорил школьный психолог.

Никак не удавалось прострелить долбанную мишень, хоть тресни. Джош злился и спускал пар, нарезая круги по залу. От Конрада ушла девушка, и парень сделался раздражителен и несдержан на язык. Второй инструктор, Кшиштоф, действительно стенал об испорченной, избалованной собаке, коей сделался Цезарь. Дело ли, когда пса распускают до такой степени, что он даже спит в кровати хозяина и сам выпрашивает угощение?! За каких-то три дня…

И опять моросил дождь. В вольере трава намокла и скользила, пару раз Джош «целовался» с землей, что никак не способствовало поднятию настроения. Не способствовали поднятию настроения и ехидные комментарии Кшиштофа. Похоже, собачник единственный, кого не смущает и не трогает слепота клиента. Что само по себе неплохо.

У Мэвы второй день раскалывалась голова — реакция на повышенную энергетическую активность в городе, как пояснил отделовский медик. У Джоша вот тоже ныл висок. С Богуславом повторно как бы ненароком встретиться и поговорить «в неформальной обстановке» не удавалось.

И опять — тупик! Это не расследование, это же путешествие из одного тупика в другой. Из одной за…. Неприличную аналогию Джош решил не продолжать даже мысленно. Что же делать дальше? Хоть снова мэвину отраву заглатывай.

* * *

Пятница. Вечер. Начало ноября. Надоедливый дождь нескоро еще обернется колючим снегом, нескоро еще перестанет чавкать и хлюпать под ногами грязь грунтовой дороги по пути от кинологической школы на остановку, нескоро тонкая корочка льда заставит неаккуратных пешеходов падать и калечиться, и оглашать окрестности маловразумительными, но исключительно экспрессивными воплями. Да уж, зубодробильные ассоциации.

Но пятница, вечер — время, когда окрыленный грядущими отдыхом рабочий люд спешит по домам, к сухому теплу, вкусному ужину и бормочущему сладкий бред телевизору. Люд торопится, не глядит под ноги и по сторонам, за усталостью забывает об осторожности, за планами на выходные — о том, что рядом такие же погруженные в себя, невнимательные соседи. От улицы Яскольца к Варшавской пришлось пробиваться сквозь не понять с чего образовавшуюся толпу, усиленно работая локтями и полностью положившись на чутье Цезаря. Псу толпа не нравилась. Пес рычал и огрызался.

От Варшавской к Старому рынку добрались без приключений, а вот на перекрестке обдал грязными брызгами неведомый лихач-автомобилист. Но Джош упорно стремился к цели — давненько не захаживал в «Марну», Гнежка должна уже прилично взволноваться — и достиг ее. Мэва сегодня допоздна на курсах, поэтому на приличный ужин в ее исполнении можно не рассчитывать. Так хоть перекусить и перекинуться парой слов с официантками — чтоб не теряли своего постоянного клиента и не нервничали попусту.

В «Марне» было шумно и душно, но с порога — обдало уютными ароматами кофе и ванили, милой суетливой деловитостью хорошего кафе.

И привычное с порога:

— Шестой столик! — тут же оборвалось радостным: — Пан Джозеф, как хорошо, что вы к нам наконец заглянули!

Обычно флегматичная Марица облила восторгом и затараторила:

— Вы садитесь! Сейчас обслужу соседний столик и к вам подойду! А песик — ваш? Ему тоже чего-нибудь принести? Ладно, сейчас… Всё расскажите и познакомите. Я мигом!

И убежала, гремя посудой.

— Да, я тоже немного соскучился, Марица… — про себя, в полголоса…

Мигом — так мигом, только бы «песик» не разнервничался в непривычном месте, полном дразнящих запахов и посторонних людей. Но нет. Что бы там Кшиштоф не говорил насчет избалованности Цезаря, вышколен пес был безукоризненно. И очень понравился Марице, Гнежке, Клариссе… На нового «клиента» поглазеть сбежался весь наличествующий персонал женского пола.

— Так что будете брать? Как обычно?

— Да, эспрессо и тосты. И еще — чего-нибудь посолидней на ваш вкус…

— Наконец-то пан Джош за ум взялся! Мужчина должен много кушать! — Гнежка в своем репертуаре — провозгласила на все кафе. А потом непривычно склонилась к самому уху посетителя и прошептала таинственно. — Да, кстати. Пан, а вас на днях какой-то человек спрашивал. Хотел вроде поговорить с вами. И про вас вызнавал.

— Что за человек? — кого еще нелегкая принесла? Кого вдруг заинтересовала скромная персона пана Рагеньского?

— Да не знаю. Обычный. Высокий. Блондин. Ну, глаза такие светлые… Ну, обычный.

— А что говорил? — никаких блондинов среди знакомых Джош точно не имел. Разве что с кем познакомился после…

— Да про то, куда вы пропали, и часто ли здесь бываете. Говорит, ваш старый друг. Но я ему ваш адрес давать не стала, мало ли чего…

— Да, спасибо. Вы правильно поступили. Если еще будет спрашивать, снова скажете мне, хорошо?

Действительно, странно. Старый друг? Нет, не может быть. Ладно, завтра теперь уже разбираться будем.

Джош расплатился, перецепил сытому Цезарю шлейку и двинул опять — в морось и приглушенные шорохи позднего вечера. А на улице на удивление потеплело и посвежело. Наконец-то схлынул поток спешащих людей, почти прекратился дождь, только кое-где капало с крыш и деревьев. В воздухе сквозь бензиновые пары и табачный дым проступил прелый запах осени. И, кажется, темно уже, наверняка зажглись тусклые уличные фонарики. И усталость во всем теле — сильная, но приятная, даже мышцы после двух изматывающих тренировок «гудят» довольно, радостно… Из дел осталось только выгулять Цезаря.

— Молодой человек, извините…

Задумавшись, Джош не сразу понял, что обращаются к нему.

— Молодой человек с собакой, простите… — настойчиво повторили, приближаясь.

— Да… что? — Джош чуть замедлил шаг, сообразив, что идет уже не один. Рядом мягко шлепали по лужам. Дышали несколько тяжеловато, как после бега.

— Еще раз прошу прощения, я тут вас с собакой несколько раз видел, все хотел насчет нее спросить. Можно? — невидимый собеседник говорил приятным баритоном и уже проявил отменную вежливость, извинившись за минуту разговора аж трижды. Поэтому смысла отказывать человеку Джош не видел.

— Да, конечно.

— У меня тут сынишка на рождество собаку выпрашивает уже третий месяц, и, чую, если не куплю — с ума сведет. Лабрадора просит. У вас ведь лабрадор?

Да и Цезарь на собеседника хозяина не реагирует. Значит, счел безопасным.

— Так я хотел узнать — сложно ли такую псину содержать и что для нее нужно. Ну и там, агрессивен ли, как с детьми? А то мой охламон и ангела до белого каления доведет. Не могли бы дать небольшую консультацию?

Внутренне пожав про себя плечами, Джош кивнул:

— Могу, — до дома еще минут семь ходьбы, сейчас еще только первый перекресток будет. — Но я вам вряд ли помогу — Цезарь у меня всего две недели, я не то, чтобы очень уж разбираюсь. Но пока проблем не было.

Ага. Вот и перекресток. Светофора нет, только «зебра», поэтому нужно остановиться и переждать.

— Цезарь у меня очень умный…

— Позвольте помочь. Вы же, извините за бестактность, совсем ничего не видите?

— Ничего. Так вот, Цезарь… — подхватили под руку, уверенно потянули через дорогу. Ладонь у непрошенного помощника оказалась сухой и горячей. — Кормлю нежирным мясом, кормами специальными. Очень любит бараньи ребрышки…

Будущий собачатник слушал внимательно, задавал дельные вопросы и совершенно очаровал Джоша своим неподдельным интересом к собачьей природе. Опять же — угостил Цезаря заблаговременно припасенной косточкой, что тоже выдавало искреннюю симпатию к собачьему племени.

— Да, и выгуливать не меньше двух раз в день. Один раз маловато будет… — Слева жилые дома, продуктовый супермаркет, магазин, справа — два дома, потом проулочек, и потом уже лавочка, в которой Джош и квартировался. — Вы еще что-то хотели узнать?

— Да, тут вот еще маленькая просьба… — собеседник, как парню показалось, мнется и стесняется. Джош хотел уже подбодрить мужчину… Когда под ребра уперлось острие.

— Что вы…

— Не дергайся. И псину свою не дергай. Без глупостей… — А голос не изменился: такой же спокойно-доброжелательный — контраст между содержанием фразы и интонациями (а в особенности — острие ножа) так Джоша поразил, что он замер на месте, не смея пошевелиться. И сразу же был «подбодрен» тем же холодным, бритвенно-отточенным лезвием. Но… Человек рядом вроде бы простец? Не маг… Так что же происходит?! — Не останавливайся. Сейчас мы спокойно, не привлекая внимания, дойдем до следующего переулка и там свернем…

И тут только Джоша осенило — нестыковка с самого начала: этот «собачатник» ну никак не мог видеть «парня с собакой» у «Марны» несколько раз: сегодня в кафе Джош в компании Цезаря заглянул впервые. Уже тогда нужно было насторожиться.

— Что вам от меня нужно? — без паники, спокойно… Гнежка говорила — блондин со светлыми глазами. Увидеть бы этого, что тих и ровен, тогда как острие уже пропороло кожу куртки. Расслабился, идиот. Думал, рядом с кафе неопасно. Люди же рядом! А от его кончика, упершегося где-то между нижними ребрами — горячая струйка. Пока только царапина, но всего одно неловкое движение… А еще Джош вспомнил, где видел светлоглазого блондина — и этот человек был одним из последних, кого Джош ВИДЕЛ.

— Дойдем до проулка, и ты все узнаешь.

— Я вызову напарницу, у меня телефон под рукой, — почти наугад попробовал Джош. Медленней идти, медленней. Потому что Джозеф знал, о каком проулке идет речь — не проулок даже, скорее тупик между четвертым и пятым домом по Варшавской. Глухие стены без окон, мусор, грязь. И безлюдно — кричи, не кричи, все равно никто не услышит. В этом тупике только на памяти Джоша грабили дважды. Так что — идти медленно, не позволять довести себя дотуда. И насчет телефона — блеф чистой воды. Телефон далеко, во внутреннем кармане, а защитку с «полем» пока не выдали.

— Не вызовешь. Не успеешь, — острие чуть сильней вжимается в бок, причиняя уже серьезную боль. Тут же уходит, но общий смысл ясен. — Без фокусов, парень. На свою собачку тоже особо не рассчитывай — на лабрадоров, помнится, снотворное действует не хуже, чем на людей.

Светлоглазый тогда был в капюшоне, поэтому волос видно не было. И было страшно — почти как сейчас, и точно так же меж лопаток бежал холодный пот. Еще был ритуальный кинжал, и был наркотик в чашке. Третьего ноября две тысячи пятого года. Почти год назад.

— Кто вы такой? — наверно, все же маг. Личину натянул, вот и не чувствуется.

— Много будешь знать — скоро состаришься. А, состарившись — умрешь, — усмешка в голосе, а лезвие продолжает «подбадривать». Пахнет от неизвестного чем-то крепко-мужским, то ли ядреным «Визимиром», то ли «Варшавой», начисто перебивая и табачную вонь, и пошлый ментол жевательной резинки.

— Я закричу.

— Тоже не успеешь. Да и смысл? Мы с тобой сейчас одни в квартале, а из домов, поверь, спасать тебя никто не рванет. Так что в твоих интересах вести себя спокойно. Не хотелось бы тебя убивать. Так, почти дошли. Поворачиваем…Без резких движений…

Земля под ногами смутно вибрировала. Неужели со страху? Ну, про себя Джош давно знал — не герой. Но чтобы так? Да и Цезарь ведет себя необычно — теперь уже не пес ведет хозяина, а хозяину приходится пса почти тащить. Неизвестный с ножом тоже приметил:

— А собака твоя на ходу засыпает. Ничего, почти пришли.

— Куда пришли? Что вам от меня нужно? — по всем законам жанра сейчас должны были долбануть по голове. А потом чтобы очнуться — уже на алтаре или пыточном столе. Не долбанули. А земля — точно дрожит. И в голове плывет. На миг даже — долгий, мучительный, страстно-страшный — показалось, что возвратилось зрение. Потому что так плывет в голове, когда с невообразимой быстротой вертится перед глазами цветная путаница калейдоскопа. Разочарование — не то, не калейдоскоп. Другое — плыло в голове, как после крепленого вина. Плыло, как при магическом трансе. Словно бы…

— Поскольку ты сам не видишь, поясню: тупик между домами. Здесь можешь кричать, сколько влезет.

Магические способности Джош утратил всецело и бесповоротно — это ему сообщили на следующий день после окончательного возвращения к нему в Лазарете трезвого ума и твердой памяти. А вот чувствительность к магии осталась. Рядом бил Источник. Тот самый спонтанный природный, о котором позавчера говорила Мэва. Тот, с которым мог бы интуитивно управиться и простец. Не разберешь, правда, Темный или Светлый Источник. Но рядом, на расстоянии вытянутой руки — без сомнения. Если простец сумеет управиться, то чем хуже Джош — нужно только захотеть и испытывать сильные эмоции. Страх вполне подойдет. А Цезарь окончательно улегся под ноги и уже не шевелится. Только бы действительно снотворное, а не яд.

— А зачем кричать? Вы собираетесь меня пытать? — не то, чтобы Джош сознательно нарывался на неприятности — просто тянул время, необходимое, чтобы сконцентрироваться, сообразить, как с Источником управляться. Нужно попробовать направить эту спонтанную силу на обидчика, а самому извернуться, как учил Конрад, и уйти из-под клинка. И отскочить на безопасное расстояние. Только бы не оглушили и не утащили теперь, когда появился шанс. Напряжение нарастало, тянулось тугой резиной. Иди же, ко мне, Сила. Хоть я и не маг больше. Нужно тебе заклинание? Да пожалуйста, я их тыщу штук знаю… Раньше знал. — Так что вам от меня нужно? Зачем мурыжите?! Обряд закончить?!

Джоша почти трясло: и от близости Источника, и от напряжения. Ответ был неожиданным:

— Парень, ты еще и на голову больной?! Какой обряд?! Кошелек свой давай! И телефон! Кредитные карточки есть? Я в кафе видел деньжат у тебя прилично. Давай-давай, жизнь дороже!

Чего бы преступник ни ожидал — с готовностью протянутого ли кошелька, просьб ли отпустить с миром, но только не этого. Не хохота в ответ на угрозу. Напряжение лопнуло, хлестнуло издевательски по нервам и взвилось в высь. А Джош остался на земле смеяться — смеяться до слез, до истерики, до боязни задохнуться — хоть острие ножа, или что там у грабителя в руке, и впилось болезненно в бок, и там уже все мокро. Ничего, всего лишь царапина.

— Ты чего это?! Прекрати немедленно! Я ж убью тебя! Что, не веришь?! Убью!

А Джош хохотал — всхлипывая и утирая слезы. Он, оперативник Отделения по борьбе с парамагической преступностью Джозеф Рагеньский, потомственный маг, один из лучших выпускников колледжа, с обычной «простецкой» преступностью за двадцать пять лет жизни так и не столкнулся лично ни разу. Он и забыл, что в жизни магов тоже существуют обычные карманники, грабители, медвежатники и убийцы. После того испуга — обряд, слепота, боль — банальное «кошелек или жизнь» казалось смешным до колик.

— Эй, кошелек давай!

Сквозь смех Джош понял — Источник, вот он, совсем рядом, стоит только задышать с ним в унисон и… Полилось. Правильно ли лилось, туда ли, куда нужно, Джош не знал. А уходить из-под ножа оказалось больней, чем ожидалось — взрезало кожу, но вроде несерьезно.

Зато целое мгновение Джозеф ощущал себя магом — почти полноценным чародеем-стихийником, НАСТОЯЩИМ, удивительно живым. Нет, всего лишь мгновение — а в следующее Сила схлынула, грубым щелчком по носу напоминая: маг теперь из Джоша, что балерина из свиньи. Такова природа спонтанного Источника — очень уж недолговечен и почти неуправляем.

Но Сила схлынула, вместе с ней ушло и опьянение. Осталось горькое, обидное похмелье беспомощности слепого, выпитого до дна мага. Только пришибленный неудачливый грабитель стонал под ногами, да фыркнул во сне Цезарь. Джош не видел, что с грабителем случилось, и разумно решил не разузнавать. Неловко взвалил на плечо Цезаря, побрел в сторону квартала — если он верно запомнил направление, то сейчас чуть левей и вперед. На ходу нашарил телефон. Первым номером в телефонной книжке — Мэва. А она телепортистка. Долгие гудки. Ну пожалуйста, Мэв, ответь! Ты же должна уже возвратиться с курсов! Наконец сонный, недовольный голос:

— Джош? Чего тебе? Я уже спала, между прочим!

— Мэв, это срочно, — теперь, когда Сила ушла, окончательно придавила усталость. — Мне нужно, чтобы ты пришла. На меня напали.

— Ооо… Свеееет! Ты ранен, тебя избили?! Ты где находишься?! Я мигом!

— Нет, все нормально, успокойся. Просто Цезаря опоили чем-то… До дома, боюсь, не доберемся. Я на Варшавской, недалеко от кафе «У Марны» — полквартала в сторону моего дома, проулок…

— Поняла, поняла! Буду сейчас. А ты там стой, никуда не уходи!

За спиной стоны грабителя сменились тишиной — то ли окончательно отключился, то ли, наоборот, очухался. И лучше бы знать поточней — ситуации, согласитесь, разные.

Но Джош добрел с собакой до угла и остановился, обессилено прислонился к холодной шершавой стене, потрогал порезанную куртку и приготовился ждать. Или шах, или ишак — или Мэва. Или тот бандюга…. Может, у грабителя хватит ума сматываться, пока не вмешались официальные власти? Впрочем, у Джоша и в мыслях не было вызывать полицию. Как и любому другому нормальному магу, ему и в голову бы не пришло обратиться за помощью в простецкую службу охраны. Полиция существовала где-то в параллельной реальности и никакого отношения к Джозефу не имела. Как и преступники-простецы. Теперь вот оказалось, что ни в такой уж и параллельной.

Отдышавшись и задавив зародившееся в груди нервное дребезжание, анализируя произошедшее, Джош сделал несколько важных выводов. Во-первых, очередное неприятное осознание собственной глупости — буквально спустя пятнадцать минут после предупреждения Гнежки позволить уболтать себя какому-то авантюристу. Впрочем, слабое оправдание все же имелось — чутье на магию молчало, идущий рядом человек магом вроде не был, а «простецов» по несколько шовинистской привычке прирожденного чародея Джош никогда в расчет не брал и за серьезную силу не принимал. Поэтому когда спросили про пса, Джош подсознательно расслабился, к тому же Цезарь отнесся к незнакомцу благосклонно, хоть и рычит обычно на чужих. Потом парень, правда, так перепугался, что опять вообразил человека с ножом аж боевым магом-Темным. И повел себя соответственно, голова садовая.

Но это всего лишь «во-первых»… «Во-вторых» самолюбие тоже не щадило: прискорбный вывод — спустя год после утраты магических способностей Джозеф продолжает вести себя так, словно вся магия мира к его услугам. Не озаботился даже газовым баллончиком обзавестись, привык, что на магов никто из «простых» никогда не нападает. Пара переучиваться. В-третьих: спрашивал светлоглазый. Скорее всего он-то как раз маг и, вероятно — тот самый, из обряда. Значит, уже следят. В «Марну» теперь ни ногой. Может, переехать на время? В ту гостиницу для Светлых? Защитку завтра же попросить и носить, не снимая. В одиночку по городу больше не гулять.

Цезарь… Только бы с Цезарем все в порядке… Пес давно уже оттягивал руки — килограмм тридцать в нем, не меньше. Но положить его на землю парень не решался — там холодно и мокро. Подумать только — собственноручно скормил псу отравленное угощение, поскольку умный пес при всей симпатии к незнакомцу из его рук кость не принимал. Глупый хозяин, умный пес.

— Цезарь! Цезарь… — Джош потряс тяжелую тушу, помял мягкие уши, но, разумеется, собака и не думала просыпаться. Нужно будет вызвать ветеринара. Это в-четвертых…

До «в-пятых» парень додумать не успел — неуловимо изменилось что-то в пространстве, как всегда меняется при «прыжках».

— Джош? Джош, ты здесь? — мэвин голос издалека по кварталу направо.

— Здесь.

С трудом отклеился от стены, полоснуло вскользь болью по ребрам.

— Хвала Свету! Ты живой! — процокали глухо каблуки, задохнулись ничем не оправданным восторгом.

— Я же сказал, все со мной в порядке… Уф… почти. Посмотри, что с Цезом.

Помолчали. Нерешительно предположили:

— Вроде спит, как ты и сказал. Так что случилось?

— На меня напали. Хотели забрать деньги, представь себе. Первый раз собирались грабить… Но это долго, дома расскажу.

— А кто напал? — напарница хотела, кажется, перехватить пса, но Джош не дал. Нечего женщине такие тяжести тягать.

— Там, в тупике валяется, если еще не слинял. Но я не слышал.

— Погоди, я гляну.

— Не стоит…

— Не волнуйся, на мне защитка и «пэшка» в кобуре. Я так поняла, это простец?

Каблуки процокали дальше, потом чертыхнулись.

— Ого… Джош, чем это ты его так? Я думала, Способностей у тебя не осталось? Выглядит, словно под «пыльный мешок» попал! Что ты с ним сделал?

— Это не я… Это Источник. Потом расскажу. Идем.

— Погоди… Источник?! Ладно, ты прав, потом. А что с этим делать? Нельзя же его так оставить, если он преступник? Он очухается и снова пойдет грабить.

— А что ты предлагаешь? Верхнее его не возьмет, они там простецами не занимаются, а с человечьей полицией столько мороки…

— Нет, все равно нельзя оставить… — преступник снова протяжно простонал. — Погоди, я, кажется, придумала!

Мэва пошуршала, пошуршала, потом пропищала кнопками своего сотового и заговорила чужим испуганным, с придыханием голосом:

— Пан! Пан полицейский?! Алло! Пан, на меня напали! Хотели сумочку забрать! Мужчина! Высокий! Рыжий! С ножом! Только я его толкнула и убежала! А он там валяется!

Очень натурально всхлипнула, артистка. Да, она еще в Колледже играла в театре студенческом. И сейчас талант, как видно, не угас — расцвел пышным цветом.

— … Он убить меня грозился! Я очень-очень испугалась, пан офицер! Где произошло? Варшавская… тупик такой… Между четвертым и пятым домами… Он там лежит… Да, приезжайте скорей. Я жду!

Напоследок Мэва сочно швыркнула носом, и телефон пискнул, прерывая связь.

— Ну, все. Теперь уходим отсюда, и быстро. Если их полицаи не совсем дураки, догадаются, что делать. Хорошо, народу нет на улице…

— Подожди еще чуть-чуть. Посмотри точно, как он выглядит, и, если можешь, ауру считай.

— Лишняя трата времени. Хотя… Ладно, раз настаиваешь. Сейчас посвечу… Ну, рыжий… Широкий. Мордоворот. Губы тонкие. Нос ему когда-то ломали, кажется. Аура обычная. Простец. А, ну его! Уходим.

Мэва подхватила под свободный локоть — справа, где царапина. И тут же отдернула ладонь.

— Так… Это что? А говорил, не ранен? А это?! Кровь?

— Царапина… Серьезно, всего лишь царапина. Пойдем уже. Сейчас приедут.

Тогда Мэва выругалась и без предупреждения «дернула». В нос ударила вонь подгоревшей с утра до углей яичницы — забыл открыть форточку и проветрить квартиру, вот все и пропахло.

Значит, дома. Дома Джошу нравилось — в любой части крошечной квартирки можно определить свое местонахождение, всего лишь протянув руку. Ага, прихожая — под ладонью ключница.

— Пришли. Сгружай Цезаря и иди в комнату, посмотрю твою «царапину».

— Нужно ветеринара вызвать. Мне Кшиштоф визитку давал — из наших, из Светлых….

— Это тебе что ли ветеринар нужен? Ну да, точно, с твоими куриными мозгами и заячьим везением. Ты чего влипаешь вечно? То ты…

— Мэва, ну не нужно начинать…

— Хорошо, садись. Цезарь просто спит, иначе, наверно, давно уже сдох бы. Так что все нормально. — Точно. Все нормально. В иных случаях тактичности напарницы не позавидовал бы и тролль. — Снимай куртку и рассказывай. А я погляжу.

Мэва постучала дверцами шкафа, пошуршала целлофаном, простучала какой-то склянкой по столу.

— Уболтали меня. Я из «Марны» шел. Как-то по-глупому вышло. Прицепился мужик. Начал про собаку спрашивать. Ну а я вижу, что он простец. Ну и не подумал. А потом он приставил нож к ребрам, завел в проулок и денег требует. Ссссс…

— Терпи. Я всего лишь вытираю кровь. Рубашку выкинуть, или это твоя последняя, и ее нужно отстирать и зашить?

— Выкинуть. Не обеднею. Ну? Что там?

— Ну, порез. Глубокий. Наверно, нужно швы наложить, или что там… Я ж не медик, а эксперт. Вызвать тебе… ветеринара?

— Патологоанатома. Нет, не нужно. Все в порядке.

— Замотаю тогда. А завтра к Вадиму зайдешь, покажешься. Так дальше?

— А дальше… Сссс… Полегче! Дальше там источник природный бил, повезло очень. Не знаю, как мне это удалось, но результат ты видела. Ну, потом тебе позвонил. Всё.

— Замечательно. Больше по улицам один вечером не ходи. Завтра же возьму для тебя защитку и амулет. Так, пошевели рукой. Не сползает повязка?

— Нет. Иди Цезаря еще раз посмотри. И в комнату принеси.

— И куда сгрузить? Тебе в кровать? Только он грязный, как свинья.

— На коврик положи. И воды в миску новой налей.

Гремела посуда, хлопала форточка. К запаху гари Джош уже привык, но свежий воздух все ж приятней. Так что парень подумал — и завалился на кровать.

— Да, забыла сказать — завтра нам обоим к Беккеру. Вызывает завтра с утра.

— Зачем? Он чем-то недоволен? — Известная народная мудрость гласит, что от начальства можно ждать только двух вещей: задни… то есть неприятностей и — очень больших неприятностей. Джош неоднократно убеждался в истинности данного высказывания.

— Не знаю, он не объяснял. А я пойду, поздно уже. Или… мне остаться с тобой на ночь?

— Спасибо, не нужно. Я уже достаточно большой мальчик, чтобы оставаться дома один. Нет, серьезно. Ничего со мной за ночь не случится.

— Смотри сам. Кстати, на столе диктофон тебе новый положила. Пользуйся.

И ушла. А Джош долго не спал в своей темноте — прислушивался, не перестал ли Цезарь дышать. Нужно было настоять и все же позвать ветеринара.

А часы тикали со стены. Часы эти никакой практической пользы не приносили — в отличие от новых электронных время говорить они не умели. И были они старыми, хриплыми, а в полдень били натужно и устало, с укором, что им, таким древним, никак не дают тихо уйти на покой. Однажды Джош вознамерился их выбросить, да рука не поднялась — тиканье их добавляло существованию уюта. Нынешней ночью часы тикали особенно тягостно и тягуче. Потом. Час в три, Цезарь все же очнулся, вяло полакал воды, и Джош вздохнул свободней. Значит, ничего еще. Нормально.

* * *

С легкой руки (или, скорее, языка) Мэвы о произошедшем с Джошем «курьезе» к обеду знал весь отдел. Хоть напарница и божилась, что никому-никому, только фельдшеру Вадиму. Ну и Беккер, конечно, узнал в первую очередь. И Беккер злился.

— Вы занимаетесь с тренером! Вы оперативник! Вы Колледж заканчивали! В конце концов, должны же вы отчитываться о каждом своем шаге! У вас всего одно дело, но какое! Свет побери, вы вообще понимаете, насколько все серьезно?!

Джошу оставалось мяться, лепетать в оправдание своей «неоправданной глупости» и внимать грозному божеству Отдела, гадая, когда же громы и молнии иссякнут.

— Вы обязаны закончит дело! Чего вам еще не хватает?!

От «не хватает» в щеки бросилась горячая волна. Не хватает? Всего достаточно, спасибо… Всего даже слишком много, так много, что теперь Должен от неизъяснимой благодарности залезть на табурет, приляпать к люстре веревку и… С небольшой поправкой — сначала закончить дело небывалой важности.

— Спасибо. Всего хватает. Я постараюсь.

А главное. Джош знал — собака, инструктор, бдительный присмотр Мэвы — это все предварительное поглаживание по головке. По головке, в которой, предположительно. Находятся сведения огромной важности. Никаких иллюзий — Беккеру плевать, прирезали бы непутевого сотрудника вчера в том проулке, или не прирезали, если бы не сведения. Беккер делает вложения не в оперативника Рагеньского, а всего лишь удобряет почву, на которой произрастет пышное древо нейтральных энергий. С деревца посрезают плоды и примутся за их дележку, а Джошу останется… нет, «удобрений» у него не изымут ни в коем разе — Верхние не жлобы. Как вы могли такое подумать?! Джошу его богадельню оставят.

— Не постараешься! Сделаешь, Тьма тебя побери! — заключительный рык начальства вышел воистину звероподобным. И когда пан Владимир успел перейти на «ты»?

Но добила Джоша вовсе не звероподобность рева, а — заключительный пассаж. Беккер выплеснул гнев, густо замешанный на испуге, накричался, вздрючил подчиненных и остыл. Уже спокойно, устало заключил:

— Думаю, Джозеф, вы осознали свою ошибку. В хозчасти получите полный защитный комплект. Сейчас же пойдёте и получите. Обо всех подозрительных деталях, событиях, догадках сразу же докладываете дежурному или мне лично. Насколько я знаю, вы живете один. Не годится. Панна Мэва, с сегодняшнего дня переезжаете в квартиру коллеги, полагаю, так будет удобнее всего. Всюду сопровождаете Джозефа. Точно так же докладываете обо всех подозрительных моментах.

— То есть вы возлагаете на меня дополнительную функцию? Функцию охраны? — сухо, неприятно осведомилась напарница. — Или — досмотра?

— Только охраны. У меня есть достаточные основания полагать, что жизни вашего коллеги в ближайшее время будет угрожать опасность, — так же зеркально-сухо, неприятно отрезал Беккер.

«Информации в мозгах вашего напарника угрожает опасность» — любезно перевело подсознание. А у Беккера голос для разнообразия ледяной. Такой, что начинает доходить — начальство знает нечто, о чем говорить не желает, но и промолчать не может. Поэтому вот так, намеками. Интересно, что еще собираются взвалить на несчастную шею оперативника Рагеньского? Какую такую угрозу жизни?

— Как вы полагаете, жизнь вашего напарника — достаточный повод претерпеть некоторые неудобства? Охрана, только и всего, панна Коваль.

— Забыли только моего согласия спросить. — Не то, чтобы громов и молний сегодня было мало. Но когда вас обсуждают, как какой-то шкаф, который спокойно можно подвигать по углам… Джош не выдержал, встрял. Как он подозревал — себе на горе. — Я лично не вижу никакой опасности и не считаю, что нуждаюсь в охране.

Новых громов и молний не случилось. На шкафы бессловесные не орут. Их передвигают. Без объяснений.

— Вас действительно не спрашивали, Джозеф. Это не обсуждается. Вы нужны мне живым. Заметьте, это и в ваших интересах. Вы свободны. А вы, Мэва, задержИтесь.

Ну все, начальство четко и недвусмысленно дало понять, кто здесь кто. Миндальничание прекратилось, а значит, что-то изменилось. И серьезно изменилось. Что?

* * *

— О чем вы с Беккером говорили?

Хорошенько вздрюченный «веселым» разговором и смутными намеками Джозеф к вечеру так и не успокоился. Мэва, кажется, тоже. Но послушно перетащила свою кровать в итак маленькую и загроможденную комнатку Джоша. С непривычки сущее мучение на лишнюю, неожиданную мебель наталкиваться. И везде мэвины вещи: пузырьки с косметикой на письменном столе, книги на тумбочке, одежда на стуле и в шкафу. Еще этот разговор при закрытых дверях — небось, инструкции получала.

— О моих новых должностных обязанностях, разумеется. И о том, что с прежними я не справляюсь. Беккеру шлея под хвост попала, не иначе. Требует результатов если не сегодня, то завтра с утра. И слушай, ты там вспоминай уже давай, что нужно, а то ситуация начинает меня напрягать. Беккер усердно намекает, что на тебя охотятся, но почему-то говорить, кто охотится, не хочет. И не приставляет к тебе никого понадежней. У тебя нет никаких догадок? Кого ты мог заинтересовать?

— Нет. — Не считая светлоглазого. Беккер боится, что «конкуренты» в деле обнаружения нейтральных энергий сделают ход первыми? Какой именно, пожалуй, зависит от целей «конкурентов». И от того, кто эти конкуренты. Если те, прежние, то желают ли они устранить ненужного свидетеля или сами не прочь им попользоваться? Им нужно закончить обряд? Это если Джош верно догадался, и конкуренты — прежние знакомцы. А если — третьи лица? Тогда вариантов множество — от устранения до «вытрясания» информации. Впрочем, одно другому не мешает, главное соблюсти правильную последовательность… Такой вот незатейливо-могильный юмор. Впрочем, Мэве о своих догадках пока говорить не стоит. Сначала самому разобраться.

— Хоть один бы раз по-человечески объяснили, чего от нас требуют…

— Точно. Кстати, мне нужны новые карты активности…

Ночью приснился сон. Странный, смешанный. То в друг, ни с того, ни с сего, яркий, цветной, каких давно не было. А то опять потемнело, только звуки. Сначала уже привычное — алтарь, тени, жаровни. И что-то новенькое — на потолке расцветает огромная алая шестиконечная звезда, во сне очень четко отложилось — обряд древних арамеев. И опять монотонное бормотание. Затем Джоша все-таки закололи, но он не умер, зато начались настоящий бред и сумасшествие — игры в жмурки. Джоша дразнили, свистели над ухом, никак не давались в руки, хохотали, и не позволяли себя узнать. Джошу казалось — ловит Беккера, а обнаруживает Гауфа, но лучший сотрудник отдела вообще оборачивается Мэвой и со снисходительно-унизительным смешком утекает сквозь пальцы. В конце концов Джош выяснил, что все они заодно, что все это изощренное издевательство, обиделся и проснулся. И понял, что пришла пора активных действий. Он закончит это дело. Не для кого-то, исключительно для себя.

— Пан Гауф, я помню, вы расследовали дело об открытии темного источника в Лодзи. Расскажите мне про него, пожалуйста. — У Гауфа пахло дрянным растворимым кофе и нежно любимым «паном Эрнестом табаком-горлодером, от которого даже у Джоша тонко защипало в носу. У пана Эрнеста своеобразные вкусы.

— Любопытно, что ты заинтересовался. Это как-то связано с твоим расследованием? Что там у вас вообще происходит? Я слышал, на тебя напали?

— К делу это никакого отношения не имело, — поморщился Джош. Ныл и мешал движениям порез на ребрах, хоть медиком Вадимом и мотаный-перемотанный профессионально и залитый какой-то дрянью. А Эрнест Гауф слишком любопытен, чтобы запросто, без лишних вопросов поделиться необходимой информацией. Можно было, разумеется, поднять досье самостоятельно, но при всем своем любопытстве пан Гауф еще и гораздо более опытен, чем Джош и Мэва вместе взятые, и может дать ценные пояснения к сухим реляциям досье. — Всего лишь ограбление. Но что там с вашим расследованием в Лодзи?

Скрипнуло кресло, чиркнула спичка. Да, и еще Гауф не пользуется зажигалками — свой горлодер предпочитает прикуривать от спички, а не от модного нынче файера или от простецких прикуривателей.

— Я полагаю, тебя не само дело интересует, иначе бы ты просто поднял документацию. Говори конкретно, что я должен рассказать. У меня не так много времени.

Точно, тот самый горлодер — завоняло табаком. И Гауф необычно оживлен — в кресле не задержался, вскочил, забегал где-то за спиной у Джоша. Парень вдруг припомнил, что вроде у старшего коллеги загруз, и что именно сейчас он отнимает у Гауфа драгоценное время. Возможно, оттого пан так нервничает.

— Я не хотел бы вас сильно задерживать, пан. Но меня интересует обряд открытия. От и до.

— Я так понял, в книжки вы с Мэвой не заглядывали… Молодежь. Впрочем, ладно, полчаса у меня есть. Слушай. Двухтысячный, декабрь, тридцать первое… Чуешь, чем пахнет?

— Кармические даты?

— Да, примерно. Ребятки думали, смена тысячелетий, и так далее, и тому подобное… Они были в общем правы. Но малость просчитались — дилетанты зеленые. Там старшему двадцать три было. Но способные. Не учли, что после смены календарей даты не соответствуют астрономическим. Нужно было переводить, а они то ли поленились, то ли не сообразили. Эта-то мелочь все и испортила. Иначе бы мы не успели. А вот остальное все просто идеально проделали, паразиты малолетние. Были бы Светлыми, цены бы им не было.

Пан Гауф наконец успокоился, приземлился обратно в кресло, судя по скрипу.

— Ну вот, значит, тридцать первое декабря, десять часов вечера, на улице мороз собачий, никогда раньше такого в Лодзи не было, луна светит, как озверелая — полнолунье, едрить его, да еще ветер. А я дежурный, у меня рейд на северо-западе города, что тоже символично. Юг и восток всегда ассоциировались со светлой стороной. Так вот, шли мы впятером, особой подлянки не ожидали — под новый год да под Рождество преступлений обычно мало, как понимаешь. Люди другим заняты. А тут нашу пси-эмовку Таню аж затрясло — она тоже не ожидала, открылась по максимуму — и перехватила случайно. Поверху магический фон аж сизый был, такими энергиями ворочали.

— Значит, магический фон…. — А Джош тогда у подвала никакого магического фона ни сном, ни духом. Фон тогда обычный был, ровный. Наверно, Иерархи правы — широкополосные глушители. Не барьер, как можно было предположить.

— Естественно. Иначе мы и не заметили бы. Но барьеры при открытия ставить нельзя — обрежет Источник. Ну так вот, пока возились с Таней, вызывали подмогу и оцепляли район, молодчики уже смылись с места преступления. Поэтому пришлось повозиться. Их было четверо. Ну, здесь понятно и прозрачно — четыре элемента — земля, воздух, вода и огонь…

— Четыре — обязательное число? Или могут быть вариации? Могут, например, быть три участника? — теней на потолке тоже было четыре. А сейчас теней, наверно, было бы всего три.

— Думаю, обязательное. В обряде открытия Светлого Источника тоже четыре мага и та же символика. Кстати, все четыре элемента в обряде тоже должны присутствовать в материальной форме. Огонь в данном случае в форме свечей, воду по мискам разлили, землю, как я понял, представлял каменный алтарь, ну а воздух итак никуда не денется.

Значит, если четвертого вместо убитого некроманта пока не нашли, еще поживем. Хотя тот светлоглазый… Его появление в «Марне» не следует ли расценивать именно как готовность к повторению обряда?

— Алтарь? Жертвоприношение? Что на алтаре?

Если сейчас окажется, что живое существо, что… человек… Скверно.

— Обряд был темным, так что там могло быть? Сам-то как думаешь? Кошка, традиционно черная. Кровь ломает границу между реальным и тонким мирами, облегчает перемещение сущностей и энергий. Чем крупней и разумней жертва, тем больше эффект. Это и ежу понятно. Ну, что еще тебя интересует? Знаковая система? Ну, разумеется. звезда Соломона, семиты же. Алтарь заключен в меловой круг. Затем квадрат, по сторонам которого свечи… Там в досье должны быть фотографии. Мэве скажешь, она внимательно поглядит. На жаровне травки тлели, кстати: тимьян, талика, еще что-то, не помню…

— Погодите, а звезда где?

— На потолке над алтарем. Кровью намалевали. Кошку не сразу убили, сначала кровь с нее цедили.

С Джоша тоже «цедили» кровь. И звезда — нынешний сон — возможно, тоже была, но позже, поскольку очень уж смутно. Еще одно совпадение.

— Какие-нибудь артефакты?

— Кинжалы ритуальные куплены в магазине «Фэн-шуй». Подделки, конечно, но грамотно обработаны не хуже профессиональных. Чаша для крови — тоже самоделка и тоже заряжена под крышечку, только что воздух не искрил. Основательно готовились. Чаша, как я понял, должна была собирать высвобожденную энергию. А может, Источник брал в ней начало, этого точно не знаю. А так вроде все, но ты все же досье подними, описи почитайте.

— А порядок обряда? Выяснили?

— Разумеется. Ребятки слиняли, но изрядно наследили, выловили мы их без труда буквально в неделю. Последним поймали главаря — умотал аж в Венгрию. Пришлось даже с тамошним отделом проблемы улаживать. Ну, ты понимаешь — бумажная волокита, отчеты, ордеры, согласование процедур. Пока главный бегал, остальные мальчики молчали, а на сканирование памяти Верхние добро не давали. Младшему было восемнадцать, несовершеннолетний и из приличной семьи. Двоих других тоже пожалели — не рецидивисты, не особо опасные и ранее не привлекались. Сканируют только тех, кого уже не жалко, кому с большей долей вероятности полное стирание памяти назначат… Ну вот, как последнего взяли да очную ставку провели, они все и заговорили. А работенку они просто колоссальную провели, нашим бы отделовцам такое рвение. Перевели от и до с десяток манускриптов на древнеарамейском и аккадском, проработали их средневековые переводы на латыни. Про то, что нужно привязать обряд к одной конкретной дате, сами допетрили… Все четверо — студенты факультета истории и языкознания с разных курсов одного университета. На рождественских каникулах решили подарочек себе сделать… Немного могущества в новогодней мишуре.

Гауф рассказывал сочно, много, подробно, с чувством. Такой талант рассказчика пропадает зря. Интересно рассказывал. Только все не о том. Джош же ясно и конкретно заявил — порядок обряда, а совсем даже не возраст злоумышленников, не их настойчивость и не сложность согласительных процедур с венгерским Отделом. Хотя упоминание про сканирование запоздало покоробило. Приравняли к особо опасному преступнику-рецидивисту. Интересно, а память бы тоже стерли, если бы сканирование увенчалось успехом? Но сейчас не о том.

— Пан Эрнест, все это очень интересно, но мне совестно столько времени у вас отнимать. Вы мне просто про обряд расскажИте.

— Ну… Обряд шумеро-аккадской обрядово-символьной семьи, основанные на традиционных верованиях в способность получения Энергии напрямую из граничных сфер. Простейшая разновидность такого обряда — гадание на крови, только там энергия в чистом виде не используется, а сразу перенаправляется на конкретные прикладные цели. Из-за простоты большинства гаданий энергии, открываемые этими обрядами, незначительны.

И снова — мимо. У Джоша даже появилось неприятное подозрение — коллега пудрит ему мозги зачем-то.

— Пан Эрнест, ПОРЯДОК обряда…, - по возможности терпеливо повторил Джош.

Пан опять вздохнул — ну точно мамаша, уставшая от капризов непоседливого дитяти.

— Порядок стандартный, с некоторыми добавлениями и довольно остроумными деталями. В целом достаточно сложен и перегружен символикой…

— Пан, вы не хотите мне рассказывать, да? Постоянно уходите от темы. Неужели настолько секретные, важные данные? — Если Джош верно сориетировался во времени, то двадцать минут из свободного получаса Гауфа уже потеряны. Да и терпение при всем к пану уважении начинало таять. — Спрошу напрямую — дадите мне четкие, конкретные инструкции к обряду?

Пан Эрнест издал нечто, одновременно напоминающее и сухой смешок, и презрительное пофыркивание. Когда не видишь лица, и не разберешь. И это нервирует, заставляя нервно сжимать подлокотник кресла.

— Напрямую, значит. Тогда и я — напрямую. Нет, подробностей я тебе сообщать не хочу. По одной причине: придя сюда со своими вопросами, ты подтвердил худшие мои подозрения. Тебе поручили восстановить обряд открытия источника, так?

Ничего не оставалось, кроме как согласиться. Не дедуктивный метод Шерлока Холмса, конечно, но — методы пана Эрнеста.

— Да. Но как вы догадались? — лишь бы не выглядеть со стороны глупо-изумленным младенцем. Ну, додумался, эка невидаль….

— Сложил два и два. Сам на досуге прикинешь и все поймешь. Домашнее задание тебе. Меня другое интересует. Скажи, речь идет об источнике нейтральной энергии?

— Что?! — потрясение просочилось в голос помимо воли и заставило даже задохнуться на коротеньком придушенном слове. — Что вы спросили, пан Эрнест?!

Утечка информации? Но кто мог проговориться, когда из всего Отдела в курсе только Мэва и Беккер? Мэва любит потрепать языком, но и секреты хранить умеет. Особенно, когда ей это выгодно. Беккеру же вообще не с руки заниматься рассекречиванием собственным же волевым усилием и засекреченной информации.

— Просто скажи, да или нет. Откровенность за откровенность.

— Тогда вы ответите на мои вопросы?

— Поглядим.

Джошу очень не нравилась наклевывающаяся «каша». Информация рассекречена, Гауф знает, что теперь? Возьмут с него подписку о неразглашении? Вероятно. А может, и чего похуже. Там, подкорректируют память. И выговор Рагеньскому за непрофессионализм. Опять «громометание» и унизительное «всего ли достаточно?».

— Да, нейтральные энергии.

— Этого-то я и боялся. Отвратительно. Совсем Верхние губу раскатали. Идиоты! Сначала наворотят делов, а после нам за ними все дерьмо и разгребать! Идиоты!

— Пан, вы о чем? Вы ответите на вопросы?!

Вместо вожделенных ответов пан Гауф повторно душераздирающе вздохнул и грохнул на стол что-то тяжелое. Пресс-папье или какую-нибудь настольную безделушку. Опять завоняло табачной едкость — густо и горько. И тяжелое молчание под скрип половиц паркета. Наконец прекратились и дым, и скрип, и молчание.

— Что ты знаешь о нейтральных энергиях, Джозеф?

— Почти ничего, пан Эрнест… если честно… Я всегда раньше думал, что это легенда. Помню, нам в колледже долго объясняли…

— Всё, что вам по этому вопросу объясняли, можешь смело выкидывать на помойку! Нейтральные энергии не миф, а реальный факт. Я специально покопался в литературе, в прикладных дисциплинах… Там везде написано, что легенда, но обрати внимание — в расчетах используется исключительно усредненная сила, не имеющая заряда. И при такой ее нейтральности все уравнения верны и вполне благополучно действуют. Более того, само существование плюса и минуса предполагает некую точку отсчета, абсолютный ноль. Нейтральные энергии существуют, это факт. Вот я и спрашиваю — тебя вызвали восстановить обряд? То есть — вспомнить, выковырять из памяти? Молчишь? Значит, точно. Не скажу, что меня это радует. Не скажу даже. Что хочу отвечать на твои вопросы. Я полагаю, сейчас ты пытаешься применить метод аналогии. Думаешь, знаешь один обряд, знаешь все? Если бы все было так легко, нужен бы ты тут был вообще? И без тебя бы разобрались…

— Я не знаю, пан Эрнест. Я просто пытаюсь выполнить работу. — Джош… пока не мог сообразить. Что же так рассердило Гауфа, что заставляет «мастодонта» нервно бегать по кабинету, источая табачный яд?

— И снова возвращаемся к нашему давнему разговору. Скажи, оно тебе нужно? Выполнишь ты свою работу, и что? Зрение к тебе вернется? Да, грубо, но пора бы уже понять — ничего они, Верхние, тебе уже не дадут! Не возвратят магию и зрение, после опять отправят в твою лавчонку. Так скажи, должен ли ты им восстанавливать этот хренов обряд? Зачем?

— Пан Эрнест… — Действительно грубо и обидно. Мэве — да, куча приятностей, гарантированное теплое местечко и наверняка карьера. Мэве — все пути, утоление ее вечной честолюбивой жажды. Джошу… разве что должность пятого помощника шестого секретаря при скрепкодержателе пана Гауфа, пожалуй.

— Джозеф, ты действительно такой идиот, или только прикидываешься?! Ты хоть понимаешь, во что тебя втянули?! Имеешь ли ты МОРАЛЬНОЕ право дать Верхним этот обряд?! — А Гауф не на шутку разошелся. Кажется. судьба такая — все шишки собирать.

— Что вы имеете ввиду? Я не совсем понимаю…

— Идиот! Тысячу раз идиот! У тебя в голове… или где там у тебя мозги содержатся, уж не в заднице ли?!.. бомба с часовым механизмом, и часики тикают! Нейтральная энергия! Да если ты действительно знаешь, тебя следовало бы пристрелить на месте! Прострелить черепушку, как тому некроманту, чтобы никто больше этих сокровенных знаний из твоей башки выковырять не смог!

Джош наконец отодрал примороженные ознобом недоумения пальцы от подлокотников. Поднялся, нащупал трость. Цезарь, хвала Свету, в кабинете с Мэвой остался, спит — не совсем еще оправился после приключения со снотворным, до сих пор вялый и квелый. Но сейчас бы он точно не выдержал — зарычал бы на предполагаемого обидчика хозяина, а то и «навести порядок» попытался бы. Добавил бы изрядно напряжения итак почти искрящемуся воздуху.

— Пан Эрнест, я, пожалуй, пойду? Я сам посмотрю досье, книги поищу. Спасибо за консультацию, но…

Но от воплей Джош устал: вчера с утра Беккер, вечером с Мэвой шумно погавкались, сегодня вот совсем неожиданно, но оттого не менее обидно — Гауф свои пять грошей вкатил. Трость привычно вжалась в ладонь, такая правильная тяжесть, словно так от рождения и должно было быть — трость, темнота и беспомощность.

Пан Эрнест шумно вздохнул, опять грохнул нечто тяжелое о стол — теперь, наверно, пачка бумаг — и… сдулся. Запал праведного гнева угас.

— Погоди. Сядь обратно. Садись, говорю, не собирался я тебя стрелять. Напугался и обиделся, ага? Не хотел, извини. Расскажу я тебе, расскажу. Знаю ведь, какой ты упрямый. Был, во всяком случае.

Повелительно-тяжелая рука легла на плечо, вдавила в кресло. Голос Гауфа сделался тих и торопливо-убедителен, словно детектив испугался, что парень сбежит, не дослушав до конца.

— Садись. Расскажу. Только сначала объясню, что такое нейтральные энергии, раз уж ты не удосужился сам покопаться.

Раздражало, что Гауф, по всей видимости, никак не может усидеть на месте, скрипит паркетом и вообще не позволяет сориентироваться. Щелкнуло, тут же зашумела вода в электрочайнике — очень знакомый, домашний звук.

— Кофе будешь? У меня второй завтрак, с твоего позволения. Так кофе? — Гауф окончательно успокоился, и теперь, по всей видимости, устыдился своей минутной вспышки. Старается загладить неловкость?

— Не откажусь.

— Сахар? Сливки? — растворимый кофе, растворимые сливки, идентичные натуральным; идентичные натуральному дружеское расположение и участие. Дружеское…

/… - Мам? Это ты? — послышалось же, что кто-то вошел. Шуршало и шелестело фольгой обертки. Но нет, значит, всего лишь показалось. Пошелестело и перестало. Жаль… Хоть бы кто зашел. Одиноко очень. Здесь, в Лазарете, одиноко. Здесь не приспособлено для… тех, кто не видит. Слепых, то есть. Заняться совсем нечем. А вчера Луиза приходила. В последний раз. В смысле — расстались. У Луизы был очень усталый, больной голос, словно она ночь не спала, а плакала, и нервные холодные пальцы, когда она ненароком дотронулась до щеки теперь уже бывшего парня, поправляя ему подушку. И вчера была после нее мама. Вот она плакала точно. И её приходилось утешать. Всхлипывала и бормотала, что Джошу всего двадцать четыре, что это несправедливо, и что это она виновата — нельзя было ему позволять в тот Колледж поступать, что весь в отца, а отец нынче где? Ничего, мам, ничего… Как-нибудь. Потом, не сейчас подумаем. — Мам?

Опять же шуршало! Что шуршит, непонятно.

— Джозеф, вам что-то нужно? Вы меня звали?

Это стерильно-холодная, пахнущая лавандой, спокойная, уверенная — сиделка. У нее работа — помогать страждущим. Она — профессионал и одинаково любит всех своих подопечных. В рамках должностных инструкций, разумеется. Ее зовут Фрига Корнельски, но на фамилии можно язык сломать, когда жар, поэтому просто панна Фрига. Доброжелательна, имеет мягкие, всегда теплые и ласковые руки, но ласковость их обманчива. Когда нужно, они вполне удержат и порывающегося в панике вскочить и бежать черт знает куда пациента, и отвесят пощечину для пущего приведения в чувства, и помогут подняться и доковылять до… Не важно. Главное, она спокойна и доброжелательна ровно настолько, чтобы не забыть — Лазарет.

— Нет, это я… так… Показалось. Ко мне сегодня никто не придет? — невыносимо тихо. И темно. Теперь уже Джош знал, из-за чего темно, но пока не верил. Не успел еще. Хотя, видит Свет, времени было достаточно. Позавчера сказали, что все, никакой надежды. Некто с голосом сочувственным и дружески-участливым. Потом Луиза и мама.

— Нет, у вас сегодня неприемный день, вы забыли? Вам вредно напрягаться и волноваться. Может быть, чего-нибудь хотите? Поесть? Может, новости послушать?

— Нет, спасибо. Я хотел просто…

— Чего хотели? Пить? Погулять, может быть?

Оживление умерло. Никто не придет сегодня, опять мариноваться в одиночестве и тишине, как сельдь в консервной банке, и стараться не думать. Почему не придут Эжен или Мартен? Хоть кто-то объяснил бы, что случилось, из-за чего все произошло. Поскольку сам Джош ничего не помнил. То есть — совсем не помнил. Помнил дело, помнил даже замусоленные страницы досье, помнил горку м-кристаллов на столе, помнил, что Мартен все-таки не справился со своей прогрессирующей простудой и в последний момент позвонил, сказал, что сидит дома. И пришлось идти на проверку одному. А вот дальше Джош не помнил.

— Нет… А можно мне м-кристаллы из дела и диктофонные записи допросов?

Фрига вздохнула очень огорченно, словно вправду сочувствует, и проникновенно сообщила:

— Вы же знаете, вам теперь совсем не нужно… У вас это дело…. временно… забрали… Ну, пока, на время. Вы помните? Считайте, что у вас отпуск. Вы же, наверно, любите отпуска? Отдыхайте и не волнуйтесь, — и чего она, Фрига эта, как с маленьким? Нет, Джош, конечно, помнил, отчего. Помнил, как повел себя, когда ему сказали. И Фрига просто боится, что пациент прореагирует на осторожные намеки слишком бурно. Наверно, свои ласковые ручки уже наизготовку… И тут же торопливо переводит тему, почти тараторит. — Ну, может, апельсинов? Ваша мама говорила, вы их очень любите. Хотите? Или так и будете лежать? Пан Кшиштоф говорил, вам пора уже вставать, пора уже ходить на прогулки. Вам очень полезен свежий воздух. На улице знаете, какая погода? Зима, а тепло, но снег лежит, и вообще хорошо. Пойдемте?

Джош не пошел на улицу, и вообще никуда не пошел с кровати, поскольку боялся. Потому что когда на нее возвращаешься, и не видишь, куда ложиться — как в пропасть каждый раз ухаешь. Тошнит и голова кружится… Зато все такие участливые, что им почти веришь. Как веришь вкусу кофе из пакетика или яблока с восковой лаковостью боков. Вкус почти настоящий, почти. Все равно немного не достает естественности. И дружескому участию тоже немного не доставало…. /

— Так и — у нас с тобой нейтральные энергии. Расскажу, что знаю, остальное на твоей совести.

Кофе — запах не обманул — действительно оказался дрянным, крепким, как перегар хронического алкоголика, и на диво прочищающим мозги: что металлическим ершиком забившуюся трубу мыслишек старательно прошоркать. А груда информации, взваленная Гауфом на хлипкую и нежную совесть Джоша — так вообще непомерной.

— … Нейтральная энергия — шило в мешке. Раз открыв, уже не утаишь. Где-нибудь, да вылезет, как пить дать. Самое похабное в ней — использовать ее с одинаковым успехом может кто угодно, Светлый, Темный, простец. Достаточно минимальных навыков в направлении Сил или даже спонтанного всплеска эмоций. И еще одна паршивая вещь — нейтральная энергия теоретически неисчерпаема, поскольку берет начало в естественных физических процессах — изменения молекулярных связей, нагревание и охлаждение, испарение, движение воздушных потоков…

— Но это ведь хорошо — новый альтернативный источник, безграничные возможности, реализация всех похороненных в столах проектов…

— Ага-ага, и счастье, благополучие и процветание во всем мире! — издевка и нарочитое воодушевление. — Ты оптимист, Джозеф. Такой же оптимист, как первооткрыватели радиации. Новая, неизученная энергия, АЭС в каждый город, ядерное топливо, полеты к звездам, мечты предков… И атомная бомба. И тут главное было — успеть собрать ее первым. И к чему привело? Хвала Свету, мозги у кое-кого на верхах все же были, да еще эта «Сатана», из-за которой чуть мировая истерика не случилась… Ладно, система сдержек и противовесов. Однако загляни в Интернет, да даже по нашим молодежным журнальчикам пробегись — пару десятков инструкций по сбору атомной бомбы на дому накопаешь. Ребят сдерживает только одно — боятся облучения. А теперь представь, что атомные бомбы всем желающим раздали. Представил? Проникся? Понравилось? То-то и оно. А нынешняя ситуация и похлеще. Это будет: ты, твой сосед, бабулька на остановке, продавщица в супермаркете — маги без каких бы то ни было ограничений по Способностям и внутренних тормозов. И сдержать некому. Сегодня тебе не понравился косой взгляд начальства, завтра захотелось красивой жизни. Раздай деткам в школе оружие, что они в первую очередь вытворят? С трех раз догадайся!

Трех раз, чтобы догадаться, не потребовалось — Джош содрогнулся. Сам он преподавателей Колледжа глубоко уважал, но вот у Темных, говорят, в порядке вещей, когда лучший ученик убивает учителя. Естественный отбор, так сказать. А большинство простецких детей — волчата, и известно, homo homini lupus est.

— Пристрелят учителей и сами перестреляются.

— Верно. Нейтральная энергия тоже самое, что автомат в руках первоклашки. Её НЕЛЬЗЯ открывать. Раз её объявили легендой, раз вбили это нам в головы — наверно, причины были. Прошлый Круг Верхнего Сияния был умен, куда умней нынешнего. Эти забыли.

— Значит, я не должен пытаться восстановить обряд? — неприятно было, колко. И сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Решать тебе. Но учти, Верхние воспользуются новым знанием. А, однажды воспользовавшись, остановиться не сумеют. Потом обязательно произойдет утечка информации, и будет как с атомной бомбой, только в сотни раз хуже. С другой стороны, ты опять станешь магом… Даже. Чем Свет не шутит, прозреешь.

Если до этого сердце колотилось, то теперь — вообще чуть из груди не выпрыгнуло. Зря Гауф это сказал. Он вообще много чего зря говорит. Нельзя так.

— … Только тебе не понравится увиденное.

Последним, торопливым глотком кофе Джош себя успокоить не сумел, только чуть не захлебнулся, закашлялся.

— Меня заставят рассказать, — проведут четвертое, пятое, шестое сканирования, если будет нужно. А если не Верхние, то Нижнее обязательно влезет.

— А ты не вспоминай.

Джош сжал зубы. Гауф почти никогда не ошибается. Но Беккер душу вытрясет, заставит же — вчера уже показал зубки.

— …Просто не вспоминай. Не смог, не сумел, не справился с заданием, и всё. Обидно, но переживут.

Вот так легко и просто. В «Марну» заглядывал голубоглазый блондин, спрашивал про парня с собакой.

— Я пойду. Если понадобятся уточнения по обряду, загляну вечером. Спасибо, пан Эрнест, вы мне очень помогли.

— Что ты решил, Джозеф?

Отвечать было нечего, поэтому Джош промолчал, сосредоточенно переступая порог.

* * *

Верхние уверены, что Джошу довелось поучаствовать именно в обряде открытия. Одна надежда на ошибку. Оперативник Рагеньский теперь — бабочка в паутине. Верхние, тот блондин, Гауф. И возможность вновь видеть…. Зря Гауф лезет, куда не просят. И вообще. Гауф не истина в последней инстанции, он тоже мог ошибаться. Может, все не так страшно.

…Мэва, книги из библиотеки! Шумеро-аккадская обрядово-символьная семья. Что-нибудь по энергиям. Из архива — досье. Номер дела не знаю, но первый протокол от тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого. Расследовал Гауф. Да, который Эрнест, у нас в Отделе других нет. Не спрашивай, зачем, читай… Жертва обязательна? Погоди, диктофон включу, чтобы на досуге прослушать. Так что с жертвой? Человеческая? Но Гауф говорил, кошки достаточно… Да, иди обедай. Я не хочу. Голова болит, не хочу, спасибо. Мэва, иди… Цезаря вон покорми.

… Мэва, а вот если бы ты открыла радиоактивность и уже тогда знала про Хиросиму и Нагасаки, ты бы как поступила? Все равно бы продолжила исследования?! Но почему? Потому что радиоактивность все равно должна была быть открыта, и не важно, кто это сделает? И лучше, чтобы это был Светлый? Атомная энергия важна, а Хиросима не вина Кюри и Беккереля?… Ладно, иди уже. Оставь меня, пожалуйста, на десять минут. Вот, хотя Цезаря выгуляй. Цез, иди гуляй!.. Свет, да оставьте вы меня в тишине и покое хоть на пять минут! Ничего со мной за это время не случится! Это не нервный срыв, это мне нужно подумать! Мэва, пожалуйста…

И болела голова. Закон непротиворечия гласит: не могут быть одновременно истинны два противоположных суждения об одном и том же предмете в одно и то же время, в одном и том же месте. Следует ли Джозефу Рагеньскому вспомнить любой ценой, или же забыть все как страшный сон, отказаться от расследования и уйти? Нужны факты…

…Да, Мэва, я знаю, что уже половина четвертого, скажи Конраду, что я пропущу тренировку. Повтори еще раз уравнение Штейнера-Брандта. Какой заряд у энергии? Не указан? Нулевой, значит? Нейтральный. В уравнении несинхронных потоков тоже… Мэв, а там в описании не сказано про наркотики для жертвы? Нет? Почему спрашиваю? Не важно…

… Да, я знаю, что уже шесть! Сидим! Я еще не нашел нужной информации. Цезарь? Цезарь потерпит. Мэва, что за день — шестое ноября? Раздобудь восточные календари. Ну, шумеры там, аккадцы, арамеи… Под рукой? Ничего? А ты учла, что календари поменялись? Шестое ноября — это двадцать третье октября на самом деле. Наверно, если я не путаю. День Энлиля? Это бог смерти или что-то вроде? Бедствий и болезней? А что, подходит…А звезды? Ну, я астрокарты имею ввиду…Луна в Близнецах? И что это должно значить? Не знаешь? И я не знаю. И леший с ними! Схожу к Гауфу сейчас… Половина восьмого? Он давно ушел? Ладно… Завтра с утра… нет, ночевать здесь не будем, здесь неудобно… Хотя, если не успеем… Ладно.

… Мэва, ты бы точно продолжила исследования? Ну, радиоактивность? Точно?! Мэва, я не знаю, что мне делать… Я не знаю! Нет, рассказать не хочу. Мэва, ты очень обидишься, если я уйду? Ну, брошу дело? Очень? Что со мной происходит? Ничего не происходит. Просто мне сказали, что я могу снова… не важно. Но мне этого нельзя делать. Но меня заставят. Заставят, а я не хочу. Я боюсь. Серьезно, только не смейся. Я боюсь вспоминать дальше, я боюсь того, что могу вспомнить. Я ничего не пил. Нет, и не нюхал. И здоров, нет у меня никакого жара. Я не брежу! И… Мэва, иди домой. Я здесь посижу. Я не буду спать, не хочу сегодня. Прослушаю записи… Просто, понимаешь, мне нельзя. Иди, пожалуйста…

Глава 4

Если бы после ночного бдения на голодный желудок и в не вполне твердом рассудке Джош еще не утратил способность рассуждать логически, он бы, конечно, так не поступил. Не наделал бы глупостей, не поссорился бы с Мэвой, не выставил бы себя полным идиотом и кретином. Но увы… Сделанного не воротишь. Оставалось смириться с собственной глупостью и двигаться дальше.

К утру умученный диктофон работать отказался, наверно, разрядился, голова отяжелела окончательно и пылала невыносимо, в мозгах замкнуло на «нельзя, но хочется» и «всё равно заставят». Тянуло… выблевать всю грязную мешанину в сортире и действительно больше не помнить и не вспоминать. Когда понял, что диктофон умолк безнадежно, и в сердцах задвинул его подальше, ощутил полнейшую беспомощность. Куча бумаг — досье, книги, таблицы и карты — на столе, и без толку. Без панны Коваль оперативник Рагеньский никакой не оперативник, а просто калека. С бомбой в голове, как выразился пан Гауф. Пан Гауф с его длинным языком, уклончивый Владимир Беккер, днём и ночью теперь «охраняющая» Мэва, светлоглазый «интересующийся» маг в «Марне», вчерашний (позавчерашний уж) грабитель — безумный хоровод, пляски вокруг овцы на закланье, коей Джош теперь сам себе представлялся. Или лучше загон дичи — со всех сторон, с борзыми и диким разудалым гоготом, с грохотом и шумом. Ждут, когда у «дичи» сдадут нервы, и она сама сломя голову помчится в ждущие сети? Нервы у Джоша и в самом деле сдавали, он это чувствовал ясно. Приложил больной лоб к гладкой столешнице и… не заснул, скорее вырубился, а очнулся уже от деликатного потряхивания за плечо.

— Джош? Ты спишь?

— А? Мэва? — Усилие оторвать тяжелую голову от стола стоило иных сомнительных подвигов Геракла. Сел. Тогда оставили в покое, перестали трясти. Тут же радостно задышали-заскулили и лизнули ладонь. А это, нужно полагать, Цезарь.

— Она самая. Утро уже, половина девятого. Я тебе звонила, но ты не отвечал.

Странно. Телефон, наверно, тоже разрядился. Никаких звонков Джош и слыхом не слыхивал…

— А ты, значит, так и просидел всю ночь? И на диван не догадался прилечь? Я думала, ты умней… Для таких случаев и притащили, между прочим. Балда, я ж сколько раз говорила.

Ничего не значащий щебет Мэвы увял, пока тер заспанное лицо, морщился — потная вонючая рубашка, вообще душно и противно, нужно бы в душ. Цезарь выразил свои собачьи восторг и обожание и переключился на иные важные дела — было слышно, исследовал миску на предмет вдруг образовавшихся вкусностей, не обнаружил и разочарованно лакает воду. После мягко топал по углам, удостоверялся, что за время его отсутствия ничего не поменялось. Мэва тоже времени зря не теряла — щелкала застежкой сумочки, включила кофеварку, шуршала по столу. Вздохнула и спросила:

— Так что всё это значило? Что за нервы и истерики напуганной институтки? Чего такого ты от Гауфа узнал?

Этот вопрос Джош предвидел с самого начала, но так и не сообразил, чем «отмазаться». Буркнул:

— Не думаю, что это будет тебе интересно.

— Ну-ну. Уж поверь, мне очень интересно, отчего мой напарник вдруг заделался истеричной девицей и, кажется, сходит с ума. Даже если напарник. А ты еще и мой друг. Что случилось? Тебе плохо? — участливо, проникновенно. Нет, Мэва, офигительно хорошо. Не считая… голова тяжелая.

— Нет. Всё нормально. В порядке, просто продолжаем работать.

— А ты можешь? Ну, я имею ввиду… точно в порядке? Ты ж не спал почти. Не нужно тебе поспать?

В порядке, да уж… Пару лет назад Мэве и в голову не пришло бы такой вопрос задавать — и по двое, и по трое суток, бывало, не спали, пахали. Обидно. Да, в порядке, только мысль не дает покою: а не ошибаются ли Беккер, Гауф иже с ними, и сам Джош? Не приняли ли муху за слона? У страха глаза велики, как известно.

— Мэв, а вот скажи…

Неловко самому — не приняли бы за идиота.

— Ммм?

— Скажи, ты тоже думаешь, что тот обряд, в котором я… участвовал, это открытие нейтрального Источника?

— Хм. А есть другие варианты? По-моему, всё прозрачно. Тем более, если даже Верхние… — неуверенная задумчивость.

— Вот! То-то и оно! Верхние! Ты исходишь из предпосылки, что они никогда не ошибаются. А вдруг ошиблись?

— Приняли какой-то другой обряд за обряд открытия Источника? — удивление, как если бы Джош сморозил глупость несусветную. — С чего ты взял? Это Гауф тебе сказал?

«Я не взял, я всего лишь надеюсь» — хотел, но не стал отвечать Джозеф. А как было бы просто — и никаких мук совести, и не мечтать о несбыточном, о возможности прозреть, и не нести ответственность за человечество, которое из-за нейтральной энергии неизбежно перегрызется, перебьет друг дружку и вымрет. Ограничился сухим:

— В голову пришло.

— Маловероятно, в общем. А ты, наверно, голодный.

— Потом, — отмахнулся с досадой, есть действительно пока не хотелось. — Маловероятно, но не исключено?

— Один-два процента вероятности всегда остаются, ты это сам знаешь. Иногда и слоны летают. А тут… Я полагаю, Верхние не зря целый год думали, а потом снова тебя вызвали. Несмотря ни на что. И вообще… Дурной ты совсем. Работаем, и дело с концом! Что у нас там, порядок обряда?

— Да. А потом еще нужно будет к Гауфу. Луна в Близнецах, жертвоприношение человеческое…. Не сходится. Узнать кое-что.

— Хорошо. Через часик схожу.

— Я сам. Я… еще кое-чего надо узнать.

— Ага-ага. Тайны мадридского двора. Работаем.

Обряд… Обряд — да.

То есть — обряды. Их обнаружилось аж десяток разновидностей, один другого экзотичней. Обряды с использованием сушеных лягушек и вареных тритонов отмели сразу как дилетантские и неправдоподобные. Так же отсекли Светлые вариации. И в результате осталось всего пять описаний. И, пожалуй, в них, этих кратких, сухих инструкциях, было больше отличий, нежели сходства. Но всё же…

Составили список общего: ночное время (ну, это само собой, Темные питают естественную неприязнь к яркому дневному свету); обязательное (символическое или фактическое) присутствие четырех стихий; какая-то четко определенная дата, «день Силы»; жертвоприношение кровью, которая, понятно, катализатор всех магических процессов; четкий выбор места обряда. В общем, с «технологической» точки зрения всё прозрачно и интуитивно понимаемо. Источник по сути своей — поток энергий, хлещущих из пробоины между тонким и реальным мирами. А обряд Открытия, соответственно — пробивание дыры в «простенке» миров. Проблема в том, чтобы, не зная, где конкретно располагаются «энергоносные жилы», точно вычислить место пробоины. Ну и потом — направить, дабы энергия не расплескалась попусту, а исправно потекла куда надобно. Так что — прозрачно, да не совсем. Как определить место, время, нужную дату? Как работать с Силой?

Очевидно, ответов на эти и многие другие вопросы Верхние и ждали от Джоша. И умом-то парень понимал, что лучше — ну его к чертовой матери, пусть сами разбираются, коль такая нужда. Зато совесть Джоша будет чиста.

Ан нет — длинный язык Гауфа, а с утра — черти пана Беккера принесли. Пришел вроде как о ходе расследования осведомиться (ага, за день дело, разумеется, почти раскрыто, осталось только отчет оформить).

— Ну, как дела, ребята?

Зашел без стука, возгласил добродушно-дружелюбно, по-начальственному снисходительно, тяжело хлопнул в кресло Джоша своё грузное тело.

— Что это у нас? Отчеты? Вижу, работаете?

Переворошил с шорохом бумаги, фыркнул-чихнул.

— Стараемся, пан Беккер, — Джош ощущал себя донельзя глупо, не знал, куда приткнуться. В конце концов присел на краешек свободного дивана.

— Слышал, даже ночью сидите?

— Так получилось… Только сегодня.

Как он узнал? Мэва ключи от кабинета дежурному не сдала, очевидно. А дежурный, конечно, принялся бегать, искать… А Беккер по утру проверил журнал дежурств? Ну, мало ли… Бывают и такие чудеса на свете, что начальству стукает в голову в кои-то веки исполнить свои обязанности как должно. Он вообще обязан каждое утро принимать суточные отчеты. Но, конечно, ленится. А оперативники — бывает, и забывают ключик сдать, с каждым по разу, да случается. И это совсем не означает, что оперативник ночует на работе… Так что — камеры у них что ли понатыкали? Нужно будет поаккуратней, пожалуй.

— Полны решимости закончить дело?

— Ну… эээ…

Если уж сообщать начальству об угасшем, а совсем даже не пылающем решимостью намерении вести расследование дальше, то самый подходящий момент. Но — не успел в этот момент попасть. Пан Беккер строго оборвал невнятное мычание.

— Я надеюсь, вы помните, насколько важно Верхнему Сиянию раскрытие этого дела. Понимаете всю серьезность положения. Знаете, что обязаны сделать всё возможное — и невозможное! просто обязаны! — чтобы найти преступников! — не вопрос, утверждение. Тяжелое, опустившееся на пласт тишины. С легкости и доброжелательности — на октаву ниже? Это, надо полагать, замаскированная угроза? Он что, и про разговор с Гауфом в курсе? Или…

— Разумеется, пан Владимир, это и в наших интересах, — мягко согласилась Мэва, спихивая с Джоша напряжение. Скажем начальству. Всё скажем. Только позже. — Мы сделаем всё, что в наших силах. Просто медленно пока идет.

— Главное, чтобы шло, я полагаю, — разом подобрел Беккер обратно. А если Мэва осталась также хороша, как и два года назад была, да улыбнулась фирменно-белозубо — то еще и расцвел в ответ. — Ну, вижу, стараетесь! Давайте, ребята! Удачи!

Раз — и ушёл. Видать, в предках у пана начальника затесались англичане. Пришёл без предупреждения, ушёл, не прощаясь. Джош напряженно прислушался — шаги смолкли за плотно закрывшейся дверью.

— И зачем приходил, скажи на милость? Чего хотел? Странные вы все в последнее время.

Джош сообразил, что Мэву незапланированные визиты начальства напрягают совершенно так же, как и его самого. Почел за благо промолчать. А что тут ответишь? Осеннее обострение? Луна в Близнецах? Или какого-то идиота пытаются заставить делать то, чего идиот делать не хочет?

— Кофе пьешь?

— Позже, — потом. Сейчас тому идиоту зудело… — Сначала к Гауфу. Цезарь!

Шлейку в нетерпении прицепил кривовато, пришлось перецеплять. Ругнулся. Собственно, не знал, куда так торопится и зачем спешит — чего хочет от пана Эрнеста? Руководства к действию? Мгновенного разрешения сомнений? Окончательно вправленных и поставленных на место мозгов? Подпитки уверенностью? Это всё лихорадка утомленных ночным бдением мыслей. Не знал, но нетерпение подгоняло.

— Идем, Цез!

Метров тридцать по коридору вглубь здания.

И пришли. И Цезарь нетерпеливо погавкал под дверью — дескать, чего стоим, неужто не рады? Постучаться и ждать. Не ответили. Постучать громче. И снова — тихо в кабинете. Подергать ручку. Закрыто. Черт! У кого бы…

Мимо торопливо топали, едва успел вцепиться в чей-то рукав, останавливая.

— Джозеф? Доброе утро, — по плохо замаскированной досаде вопроса понял, что Эжен, и что у Эжена глобальный загруз.

— И тебе доброе. Ты Гауфа не видел? Кажется, он куда-то вышел.

— Гауфа? Я его сегодня вообще еще не видел. Спроси в дежурке, ага? — Торопится, так и норовит перепихнуть привязавшегося коллегу-калеку кому ещё и бежать по делам.

— А кто там сегодня?

— Эля. Я побегу, извини.

Джош пожал плечами. У всех свои дела, и лучше у серьезных людей под ногами не путаться. Что ж, пойдем в дежурку. Элеонору Барскую Джош зрячим уже не застал, познакомился всего две недели назад, когда она вышла из отпуска. И запомнилась она крепкой смесью мускуса, душистого перца и цитруса (духи воистину убойного свойства), низким грудным голосом и по-мужски крепким рукопожатием широкой ладони. Кавалерист-девица.

Вот и сейчас — тесный закуток дежурки благоухал апельсиновой рощей и сосновым бором одновременно, бормотало радио, хрипел электрочайник. Только самой дежурной оперативницы не слышно.

— Элеонора? Вы здесь?

— Здесь, где ж мне еще быть. Мне еще двенадцать часов здесь мариноваться. — Басовито отозвалась дежурная оперативница. — Заходите, Джозеф. Чего хотели? Ключ сдать?

— Нет, я…

— Зря. — А дама-то не в духе. — Вчера не сдали, а сегодня пан Владимир проверять взялся. И как раз в моё дежурство! И вот я должна стоять и оправдываться, как школьница!

— Извините, не хотел причинять вам неприятностей, — по крайней мере понятно, откуда Беккер мог узнать об опрометчивой ночевке. Или не мог? Ладно, потом. — Просто вылетело из головы. Я сегодня обязательно сдам. А сейчас я всего лишь хотел узнать, пришел ли уже на работу пан Гауф.

— Гауф? Его же вроде вчера вечером в срочную командировку отправили? Не знали?

— Нет. А надолго? — Трижды — черт! Это что, это уже и поговорить спокойно с человеком нельзя? Или совпадение? Учитывая, что в совпадения Джош давно не верил… Беккер опасается, что пан Эрнест собьет «овцу» с пути истинного? И сегодня — ходил проверять, насколько мысли «овцы» смущены речами коллеги? Ещё раз черт! За кого ни Джозефа Рагеньского держат? За совсем уж дебила? Но — контрольный вопрос. — Элеонора, а Корчев? Богуслав?

— Дня три, как уехал. Он же в закопаньский отдел перевелся окончательно. Говорил, понравилось там работать. Вроде платят больше.

— Ясно. Я просто не знал. Спасибо.

Можно считать, на контрольный вопрос ответ положительный. Джоша аккуратно изолируют от «неблагонадежных». Зарплата выше, надо же. Понравилось работать — ну кто бы сомневался. Конечно, Богуславу просто безумно понравилось работать на «помойке» полгода. Как же. Ловко, что тут скажешь.

— А телефона Богуслава у вас нет?

— Нет. Тут где-то был номер отдела в Закопане. Нужен?

— Нет… — хотел было отказаться, да мало ли. — А впрочем — давайте.

— Сейчас… Так, погодите, а как вам дать? Записать на бумажку? Вы ж не увидите? Нет, погодите…

— Запишите. Ничего страшного. Напарница прочитает. — Шорох снующего по бумаге то ли карандаша, а может, ручки или фломастера. — Спасибо. Я вечером обязательно занесу ключ, вы уж извините.

Ушел из искусственных ароматов садов и лесов. В коридоре набрал номер Гауфа. Естественно, абонент был «временно недоступен». Захотелось швырнуть телефон о стену что есть мочи — стерпел. Сжал зубы, зато разжал судорожно стиснутые кулаки. Убираем, значит, неугодных. Корчева обратно в Закопане, Гауфа — забыл спросить, куда. И оперативно-то как! Буквально вчера вечером. Ничего. Поглядим, кто кого еще переиграет, пан Владимир. Раз уж вы изъявили желание играть. Рагеньский бросает копаться в бумажках, сопли на кулак наматывать. Это не вам нужно, пан, это мне. Узнать, что за штучка ваш Источник, если его с легкостью обменяли на жизни троих и исковерканную судьбу четвертого мага. Узнать — и что? Пойти начистить виновным морды?

Стой, Цез, стой… Мы потихонечку, спокойно пойдем, мы никуда не торопимся. Потому что НЕкуда. Беспомощный калека, ага? Ну, чего носом тычешься? Нечего меня утешать. И никому морды начищать я не пойду, конечно. А пойдем мы на тренировку, там набегаешься. У нас же завтра вроде как выпускной экзамен в нашей собачьей школе. Докажем, что сумеем выжить вдвоем, что мы не совсем беззащитны и беспомощны. Раз уж не могу без тебя, идиот я слепой, ненужный. Идем к Мэве, выпьем ее кофе. Съедим чего-нибудь и успокоимся. И никому не начистим рож.

/…- Джозеф, вы точно хорошо себя чувствуете? Мы могли бы заглянуть позже, это не к спеху.

— Нет. Всё хорошо. Просто я не совсем понял… Повторите, пожалуйста.

В комнате куча постороннего люда. Открыли окно, и оттуда пахнет Рождеством и снегом. Чирикает какой-то бойкий воробышек, а так — тихо. Ни машин, ни иных городских шумов, даже людей, и то почти нет. А кто есть — разговаривают словно бы нехотя или смущаясь, вполголоса. Лазарет где-то в Карпатах. Индивидуальный подход к каждому болящему, претерпевшему за благо Баланса. И, наверно, солнечно. Любопытный воробышек чирикнул в окно — на подоконнике Джош с утра хлеба накрошил — и улетел. Наверно, съел угощение. Парень уже научился различать тихое постукивание крошечных птичьих коготков и шумный плеск крыльев воробья, прикормленного на подоконнике.

А в затхлом воздухе больничной палаты всё же витала юная, наивная, только народившаяся зима. Куча людей — двое Верхних, Иерарх и его секретарь, панна Фрига, еще одна медсестрёнка из соседнего отделения. Уйма. Иерарх терпеливо повторяет слово в слово то, чего Джош слышать не хотел, что с радостью списал бы на «показалось»:

— Боюсь, в вашем случае мы бессильны. Про зрение вы давно знаете, что касается магии — извините, вы больше не маг. Сначала мы предполагали обычное истощение и разрывы ауры, это обычно само со временем срастается. Но нет, увы.

— Но как же… Колледж…диплом… Я же…

— Сожалею, мы бессильны помочь. Так что я здесь с неприятным поручением. Нужно оформить документы о вашем увольнении из Отдела. Это первое. Второе — вашему делу определили гриф секретности, поэтому подпишите неразглашение.

— Я уволен? — Джош, конечно, знал, что уволят. Всю последнюю неделю были тесты на Способности, и каждый раз полный ноль. Как если бы Джош от рождения был простецом. А слепого простеца держать на службе смысла нет. Теперь точно сказали, что безнадежно. Просто Джош наделся, что про увольнение… ну, хотя бы сам Садницки скажет.

— Но, Джозеф, вы же понимаете…. Вы только не нервничайте. Подумайте, ведь и хуже могло быть. Вы живы, это главное. А магические способности — не сейчас, но ведь медицина развивается. Может, через год, два, десять… Живы же.

— Жив. Но куда теперь? — в вопросе было больше от детской обиды, нежели от деловитости взрослого человека. — Такой бесполезный?

— Ну, зачем же сразу ненужный? Поправитесь, обязательно определим куда-нибудь, не волнуйтесь. Люди с образованием везде нужны. У нас много работы — диспетчеры на телефоны в магических лавках, консультанты… — бодро возразил Иерарх. Иерарха, кажется, Ранульф зовут.

— Консультанты, — повторил Джозеф, пробуя новое в отношении себя определение на вкус. Да, сталкивался он с такими «диспетчерами» и «консультантами» — в некоторых Светлых лавках есть обязательная квота мест, предоставляемых всяческим убогим и сирым. Однажды сам пытался полчаса выбить из туповатого заикающегося паренька-«консультанта» лет двадцати приметы грабителя. Отчаялся, пообещал себе впредь отправлять на опросы Мартена, проклял глупость «подрастающего поколения». Чуть не сорвался на того Янека. А потом оказалось, парнишка контужен в какой-то случайной стычке. Глаза мутные, полуосмысленные. Устыдился, пожалел беднягу, но и остался на душе этакий привкус брезгливости и даже презрения. Конечно, старательно и цивилизованно подавленный. А теперь вот самому так позориться предлагают.

— Не волнуйтесь, без средств существования мы вас ни в коем случае не оставим, — ничего этот Ранульф не понимает. Если бы только средства к существованию. — Сейчас панна Фрига зачитает вам документы, и вы подпишитесь. Потом еще Клятва о неразглашении… Панна Фрига, пожалуйста.

Подпись вслепую, наощупь, Клятва же вслепую. Там нужно кровью скреплять, с непривычки и сослепу резанул запястье глубже, чем полагается, побежал горячий ручеек. Довольная делегация ушла. Осталась только сиделка. Пыталась о чем-то малозначительном потрепаться, но, смущенная односложностью ответов пациента на свою болтовню, тихо ушла. Парень докрошил хлеб на подоконник, но воробей так и появился. Улетел по своим птичьим делам.

А Джозефу Рагеньскому было двадцать четыре года и ему только что пообещали должность обязательного прокаженного при Светлом магазинчике. Хозяева лавок если берут такого на работу, то освобождаются от обязательной десятины в пользу Баланса. Притом думая, что совершают благодеяние. Так что обязательно пристроят. И задвинут в темный угол, чтобы вида не портил. Никому не нужен. И это в двадцать четыре… И до самой смерти. В роду Рагеньских долго живут, лет до восьмидесяти. Это же еще почти шестьдесят лет потемок и ненужности! И Луиза ушла. Здесь всё кончено. И крутым оперативником стать тоже не сбылось, получается. Ныло запястье, ответ напрашивался сам собой. Чем унижаться, не лучше ли?.. Принесут ужин, там слева на подносе нож лежит. Конечно, тупой столовый. Но раз уж лежит, почему бы не проверить, насколько он туп. Просто попросить, чтобы ужин оставили, дескать, позже поем. А потом только момент выбрать. Точно. Точно… Лихорадка нетерпения.

Так задумался, что не заметил, как вошли. Вздрогнул от тяжелого, мертвенного за спиной:

— Мне всё сказали, сынок.

Мама. Пришла. Ну да, сегодня же приемный день.

— Насчет того, что я больше не маг? — уточнил на всякий случай.

— Да.

И тихо. Очень тихо — не дождавшись воробья, затворил окно.

— Мам? Ты там… не плачешь? — мама умеет вот так, бесшумно, одними глазами плакать. Джош помнил хорошо, хоть и был тогда мальчишкой — после смерти отца она так над могилой… — Ты присядь.

— Не нужно. Бедный мой!

В миг преодолела восемь шагов комнаты, заключила в тесные объятья, как если бы Джош намеревался вдруг истаять в воздухе. Завсхлипывала на сыновней груди.

— Мам, пожалуйста, не нужно, — в груди рос комок. И если дальше так — Джош же не сдержится! — Мам…

— Не буду. Сейчас. Ты не обращай на меня внимания, на дуру старую.

Отстранилась, оставила на футболке спереди мокрый холодок слёз.

— Ты не глупая и не старая.

Сорок пять лет, между прочим. Иные чародейки в этом возрасте только-только замуж выходят. И ребенка еще вполне могла бы родить.

— Не плачь.

— Не буду. Всё хорошо. Но, Джош, как же так? Нет, ничего… ничего… Живут же простецы. Переживем и мы.

— Простецы… Они иначе живут.

— Да кому они нужны, эти Способности?! — преувеличенное воодушевление. — А если насчет денег — то ничего, с голоду не помрем. Я маленько скопила, думала вам с Луизой… на свадьбу… ой… Сынок…

— Ничего, мам. Всё нормально.

Про Луизу не следовало. Луизы в джошевой жизни больше нет. Она предлагала «остаться друзьями». Но это еще сложней, когда любимая девушка рядом, только уже не твоя девушка, а всего лишь «друг».

— Вот что! Поправишься, продадим твою квартиру в Познани, увезу к себе! С такими деньгами в деревне можно вообще всю жизнь на печи валяться, еще детям останется!

И она не понимает, как тот Ранульф. Уж лучше голодать, чем на печи валяться. Да еще всю жизнь. Ныло запястье, просило закончить начатое. Так интересно всё же, сколь тупы столовые ножи?

— А в деревне девушки хорошие, не то, что ваши городские расфуфыренные девки гулящие.

— Мам, не трогай Луизу.

— Да я, собственно… Не о ней. Просто видела на улице… девица с голым пузом!

— Мам…

— Ничего. Это я так… глупая женщина…Просто найду тебе невесту хорошую, деток заведёте.

Тоска какая… Глубокая и тошнотворная.

— Мамочка, послушай, я не…

Перебила — жалобно и при том яростно:

— А мне плевать, есть у тебя Способности или нет! Ты живой и ты не на своей дурацкой службе! Я последние годы как на иголках, поседела даже — каждого звонка боялась! Вдруг как с отцом твоим — позвонят и скажут, что убит! И что нужно тело забирать! Нет, ты будешь жить! Ты у меня один остался! — опять прижалась к груди.

— Ну что ты, мама? — всё-таки прорвался тот комок. Сухими, мучительными всхлипами сквозь стыд. Нож, да? Нож — трусость. Когда это маму убьет. Как забыть можно было? — Ты это… прости меня?

— За что? Джош… живой хоть…

— Ни за что. Так.

Мама в объятьях — птичка встрёпанная, мокрая, напряженная. А вот Джош постепенно успокаивался, схлынуло… Тихий стук в стекло — вздрогнула под руками. Прислушался и улыбнулся. Маленький клюв по стеклу — тук-тук требовательно. И царапают коготки по скользкому подоконнику.

— Мам, там где-то хлеб еще на столе должен был быть. Покорми воробья.

Всё-таки нужен — маме и еще одному маленькому шумному нахалу за окном. Значит, те шестьдесят лет — терпеть…/

— Ну? Что-нибудь разузнал? Что сказал Гауф?

Мэва грохнула чайник на стол и теперь усиленно дула на свой горячий кофе. Кофе Джоша в пластике стаканчика жёг пальцы. Поставил на какой-то отчет. Цезарь увлеченно грыз обнаруженную чудесным образом в миске кость.

— Ничего не сказал. Нет Гауфа. Уехал.

— В смысле?

— В прямом и буквальном. Вчера вечером внезапно отправили в командировку. Настолько внезапно, что даже мне не позвонил, не предупредил.

— Ммм… Любопытно. А Богуслав Корчев?

Изумительно быстро соображает.

— Перевёлся в закопаньский отдел. По собственному желанию.

Молчала. Думала. От кофе, вопреки здравому смыслу, клонило в сон. Однако еще пока ворочались шестеренки мыслей в мозгах. Медленно, с трудом, но ворочались.

Наконец, Мэва выдала:

— Джош, что происходит? О чем таком знает Корчев? И о чем ты вчера говорил с Гауфом? Чего секретного он тебе сообщил, что у тебя аж истерика случилась?

Вертелись шестеренки, выщелкивая по обрывку, по клоку тупых мыслишек: Гауф сам допетрил до нейтральных энергий, и вполне мог еще до чего додуматься и поделиться с младшим коллегой. И его убрали. Нервный Корчев стрелял в некроманта. Перевелся окончательно. Никого из ребят той дежурной группы сейчас в Познани нет. Беккер узнал и про разговор с Гауфом, и про ночь в кабинете. При трезвом измышлении: о содержании разговора он знать не мог и не знал — поэтому с утра пораньше припёрся; про ночь исходя только из журнальных записей тоже не добрался бы сам. Единственный вывод — Рагеньский забыл сдать ключи. Всё. Но вот про саму ночевку пан Владимир знал. Знал то, о чем знала Мэва. И, соответственно, не знал того, о чем не знает она. Ещё обещал нападения… Наркотическое зелье у напарницы на столе. Потерянный диктофон. Любой каприз на блюдечке с голубой каемочкой. Рассыпанные паззлы сложились в картинку. Нашелся тот недостающий элемент. Если раньше Джош сомневался, то сейчас…. Беккер и Мэва — вот оно. Нет, точно! Никаких сомнений. Слежка. Теперь круглосуточная.

— Джош, я тебе вопрос задала! — ощутимое раздражение. — Что тебе Гауф вчера сказал?

— Нет, Мэва, погоди. — Требовалось определенное усилие, чтобы сказать дальше. Неприятное усилие. — Сначала на вопросы ответишь ты. И честно ответишь. Вы все тут меня за нос водите, да?

— О чем ты?

Усилие перетекло в ответное раздражение. Агрессивное и мерзенькое.

— Сговорились? Спелись с Беккером? Следишь? — едва примолкшая головная боль набросилась с удвоенной силой. — И сколько платят?

— С ума сошёл? Бредишь? Ты хоть сам понял, чего сказал?! — щелкнула каблуками, подскакивая, кажется, с кресла. Стукнуло об пол, валясь со стола, нечто тяжелое. — Совсем мозги заклинило?! Вот идиот же, прости Свет!

— Мэва, расскажи мне правду.

— Какую правду, Джош, о чем ты?! Откуда мне знать, что еще за придурь тебе в голову стукнула?!

В голосе напарницы неподдельная обида. Оскорбленная невинность. А как она два дня назад здорово по телефону испуг и панику недалекой городской фифы изображала! Заслушаешься!

— Ты сама знаешь, о чем я. Беккер приставил тебя шпионить, — и откуда-то же взялась решимость сказать то, что так и рвалось временами с языка. — Для этого вызвал из Колоденя. Так ведь? Скажешь, неправда?

— Джош, ты болен. Головкой двинулся. Серьезно говорю. По-моему, тебе нужно домой и баиньки.

Раздражение перетекло в настоящее бешенство, только не клокочущее, холодное. В мозгах от него на удивление ясно и просто сделалось.

— Речь не обо мне. Только о тебе. Со своими проблемами я разберусь сам. Но сначала ты мне объяснишь, каким боком замешана в деле. Объяснишь, чего ради тебя вызвали в Отдел после двух лет опалы, расскажешь, чего тебе наобещал Беккер за слежку, куда задевался мой старый диктофон, и как Беккер узнал, что я не ночевал дома.

Зато всё, больше никаких недомолвок и брожений вокруг да около. Высказал и сдулся. Ответит или не ответит?

— Точно — псих. У тебя мания преследования. — Прицокивает сокрушенно и очень натурально. — Или жар? Или это тебе Гауф такого наговорил, а ты и поверил? Тогда хорошо, что он уехал. Ты так вообще с катушек съедешь.

— Мэва, ответь.

— Что ответить? Что сама не знаю, зачем меня вызвали к тебе? Что мне ничего не обещали за слежку и я вообще за тобой не слежу?! Что не знаю, куда завалился твой диктофон и даже ни разу его не видела?! Что не знаю, где и от кого Беккер берет информацию?! Доволен?!

— Браво. Мэва! Быть бы тебе артисткой… — поаплодировал полусерьезно. — Только — не верю. Мы с тобой больше пяти лет дружим. Как ты могла?

— Джош. Ну нельзя же так!

Отставил пустой стаканчик в сторону. Аккуратно поднялся, закинул в рюкзак кошелек и телефон. Подумал, и отправил туда же диктофон. Будем надеяться, на пару часов записи его памяти хватит. Не забыть только новую батарейку купить.

— Эй, ты куда?

— Цезарь, идем! Цезарь!

— Ты домой? Или… одного где попало шляться не пущу!

— Не твое дело. — Еще один важный момент не упустить — звякнуть Кшиштофу, чтоб не ждал сегодня.

— Моё. Я за тебя отвечаю. Ты на тренировку?

— Скажи время.

— Половина первого. Джош, ты куда идешь? Если не скажешь, точно Беккеру доложу! Вот честное слово! Иди проспись!

— Вот, кстати, заодно и проверим. Небольшой тест на вшивость. Доложишься Беккеру — всё с тобой ясно. Можешь катиться куда подальше. Мне не нужен напарник, который в любой момент продаст. Извини.

— Джош…

На миг проснулись сомнения и жалость — показалось, сейчас разрыдается напарница от незаслуженной грубости. Сцепил зубы и пошел — обоим проверка. Джошу на самостоятельность, Мэве, как и было сказано, на вшивость.

— Джош, не уходи. Мне страшно за тебя.

Уже на пороге вспомнил, похлопал себя по нагрудному карману — маленькая стеклянная колбочка с наркотиком на месте, никуда не делась.

— И не вздумай за мной следить.

На выходе из Отдела застигла длинная соловьино-телефонная трель — музыкальная тема мэвиных звонков. Достал трубку, без затей вырубил. Расследование опять в тупике, осталось последнее средство. В магазине купим батарейки к диктофону и минералку. Из опыта прошлой экскурсии в собственную память отложилось, как после хотелось пить, и какой мерзкий привкус был во рту. Если сейчас около часа дня, то к завтрашнему утру удастся оклематься как раз настолько, чтобы выйти на работу. Авось, нынешний «заплыв» будет максимально информативен. Нужно будет попробовать элементы медитации и аутотренинга.

Только с Мэвой нехорошо вышло. Может, и не виновата она совсем. А если и виновата, то всё равно не нужно было на неё кричать. Грубо. Еще и идиотом себя выставил. Ладно. Идем дальше — подвал коттеджа некроманта.

Глава 5

Промозглая сырость на улице длилась, всё никак не решаясь заледенеть зимней стужей. С крыльца обдало нескончаемой колючей моросью, в нос пахнуло бензиновыми парАми и нежным, усталым запахом прелой листвы. С плеском и чавканьем проезжали мимо автомобили. Осенний пронзительный ветер продувал насквозь тонкий вельвет куртки, ничуть не смущаясь легкого навеса остановки. Помнил Джош такие навесы — два столба и стеклянная крыша. Летом под ним нещадно припекает солнце, осенью — продувает всеми ветрами и мочит всеми ливнями, а зимой он, разумеется, совсем не защищает от снегопадов и метелей. Вот и сейчас… А нужный автобус всё не шёл, запаздывал, словно бы предлагая одуматься, возвратиться в душное после улицы тепло Отдела, в его условную аквариумную безопасность. Плескаться там и дальше, развлекая всех желающих забавными рывками запутавшейся в водорослях глупой рыбешки? Нет. Вперед и только вперед. Несмотря на то, что озябли пальцы.

Минут через двадцать, изрядно потрепав решимость Джозефа Рагеньского, всё же пришёл, сжалился долгожданный автобус маршрута Двенадцать-С. Впустил в толчею нутра и Джоша, и мокрого недовольного Цезаря. Внезапная пробка от площади Свободы до Третьего Мая удлинила путь еще на полчаса. И грязь по щиколотку, и зонтик опрометчиво позабыт дома.

Деревянные ступени лестницы разбухли и противно скользили, грозились поломанной шеей невнимательному гостю. В подвале воняло затхлостью, хлюпала под ногами вода. Осенняя слякоть подтопила фундамент, единственный островок относительной сухости — алтарь. Джозеф спустил Цезаря с поводка, понадеявшись на собачье чутье и умение найти себе местечко поуютней. Привязывать к крюку в стене, как в прошлый раз, не стал. Может, зря.

Скормил диктофону батарейку, включил телефон. Потом достал свою мнемоническую отраву. Простенькое аутотренинговое упражнение: «Я спокоен. Мне легко и хорошо. Я не я, а…». Странно, зелья в колбочке осталось ровнёхонько на полглотка, никак не больше. Пробка плохо притёрта? Пролилось? А хватит ли на сеанс? Зато не будет искушения нырнуть в транс в опасный третий раз.

«Я спокоен. Я — легкий осенний лист, соскользнувший с ветки настоящего к корням памяти прошлого…». Стих какого-то ритма для медитаций, кажется.

На этот раз транс наплыл легко и ровно, теплым опьянением. Если и было зябко, то прошло. А сделалось — уютно, как после пары бокалов шампанского или рюмки плохонького, но в торжественной обстановке Отдела после рождественской полуночи уместного и предвкушаемого коньяка. Джош даже не понял, в какой момент он еще лежал в холоде и тьме подвала третьего ноября две тысячи седьмого года, пытаясь сконцентрироваться на утерянной чаше Валира, а в какой — в жарком и мрачно-багровом седьмом дне ноября две тысячи шестого.

/…Череп чаши скалился на жертву золотыми зубами, издевательски косил агатами глазниц. Джош скалился в ответ — две чужие ладони на груди причиняли морозную тянущую, жадную боль, несмотря на проглоченный наркотик. Ладони эти выдирали нечто невидимое изнутри, из пустоты под ребрами — с воем, стонами, воплями рвущихся гитарных струн. Беззвучными. Собственного голоса хотя поскулить тихонько — не доставало, пропал. Зато имелся чужой голос — хриплый и бесчеловечно восторженный.

— Ну, почти. Умный мальчишка, такие и сами по себе долго не живут. Добегался. Ага? — место чаши занимается бледное даже в оранжевом свете свечей пятно лица. Ладони ушли и боль оборвалась. Тусклая чернота глаз мучителя вопрошала о важном, но мысли путались, смысл ускользал. — Молодец, мальчик. Бегал-бегал, и сам к нам прибежал. А мы голову ломали, как заманить. Идеальная болванка. Молодой, здоровый, выносливый, долго протянешь…

— Давай же! Чего время тянешь? — угрожающий шелест. На потолке грубо намалеванная алым шестиконечная звезда. Пальцы мёрзнут.

— Сам знаю. Не тупой. Чашу мне сюда!

Снова дразнила и пугала чаша. Грубые узловатые пальцы ныряли в нее и выныривали уже липкими и темными от крови. Потом они тыкались то в лоб, то в плечи, то в живот Джоша, выводили старательные иероглифы. Кожу стягивало коркой.

Опять пели и бормотали, дрожал свет, по потолку бежала рябь теней, плескалось беспамятство у порога — и, на счастье, затопило. Надолго.

Очнулся — лили на лицо, на грудь остывающее тепло. Захлебнулся — солёной густой горечью попали в нос. Обливали кровью из чаши. Жарко шептали:

— Почти готово. Почти… Ох и Сил потянул! Живой ты там? Живой. Только не сдыхай пока, еще успеешь. Потом…

И в сторону, требовательно:

— Полыни подкиньте!

В ответ завоняло палёной горечью.

— Ну, заключительный этап. Начинай, Эрен…

Там — послушно начали: забубнили скороговоркой, замотало огонёчки свечей конвульсиями висельника. Здесь — тоже. Вновь принялись за грудь и живот, широко разгоняя кровавую лужу по коже. Обещали:

— Источник! Источник пробьем! Представляешь, парень, чистым Источником станешь! В смысле — Вратами! Нравится? Единственные за всю историю настоящие, живые Врата!

Сквозь бубнеж прорвалось:

— Маль, кончай трепаться, мы уже почти!..

— Я тоже.

В груди заворочалось, сердито ощетинилось иглами чистейше пламя. Пламя стремительно росло, топило горло, мешая дышать, распирало рёбра, готовые вот-вот разлететься под непреодолимостью набухания — Джош застонал сдавленно.

— Чуешь? Чуешь Силу?! Близко уже… живой Источник… Можешь гордиться. Пока можешь. Что, наружу просится? Такая уймища. Чую… Сейчас я помогу тебе выйти, драгоценная…

Смутно, неверно — кинжал с обсидиановой рукоятью, хищный длинный зуб…

— Маль! Черт! За щенком хвост притащился! Дружки его приперлись! Ты слишком затянул обряд! Забираем всё и уходим!

— Нет. Успеется. Минут двадцать есть. «Омниа…»

— Маль, твою ж!.. Уходим! Бросай!

— Нет. Я угрохал в парня все Силы! Снова десять лет собирать?!

— Хрен с Силами! Уходим!

— Придурки! Мальчишка уже Источник! Только вскрыть осталось! Оставим его Светлым — всё зря!

— Хорошо, берем с собой и уходим!

— Помрёт! Не продержится больше часа… А… пошли вы! Катитесь! Сам закончу! Оно того стоит! Пять минут! А барьер еще минут семь продержится гарантированно!

Ярко вспыхнуло. И взметнулся обсидиановый кинжал…/

Джош испуганно вынырнул в реальность, жадно глотнул невкусного застоявшегося воздуха, закашлялся. Рядом вздрогнули, тяжело навалились под бок. С перепугу — только что был кинжал, а теперь темно и слепо! Проклятые «зрячие» галлюцинации! Дразнят! — судорожно отпихнул от себя тяжесть, вызывая обиженный лай. Тут же полезли горячим шершавым, как наждачка, языком в лицо.

— Цезарь, мой хороший… — обслюнявил все щёки. — Ну, хватит…

Оттолкнул снова, но уже аккуратно, необидно. Значит, умный пёс действительно сумел найти себе местечко поуютней — под боком у хозяина. И, нужно сказать, удачно — не позволил окончательно закоченеть на каменной плите. Да и куртка за время отключки успела подсохнуть. Аккурат с того боку, который пригрел Цезарь.

— Умный мальчик, молодец. Сейчас домой пойдем.

Внезапно пережитый клок памяти бился в такт тяжело бухающему сердцу. Мутило. Но анализировать пережитое пока было рано — сначала собрать мысли в кучу. Нашарил диктофон, поставил запись на повтор — разочарованно послушал тишину, изредка разбавляемую шорохами мечущегося тела и невнятным рычанием Цезаря. И всё. Тишина и треск записи убаюкивали, мечущиеся клочки образов в голове требовали покоя — отстояться, устаканиться, прийти в систему. — Сейчас пойдем. Сейчас, Цез. Знаю, тебе не нравится здесь.

Только тело действовало исходя из своих потребностей, не спешило подчиняться, плевало на понятия «нужно» и «должен». Вместо того чтобы подняться и уходить, Джош застегнул куртку до самого подбородка, покрепче обнял Цезаря, щекой пристроился на пушистый бок и позволил телу делать, что оно захочет.

— Сейчас пойдем… Только немного… минут пятнадцать… — зевнул. Тело хотело спать. Телу было ровно — опасно или не опасно, холодно или тепло. Тело дошло до края и поставило вопрос ребром.

Каждый аккорд «Турецкого марша» отдавал в мозгах спазмом острейшей боли. В такие моменты Джош ненавидел Моцарта чистейшей ненавистью. Впрочем, сначала нужно было осознать, что звучит именно «Турецкий марш», затем — что композитор Моцарт, и только потом — что звонит телефон. Опять — Мэва. Вспомнить, что с Мэвой разругались в пух и прах, уже не успел — на «прием» пальцы нажали автоматически.

— Слу…шаю.

— Хвала Свету! Ответил! Придурок! Ты чего вытворяешь?! Всех уже обзвонила! И твоего собачьего инструктора, и Конрада, и Мартена! И в «Марне» была! И в лавке! И дома! Придурок, твою мать! Пришибла бы нафиг, так напугал!

Пока в ухо вопили с интонациями базарной бабы, память возвратилась.

— Беккеру… доложила уже?

Вопли сникли.

— Так и?

— Нет. Честное слово, — устало и искренне. Может, правда. — Где ты находишься?

— Не важно. Через час буду дома. Сколько времени уже?

— Пять минут шестого. Почему у тебя голос такой странный? Скажи, где ты находишься, и я тебя заберу.

Джозеф со стоном потянулся, погладил Цезаря. Предложение Мэвы нужно было всесторонне обдумать.

— Джош, ты слушаешь?

В конце концов, если приспичит, Мэва все равно доложится: не сегодня, так завтра. Ну, настучит, что Рагеньский ездил на место преступления, что с того? Святая обязанность любого хорошего детектива. А тащиться до остановки сквозь дождь и грязь до остановки, потом через полгорода, после еще квартал до дома — мягко говоря, не хотелось.

— Слушаю, Мэва, слушаю. Через двадцать минут забирай. Коттедж некроманта, подвал.

— Хорошо, скоро буду.

— Через двадцать минут, — с нажимом, настойчиво.

— Ладно. Засекаю время.

Двадцать минут — чтобы избавиться от «улик» — выбросить пустой уже пузырёк, привести себя, а в особенности — мысли в порядок. И записать, записать, пока не забылось! Торопливо, путаясь и сбиваясь, надиктовать, шалея от внезапного понимания:

— … Чаша Валира, точно. В ней моя кровь. Четыре человека, но чётко видел только троих. Третий новый, зовут Эрен. Больше ничего про него не знаю пока. Обряд требует больших энергетических затрат, поскольку некромант сказал, что собирал Силы десять лет. Как-то так. И еще…

То, что продрало морозцем.

— Я и есть тот самый источник. Я. Это меня они назвали Вратами. Очевидно, если бы меня… как они сказали?… вскрыли?.. вскрыли, точно — энергия бы потекла через меня. И, наверно, не зря мной вновь заинтересовался тот белобрысый…

Нет, не анализировать сейчас. Потом, после. Сейчас уже некогда. Мэва с минуты на минуту… Снарядил Цезаря, взялся за шлейку, зная, что Мэва уже за спиной. Но не оборачивался, пока не кашлянула простужено:

— Я пришла. «Прыгаем» домой?

Дома разбежались по углам, словно крысы. Мэва молча слиняла на кухню кормить пса. Джош забился в кровать. Да, устал — ночь на работ даром не прошла, да, решил поспать. И вообще, после ссоры особо общаться и пытаться наводить мосты не шибко хотелось, да и странно как-то было — повисло оскорбленное отчуждение. Обнаружив напарника вполне себе живым, Мэва вновь вскипела недавней обидой. Но пока держала её в себе. Выплеснет рано или поздно. А сейчас Джош будет спать. Или — галлюцинировать?….

…На вступительном экзамене по теоретической телекинетике за парту рядом подсела симпатичная рыженькая девчушка лет шестнадцати. Она весьма и весьма значительно выбивалась из унылого ряда волнующихся абитуриентов. Прежде всего тем, что оказалась в аудитории единственной представительницей «слабого» пола. Такая удручающая нехватка женщин, была, впрочем, вполне естественна и даже закономерна — специальность «Криминалистика» всегда считалась сугубо мужской и редко радовала выпусками оперативников-женщин. Говорят, на прошлом потоке таких счастливиц вообще не нашлось, зато в позапрошлом году — аж трое.

Но девушка, присевшая рядом с Джошем, и вообще была необычная — яркая, броская, рыже-изумрудная и непрошибаемо уверенная в себе. Никакого смущения, никакой робости, никаких нервов — девушка знает, зачем сюда пришла, и знает, что добьётся своего. В отличие от Джоша, у которого от волнения из головы вылетели все до блеска заученные формулы и теоремы. Сидит девушка, строчит себе спокойненько — уже листа два накатала, Джошу бы такую интеллектуальную плодовитость. Наконец, заметила мучения страдающего внезапной амнезией соседа, хитро покосилась, вырисовала одними губами:

— Забыл? Или вообще не учил?

— Забыл, — тоже тихо признался Джош. С досадой скривил губы. — Формула из головы вылетела, хоть расстреливай!

— Какая? Скажи, я помогу.

— Формула замещения. А дальше я сам. Заклинило, — времени обдумывать внезапную доброту соседки в условиях жесткой конкуренции (двадцать два человека на учебное место) было некогда, поскольку в сторону говорливой парочки строго насупил брови экзаменатор. Девушка тут же натянула маску увлечения своей собственной работой, и суровый мужчина в форме Отдела по борьбе с парапреступностью вернулся к бумажкам на столе.

Неуловимое движение — и девица цапает девственно чистый листок «тонущего» товарища по несчастью. Два росчерка — вожделенная формула возникает, как по мановению волшебной палочки. Мысль хватается за линию строгих значков, и текст учебника встаёт перед внутренним взором как въяве.

Джош торопливо и благодарно прошептал:

— Спасибо! Поступлю — по гроб жизни буду обязан! — и вдохновенно застрочил, пока опять не забылось, не вылетело из головы. Он должен поступить, и поступить именно на «криминалку», поскольку отец тоже был оперативником. Поэтому отделения теоретических и прикладных исследований здесь не подойдут — хоть у Джоша в школе и обнаружили явные способности к науке. Должен, и всё тут.

Потом, на зачислении, снова увидел рыженькую. Оказываются, зовут Мэвой Коваль, стоит в списке прошедших испытания и зачисленных в числе первых. А где-то рядом прозвучала и фамилия «Рагеньский»…

— Иди ешь. Или ты там спишь?

— Ммм…

— Ладно, шут с тобой. Может, отоспишься, и мозги на место встанут.

— Ммм…

…- Ни черта не выходит! Мэв, это издевательство!

Джозеф уныло созерцал мишень, в которой, если в мире есть справедливость, сейчас должно красоваться идеально ровное отверстие в полтора сантиметра диаметром. Во всяком случае, таков обычно результат воздействия файерболла калибра «шмель». Предназначенного, согласно параграфу шестому учебника, для обезвреживания противника, а совсем даже не для сноса ему башки — обвиняюще глядит краешек предыдущей мишени. От которой, собственно, этот краешек и остался. Остальное сожрал предыдущий в сердцах брошенный наугад файер. Нынешняя мишень дразнится полной невредимостью бело-красных полос, только и съехала слегка вбок.

— Естественно, не выходит. Когда ты так злишься, и вовсе не выйдет. Прежде всего, успокойся, — философски обронила Мэва, догрызая яблоко.

Хорошо ей говорить. Ей-то завтра не сдавать норматив по меткости и точности стрельбы в пятибалльной шкале. Она единственная на потоке девушка, к тому же полгода назад окончательно определилась со специализацией, будет экспертом-криминалистом. Так что нормативы она не сдает и вообще умиляет большинство преподавателей и тренеров одной своей поло-видовой принадлежностью. В смысле — тем, что девушка. И девушка симпатичная. Хорошо же девчонкам. Нет, конечно, и у неё свои сложности. Пару раз попадались преподы, ставившие своей целью доказать, что криминалка — не девичье занятие, и устраивали Мэве «сладкую жизнь». Мэва, конечно, крепкий орешек, и умеет не только ресницами хлопать, что и доказала, но… Черт подери, это не Мэве завтра зачёт сдавать! Сидит себе на гимнастическом «козле» и яблоко свое грызёт.

— Успокоишься тут, ага! Завтра уже зачёт!

— Ну, у тебя еще целый вечер, да вся ночь впереди. Если, конечно, ты не собирался провести её в компании какой-нибудь смазливой блондиночки из соседнего общества Милосердия…

Джош сердито фыркнул — это общество, располагающееся по соседству с Колледжем, и населенное целой армией будущих сестер милосердия и Света, явно не дает Мэве покою уже с год. Вечно чуть что, так сразу предложение поискать себе «герлу» среди весьма ласковых воспитанниц заведения. И не понимает Мэва, что они через одну — дуры набитые и махровые…Ну, симпатичные, да, но Мэва-то красивей! И при том умней раз в сто.

А яблоко меж тем подошло к концу, остался огрызок. Мэва задумчиво повертела его в руках, оценила расстояние до мусорного ведра, решила, что оно в «радиус поражения» не попадает. Вздохнула, спрыгнула с «козла» и направилась к ведру.

— Нету у меня никаких планов. И вообще. Издеваешься? Я тебе кто?! Робот? Чтобы сутки напролёт фаи метать?

— Ну, ты же хочешь получить зачёт? — елейный голосок. Невинно хлопает ресницами. Ресницы, надо сказать, загляденье. Длинные, густые, золотистые, а светло-серые глаза в их рамах как серые жемчужины чистейшей воды, и кожа как у всех рыжих — очень светлая и очень нежная, словно тончайшая розовая ракушка.

— Эй-эй, приятель! Ты чего, завис?

И носик — прямой, хороший такой носик…

— Что?

— Говорю — завис? Правда что ли — энергетическое переутомление? Если так, то, может, сходишь в фельдшеру, выклянчишь освобождение от сдачи норматива?

— Не нужно мне никакого освобождения. Просто… — покраснел, как если бы поймали на чём-то нехорошем. Сам почувствовал, как горят уши.

— Что — просто?

— На тебя смотрел… — очень тихо признался Джош.

Мэва удивленно вскинула глаза, ехидство истаяло с её лица, сменившись чем-то беззащитным и чуть обиженным. И тоже густо зарумянилась, как это умеют только рыжие.

— На меня… смотришь?!

— Да… какая ты… красивая… — совсем еле слышно, как величайшую тайну.

Ошарашено приоткрыла рот и попятилась.

— Ты это… не смей! Не надо… так шутить! Или вот… точно к врачу сходи! Который по мозгам!

— Мэв, но это правда! Ты очень красивая!

— Это тебе весна в голову ударила, вот что! Гормончики взыграли! Сходи вон к своим воздыхательницам из соседнего корпуса! А мне голову не морочь!

— Мэва, ну что ты…

И опять про «милосердных сестренок»! Дались они ей!

— В общем, даже не смей! — развернулась и ушла. И какая муха ее укусила? Но, кажется, долгое мучительное недоумение помогло избавиться от предзачетного мандража и, не заметив даже, как, вытворить сразу три красивых, правильных «шмеля» один за другим…

— Джош, уже половина десятого, между прочим. Надо бы тебе поесть. Просыпайся, не пугай меня снова.

Проснулся. Вроде, окончательно. И голова уже не болела. Правда, продолжало весьма ощутимо мутить.

— Почему — снова? — мысль зацепилась за слово, вытянула из болота отупения. И опять в темноту. Зато там, во флаконе, расплескались ныне выпитые до дна цветные, зрячие сны. Их жаль до слёз. И тошнит. Это отравление, как в прошлый раз. За всё нужно платить.

— Потому что я тебя уже двадцать минут бужу, красавица ты спящая. Иди ешь. Я уже поужинала. Цезаря тоже накормила и выгуляла.

— Спасибо.

— Нужно мне твоё спасибо! Работа, знаешь ли, и ничего больше, — и этот сухой тон, и плохо прикрытая обида в голосе.

— Извини за сегодня. Я знаю, ты злишься, — тошнота, однако, оказалась больше раскаяния. Попробовал дышать глубже и ровней.

— Ошибаешься. Я не злюсь на людей, у которых едет крыша. — Холод. Арктический. — Иди ешь. Свинина и каша с грибами.

Упоминания про свинину были излишни. Подхватился с кровати, запнулся о Цезаря, больно стукнулся плечом об косяк, чуть не растянулся в прихожей, но до туалета добежал. Успел, чтобы не добавлять Мэве дополнительной работы, и «ничего более». Вывернуло наизнанку. Дышал ртом долго и рвано. Потом представил, что энергия из него должна была при «вскрытии» хлестать вот точно как сейчас… Снова вывернуло. Сделался пустой и лёгкий. Если мозги и съехали набекрень, то сейчас встали на место. Та троица, понятно, жаждет закончить обряд с участием такой замечательной болванки. В которую к тому же угрохана такая уйма энергии. И теперь ясно, что искать защиты у Верхних бессмысленно. Им тоже прежде всего нужен Источник. Они, конечно, великие гуманисты и филантропы, но Гауф полусерьезно сказал, что Джоша следовало бы пристрелить. И плевать, что Джош пока ничего не помнит — вспомнится помаленьку, а не вспомнится, помогут. У них наверняка есть еще пузырёчки… И интересно, что победит, алчность или ахимса? Что Верхние сделают с ходячим Источником, если он действительно Источник? Похоже, вариантов всего два. Первый — исходя из предположения о порядочности господ Верхних. Тогда они Джоша во избежание всяческих эксцессов нежно и аккуратно ликвидируют. Второй — исходя из предложения о непорядочности. И тогда всё-таки «вскроют». В общем, Джошу поровну: один черт, где помирать. Разве что долг перед Светом. Идти в конечном итоге некуда, никто не поможет.

Джош стоял коленями на холодном полу, ледяными пальцами вцепляясь в скользкие твердые бока унитаза, и страстно хотел жить. Сердце билось тяжело, в груди сдавило. Ни одного друга, которому можно было бы довериться безоглядно. Мартен далеко, да и раньше на него особо рассчитывать не приходилось, Мэва слишком близко, чтобы доверять.

Вот что. Нужно проверить, знают ли Верхние что про новые свойства детектива Рагеньского. Очевидно, нет. И нужно точно разведать, что этот самый детектив теперь собой представляет. Сил точно нет. Способности исчезли. Драная аура. Может, её так раздёргали, что Джош не годится теперь на роль Врат? Обычный простец без магической искры. Может, не убьют? Дико хочется еще пожить.

— Мэва, — слабо позвал. Тут же скрипнула дверь. Получается, ждала в коридорчике.

— Всё? — помогла подняться. Озабоченно потрогала лоб. — Опять горячий. Да что с тобой такое?! Через день болеешь! Детсадовец, ей-Богу!

— Гамбургером, наверно, траванулся. — Выдуманным, разумеется. — Мэва, ты мне… помоги, а? Пожалуйста!

— Помогу. Иди умойся и сними футболку, а я тебе постелю и чаю заварю.

— Не это. Мэва, пожалуйста, как друга прошу! — вцепился в теплую руку своими холодными мокрыми пальцами.

— Умойся и в постель.

Непреклонность воспитательницы детского сада.

— Мэва, я тебе очень хочу рассказать, но не могу, — нельзя. Доложит Беккеру. — Честно. Но мне очень нужна твоя помощь. Мы же столько лет были друзьями. Я ж благодаря тебе поступил! Мэва, я ж в тебя влюбился тогда!

— Вот что, у тебя горячка. Или всё же крыша едет? — потянула в душевую, подтащила к раковине, включила воду. — Умывайся. Футболку сними. Вот, постираю тебе. Чем не помощь, ага? Дураки вы, мужики, и не лечитесь.

— Мэва, я пока в своем уме. Мне нужна от тебя одна очень важная вещь. Только нельзя, чтобы Беккер про неё узнал. Обещаешь?

— Ну что мне с тобой делать? Не успокоишься же, — вздохнула. Сунула в руки полотенце. — Обещаю.

— Устрой мне разговор с Верхним, который меня в Лазарете лечил. Фамилию не помню, а звали Кшиштоф. Сможешь?

— Ты серьезно? — неизвестно, чего она там ждала, каких там экзотических просьб… Но, судя по тону, нынешняя просьба вышла куда занимательней. — Или это ты так бредишь?

— Мэва, ради нашей прежней дружбы! Помнишь в Колледже… Ещё на поступлении…

— Ага. Не нужно было тебе тогда помогать. Может, сейчас нормальным бы человеком был.

Имеет ввиду, не стал бы оперативником, не ослеп бы?

— Не знаю. Так поможешь?

— Если и вправду очень нужно, и если он вправит тебе мозги, да подлечит — помогу. Я тебя никогда не предавала, клянусь Светом. — Невероятно искренне, невероятно пламенно.

Верить очень хотелось, но не моглось. Промолчал. Пустой желудок успокоился, поползла сонливость. Скоро опять «опрокинет».

— Иди ляг, я свежего чаю заварю. А потом приду.

Вечер плавно перетёк в ночь, из приоткрытого окна поддувал вечерний влажный ветерок. Жалел хозяина и лизал руки Цезарь. Мэва тоже жалела, но рук не лизала, чему Джош был несказанно рад. Крыша ехала, но пока не столь фатально.

— … Мэв, а мы с тобой так дружили, что мне все ребята завидовали. А еще в тебя Аскольд влюбился, а ты его отфутболила. Помнишь?

— Помню. Ну, больно-то он и убивался. А потом женился на какой-то серой квочке из милосердных и счастлив. А я, между прочим, одно время была всерьез намерена за тебя выскочить.

— Шутишь? Ты же меня иначе как олухом и балдой и не звала никогда? — дремотно поинтересовался Джош из глубины расслабленности и отупения.

— А ты и есть балда и олух. Так что теперь?

…- Балда! — шипит Мэва и сама расправляет непутевому кавалеру загнувшийся воротничок сорочки. Выпускной бал, все парни пришли со своими подружками, Мэва и Джош, хоть официально и не «дружат», традиционно вдвоем. Мэва недавно дала отворот-поворот какому-то пылкому воздыхателю с факультета древних языков, Джош так и не решился на серьезные отношения с очаровательной светлокудрой Барбарой, студенткой предпоследнего курса «Общества». Поэтому Джош с Мэвой опять вместе, опять не разлей вода. К изумленной зависти окружающих. С первого до последнего курса.

На Мэве неприлично короткое платье вызывающего изумрудного металлика — другие девушки смотрят на неё с плохо прикрытой враждебной завистью и осуждением. Ещё бы — сами они вряд ли бы рискнули натянуть нечто подобное. Тут нужны сумасбродность и точеная фигура Мэвы. И хочется, и колется. А стройные мэвины ноги скорее открыты, нежели прикрыты подолом платья. А каблуки делают их почти по-мультяшному длинными. И, ей-Богу, грех такие ножки прикрывать еще хоть на миллиметр.

Джош ради торжественности случая нагладил белоснежную сорочку, при значительной поддержке Мартена повязал галстук, натянул придирчиво подобранный пиджак. Когда пришёл за Мэвой, получил за старание вознаграждение — восхищенное прицокивание. Потом, правда, нашла кучу недостатков. Вот сейчас её чем-то воротничок не устроил.

— Мэва, на нас смотрят! — воспротивился заботе Джош. В конце концов, взрослые люди, а всё как в детском садике!

— Естественно, смотрят. На твой безобразно загнутый воротник. И вообще, пусть смотрят. У меня одна причёска вышла почти семь злотых. Потом еще маникюр, педикюр, платье и босоножки. В общем и целом, сотенку отдала.

Информация заставила Джоша поглядеть на подругу другими глазами. Сто злотых! Это же средненький простецкий ноутбук или хороший прорицательский шар! На один вечер? Мэва легко рассмеялась:

— Ну, должна же я была почувствовать себя женщиной в кои-то веки! А то пятьдесят парней, ни один из которых «шпильку» от «горочки» отличить ни в состоянии! Я уже сама себе парнем в юбке казаться начала. А когда мне «пэшка» вместо помады приснился, поняла, что пора уже себя в божеский вид приводить.

— Возможно, — пожал плечами Джош. Лично он в снящихся «пэшках» ничего катастрофического не усматривал. Ему самому частенько снились длинные вереницы оружия от тех же «Р-99» до сложных сетей и «цветков». И он находил такие сны приятными. Хотя, может, у девушек мозги несколько иначе устроены… Ещё раз оглядел Мэву и решил, что платье ей действительно идёт куда больше повседневных клетчатой рубашки и выцветших джинсов. Вынес вердикт. — Но тебе здорово идёт!

Склонив голову набок, одарила странным оценивающим взглядом. Потом с досадой тряхнула локонами:

— Боюсь, более изысканных комплиментов я от тебя, олуха, не дождусь. А, ладно. Пойдём танцевать.

Как назло, потащила на первый танец. А он традиционный — краковяк. А краковяки Джош танцевал примерно с тем же изяществом, что слон мог бы исполнить «Танец маленьких лебедей» или «Кармен-сюиту». То есть отвратительно. Все эти подскоки и прыжки…Зато потом уже пошли простенькие мазурки, и здесь можно было расслабиться и поговорить. В том числе и о животрепещущем. О распределении. Оно обычно происходит после четвертого или пятого танца бала и для многих становится полной неожиданностью. Какого-нибудь отличника и умника законопачивают на обязательные два года в самую глухомань, зато голимому «середнячку» перепадает завидное местечко в столице, в непосредственной близости от Координаторского совета. Вот отличник-Джош с отличницей-Мэвой и нервничали.

— Как думаешь, куда? Только бы не обратно в деревню!

— В любом случае вместе, они знают, что без тебя я не соглашусь работать, — Ну, спорить с Мэвой было делом неблагодарным во все времена, она бы и легендарного Сфинкса переспорила. Так что, возможно, переспорит и комиссию по распределениям. Возьмёт измором. — А вместе два года можно и перекантоваться.

Решительно поджала губы.

— Впрочем, сейчас уже объявят.

И точно — музыка стала тише, танцующие замерли, кто где был. Решаются судьбы — большинство нынешних пар распадётся на следующий же день после распределения, редко кто из подруг выпускников поедет вслед за мимолетной влюбленностью, разве что заранее условились. Про Аскольда Джош знал — сделал своей девушке предложение. Опять же у Мартена что-то серьезное наклёвывается. А вот остальные… Так что завтра будут неизбежные слёзы и обиды.

Наконец музыка совсем умолкла, стало оглушительно тихо. Сквозь толпу к центру танцпола вышагивал ректор Колледжа пан Домбровский. Невысокий, полноватый, затянутый в строгий серый костюм лысоватый человечек — нёс под мышкой папку, в которой мялись листы судеб двадцати с лишком человек. Нёс небрежно, едва не выронил. Дошёл. Остановился. Кашлянул. Вытянул папку перед собой, словно не открывать собирается, а швырнуть в толпу — дескать, вам интересно, вы и читайте.

— Уважаемые! — ага, да. Как обычно. Пан Домбровский уважаемыми называет всех — преподавателей, студентов, случайных людей. Смешновато так называет, напористо и доброжелательно одновременно. — Выпускники! Дипломированные специалисты! Прежде всего разрешите поздравить вас с окончанием Колледжа и пожелать… — запнулся, перебил сам себя. — Впрочем, пожелания с момента вручения дипломов не изменились, не хочу повторяться. Да и вам будет скучно слушать брюзжание старика. Вижу, вам не терпится узнать, где вы будете работать в ближайшие годы. Поэтому сразу зачитаю списки распределений, а потом можете развлекаться дальше.

Нестройные согласные кивки — ректор сторонник делового подхода. Именно потому продержался на своем посту почти десять лет. Так что пусть не тянет.

— Адамовский… Хойнице, местный Отдел, младший детектив. Бардовский — Хошно, Отдел, стажёр…. Вельке — Тухоня, помощник…

Никогда еще первые десять фамилий перед мэвиной не тянулись так долго. В конце концов Мэва выдохнула и расслабила напряженные плечи — короткое «Познань, Отдел по борьбе с парамагической преступностью, экспертная группа». Ну что ж, неплохой вариант. Хорошее, спокойное местечко. Опять же не будет страдать отсутствием цивилизации — кино, салоны красоты, выставки, магазины и прочие женские необходимости. Правда, там в жизни не происходит ничего серьезней хищения крупной партии зелий или перевозки магической наркоты. Мэве подойдёт. А потом сразу — фамилия Рагеньский. И снова Познань. И острое разочарование — Джош спал и во сне видел настоящую, серьёзную работу, карьеру, раскрытие особо опасных… А тамошний шеф, говорят, «юнцов зеленых» только с бумажками возиться и допускает. Так что тишь, гладь и полная безопасность полустоличного города. Никакого героизма. Очень, очень обидно, когда хочется настоящих дел. Два года отработать и дать дёру. Если получится, то в Краков. Там и «помойки», и могильники, и куча Тёмных диаспор. Там по-настоящему. До чего жаль…

Утро гремело посудой и гавкало по-собачьи. Ещё тыкалось под одеялом в голые колени мокрым холодным носом и требовало внимания. Отчего-то пахло заветренностью улицы и еще свежей сдобой и зеленью. Сегодня телу было хорошо — разнежилось под толстым одеялом, от вчерашнего остались только слабость и легкое головокружение. Вставать не хотелось. Видя, что хозяин вконец разленился и подниматься не намерен, Цезарь от мягких подталкиваний перешёл к решительным действиям: потянул одеяло на себя.

— Цезарь, имей совесть, дай поспать. Полчасика. Потом пойдём гулять, — пробурчал Джош, выпихивая бесцеремонную морду из-под одеяла. Потянулся к будильнику — прикинуть, сколько еще есть времени до начала рабочего дня. По внутренним часам примерно половина восьмого.

«Девять ноль пять», — прогнусавил механический голос. Джош подскочил, как ошпаренный. Проспал! Чёрт! И почему будильник не сработал? И Цез раньше не разбудил?! И Мэва! Гремит себе на кухне!

— Мэва! — гневно возопил парень, лихорадочно обшаривая шкаф на предмет свежей рубашки. — Мы на работу опаздываем!

Стучать посудой прекратили. Выключили кран. Мягко прошлёпали по коридору.

— Ну, ты, может, и опаздываешь, а вот я уже позвонила Беккеру и сказала, что мы с тобой сегодня дома работаем.

— Зачем? — кажется, это рубашка? Фланель, значит клетчатая. Сойдёт.

— Ты сам попросил вчера устроить тебе встречу с Иерархом. Сегодня в половине второго.

— Уже? Так скоро? — рубашку нашёл, аккуратно вытянул из стопки, переложил на стул. — Как тебе удалось?

— Есть одно знакомство в Верхнем. С девчонкой в одном классе учились, а сейчас она секретарём при Матриархе работает. У тебя будет не больше часа. А до того времени можешь не дёргаться, или дальше спи, или иди завтракай.

— Спасибо. Ты больше не сердишься?

— Сержусь. И когда-нибудь пришибу ненароком…. А пока иди уже, ешь, балда.

По крайней мере, это утро началось хорошо. Хоть Мэва и грозилась прибить. И не скрывает, что звонила к Беккеру. Про вчерашнее думать пока не хотелось — чувство загнанности в угол еще возвратится и опять начнёт сводить с ума, и даже сведёт. Но пусть это случится чуть позже. Не сейчас…

* * *

У Верхних отвратительная обстановка — пол плиточный, скользкий, до ближайшей стены идти и идти, и пахнет навязчиво-сладковато. Очень неуютно. И тихо — скрадывает любые шумы. Подошвы, и те по полу шуршат не слышно почти. Поэтому Джош ощущал себя гусеницей, завернутой в вату. Было у него такое развлечение в детстве — поймать насекомое и засунуть в спичечный коробок, в вату, а потом таскать в кармане, в нужный момент предъявляя соседской пугливой девчонке. А гусенице там должно было быть неуютно, прямо как сейчас Джошу — ничего не слышно, ничего не видно. Подавляло. Мэва крепко держала под локоть и молчала, смущенно примолк даже Цезарь — в приемной Иерарха Кшиштофа Вояковского воцарилась стерильная тишина.

Где-то там была еще секретарша, но и она казалась нереально-бестелесной, когда сообщила, что пан Кшиштоф сам позовёт, и предложила присесть и подождать. Уже через пять примерно минут Джошу начало казаться, что он оглох. Хвала Свету, тренькнуло и серебристо зазвенело. Секретарша встрепенулась — зашуршали бумаги — и безупречно-вежливо сообщила:

— Вас ждут. Вас, пан Рагеньский. А вас, панна Коваль, просят еще подождать, не заходить пока. Может, кофе?

— Кофе — так кофе. Погоди, Джош, я помогу…

Беззвучно распахнулась дверь — об этом парень узнал только по потоку воздуха, пахнувшего в лицо. Сдали с рук на руки — Мэва довела до двери, а там потянули другие руки, жесткие и сильные.

— Здравствуйте, панна Коваль. Здравствуйте, Джозеф. Рад вас видеть. — Ну, Джозеф… взаимно. Разумеется, не видеть, а слышать. Но рад. Кшиштофа ни разу в жизни увидеть ему не довелось. Поэтому просто кивнул. — Панна, подождёте? Добра, позаботься о том, чтобы панна не скучала. Так, и, пожалуй, нам кофе… Садитесь, Джозеф. Чем обязан?

— Год назад я был вашим пациентом, пан. Помните? — не лучшее вступление. Зато мягкое кресло. И здесь уже нормальная акустика. Хорошо слышишь и себя, и передвижения собеседника.

— Разумеется, разумеется. Интересный случай, особые распоряжения. Разве можно было забыть? Ну так и чем обязан? Я, разумеется, рад видеть вас в… почти добром здравии, не считая остаточных признаков интоксикации… и нервного перенапряжения… и…Эээ, что случилось?

— Пан Кшиштоф, извините, но я пришёл как представитель Отдела по борьбе с парамагической преступностью, не как пациент. И хотел бы задать несколько вопросов.

— Да-да, я слышал, вы вернулись к работе. Что ж, рад. Ну, что за вопросы?

— Это по поводу… меня. Я хочу знать, что со мной было, когда я к вам поступил.

— Вы разве не читали отчёты? — не то, чтобы удивление, скорей осторожное опасение.

— У меня есть основания полагать, что в них… неточности.

Молчание. Долгое. Потом смешок. Неприятный.

— Эк вы ловко выразились. Вы правы, в отчёте неточности. Я давал подписку о неразглашении некоторых данных. Какой у вас уровень допуска?

Допуск, тайны, секретность, благо Баланса! Беккер и Мэва, Гауф… Теперь этот Кшиштоф. Надоело! Сжал зубы.

— Никакого, наверно. Но я имею право знать, что со мной сделали.

Ещё один смешок. И тоже неприятный.

— Резонно. Вы вообще много на что имеете право…

…-…право требовать компенсации за причинение вреда здоровью. Только подавать требование в Круг вы должны сейчас, пока можно доказать. Я готов выступить вашим свидетелем. Джош, вы слушаете?

— Я хочу спать, — не то, чтобы Джош намеренно грубил. Ему просто было очень нехорошо. И действительно хотелось спать. И он не понимал и половины того, о чем настойчиво жужжали в ухо.

— Джозеф, я знаю, вы совсем еще нездоровы. Но это важно. Сейчас я еще могу доказать, что имело место намеренное причинение вреда, потом уже не сумею.

— Какой вред? Кто причинил? — сонно переспросил Джозеф.

— Совсем не понимаете? — вздох. Терпеливое перечисление. — Комиссия Круга, проводившая серию сканирований памяти. Своими действиями они причинили значительный вред вашему здоровью. Вы знаете, что они не имели легального повода подвергать вас сканированию? Что они поступили незаконно?

Аааа. Сканирование. Ну да. С трудом припомнил.

— Я подписывался, кажется… добровольно…

— Вы не были способны понимать значение своих действий. Джозеф, вы должны подать требование!

— Я устал. Я хочу спать. И не хочу ни на кого подавать…

— Хорошо, я уйду. Но завтра будет поздно. Вы уверены? Вам полагается компенсация, вы знаете? Это дело верное…

— Мне возвратят зрение? — с трудом перевернулся на другой бок. Отодвинулся от назойливого голоса.

— Это невозможно.

— Тогда уходите. Я хочу спать. Вы мне все уже надоели! А вы всё ходите и ходите! Оставьте меня в покое! Чего вам всем от меня нужно?!

— Не кричите, вам вредно. И лично я желаю вам только добра, поверьте. Просто ваши интересы нарушены, и вы имеете право на компенсацию. И мне обидно, что вы им не воспользуетесь. В общем, отдыхайте. Если надумаете, сообщите через панну Фригу…

— … очень много прав, Джозеф. Но вот беда — они делятся на те, которыми вы можете воспользоваться, и те, которыми не можете.

— Намекаете, что право на информацию относится к последней группе?

— Более чем намекаю.

— Вы не будете отвечать на мои вопросы? — нервно погладил Цезаря, тот глухо заворчал. Псу почему-то не понравилось Наверху. Может, просто непривычно?

— Этого я тоже не сказал.

Джош начинал закипать. Но пока еще мог держать себя в руках. Поэтому он мысленно досчитал до десяти и медленно, старательно подбирая слова, сообщил:

— Послушайте, мне не нравятся ваши игры. Я имею ввиду Верхнее Сияние, а не конкретно вас, пан Кшиштоф, но всё же. И я не понимаю, чего от меня хотят. Это вам нужно, чтобы я закончил расследование. Это вы меня возвратили, я не напрашивался. Я вообще не гожусь для такой работы. Но я согласился, потому что вроде как очень надо. Опять же непонятно, кому и зачем. Согласился. А вы же сами теперь не хотите давать мне нужную информацию. Более того, сознательно вводите в заблуждение. Я откажусь о расследования. Мне надоело.

Поднялся, потянул Цезаря. А что, удобный повод отказаться от дела. Встать в позу…

— Сядьте, Джозеф. Не принимайте поспешных решений, — спокойно положили руку на плечо и вжали в кресло. Они, медики, такие. — Поймите, я тоже человек подневольный, я подчиняюсь решениям Круга. И давал Клятву Баланса. Но я расскажу вам, что могу. И поделюсь некоторыми соображениями на ваш счёт. Погодите. Сейчас принесут кофе, и я тогда опущу «полог».

— Звукоизоляцию? Зачем? — снова погладил Цезаря. Тот отчего-то никак не усидит на месте, то к коленям суется, то по полу когтями стучит.

— На всякий случай.

Или точно тотальная слежка, или паранойя бывает не только у Джозефа Рагеньского.

Прозвенело, процокали каблуки, звякнули чашки, запахло кофе. Шлёпнулась бумажная пачка, каблуки покинули кабинет. Потом опять легла хрусткая до стерильной ваты тишина — это, значит, «полог».

— Всё. Теперь можем спокойно поговорить. Значит, что вы там спрашивали? Ах… да. Вот. Ко мне вы поступили сразу после несчастного случая, медик вашего отдела растерялся, едва перевязал и тут же ко мне отправил. И правильно сделал. А ваше тогдашнее состояние, насколько я помню, довольно точно описано в отчёте.

— Без сознания, энергетическое истощение? — уточнил на всякий случай парень. Цезарь заскучал, положил голову на колени хозяина в ожидании внимания и ласки.

— Да. Истощение не сразу заметил, сначала на наркотик подумал. Впрочем, и наркотик тоже. Поэтому просто попытался подпитать энергией. Мне сразу, с ходу велели вас на сканирование готовить. Поэтому стандартно.

Скривился, потрепал большие собачьи уши. Цезарь довольно заурчал и опустился на пол.

— Почему — попытались? Не сумели?

— Да. Вот, кстати, странность. Если аура прорвана, она не принимает энергию — та разливается в окружающем пространстве. Оказывается в свободном состоянии, и её легко обнаружить. У вас картина другая, именно поэтому не я понял, что имел место прорыв ауры. Я лью в вас энергию, лью, и вы её вроде принимаете. Не растекается совершенно точно. Но и вас не подпитывает. Исчезает. Первый раз такое вижу.

— То есть, как исчезает? Совсем? — а вот эта новость требовала обдумывания. Длительного и внимательного.

— Именно. Словно в чёрную дыру уходит. Нет её. И не спрашивайте, я не знаю, что это значит. Как-будто что-то сосет предназначенную вам энергию. Кстати, именно поэтому мы не сумели восстановить ваши Способности. Аж пять Иерархов работали. Энергия уходит в никуда. Не в окружающую среду, а именно в никуда. Перестает существовать.

— То есть я — дыра?

Дыра. Или окно. Или Врата? Энергия исчезает здесь, а появляется… где-то. Ну, по закону сохранения энергии. Может, в тонком мире?

— Но я теперь простец?

— Нууу… У вас нет способностей, это верно. Но простецом бы я вас тоже не назвал. Вы, так скажем, маг без Сил. Есть у нас группа подобных магов. Назовите сами — лишены энергий, но способны вступать с ним в резонанс.

— Медиумы? — несмело припомнил Джош. Медиумы проще и понятней каких-то там таинственных Источников.

— Именно. Возможно, вы медиум. Но тогда медиум особого свойства. Вы должны транслировать наоборот.

— Наоборот? Это как? — при всём глубоком уважении к собеседнику постичь его абстракции высокого уровня Джош в себе должной потенции не ощущал. Медиум, транслирующий наоборот? Не из себя, а в себя? Зачем он тогда нужен? Бред!

— Всё просто. Не из тонкого мира в наш, а из нашего — в тонкий. Это всего лишь теория, возможно, я ошибаюсь. Я очень долго размышлял над вашим случаем…

Многозначительное молчание. Много размышлял, значит? И уже добрался до якобы медиумических способностей бывшего пациента? Это пан Кшиштоф еще всей картины не знает.

— С кем-нибудь делились своими догадками?

А то, знаете ли, внезапные командировки, неожиданно понравившаяся работа в далеком захолустном Колодене, или вдруг проснувшаяся рьяная вера, монастырь, уединение… Одна надежда на «полог». Авось, об этой беседе не узнает никто.

— Нет, что вы. Это пока гипотезы, с которыми не следует обращаться в научное сообщество — засмеют. Вот если бы провести пару экспериментов… Я, знаете ли, долго обдумывал… Это несложно. Вы позволите? Заодно немножко вас подлечу?

Нет, об эом разговоре никто не узнает. И никто пока не узнает, что да, Джозеф Рагеньский — Врата. Обряд всё-таки увенчался успехом.

* * *

Домой возвратились около шести. Усталые — особенно маявшаяся бездельем и утомительной болтовней секретарши Мэва, и довольные — в частности Джош, получивший подтверждение своих уникальных способностей «медиума шиворот-навыворот», а попутно излеченный от всех недомоганий. Ну и радостный Цезарь — тому всё не терпелось слинять из непонятного его собачьему разумению места с непривычными запахами и отсутствием понятных ориентиров.

Дома было душно, и опять витал в воздухе сладковатый приторный привкус. Подумав, что запах увязался за ними Сверху, Джош полез открывать форточку. А то от приторности уже начинало мутить. Странно, Наверху это было не столь заметно и не так нервировало. Щелкнул замок. Тут же полился стылый уличный воздух, и парень с наслаждением глотал его минут пять, вытянув шею и почти приникнув плечами к стеклу. Даже с примесью бензина и горьких выхлопных газов воздух казался вкусней застойного и затхлого домашнего. Глоток — вдох, ветер приятно холодит голую шею, бегут по коже довольные мурашки… Этот-то уличный воздух в конечном счёте Джоша и спас.

Когда сзади обморочно вскрикнула Мэва и с шелестом разлетелись листы бумаги, а тяжелое тело с характерным звуком распростерлось где-то за спиной — Джош растерялся и непонятливо выкрикнул:

— Мэва? Ты что там?

Не ответила. Ринулся узнать, что случилось. Сладковатый запах сделался гуще, голова закружилась. Когда сообразил, что означает этот запах, сил добежать до окна уже не оставалось. Зато подвернулась под руку настольная мэвина лампа. Её и метнул, как учил Конрад. Ох, Мэва будет ругаться, ей эта лампа дорога как память вроде.

Звон разбитого стекла был последним, что Джош различил в надвигающемся забытьи. И тишина.

Глава 6

Приходил в себя медленно и приятно: словно лежишь на жарком пляже, а где-то далеко плещется тёплая вода. И вообще всё просто замечательно, разве что чаек с их пронзительными воплями да вездесущего песка на зубах не хватает. Век бы так лежать и ни о чём не помнить. Только в какой-то момент шум сделался слишком уж громким, и походить на плеск волн перестал. А начал раздражать.

— …Не волнуйтесь, пан Беккер, с ребятами всё в порядке. Им только поспать. Убивать их, похоже, не собирались. Кажется, аэрозольная фракция фентанила. Она безопасна, если недолго, — уверенно прокаркали над головой.

— Значит, никакого вреда здоровью? — в ответ тоже громко каркали, и это начинало раздражать. — И… с мозгами у них всё будет в порядке? Хорошо. Тогда можете быть свободны, Вадим. И позовите экспертов.

Тут Джозеф с досадой выдохнул — абсолютно никакой возможности в таком шуме продолжать спать дальше! — и решил просыпаться. Сел рывком. Свесил ноги со странно высокой кровати, поелозил пятками по полу — линолеум, не домашние паркет или ковёр. Интересно. Из омута своего болотного спокойствия наугад бросил камень:

— Пан Беккер? — оказалось, с голосом нелады. Хриплый, царапает горло. — Где я?

— Проснулся, наконец! — невесть чему обрадовался пан Владимир. — Два часа кряду дрых! А находишься ты в Отделе, разумеется. Кабинет медика.

Ооо, тогда всё становится на свои места. Под задницей, значит, кушетка, потому так непривычно.

— Как я здесь оказался?

— Твой сосед услышал шум, выглянул на улицу. Обнаружил, что кто-то разбил твое стекло. Вышел разбираться. Обнаружил вас с Мэвой без сознания и сразу позвонил в Отдел. Так что благодари соседа.

— Ооо… — Замотал головой, вытрясая из неё последние капли сонного хмеля. Ну да. Лампа. Запах. Уплывающее сознание. Последнее усилие перед абсолютной тишиной. — Кстати, где Мэва? И Цезарь?

— Тут, рядом. Спят пока. Вам перепала солидная доза сонного газа. Сейчас в вашей квартире работают специалисты. Примерно через полчаса закончат, до того времени придётся подождать здесь. Покушение. Помнишь?

— Смутно. — Значит, покушение. Да, да… Этот запах. Но кто? И… как?!

— А как самочувствие? В норме? Тогда рассказывай. Всё. Подробно, в деталях.

Рассказывать то, чего сам не понял? Не обдумал и не решил — а надо ли пронырливому начальству это знать? Чудно, чудно… Очень медленно, старательно попробовал:

— Нет, погодите. — Старательность оформилась в мысль. Мысль показалась здравой. — Сначала расскажете вы. От и до. Всё, что вы от меня скрывали. Или я выбываю из игры.

Понадеялся, что это от изумления и неожиданности, а совсем не со смеху пан Владимир выдохнул-хрюкнул:

— Что? Я не ослышался?

— Нет. Я хочу знать обо всём, что вокруг меня происходит. Не люблю, когда меня водят за нос, знаете ли, — резко сообщил Джош.

На удивление, выдохи-хмыканья прекратились. Сменились совершенно серьезным, проникновенным:

— Тебя, как ты выразили, за нос никто не водит, Джозеф. Откуда такие мысли?

Этакие нотки отеческой снисходительности. И немного от успокаивающей доброжелательности санитара.

— Да, мы не с самого начала были с тобой откровенны, каюсь. Но ведь ты понимаешь — необходимость убедиться, что ты по-прежнему с нами и готов сотрудничать.

— Однако доверять больше вы мне не стали. Нет, то есть не так: я как был, так и остался для вас зверушкой, ищейкой на поводке. Не правда ли?

Сейчас, еще немного истеричности и скандальности… Потом ссора, обвинения с пеной у рта, оскорбленное достоинство — чем не повод красиво хлопнуть дверью? После Кшиштофа обдумать не успел, но отложилось — нельзя никому и ничего про Источник рассказывать. Если раньше сомневался, то теперь точно. Во всяком случае, пока ради нейтральной энергии Верхние с лёгкостью рискуют человеческими жизнями. Гауф был прав. С самого начала. Даже не из-за того, что убьют, когда хочется жить. Это мелочь. Ну, в смысле… Нельзя давать детям автоматы. Правда — колючая обида — и на чудо тогда рассчитывать бесполезно. Зрение не возвратится. Иерарх снова смотрел и снова сочувственно подтвердил — медицина по-прежнему бессильна. Это не с глазами, это что-то в мозгах разладилось. Не хотят принимать сигналы, будь они неладны! Приходите лет через десять… Или чудо. А чудо было так близко.

— Наверно, газ все-таки как-то воздействует на психику, — озабоченно предположил Беккер. Ни намека на гнев. Человек-скала. Номер с пеной у рта не пройдёт. — Я думаю, вам с панной Коваль следует возвратиться домой и отдохнуть.

— Ну, нет. Я хочу поговорить сегодня. Хочу, чтобы за мной перестали следить, чтобы… — в каком именно смертном грехе собирается обвинить начальство, Джош еще не придумал и замолк, пытаясь подобрать обвинение похлестче, пообидней. Случай в виде требовательного стука в дверь подарил такую необходимую передышку.

— Погоди, Джозеф, потом договорим. Это, наверно, эксперты. Пока обувайся, пойдём в мой кабинет, — судя по голосу. Беккер тоже благодарен внезапному антракту. — Войдите.

Дверь с протяжным вздохом распахнулась. Прогрохотали тяжелыми ботинками.

— Отчёт, пан Беккер.

Узнал Джерома. Ну да, тот из экспертного. Раньше был мэвиным куратором, высокий такой, худой, лет сорока примерно. Пан Гауф с ним неплохие отношения имел. Может, в случае чего через Джерома попробовать… Впрочем, смысл?

— Валяйте.

Джозеф осторожно спустился с кушетки и полез за кроссовками. Дело это во все времена было непростое, и Цезарь справлялся с ним куда лучше хозяина. Поэтому сейчас искал долго и упорно. В конце концов нашёл. К сожалению, скорее по запаху, чем наощупь. Мда…

— Фентанил, как и предполагалось ранее. Шашка, подброшенная на кухню через незакрытую форточку. Первый этаж, элементарно. Соответственно, газ распространился по всей квартире незадолго до появления пострадавших. Тут картина ясна. Ещё успели опросить соседей. Хозяин магазина пан Дрожко Лещиньский сообщил, что позавчера разговаривал с высоким мужчиной, который показался пану Дрожко Светлым. Мужчина представился другом Джозефа и попросил показать, где Джозеф живёт. Пан Дрожко показал…

Тут Джошу на язык подвернулся сразу десяток неприличных до крайности выражений, но парень сдержался. Потому что, голова садовая, нужно было заранее Дрожко предупреждать, что бывший диспетчер магазина снова стал оперативником и работает с «гостайной».

— Приметы подозреваемого уже получили. Примерный портрет набросали. Вот. Блондин, голубоглазый, тонкие губы…

— Замечательно. Давайте всё сюда, — нетерпение в интонациях Беккера. — Что-то еще?

Шуршала бумага. Если бы Джош мог видеть! Голубоглазый. Светловолосый. Он об заклад готов был биться — нос острый, с горбинкой, и маленький шрамик над верхней губой.

— Отпечатков пальцев на шашке не обнаружено. Скорее всего, злоумышленник был в перчатках. Так же не обнаружено ментальных следов. Хорошо заметают следы, — усталый-усталый, равнодушный голос Джерома. Тому уже, кажется, по барабану, каких еще сведений потребует начальство. Только бы отчитаться и домой, спать. У Джерома унылая, бледная жена и тоскливая физиономия прирожденного циника и пессимиста. Кажется.

Бумаги пошелестели, и стало тихо.

— Цель нападения? — вклинился Джозеф в молчание.

— Вероятно, похищение. Газ серьезный, но не настолько, чтобы убить. — То же равнодушие утомленного длинным рабочим днём немолодого уже человека.

Впрочем, логично и сходится. Хотят закончить обряд. Только почему сегодня? Третье ноября. Почему не шестого? Или дата не имеет значение? А действительно — ведь не имеет! «Отловить» Врата можно в любой момент, было бы где продержать до «часа Х». И у тех ребят, Джош ничуть не сомневался, местечко найдется. Интересно другое. Выбрали момент, когда оба жильца покинули квартиру. Значит, следят. С позавчерашнего дня. Знать бы, как близко они подобрались…

— И не настолько, чтобы вызвать серьезные функциональные нарушения организма, — меланхолично продолжал меж тем Джером. Канцелярщина у него уже кровь и плоть. — Можно было бы предполагать кражу, но слишком уж сложно, когда легко можно было просто залезть без всякого газа. К тому же отсутствуют признаки ограбления. Собственно, всё.

— Хорошо. Я прочитаю отчёт. Вы закончили работу в квартире?

— Да. Там наводят порядок и ставят сигналку. Работы еще минут двадцать.

— Замечательно. Тогда идите, я вас больше не держу. Рабочий день можете считать закончившимся.

— Тогда до свидания, пан Беккер.

— До завтра. — Хлопнула дверь. — А теперь пойдём, Джош, раз ты так хотел поговорить. Не передумал?

Промолчал. Растерянно замер. Ни трости, ни Цезаря. В такие моменты как раз и понимаешь, чего стоишь, со всей очевидностью. Начальство затруднения подчиненного обнаружило и верно оценило. И поспешило на помощь, как американцы Чип и Дейл.

— Идём в мой кабинет.

Под руку, как добрые подружки. Времени от фельдшерской на четвертом этаже до кабинета на первом как раз и хватило, чтобы обдумать каверзные и обидные вопросы. В кабинете, пахнущем почему-то мандаринами и проявителем для плёнки, толкнули в кресло.

— Кофе? Или не пьёте на ночь? Или просто воды?

Только спросил — накинулась жажда, как по заказу.

— Воды. Спасибо.

С пластиковым стаканчиком почувствовал себя куда уверенней. Как-будто стаканчик этот сумеет защитить в случае чего.

— Так что хотел узнать? Задавай свои вопросы, не стесняйся. На кабинете «полог».

У всех «пологи», все чего-то боятся. Может, и Джошу свой завести? Так, для профилактики. Мэву вон попросить. Кстати, о Мэве…

— Зачем вы приставили ко мне Мэву? Следить?

Наверно, в кабинете у пана Баррета шпаргалки лежат — где-то на столе, что-то вроде «ста ответов на вопросы подчиненных» — потому что ответил тотчас, не задумываясь.

— Если под слежкой ты понимаешь оказание бытовой помощи и поддержки, то да, следить. Как, извини за прямолинейность, няньку к младенцу.

— И только?

— Только. Навоображал бог весть чего.

— Вы убрали от меня Гауфа и Корчева как раз тогда, когда они могли рассказать мне что-то важное.

— Джозеф, ну право слово! — точно шпаргалка. Наверно, и правильные интонации тоже там указаны. — Никто никого не убирал! Нужную информацию ты всегда можешь получить от них по телефону, это же вообще без проблем! Если тебя так взволновал отъезд пана Гауфа, почему не пошёл ко мне? Я бы мог даже вызвать его на пару часов назад. Если это важно для расследования. Ну, какие у тебя еще вопросы? Не стесняйся, все расскажу.

И выходил Джозеф Рагеньский круглым дураком. Мэва приставлена помогать и защищать, но раз не справляется, не хочет ли Джозеф кого другого в напарники? Торопливо мотал головой — не хочет. Мэве он если и не доверял, то хоть надеялся — в спину не ударит. А Корчев, оказывается, сам очень долго просил о переводе в Закопане. Амурные дела, представьте себе. А Гауфа вызвали экспертом в одном важном, но очень щекотливом вопросе. И всего на пару месяцев. Верхние ничего, вот абсолютно ничего не скрывают от Джоша. Всего лишь стремятся защитить Источник от грязных лап Нижнего пламени, так-то. А если Джозефу кажется, что от него что-то утаивают, то пусть смело требует ответа. Оставалось только расписать в своей глупости и со слезами благодарности просить у начальства наставления и совета.

Беккер меж тем выдохся и потребовал от Джоша ответной искренности. Коль уж сам только сто был честен, как ребенок на первом причастии.

— Джозеф, что ты накопал? Дело серьезное, ты же понимаешь. На тебя уже охотятся, это не шутки. Рассказывай всё, иначе мы не сумеем тебя защитить. Любые мелочи, детали…

Джош задумался. В том, что Беккер будет иметь возможность… да и, что уж греха таить, желание защитить своего подчиненного, парень сильно сомневался. Не сумел сегодня, не сумеет и завтра. А, следовательно, количество «мелочей и деталей» должно быть строго дозированным.

— Честно говоря, мне пока не удается вспомнить что-либо существенное, — осторожно начал Джозеф. Врать на ходу он не умел. Зато запомнил целую уйму бесполезной информации, недавно столь щедро излитой на младшего коллегу паном Гауфом. И пошло как по писаному. — Зато выяснил — ритуал шумеро-аккадской обрядово-символьной семьи, седьмое ноября — день Энлиля, бога смерти, или что-то в этом роде. Существует множество вариаций…

И снова почувствовал себя идиотом, когда перебили:

— Всё это замечательно и отлично. Вот только скажи, зачем им вновь понадобился ты? Живым? Они могли тебя убить, и не раз. Ещё когда тебя из Лазарета выписали. И это было бы понятно — убирают свидетеля. Но похищение? Зачем?

Беккер задумчиво замолк, а Джош затаил дыхание. Беккер дойдёт до верного ответа, но помогать ему — увольте.

— Ты им нужен живым. Ты обладаешь каким-то специальным знанием? Особо ценен?

Игра в «горячо-холодно». Сейчас — тепло. Не помочь, только сбить со следа.

— Они хотели закончить обряд, пан Беккер. И, наверно, думали, что я сгожусь на роль жертвы. Беззащитный, без Сил. Слепой. Они не знали, что я снова в отделе.

Беккер ответил не сразу, с ощутимым сожалением. Видать, идея об исключительной ценности сотрудника весьма пана прельщала.

— Наверно, ты прав…. Но теперь они убедились, что ты не столь беззащитен. Попробуют повторить нападение? Что думаешь?

А здесь — скользко. Очень скользко…

— Возможно…

— Вот что, отправляйся домой. Вам поставили барьер и защитку, настроили сигнализацию. Даже при осаде ночь продержитесь. А я пока подумаю. Утром никуда не уходите, сидите дома. Оба. Я сам приду. Надеюсь, к утру разберусь.

Джош ну совершенно так же надеялся — разобраться к утру.

Мэва изволила очнуться, Цез дрых дальше. В половине первого ночи сидели вдвоем с напарницей на кухне и глотали горячий сладкий чай. Мэва заявила, что то дерьмо, в которое они вляпались с Джошем, ей не нравится. С тех пор подавленно молчала. Джозеф думал. В частности, о том, что ему дальше делать. До седьмого ноября осталось чуть больше двух суток. Беккер ни в коем случае не должен зацапать того блондина. По одной простой причине — зацапав, Верхнее теперь уже без зазрений совести выбьет из мага все необходимые сведения. Нельзя. С другой стороны, блондин разгуливает на свободе и легко может зацапать всё того же Джоша. И лично для Джоша такое развитие событий куда неприятней. Так что же дальше? Долго думал, долго хлебал чай, потом понял — до половины четвертого утра ворошили досье, копались в картах активности. Сравнивали прошлогоднюю карту с нынешней… Крутили-вертели пахнущие плесенью старые архивные стопки, рылись в пыльных фолиантах. То есть — Мэва всё это делала, а Джош так, с боку припёка. Нашли самое спокойное с точки зрения всплесков природных энергий место — старые склады кирпичного завода на окраине, на Староградской. А что, удобный дремучий уголок, таким же дремучим был в прошлом году коттедж некроманта… Но это так, к слову. Просто взять на заметку. И еще взять на заметку, что астрологические сутки не совпадают с реальными.

Больше ничего не придумали — на дурную-то голову. Зато Мэва призналась, что уже видела блондинчика с ненормальными глазами с неделю назад на остановке, и теперь вся в раздумьях — тот самый или не тот. Толку теперь гадать? До визита Беккера оставалось еще часов примерно пять, легли отсыпаться.

Наверно, газ всё же подействовал на психику, поскольку заснуть Джош не мог вообще никак. Долго ворочался с боку на бок под давно уже ровное дыхание напарницы, сопение Цезаря, тиканье часов. Слушал шорохи шагов и обрывки разговоров случайных прохожих, раза три взбивал слежавшуюся подушку, никак не мог определиться с одеялом — под ним жарко, без него неуютно. Ни с того, ни с сего наползла тоска. Такая густая, что захотелось вон хоть в ванне утопиться. Или снова уйти на кухню, хлебнуть чего покрепче чая? Где-то оставалось вино, но мало совсем. Зато в шкафу уже полгода стоит непочатая бутылка коньяка. Отказался от идеи, не хотел будить Мэву. Это ведь пока до шкафа дойдёшь… А техники, когда сигналку прокладывали, попередвигали всю мебель, а назад как попало задвинули. Приходится с непривычки на все углы натыкаться. Джош еще раз подумал и остался в кровати.

Тоска, однако, никуда не делась, подступила к горлу без особой причины — то ли общая обида на судьбу, то ли просто беспомощность. Давит что-то, но что — не разберешь. Вместе с тоской пришла непонятная жуть, разлилась в окружающей тьме. Показалось — душно, дышать нечем, и как-будто незаметно, медленно сдвигаются стены, ждут момента раздавить. И почудился опять тот сладковатый запашок. И под кроватью что-то очень тихо шуршало. Мышь? Не мышь, их всех потравил старик Дрожко. Тогда что?

Чего-то недоставало, добавляя паники. Сообразил. Шуршит — это стены сдвигаются, скоро придавят, как в мясорубке, разжуют, выплюнут фарш и белесые обломки костей. Сдвигаются. Медленно, но верно. И душно. И запах. Было жарко и потно, но заставить себя сбросить тяжелое, комом легшее одеяло не сумел. Страшно, как в детстве.

Сообразил, чего не достает — не хрипят антикварные ходики. Умерли. Шуршание тоже умерло, стены теперь шли беззвучно. И сладковатый привкус сделался навязчивым, потянуло на тошноту. Нужно было бежать, бежать срочно из квартиры! Пока еще не поздно, пока жив! Скорей! Только ноги отнялись, и помнилось пока, что в квартире должно быть безопасно — защитка и сигналка. Ни в коем случае нельзя выходить за пределы контура. Но какая же жуть. Это наваждение какое-то!

Но душно стало настолько, что густой воздух увяз на губах, в легкие не попал, Джош начал задыхаться. Сладость обернулась трупной вонью, схлестнулась петля на горле. Нужно было хоть форточку открыть. Бежать сломя голову! Бежать, пока жив! Нельзя. На улице опасней. Это всё какое-то кошмарное наваждение. Нет.

Вспомнил про Мэву. Хотел разбудить, позвать. Окликнул — ни звука не получилось выдавить из горла. И вообще оказалось, что закрыт в гробу, а сверху уже засыпают землей — стучат комья по крышке. Забился в темноте, кулаками пытаясь выбить крышку. Живой же. живой! Так почему хороните?! А кто-то мерзенько захихикал над головой. Не выдержал и заорал, что есть мочи, выкрикивая из себя наваждение.

И проснулся.

Пока с наслаждением дышал, по комнате гуляло долгое-долгое эхо вопля. Жалобного и отчаянного. Вдруг понял, что не эхо — давится криком-плачем женщина на соседней кровати. Подхватился, едва шею не свернул, натолкнувшись на стул, но удержался на ногах. Нашёл. Схватил липкую, холодную от пота за плечи. Затряс:

— Мэв! Это сон! Кошмар! Посыпайся, Мэв!

Тут же сунулась тяжелая мордаха, ткнулся мокрый недоумевающий нос. Третий жилец квартиры интересуется причинами ночного переполоха.

— Иди пока, Цез. Мэв? Мэв, всё хорошо. Всего лишь плохой сон.

Дернулась, что-то проскрежетала сквозь зубы и пребольно задвинула локтём под рёбра, заставив сердито зашипеть. Но тут же затихла и закаменела.

— Джош? Ох… Извини. Кошмар, ага?

— Ага, — пробежался по голым плечам озноб — сам весь мокрый. «Как цуцик», говорила всегда мама. — Проснулась?

— Да. — Повела плечами, выпутываясь из объятий напарника. Отстранилась. Задышала старательно и ровно.

— Я пойду тогда… — ночью, почти голый, в чужой постели рядом с такой же потной и задыхающейся женщиной. Можно было бы усмотреть в ситуации нечто пикантное, если бы не продолжающийся изматывающий тоскливый страх.

— Да. Иди, конечно…

Хоть при закрытых окнах (а открывать на ночь строго-настрого запретили), спрятался под толстым одеялом.

— Кошмар. Всего лишь. Такой реальный, — тряско сообщила напарница. Так, что сразу стало понятно — тоже лежит, завернувшись в свой плед до подбородка, и дрожит под ним, как напуганная шестилетка.

— У меня тоже кошмар. Газ, наверно, — немногим более твердо отозвался Джош. Очень при том надеясь, что сам не вызывает у Мэвы ассоциаций с пугливым дошколёнком.

— Наверно.

Надышались отравы, вот и снится черт знает что. Никаких совпадений, всё закономерно. Но как же до сих пор… хочется на улицу. То ли воздухом подышать, то ли прогуляться и привести нервы в порядок. Мэва молчала, но не спала, Джош слышал. Ворочалась, судорожно вздыхала, шелестела простынями. Длила и длила собственные джошевы мучения своей вознёй. Не раздражала — именно длила. Знал, что рядом человек тоже мучится, и никак не мог заставить себя расслабиться. Потом совсем уж душераздирающе выдохнула и призналась:

— Джош, мне страшно. Только не смейся… Мне показалось… ох, хари эти. Никогда не было так… реально до жути.

Джозеф не смеялся. Это мэвино признание. Джошу самому опять стало… Иррациональная паника. Снова явственно прошуршало. Всего лишь листок со стола слетел. Цезарь спит и во сне негромко рычит. Потом рычание переходит в такой же тихий скулёж. И снова тихо. Невыносимая тишина после мэвиного признания. Показалось, кошмар возвращается, затягивает в свой омут беспомощного усталого человека. Сел, яростно растёр лицо, голой кожей ощущая присутствие чего-то постороннего, вроде настойчивого взгляда в спину. Опять завернулся в противное мокрое одеяло. Постарался убедить себя, что это временно, это пройдёт, когда остатки газа из мозгов выветрятся. Не помогло. Хоть Цеза в постель зови, чтобы живое рядом почувствовать. Нет, пусть спит. Стыдно, пан Рагеньский. Но возможность заснуть обратно в кошмар — пугало.

И когда еще погодя напарница несмело, стыдливо попросила:

— Джош…это… можно… к тебе лягу? Не могу уже. Темно, а свет включить тоже страшно. Не знаю, что со мной такое. Крыша едет. — Не удивился. Только сдержанно агакнул и подвинулся к стене, когда кровать заскрипела, принимая еще одно тело.

Так панна Коваль оказалась в постели Джозефа в третий раз в жизни. Второй раз хоть недавно был, но помнился смутно, сквозь жар. Приятно, впрочем, помнился. Первый случился в колледже, когда Мэва не успела до отбоя в общежитие, и её всё никак не пускали в женское отделение. Тогда она без затей «прыгнула» к приятелю в комнату и с детской непосредственностью заснула на его койке. Третий раз на первые два не походил. Мэва была горячая, скользкая и напряженная, скромно присоседилась с краю. Спиной к спине. Всё-таки заснули в конце концов, хоть это и казалось почти невозможным. Но страх не прошёл, только притупился. Кошмары сниться продолжили, куда уж без них. Но уже не такие изматывающие и вполне привычные, после которых потом полдня сам не свой ходишь, а вспомнить ничего не можешь, и понимаешь, что лучше бы и не пытаться. Привычные, в общем. Как всегда.

Утром Беккер, разумеется, заглянул к подчинённым. Без предупреждения. Очень рано, когда Мэва еще не успела слинять обратно в свою постель. Нашёл сцену вполне однозначной, хмыкнул. Спросил так, между прочим, почему не попросили техников, когда те мебель двигали — кровати заодно сдвинуть. А то ведь неудобно на «однушке» вдвоем. Дружно промолчали в ответ.

* * *

Пятое ноября две тысячи седьмого года не должно было ни чем особым отличаться от четвертого, третьего, второго ноября этого же года. По всей видимости, правильней всего было бы сделать вид, что ничего особенного не произошло, и может быть даже — что Джош ничего не заметил. Этакий жизнерадостный идиот. В любом случае — никакой паники, никаких импульсивных поступков. Запретили. Сказали, жизнь дороже. Затем, прочем, уверили в полной безопасности всех джошевых поползновений, согласованных с дежурными ребятами. Да, вот — появились у Джозефа дежурные телохранители. Один сейчас пока сидит за стенкой, в лавке старика Дрожко, второй мерзнет где-то на улице, третий уже часа полтора согревается кофе в «Марне». О любых желаниях «поползать» следует тут же сообщать ребятами, но это не значит, что от них следует по возможности отказаться. Наоборот, Джошу настоятельно рекомендовали в передвижениях себя не ограничивать. Посоветовали сходить в кафе, по магазинам, в прачечную, на тренировку… Больше ничего придумать не смогли, а то гоняли бы по «присутственным местам» до поздней ночи.

Темных ловили на живца с бесстыдным, почти неприличным энтузиазмом. Все это понимали, но молчали. И Джош молчал. Его увешали амулетами и защитками с ног до головы. Пожалуй, с таким защитным арсеналом он и прямое попадание танкового снаряда пережил бы. На манер Бальдра проверять степень неуязвимости не стал, помнил пока еще историю. Зато мучился сомнениями — следят или не следят. Нельзя, чтобы светлоглазый попался Беккеру. И нельзя самому попадаться… раньше срока. Раньше срока — нельзя. Нужно аккурат в срок. Эта мысль пришла в голову за завтраком и заставила поёжиться.

Мэва мешала ложечкой чай, благоухала гелем для душа, Цезарь с энтузиазмом грыз кость, от восторга повизгивая. Выпросил, значит, у Мэвы, паразит. И не отразилась на нём никак бурная ночь. Вот же собаки, вот же народ… Джош меланхолично жевал пирог и повторял себе, что ни черта в ситуации не понимает, что никогда еще в таком, простите, дерьме не оказывался, и что у него ничего не выйдет, наверно.

А потом вдруг осенило, что встретиться со старыми знакомыми всё равно придётся, хочет этого Джозеф или нет. Просто потому, что нужно добраться до Тёмных раньше, чем до них дотянется Беккер. Дальше мысль застопорилась, не желая на-гора разродиться идеей о том, каким образом слепой простец (хорошо, не простец, маг-медиум с непонятными и глубоко спящими Способностями) может потягаться с четырьмя опытными, сильными Тёмными чародеями в деле защиты Источника, про который, в общем, ничего толком и не знает. Сам при этом — вот незадача — являясь какими-то, леший их побери, Вратами. Долго гонял по кофе сахар, но так ничего и не надумал. Переслащенную бурду пришлось вылить в раковину.

К обеду, перед тренировкой, мысль окончательно оформилась — Тёмных нужно убрать. Не просто убить — убрать окончательно и бесповоротно. Разница значительная. Нервный смешок задавил на корню. Заткнул внутренний голос, противно нашептывающий про «слепого беспомощного идиота, самостоятельно и ботинки отыскать не способного». Тут вопрос не в «способен», а в — «нужно». Когда нужно, никакие иные аргументы не действуют. В конце концов. Ради зачёта удавалось на почти иссякших Силах выкладываться по полной, а потом еще и «отлично» получать. Тут дело посерьёзней, конечно. Нужно убрать Тёмных так, чтобы информацию от них получить не было уже никакой возможности. Вот как Корчев пришил некроманта Маля. У Корчева были серебряные пули и верная рука. У Джоша нет ничего. Конрад вон учит стрелять вслепую, но то ли у него какие-то методики неправильные, то ли Джош проявил себя таким бесталанным учеником, увы, с места воз если и тронулся, то чуть. Что еще? Есть Цезарь и есть непонятные способности медиума «наоборот», пока никакой практической пользы не принесшие. Да и вообще о себе пока никак не заявлявшие. Да, а в прошлый раз удалось направить природный Источник.

Ночные метания между картами и досье отстоялись и устаканились в простую до идиотизма догадку — следующий обряд должен быть проведен в месте, начисто лишенном неверных всплесков природной магии. Наверно, они мешают ритуалу. Должны мешать. Сбивают настройки. И ненормальный общий фон седьмого ноября прошлого года… да, чёрт, правильно всё!.. отвлёк дежурных. Они и не заметили, какими силищами в городе ворочают.

И в этот раз случится именно так. Фон будет бурлить и кипеть, и никто не обратит внимания на скромный островок спокойствия на окраине Познани, в старых складах кирпичного завода. Там будет вся четверка. Их нужно убрать. А до того — лишь бы кто из них не подставился, не полез, куда не надо, не попался по неосторожности Верхнему. Нужно спугнуть до поры, до времени. Предупредить как-то, что ли? А потом собрать в одном месте. И Джош даже догадывался, как это дельце провернуть. Джозеф Рагеньский готов сыграть роль подсадной утки, но крякать он будет на свой мотив. Осталось только этот мотивчик подобрать. А медиумы — существа интересные. Пропускают через себя то, чего не понимают и что не могут контролировать.

* * *

Плавный вдох, спокойно. Не нервничать. «Пэшка» оттягивает руку, но это должна быть непринужденная тяжесть. Звенят колокольцы. Не торопиться. Не получится на этот раз, получится в другой. Мягко и плавно жмём на спусковой крючок. Выстрел. Колокольцы раздраженно дребезжат.

— Почти! Джош, почти! Ты задел нижний колокольчик!

Конрад, кажется, рад больше своего непутевого ученика. Только Джошу мало было задеть, ему еще и попасть в цель нужно было. Мишень — голова. Вышибить мозги. В мозгах информация. «Восстановлению не подлежит…». Размечтался.

Он снова ровно выдохнул, возвращаясь к сосредоточенности. Уйти в себя. Почувствовать цель, как выражается Конрад. В металле «Р99» ощущалась надёжность хорошего пистолета, и дарила удивительное чувство уверенности эта надежность. Снова зазвенели колокольчики, очень негромкие, нежные, и здесь уже сомнений не оставалось. Примерился, приноровился — и попал. В первый раз. Больше двух недель тренировок.

— Джош, ты попал!

Конрад за себя бы лучше так радовался. Вернулась к нему девушка, из-за которой тот так нервничал, или не вернулась? Конрад сорвал картонный кружок мишени, дал потрогать ровненькое отверстие ближе к краю. Несомненное попадание, хоть и не верх точности. А Джошу не нравилось то, что он должен будет сделать.

— Через неделю начнём осваивать движущиеся мишени, — удовлетворенно подвел итог мальчишка-Конрад. — А пока закрепим успех.

А Джошу нужно было сейчас, немедленно, всё и сразу. Взмок и разозлился. Но движущиеся мишени оказались не по зубам. Возвратились к неподвижным. Зато после занятия сходил в склад, с полным правом получил «пэшку» с собственное пользование.

Дальше на очереди был променад по близлежащим кварталам и обед в «Марне». С Мэвой. Разрекламированные Гнежкой грибные «ушки», пара салатов, опять кофе.

— Как ты думаешь, действительно следят? — тревожно поинтересовалась Мэва, звеня стеклом. — Мне показалось, пока мы сюда шли, что на другой стороне улицы…

Перебил. Нарочито громко. Так, чтобы услышало если не всё кафе, то уж заинтересованные лица — точно.

— Не волнуйся, Мэв, их поймают. За нами же присматривают. Даже в этом кафе. И, кажется, в полуквартале отсюда, и…

— Джош! — возмутилась подруга. Она всё еще не наигралась в агента ноль-ноль семь. Зато если кто-то из тех поблизости, то должен услышать. И принять к сведению, как Джозеф надеялся.

— Не волнуйся, мы в полной безопасности.

— Псих, — философски прокомментировала Мэва. Ну и ладно. Если нужно будет, Джош на площади Свободы прокричит, что к нему приставлены аж трое оперативников из родного отдела. Даже поименно перечислит, если так будет нужно.

Зато «ушки» и салат оказались выше всяческих похвал. На кофе так, между прочим, заметил:

— Мэв, а вот медиумы… Они же… не маги, в общем? Не могут работать с энергиями, сами способностями не наделены…

Мэва помолчала. То ли жует, то ли в замешательстве.

— Ну, кажется, да. Это ты к чему?

— Да так, в голову пришло.

— Странные же мысли приходят тебе в голову. Но медиумы… Они энергию не направляют. Скорее — передают. И сами же потом не помнят, что делали. И вообще в остальное время самые обычные люди. Я вот всегда думала, что это сумасшедшие со стихийными способностями. Всякие там полоумные тётки и мальчишки-эпилептики с пеной у рта. Но в какой-то книжке читала… Впрочем, без разницы. Один чёрт.

— Ну… их тоже вроде учат. — Перешёл на шепот, не для всех, однако, разговорчик. Не следует сидящих за соседним столиком «простецов» (негромкий интимный разговор, изредка перемежаемый поцелуями) смущать подробностями из чуждого им мира. — Помнишь, в Колледже, курсом младше, на факультете временных воздействий девчонка была… Про неё говорили, что она медиум. И ничего, училась же. Значит, можно как-то контролировать.

— Наверно. Но всё это пустой разговор, и я не понимаю, к чему ты его затеял, — стукнуло металлически по тарелке, когда с раздражением отложила вилку. Или иной столовый прибор.

— Диссертацию по медиумам, как дело закончим, — проворчал Джозеф. — Поэтому, пока буду в школе с Цезом, поищи мне информацию насчёт контролирования их способностей. Упражнения там, методики какие-то.

— Зачем?

Промолчал, потому что врать было лень.

— Не скажешь? Как всегда. Неужели я не имею право знать?

Снова промолчал.

— Не доверяешь?

Подумал. Очень крепко подумал. Так оно и есть, конечно… Только…

— Просто не твоя игра, Мэв. Извини.

— Ясно. — Сердито фыркнула, но от колкостей воздержалась. — Хорошо, найду. Но потом, как всё закончится, ты мне подробно расскажешь. Всё. Слышишь?

— Обещаю.

Легко отделались. Но если вдуматься, самой Мэве сейчас выгодно ничего не знать. Она вроде как между двух огней, и Беккер из неё душу вытрясет, если решит, что она обладает необходимыми ему сведениями. Нет уж, меньше знаешь, крепче спишь. Мэву в новую забаву впутывать не будем.

Оставшееся время провели в молчании. Потом в строгом соответствии с планом разошлись по делам: Мэва в отделовскую библиотеку, Джош на полчаса домой. После занятие в кинологической школе. Дома распряг Цезаря, давая возможность отдохнуть перед тренировкой, сам переоделся. После приступил к исполнению едва образовавшегося… не плана даже, так, неясного намётка… Послание… Послание старым знакомым… Для начала выгреб из стола горсть дешевых м-кристаллов — примитивный аналог простецких диктофонов. Подумал — зашвырнул обратно. Послание должно быть понятным, однозначным, но при том не вызывать сомнений в своей достоверности и «случайности». Адресаты должны увериться. Что послание перехватили исключительно своими ловкостью и везением. И чуток помучиться с расшифровкой. В этом смысле шрифт Брайля вполне даже…

Достал в самый дальний угол заткнутый ненавистный брайлевский «прибор» и грифель к нему. Заправил бумагу. Нерешительно повертел в руках грифель. Итак, четыреста двадцать три буквы. Негусто. Пусть они выглядят как выдернутый из контекста клочок заметок незрячего забывчивого оперативника, своеобразного рабочего блокнота. Да, пожалуй. Удобно пристроил палец в «седло» грифеля. Припомнил месячный курс адаптации…И вдохновенно ринулся по волнам сочинительства, нарочито сокращая и словно в спешке коверкая слова.

«….осле нападения Беккер приставил охрану. Троих ребят. Думает, если повторение будет, то у некра в подвале. Ловит на живца. А я думаю, на том кирпич. заводе, но ему пока не говорю. Сам проверю снач. Если уд. — завтра вечером съезжу без Мэвы. Померю энергетич. активность, попробую, где чего. Если найду, скажу ему, но у некра точно будет слежка. А там не знаю. Пока охрана за мной таскается, как хвост. Если не получится с ло…» Шеститочия прискорбно закончились, лист подошёл к концу. Перечитал дважды и остался доволен. Первый «утиный кряк» вышел достоверным — втиснул всю необходимую информацию, при том оставив широкое поле для домыслов и догадок.

За эпистолярными упражнениями полчаса отдыха и прошли. Даже немного припозднился. Бусина коммутатора на шее ожила, тревожно осведомилась голосом дежурного Эжена, всё ли с объектом охраны в порядке. Ответил, что всё отлично и лучше не бывает. Зажал подмышку папку с бумагами, с Цезарем выскочил на улицу. Так «торопился» до остановки, что листочек «послания» «потерялся». Коммутатор не преминул шепнуть, что Джош что-то обронил.

— Ничего важно, Эжен. Наверно, черновик. Лень искать. Я опаздываю на занятие. Сам не вмешивайся, не «светись», — пробурчал в воротник куртки Джозеф.

Оставалось надеяться, что листочек «потерялся» по назначению, а не был раньше времени затоптан в грязь подошвами пешеходов. Ну а потом Джозеф надолго выкинул посторонние мысли из головы — впереди их с Цезом ждал ответственный экзамен.

Глава 7

Цезарю вот гулять нравилось. Именно гулять, не «вести». Каждый визит в родной вольер пёс воспринимал щедрым подарком судьбы. И уж сегодня подарок вышел вдвойне — в вольере носилась и восторженно лаяла еще пара не нашедшие пока хозяев собак. А Цеза привели, спустили с шлейки и позволили на время отбросить обязанность быть сосредоточенным и серьезным проводником для скучного слепого человека. Сам скучный человек стоял у сетки ограждения и рассеянно, неспешно перебрасывался фразами с инструктором Олафом, перебирая пальцами проволочные ячейки ограждения.

— Хороший пёс, здоровый и молодой. Очень умный. Даже немного жаль окончательно его вам отдавать.

— Да, понимаю…

В целом хоре собачьих голосов жизнерадостный лай Цезаря Джош теперь не спутал бы теперь ни с чьим другим. А ведь раньше казалось, что все собаки лают на один голос. Теперь выяснилось, что голоса у всех псов разные, и как раньше они могли сливаться в малоприятную какофонию?

— Работает тоже отлично. Главное не разбаловать, иначе пиши, пропало. Нормальной работы не добьётесь, никакие повторные курсы не помогут. У нас так не одну собаку загубили. Очень обидно.

— Постараюсь, — рассеянно ответил Джош, прислушиваясь к далеким, пока невнятным шумам.

— Уж постарайтесь. Не угощайте едой со стола, не пускайте на кровать. Что еще? Раз в полгода заглядывайте в ветклинику. Наша, Светлая. Визитку я вам дам…

Далёки шумы стали определенней — где-то далеко появилась пани Турянская. Звала пронзительно и визгливо какого-то Карола «сюда немедленно». Инструктор сунул в руки прямоугольник картона. Цезарь как раз вспомнил о существовании хозяина. Подбежал к сетке и сквозь ячейку ткнулся мокрым носом в ладонь. Дождался одобрительного «хороший Цезарь, хороший», и убежал.

— Кстати, Джозеф. Тут на днях, когда вас как раз не было, ваш знакомый заглядывал, про вас спрашивал. Сказал, заглядывал к вам на работу, там ему дали адрес школы. Но вас не было, тогда я дал ему ваш адрес. Но я точно не помню, так, примерно… Мог и ошибиться. Вы с ним встретились? Я вам позвонить хотел, да забыл.

— Нет.

Оборачиваться к собеседнику Джош не стал. Как ни странно, особого впечатления (ну, там, чтобы сердце забилось в горле или же ушло в пятки) новость на него не произвела. Можно было ожидать чего-то подобного. Равнодушно поинтересовался:

— Голубоглазый блондин? Высокий?

— Нет, я бы не сказал, что высокий. Гораздо ниже меня. Шатен, цвет глаз не помню. Светлые какие-то. Маг, по всей видимости. Не Темный, конечно, скорей всего просто слабый очень… Не разобрал.

— Интересно. Не припоминаю такого. Имени не назвал? Нет? Ладно, разберусь. Спасибо, что предупредили.

Среди прошлой четверки шатена Джош точно не видел. Значит, новый. Вместо некроманта Маля. А если вместо Маля, то, ясно дело, Темный. Инструктор же принадлежности «знакомого» иной «стороне силы» не заметил. Значит, маскировка. Впрочем, ничего сверхъестественного.

— Не за что. Ну, зовите Цезаря, последнее наше с вами занятие. Однако.

После целый час Джошу было не до замаскированных некромантов, он и про коммутатор на шее забыл, разумеется. Кажущийся бесконечным стадион, полный всевозможных препятствий от банальных бордюров до низко нависших перекладин металлических конструкций неведомого назначения — пришлось им с Цезарем изрядно попотеть, обходя коварно подворачивающиеся на каждом шагу опасности. Очень старались. Получили похвалу на двоих и разрешение переходить ко второй части экзамена. А Олаф, значит, со стороны наблюдает. Тут Джош мог себя поздравить — становится важной персоной. Ну, если как минимум трое господ за Джозефом Рагеньским одновременно следят. Инструктор, кто-то из отделовских ребят и один из тех. Хотя с последним полной уверенности не было, может, и не следит уже. И никак не узнаешь. В общем, всё лирика.

Но экзамен сдали, получили положенное свидетельство об окончании курсов и целую пачку заработанных Цезарем на кинологических выставках дипломов. Последним пунктом программы, конечно, ужин. И, конечно, в «Марне». И, разумеется, с Мэвой. Встретила на крыльце, потянула за рукав и толкнула к третьему столику.

— Нашла про медиумов?

— Вот те раз! А где же: «Привет, как прошёл день»? — едко хмыкнула подруга, отчего-то настроенная ядовито и колюче. — Ладно, ладно… Нашла, разумеется.

— Выкладывай, — нетерпеливо потребовал Джозеф.

— Ну не здесь же! Я что, дура, тащить сюда двадцать томов всякой специфической ерунды? — возмутилась, жадно отхлебнула чего-то из своей чашки. Голодная и сердитая, вот оно что. — Дома всё. Поедим и пойдём.

— Тогда давай скорей, — вздохнул. У самого аппетита не было, поэтому вяло ковырялся в своей тарелке с салатом. Ждал. И этим своим явным ожиданием, видать, сильно раздражал напарницу.

— И поесть спокойно не дадут…

* * *

«Медиум (лат. — «принимающий») — чувствительное физическое лицо, которое, как считает большинство ученых, служит связующим звеном между «тонким» миром и миром обычным. Традиционно подразделяются на «истинных проводников» и «псевдомедиумов», «психопомпов» и «ловцов», психотрансляторов и психопоглотителей…», — монотонно начитывала Мэва.

Про «транслирующих наоборот» ни слова. Однако, если применить метод аналогии — уж этому-то в Колледже учили весьма и весьма… Медиум такой должен работать как насос — брать энергию здесь и отправлять её… туда. Насчет того, что находится там, даже ученые мужи еще не пришли к единому мнению, а Джош так вообще представление имел весьма смутное и путанное. Параллельный мир или просто другой уровень реальности? Впрочем, ответ его и не интересовал особо. Главное, что это «там», условно называемое «тонким миром», существует. Осталось придумать, как применить знание на практике.

«Основная часть способностей медиума контролю не поддается, однако общие рекомендации по условному сдерживанию «отдачи» и направлению Сил всё же имеются…»

А вот это уже интересно. А вот тут — поподробней. Мэва, было, решила «неинтересный» кусок пропустить. Да не вышло.

«Например, замечено, что сильное эмоциональное напряжение способно вызвать спонтанный всплеск. В отдельных случаях выбросы энергии столь значительны, что приводят к полному выгоранию и даже необратимой утрате связи с реальностью у «выплеснувшегося» медиума. Во избежание таких последствий большинство психологов рекомендует освоить медиуму несколько простейших аутотренинговых упражнений и прибегать к ним при малейшем напряжении…»

Ага-ага. Я спокоен, мои плечи расслаблены, я не хочу никому вмазать… И меня совсем не раздражает хам-продавец, просто мечтающий впарить мне очередную «очень полезную» ерунду… Мне хорошо, когда вокруг хрен знает, что делается… Знаем, проходили в Колледже.

«Так же замечено, что в критических ситуациях Способности просыпаются. Иногда они действительно помогают медиуму выжить, но чаще только мешают, так как затрудняют восприятие действительности…»

Монотонную, усталую Мэву перебила протяжная телефонная трель.

— Ща… погоди…

Зашелестела книжными листами. Они, судя по звуку, старые, возможно, пожелтевшие от времени. И должны пахнуть плесенью. Так было бы гораздо интересней.

— Алло! Да, Мэва слушает! Пан Беккер? Что?!..

Шелест оборвался. Судорожно-огорченно выдохнули и долго простучали по столу отброшенным карандашом.

— Когда?!.. Почему нам раньше не сказали? Твою ж… дивизию! Извините, пан. Нам прийти? Не нужно? Ладно. Но с ним всё будет в порядке? Хорошо…. Завтра тогда. До свидания. Твою ж в задницу! Чтоб им ***! И еще ****!

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Джош. Он не удивился бы, если бы прочувствованный монолог завершился смачным хрустом расшибленного телефона.

Столь крепко-забористых выражений от подруги прежде слышать ему не доводилось. Явно в Колодене поднаторела.

— Случилось. Пока мы с тобой гуляли, неизвестный напал на пана Дрожко. Чуть не убил.

— Ооо… Но с ним всё в порядке? — чёрт-чёрт-чёрт! И в этом тоже — виноват Джозеф Рагеньский. Нужно было предупредить… или, чёрт… а чего бы он, Джош, сделал? Насчет Дрожко… не ожидал.

— Пришёл в себя. По голове долбанули и чего-то магического добавили. Жить будет. Нам не сразу сказали, чтобы, дескать, мы не волновались и не вели себя неестественно.

— Тогда зачем сейчас сказали? Я, может, рвану мстить? Или так сильно испугаюсь, что залезу под кровать и буду сидеть там? — вроде хотел пошутить, но вышло совсем не смешно. И Мэва фыркнула — явно презрительно и недоверчиво. Это она к чему? К первому или ко второму предположению?

— Мстить не пойдёшь… — Ах, вот оно что. Не пойдём мы мстить, разумеется. Не того полёта. — А рассказали затем, что пан Дрожко очнулся и дал показания. Это в общем и не нападение было. Некто пробрался в кабинет пана и шарился в запасных ключах от магазина и квартир жильцов. Ну и Дрожко застал его в самый неподходящий момент. Некоторые ключи, в том числе и от твоей комнаты, пропали. Понимаешь, что это означает?

— Ага, — понимал. — А замОк нам не поменяют, я так думаю.

— Правильно думаешь. Сегодня будет весело.

Беккер ловит на живца. Если ночью вдруг послышится щелчок…

— Да, вот еще что. Почему не убили? Пожалели? Или не успели?

— Дрожко-то? Не знаю. Не успели, наверно. Наши ребята рядом были. Но мне от этого не легче, знаешь ли.

Возможно. Но — не сходится. Куда лезут, придурки?! Они что, бумажку не подобрали?! Или прочитать не смогли? Или у них свои планы. Или, ах, да… Днём они еще и не успевали найти бумажку…. Да, ночь и вправду обещает быть веселой. В любом случае.

— Прорвёмся.

— Ещё бы. Просто я хотела выспаться по-человечьи. Ладно, потом. Читать дальше?

* * *

…Шаг. Вдох. Сердце в горле. Выдох. Пахло палёным, а под ладонью тянулись бесконечные шершавые стены. Их неровности давно уже ободрали ладони в кровь. Но оторвать ладонь нельзя — темно, потеряешься в этой слепой непроглядности. Иначе никак… Куда-то делся Цез. Бежал и знал, что от исхода этого странного бега зависит жизнь. Кирпич и известь. И запах…специфический. Мягко говоря. Страшный запах — палёной кожей, болью, трупной вонью, инсектицидом каким-то несёт. И гнались, за спиной громко топали, а бежать было тяжело, выдохся окончательно. Легкие, казалось, вот-вот порвутся — воздух в них уже не вмещается. Только и не хватает его, этого воздуха. Вдох. Секундная задержка — на отдышаться не хватает. Выдох. Снова бег. Вдох через резь. Тяжко. И подвернулась нога. Упал, больно ободрав голое плечо. Догнали. И тогда через ребра прорвалось и потекло сквозь дыру в спине нечто горячее, густое, тяжелое…

Теперь уже знал, что это сон. А коль уж знал, усилием воли заставил проснуться. Привкус кошмара остался.

— Не спится?

Вздрогнул. Опять забыл, что не один уже живёт. Довольно странное ощущение — делить комнату с женщиной, если постели с ней не делишь. Вспомнил прошлую ночь, усмехнулся — всё-таки делишь. Но не любовница, как подозревают в отделе.

— Не спится, — вздохнул. Понял, что разговаривают шепотом, как-будто боятся кого-то разбудить. Ну да, Цезаря, наверно. Впрочем, уже успел выяснить, что слух у Цезаря изрядный.

— Мне тоже. Не по себе, правда?

— Сколько времени?

— Около пяти утра. Ещё два часа сна с чистой совестью… Только не спится. Мы тут с тобой как в засаде.

Ну, если Мэва только сейчас поняла… Хреновый из неё оперативник. Джош вот в засаде давно и надёжно. Еще начиная с пятнадцатого октября нынешнего года. Этакий волк, попавший в яму. Возможно, впрочем, насчёт «волка» он себе польстил, так, слепой щенок. И целая команда опытных загонщиков-ловцов.

И продолжали тикать старые часы, и выла на улице собака. Цез проснулся и удумал ей подпевать. Сбился и заскулил. Но потом одумался, ушёл в постель к хозяину (хоть это и запрещено строжайшим образом), улегся в ноги поверх одеяла и опять заснул.

* * *

Владимир Беккер мнил себя кукловодом, а Джоша — послушной марионеткой. И свои веревочки Джозеф ощущал весьма явно с самого утра шестого ноября. Голос в наушниках коммутатора постоянно одергивал или коротко, рублёно отдавал приказания, что и как Джошу делать. А парень подчинялся, хотя с самых пяти часов внутри сжалась напряженно какая-то пружина, или, возможно, шестерёнку в мозгах заело. Больше спать после того кошмара не рискнул, вставать и мотыляться по дому было в высшей степени глупо. Лежал в бесконечной резине предутренних часов и размышлял, собирая разрозненные мыслишки в план. План вышел на диво нескладен и, Джош себе не льстил, невообразимо бестолков. Но какой-никакой, а план. Измаявшись тишиной и ожиданием — и ему был рад. Значит, выходило — с утра узнать точно, где этот старый кирпичный склад находится и как до него своим ходом добраться. В оружейке взять пару амулетов с готовыми плетениями — один типа того же «вихря», гасящего магию, второй… пожалуй, «пыльный мешок». Оглушить. А потом — Р99. Кстати, лежит рядом на тумбочке, в темноте погладил кожаную кобуру. Тут же вылезла омерзительно неприятная мысль — как узнать, что «убираешь» тех самых? Нужно убедиться, только каким образом? Впрочем, до «уборки» нужно еще дожить. А значит, сбросить «хвост» из коллег-оперативников, добраться до завода, а там уже, на месте, по обстоятельствам.

План — клюква. Кислая, недозрелая, развесистая. Куча натяжек — если, если, если…

Если те получили джошевы эпистолии, если поверили (это нужно было пальцы всех конечностей сложить и так держать), если они действительно будут терпеливо дожидаться свою жертву, если Джош успеет воспользоваться хоть одним из амулетов…. Подводя итог, одной фразой — если повезет. Не слишком надежное основание. Взвинченные нервы уже тянули на попятный, молили «одуматься»…

«Завтракай» — шептало в ухе. Потом шуршало и потрескивало. Кашляло, прочищая горло, и требовало: «Запоминай. Я не смогу постоянно тебя контролировать — ребята будут ждать тебя только в конечных пунктах. «Хвост» слишком заметен, понимаешь? И никаких «защиток» — они тоже очень заметны. Мы не бросаем тебя, по твоему сигналу я тут же окажусь рядом. Просто нужно создать иллюзию доступности… Ну, ты понимаешь. Кому я, собственно, объясняю?»

— Понимаю. Это кто придумал? Ты?

«Убрать «хвост», ты имеешь ввиду? Нет, я как-то не доюзал. Это пан Беккер. Видишь же, второй день, и ни намёка. Мы даже у Дрожко вора не видели, словно испарился. Может, хоть так клюнет».

— Ясно. Пан Беккер…

«…Значит, вот. Сначала идёшь на работу. Без Мэвы. По пути заходишь в магазин дисков и в супермаркет. На работе у тебя тренировка. После идёшь гулять с собакой. В сквере пошатаешься с часик, мы пока пошарим у тебя дома, еще доработаем барьеры. Потом идёшь в кафе и в прачечную, потом, вечером…»

— Вечером мне нужно в школу с Цезарем, — торопливо соврал Джош. Вечер нужен был ему свободным.

«Мы думали, занятия закончились».

— Почти. Сегодня последнее.

Вопрос доверия — позвонят Олафу уточнить, или не станут?

Не стали.

«Ясно. Ладно. Тогда вечером просто идёшь на тренировку. Пожалуйста, веди себя аккуратно, не подставляйся. Чуть что — зови. Учти, я на связи, но я далеко, сразу сориентироваться не успею. Так, вроде всё. Через полчаса выходи на работу. Мэва должна уйти через час. Запомнил?»

— Ага…

В ванной комнате — чтобы Мэв не слышала — набрал номер справочной службы. Долго и нудно расспрашивал адрес завода и номера идущих к нему маршрутов у вялой диспетчерши. Так, что, наверно, совсем её задолбал, но ему очень нужно было. Теперь он знал, что и как сделает, в деталях.

Буквально за пять минут до выхода из дома успел, позвонил к Гауфу в далёкие Плоты. Там долго не брали трубку. Так долго, что Джош уже совсем было потерял надежду. А потом гудки всё же оборвались, но не отбоем, а удивленным выдохом в динамик и осторожным полувопросом:

— Алло…?

— Алло, — согласился Джозеф.

— Эээ… Джош, ты? — не сказать, чтобы голос старшего сослуживца так уж плескал радостью общения. Наверно, не вовремя позвонил. Может, у них там в Плотах раннее утро?

— Я. — Что собирался сказать дальше, Джош неожиданно для самого себя забыл. Как-то ловко хотел выспросить, чтобы не казаться совсем уж придурком. Да не вышло. Замолчал. Но и там, на другой стороне, молчали и ждали. Тогда Джош попробовал снова:

— Я, собственно, вот чего… — Дубль два тоже случился комом. Вздохнул. — Скажите… По поводу того, что мы с вами обсуждали в прошлый раз… Помните?

— Ты про что? Джош, что-то произошло? — связь плохая, «квакает» и трещит. И, возможно, к лучшему. Всегда есть повод притвориться, что не расслышал.

— Про тот наш разговор. «Бомба замедленного действия», помните? Ваше мнение… осталось прежним?

— Джош, что у тебя там произошло? Тебе нужна помощь? Может, мне приехать? Я могу незаметно на пару часов слинять, тут телепортист знакомый есть.

— Нет. Не нужно. Просто ответьте.

— Насчёт обряда и Источника? Прежним. Так и что? Что у тебя произошло?

Всего лишь нажал сброс. «Кваканья» прекратились. Ничего не стал объяснять.

Мэва, кстати, возилась на кухне. Она слышала последний разговор и вряд ли что поняла. Но молчит. Она уже давно не задаёт вопросов. Смирилась, и то ладно. Интересно, она продолжает «стучать» Беккеру, или сейчас со столь деликатным заданием справляются ребята из охраны?

Спрятал телефон в карман, вздохнул.

— Я пошёл.

— Будь осторожен.

И ей тоже не ответил. Обойдётся. Они все обойдутся. А Джош сегодня пойдёт на свое последнее настоящее задание.

* * *

Сегодня было значительно холоднее, чем вчера. Почти зима, легкий морозец пощипывал нос, но пальцы в перчатках пока не трогал. На щеках оседали и таяли редкие снежинки. В коммутаторе ругнулись, тут же извинившись и пояснив, что энергетический фон сегодня совсем с ума сходит, выдаёт такие глюки, что и старик Мерлин бы не сладил. Джош угукнул — временами и ему самому начинало казаться, что рядом, руку протяни, что-то плещется. И покалывало в кончиках пальцев. Впрочем, возможно в последнем повинны полчаса гуляния с Цезарем по скверу согласно плану, и это всего-навсего незаметно подобравшийся холод? Или страх? Джош спросил себя — страшно? Поспешно ответил — нет, ни капельки. Врать себе не умел, пришлось тут же признавать — да. Ещё как. Но погрузиться в уничижение и презрение к себе не позволили, милостиво разрешив возвращаться домой.

Отправился домой, там сменил одежду вплоть до белья. Ещё подумалось, что обычно покойников во всё чистое обряжают. Но на одежде могли быть «жучки», презент от самого чуткого и внимательного начальника Польши.

Р99 удобно пристроился у левого бока. Будем надеяться. что со стороны в глаза не бросается. Амулет-глушитель без затей сунул во внутренний карман куртки, второй амулет, тот, что «пыльный мешок», после долгих мучительных раздумий — в левый кроссовок. Жаль, амулетов посолидней оперативникам не выдают. Они, видите ли, должны только задерживать преступников, но никак не причинять им физический вред.

Поскольку возведенные с утра в пружину нервы разжиматься и не думали, захотелось чего-нибудь глотнуть напоследок. Где-то оставалось еще вино с прошлых посиделок с Мэвой. Но оно, скорее всего, уже выдохлось. Зато непочатая бутылка коньяка на прежнем месте. И, удача, Мэва на работе.

Свинтил тугую пробку, хлебнул прямо из горла. С непривычки обожгло нёбо, зато сразу потеплело в груди и стало чуть-чуть спокойней. Тут бы не глоток, а сразу грамм сто пятьдесят, да нельзя. Медиумы, они такие странные ребята. Могут и транслировать начать невесть с чего. С сожалением отставил бутыль.

«Выходи уже» — шепнул коммутатор. В последний раз проверил «комплектность» и зачем-то припомнился еще «Pater noster», хотя он точно не помогает. Наверно, матерью-католичкой вбитая с детства привычка.

Пригладил взъерошенную, влажную с улицы шерсть Цезаря, нашарил трость.

— Ну, идём, приятель.

Улица. Холод. Первый снежок раскис в лужи, по ним шлёпают пешеходы, автомобили развозят и щедро разбрызгивают грязь. Остановка. Час пик. На остановке не протолкнуться. Уцепился за чей-то мокрый рукав:

— Извините, панна, автобус сто пять. Не подскажете. Когда будет?

Рукав, было, с испугу рванул прочь, да безуспешно. Смирился.

— Подскажу. Сама на нём еду, — без особого энтузиазма голос, принадлежащий, кажется, женщине далеко за сорок. Ожидание вышло коротким, минуты три от силы. Цезарь даже не успел толком по своей милой собачье привычке обтереть всю грязь с боков о ноги хозяина, а женщина уже нервно сообщила:

— Автобус, пан. Вам помочь?

— Спасибо, не нужно. Мой пёс прекрасно справляется.

— Хорошо, — не вполне уверенно согласилась женщина и исчезла из поля слышимости. Запахи бензина и чьих-то крепких, ядрёных духов. «Осторожно, двери закрываются…» и мягкое покачивание отъезжающего автобуса. Тогда в наушнике спохватились, зашипели:

— Джозеф, это же не твой автобус! Тебе нужна двенашка, а этот сто пятый!

Ну да, Седзмир-то еще пока наблюдает. Украдкой, чтобы не выглядеть психом, шепнул в воротник:

— Ошибся. Выйду на следующей остановке.

Ребята, Джош помнил, сейчас уже не увидят, выйдет он или не выйдет на следующей. Просто кто-то из них будет ждать объект охраны в районе кинологического центра. Поэтому им не откуда будет знать, куда на самом деле уедет Джозеф. Значит, в запасе есть примерно полчаса, а то и все сорок минут. Кстати, парень не решил пока, в какой момент избавится от коммутатора. А это важно. Как только товарищ «на том конце провода» обнаружит, что объект не отзывается, немедленно забьёт тревогу.

На остановке? Поближе к складам? Всего лишь уронить на землю и наступить, и пусть ищут до посинения. Пожалуй, у складов.

— Остановка Старогородская. Следующая…

Ступени автобуса, асфальт, нос Цезаря, лихорадочные раздумья — нужно попросить какого-нибудь прохожего проводить до завода. Кого? Пара неуверенных шагов прочь от околоостановочной толчеи, туда, где уже каждый сам по себе. Так, не сюда — эти господа, галдящие громко и возбужденно, вряд ли возгорятся желанием помочь страждущему, а вот дальше — женские голоса.

«Джозеф, ты где? Ты едешь? Я тебя жду, в общем….».

Чуть правее мужчина, разговаривающий по телефону. Возможно, он согласится. Так, закончил. Сейчас…

— Я провожу тебя, Джозеф, — спокойно, доверительно сообщили рядом, смело хватая под руку (ту, в которой трость) и уводя еще правей, вон из людского скопища.

«Джозеф, ты где застрял? Я уже полчаса под дождём мокну! И Эрик сказал, что у твоего дома он мельком видел подозрительного блондина. Джозеф, не молчи. Ответь что-нибудь!

— Кто вы? — с трудом расклеил губы Джозеф. Началось. Теперь только за воздух держись…

— Не узнал по голосу? Или время тянешь? — пальцы на локте сквозь куртку оказались тонкие и очень сильные. Скорее всего, оставят синяки.

— Узнал, — не узнать было сложно. Из дурного сна голос, из того полубреда наркотического. И голос тоже дурной.

Рядом две девушки обсуждали помаду. Ультрастойкую, влажный блеск, почти три злотых за тюбик. Дорогую. Кто бы подарил? Женщина чуть дальше жаловалась на правительство и персонально президента Качинского.

— Замечательно. За тобой следят? — ускорил шаг, Цез под шлейкой недовольно фыркнул. Он-то точно никуда не торопится. — Не дёргайся. Знаю, дёргаться ты мастак. Без фокусов. Так, для справки — впереди девица, весьма миловидная. Дёрнешься — свалится с инфарктом. Простячка, конечно, таких не жалко. Но разве тебе нужен… как у вас там принято выражаться?… грех на душу? И не тормози, идём.

«Джозеф. Ты где? Почему не отвечаешь?»

Покладисто согласился:

— Не нужен грех. Не трогайте девушку.

Она хоть и из «простецов», но так и сам Джош теперь вроде как не маг.

— Так следят да тобой? Не следят? Врёшь, голубчик. Думаешь, я совсем лох? Спокойно, не дёргайся. И сними наушник. И что у тебя на шее? Если я не ошибаюсь… снимай и давай сюда.

Пальцы путались в узелках кожаного шнурка коммутатора, но именно сейчас страх прошёл, сменившись вдруг равнодушием стороннего наблюдателя. И этот сторонний наблюдатель имел исключительно академический интерес в вопросе, удастся ли Джошу удачно вылезти из свежезаваренной каши. Но «номер раз» клюнул. Коммутатор нетерпеливо выдрали из рук, под ногами незамедлительно хрустнуло, и передатчик прекратил свое существование. Теперь о нем можно не беспокоиться.

— Твой «хвост» где-то рядом, Джозеф, не правда ли? Или он ждёт нас с тобой на складах?

Наверно, на лице ещё что-то отразилось, потому что собеседник тихо, неприятно хмыкнул, до боли стискивая локоть:

— Но ты же не думал, что мы приняли твою писульку за чистую монету?… а ты шагай, не останавливайся… Здесь, на людной улице, твои друзья брать меня не рискнут в любом случае. А на склады мы не пойдём. Пойдём в другое место, где нам уж точно никто не помешает.

— Куда? — не то, чтобы Джош рассчитывал на ответ…

— Узнаешь, — пообещали в ответ. — Очень уютное, тихое местечко.

— Вы меня убьёте? — а вот тут Джош ответ знал. Однако наблюдатель внутри велел старательно бояться. Так, чтобы уж никаких сомнений — перетрусил парняга, что твоя кошка в стиральной машинке. В голосе — хриплая дрожь, нервно закушенная губа.

— Ты дурак, или прикидываешься?… Так, сюда.

Этих улиц, что на окраине Познани, Джозеф не знал вообще. Ни раньше, ни, уж тем более, сейчас. Познань родным Джошу городом не была никогда, он-то вырос в захолустной подзакопаньской Буковине Татшанске, успел уехать оттуда задолго до того, как поселок стал добычей праздных туристов… И Познань… не сказать, чтобы не полюбил — полюбил за годы учёбы. Привычка иногда перерастает в крепкую привязанность, а привязанность вдруг становится чем-то большим. Но полюбил, в общем, по долгу службы. И никогда не пылал особой страстью исследовать все её закоулки, жизнь и без того была весьма насыщенной. Потому и не знал. И даже сориентироваться не мог, куда его сейчас ведут. Даже приблизительно.

Но свернули направо, прошли шагов пятнадцать или шестнадцать, запахло подвалом и гнилой капустой. Похоже, где-то рядом овощной склад. Цезарь заметно забеспокоился, прижался к ноге. Наверно, не зря.

— А теперь отпускай собаку, тебе она больше не понадобится. То же самое — трость, — любезно так подсказали, резко останавливая.

Насчёт Цеза — что его придётся отпустить — стало полной неожиданностью. Раньше и в мыслях не было, что придётся. Замялся, нерешительно замер.

— Ну, если хочешь, прирежу твою псину, чтоб не мучилась. Мне-то без разницы, — тоном человека, раздающего бесплатные советы, предложил… как же его звать? Было же у него какое-то имя?… блондин, в общем.

— Не нужно. Я сейчас!

Бросил трость. Чёрт с ней. Склонился к Цезарю. Шлейку отцеплять не стал: если кто из простецов увидит, что собака в упряжке, обязательно отведут к кинологам — такие собаки большая редкость — а сами примутся искать хозяина. Так что Цез точно без присмотра не останется.

— Цезарь, сидеть! — строго потребовал от пса Джош. Для солидности легонько хлопнул по спине, заставляя присесть. — Сиди здесь, жди.

Чего ждать, конкретизировать не стал. Понятное дело, в нынешней ситуации — не хозяина точно. Не удержался, пригладил длинные уши, пёс откликнулся на ласку — ткнулся в ладонь носом.

— Только слюни не разводи!

Грубо одёрнули, поднимая, и… «дёрнули». Ощущение «прыжка» — этакую тошнотворную невесомость и полную беззащитность летящего вверх тормашками — Джош не перепутал бы ни с чем другим.

Глава 8

«Прыжок» и запах — тягучий, густой, смутно знакомый. Только вспомнить, откуда знакомый, некогда. Рефлекторно ухватился за первое попавшееся — та самая безжалостная рука светлоглазого. Маг хмыкнул издевательски.

— Готово? Привёл? Тогда начинаем? — еще один знакомец из кошмара. День встреч и находок какой-то прямо. Знакомец, впрочем, пока никак свое кошмарной сущности не проявлял. А тут и третий, нетерепливый и требовательный:

— Давай его сюда.

Последний, четвертый, молчал. Но его Джош тоже расслышал — по металлическому стуку. Возможно, кинжал. Да уж, рано они… так спокойны. Все четверо, приятное совпадение. Амулет из кармана даже доставать не пришлось, хлопнул по груди и уверенно крикнул: «Integumentum!». И коротко ударило по ушам. Завеса, она, родимая. Болезненно застонали рядом — и стало непривычно, странно тихо. Не в смысле беззвучно, а как если бы вдруг остановились часы, к тиканью которых все давным-давно привыкли. Это разом угасла вся магия в радиусе ста метров от растревоженного на груди амулета. Джоша всего лишь оглушило, он магией уже не живёт и давно отвык от её незримого присутствия всегда и во всём. А вот четвёрке вокруг досталось куда ощутимей — светлоглазый разжал пальцы, с клекотом отшатнулся, но на ногах устоял. Не упал точно, Джош бы услышал. Кобура, «пэшка», снять с предохранителя, выдохнуть и легко спустить курок на тяжелое дыхание в полутора метрах впереди…

И не услышать болезненного вскрика! А дождаться — трёх шипящих слов заклинания чёрт знает по-каковски, но уж никак не на привычной латыни. Но — нате, выкусите! Магии нет, и в ближайшие полчаса не будет! И снова, взяв выше и левее — и чертыханье. И не успеть. И понять это, когда тяжелое опустилось на затылок, разом придавив к земле. Зато успеть нажать на спуск в последний раз наугад, рефлекторно. И повторно понять, что хоть единожды — попал. Минус один. Хотя бы сорвал обряд…

Сколько находился в забытьи, не знал. Однако в следующий раз выяснилось, что привязан. Руки над головой, ноги за щиколотки. Как есть — в одежде, даже куртку не сняли, а в левом кроссовке по-прежнему ощущается амулет «пыльного мешка», и даже мешается в кармане брюк телефон. Пэшки, правда, не наблюдается подмышкой. Умные. Догадались забрать. Нет, это так, с испугу мозги набекрень. Разумеется, все правильно, обыскали. Холодный гладкий камень означает алтарь. Всё. Конец игры.

Или не конец?

Привязан так себе, хлипко, не очень плотно, обычной, кажется, веревкой. Понятно, почему — когда привязывали, еще действовал амулет-глушитель. Так что при желании и наличии времени даже можно было бы попробовать высвободиться. Вряд ли позволят, конечно, но хоть попробовать. Как ни странно, страха, потерянного где-то на остановке, и до сих пор не было.

Полный раздражения и ярости разговор где-то правее, шагах в десяти. Кажется, никто не заметил, что пленник изволил прийти в себя. Это хорошо. Пусть и дальше пребывают в неведении.

— Тьма побери, еще год насмарку! Поганец! Дрянь паршивая! Убил Эрена! — Это тот, нетерпеливый. Этот должен быть, если Джош не ошибался, невысокий шатен из описания собачатника Олафа. Прошуршали шаги — ближе, ближе… Но Джош был «без сознания» и в ближайшее время приходить в себя намерения не имел. Чуть, впрочем, эти дивные планы не разрушили — без предупреждения грубо, со злостью пихнули кулаком под рёбра. Пребольно, нужно сказать. Едва не «очнулся», но стерпел. Видать, любитель посчитать ближним рёбра удовлетворился одним-единственным тычком, потому что больше трогать не стал, опять ушёл. Джош слегка расслабился.

— Погоди сходить с ума. До полуночи еще шесть часов, и еще примерно три часа будет после. Лучше вспоминай, может, кто-то сможет его заменить? — это давешний молчун. Его голоса Джозеф сегодня еще не слышал. Голос с хрипотцой, неповоротливо-медлительный.

— Заменишь тут, ага! Он же Светлый был! Где я тебе Светлого за шесть часов нарою?! — у нетерпеливого непорядок с нервишками. Это точно. Впрочем, не Джошу бросать камнями. Не страх, какая-то внутренняя рябь, дрожь, шут её знает…

— Чёрт. Забыл, что он Светлый. И что теперь? Убирать этого, собирать энергию заново, а в следующем году начинать сначала? — а у молчуна нервы куда как крепче. Не истероид. И всем он Джошу нравился, кроме предложения «этого убирать». Внутри этак натянулось струной.

Впрочем, энтузиазма данная инициатива у сотоварищей молчуна не вызвала. Долго молчали, а парень пока аккуратно, незаметно (насчёт незаметно — тешил себя надеждой) попробовал ослабить веревку на правом запястье. А там дотянуться до второго амулета в левом кроссовке.

— Этого убивать нельзя, — вынес, наконец, безапелляционное суждение третий присутствующий. — Лично я фокус Маля — чтоб ему, сволочи, в Нижнем гореть! — не повторю. Не умею я, как он, новые Врата открывать. И вообще никто больше не умеет. Так что придётся пользоваться этим… образцом.

Джош поморщился внутренне, но немного отлегло — пока никто под рёбра кинжалов совать не намерен.

— Убирать не будем, но и отпускать тоже нельзя, — сообщил молчун. — Верхние что-то знают. Они его раньше нашего распотрошат.

— Предлагаешь год держать при себе? Смеёшься? Лучше думайте — оба! — где в такое время можно раздобыть Светлого для обряда.

Опять замолчали. Веревка начинала поддаваться — или так только казалось. В любом случае обряд сорван, пусть и временно. Это обнадёживает.

— В принципе, его можно погрузить в стазис, где-то я натыкался на такую штуку. И хранить в кладовке, как овощ. И всех делов, — деловито предложил молчун. — До следующего раза припрятать…

— Погодите. Тихо. Слышите? — тревожно перебил тот, кого Джош условно обозначил для себя нервным шатеном. Прислушался. Действительно — далёкий отголосок эха шагов в длинных пустых коридорах. Судя по эху, какое-то административное здание — в них коридоры тянутся почти бесконечно, и всегда отдаёт таким великолепным шаркающим эхом, запах, правда. остался неразъясненным. Незваный гость, значит.

— Я пойду проверю, — видать, молчун тут не только самый уравновешенный, но и самый отважный. Незамедлительно потопал выяснять обстановку.

«Бессознательный» Джош напрягся, вслушиваясь в шаги. Скрипнула дверь — пятнадцать шагов от неё до алтаря. Дверь в ногах у Джоша. Потом глуше и не разобрать — похоже на коридор, шагов пятьдесят-шестьдесят и вторая дверь. Та хлопнула оглушительно, и дальше что-либо расслышать возможным не представлялось. А с веревками господа не дружат — навязали, как попало, намотали, а толку чуть. И можно вот тут дёрнуть, а вот тут дотянуться пальцем, потом сложить кулак, а последний рывок оставить на потом. На всё про всё для активации амулета будут буквально секунды, нужно только верно подгадать момент. Сейчас только молчуна дождаться. Действие заклинания «пыльного мешка» — семь-десять минут. Где-то далеко прогрохотал то ли взрыв, то ли… Джозеф даже затруднялся определить, кто-то нервно подскочил, опять уронив металлическое.

— Что у него там случилось? Мне что ли тоже пойти?!

Там, впрочем, стихло. Вмешательство не понадобилось — хлопнула дальняя дверь, и опять шаги. И тихий шелест разговора. Возвращался блондин не в одиночку. Вторая дверь чавкнула недовольно.

— Дамиан?! Какого…? — задохнулся возмущение и изумлением тот, что намеревался тоже пойти глянуть. Так. что Джозефу самому зазудело узнать, кого же там привёл с собой молчун по имени Дамиан, как выяснилось. Неужто самого святого Войцеха?

— Зато Светлый. И он готов заменить Эрена, — равнодушно отозвался Дамиан.

— Ты сошёл с ума! Типичная подстава! Ты знаешь, кто это?! Я вот знаю! Он нас тут отвлекает, а его ребята нас в это время «накроют»! — заистерил нервный.

— Спокойно. Я знаю, что делаю. У нас везде растяжки, ты забыл? Пан, пожалуйста.

— Я безоружен, панове, — мягко, убедительно начал пришелец. Узнал Джозеф моментально — и моментально же взмокло между лопатками, и заколотилось в груди бешено.

— Можете меня обыскать. Я пришёл только и исключительно для того, чтобы принять участие в обряде. Как я понял, вам нужен Светлый?

Джош до сих пор не верил — и затрясло подспудно. Нет, он никогда не доверял, с самого начала, и знал, что чуть что — подставит! Но чтобы так?! Нет, нет! Пан Владимир Беккер никак не мог… сказать того, что сказал! Видит Свет, изображать «отключку» становилось всё сложней.

— Нужен. Только ты не мог об этом знать. Что скажешь?

— Знать я действительно не мог, но рассчитывал… создать некоторые обстоятельства… Чтоб стать вам необходимым.

Хмыкнули — с неожиданной веселостью и некоторой долей восхищения.

— Ну, видать, ты парень не промах. Однако…

— Я начальник этого молодого человека. Только что я распустил его охрану, вообще прекратил расследование…

— Докажи, — хмыкнул третий, нервный шатен. Расслабился, значит.

— Я мог вас уже двадцать минут как взять с потрохами. Как видите, ничего подобного.

— Всё равно сомнительно. Как ты нас нашёл?

А, да, самый любопытный момент во всей истории…

— У парня в подошве кроссовка мой «жучок».

Простонал мысленно — идиот! Одежду сменил, индюк безмозглый. Даже, извините, трусы. А про кроссовки забыл! Ботинки нужно было хоть, что ли, напялить. Осёл.

— … Только мой, о «жучке» больше никто не знает. И вообще, вам нужен Светлый. Я полностью в вашей власти — можете убить меня в любой момент. Так о чем разговор?

Беккер был весьма, весьма убедителен. Джозеф стиснул зубы.

— Зачем тебе это? — не унимался нервный. И правильно не унимался. Джошу вот тоже невдомёк было. И еще не по себе. Самую малость.

— Нейтральные энергии, зачем же еще. Ведь вы поделитесь со мной, панове?

Думали. Видать, делиться никому не охота. Но решились. Молчун благосклонно выдал:

— Ладно, всё с тобой ясно. Эрен примерно то же самое говорил. Может, и не врёшь. Но ты знаешь что-нибудь про обряд? Думаю, ничего. Щенка нужно будет прирезать, ты в курсе? Никаких ваших светлых заморочек типа милосердия и прочей ереси. Так вот, резать щенка будешь ты, самолично. Нравится? Вы, Светлые, я знаю, обычно щепетильные в таких вопросах, строите из себя святош. Так что? Проверка на честность, если хочешь.

— Я его убью, если таково ваше условие, — спокойно отозвался Беккер. Так, что Джош поверил. Во рту пересохло. Я тебе начальник, я тебя и убью? Не смешно. Стукнули металлом по столу. Мимоходом запомнил, откуда донесся стук. — Только я бы хотел по возможности меньше его мучить. Вы дадите ему наркотик?

Заботливый, надо же. Глубоко вдохнул, и… пора! Рванулся, высвобождая запястье, дернулся к ноге, больно — потянул руку довольно сильно, зато вот он, амулет, еще одно слово — и бахает. Это «пыльный мешок», действует только на магов. Всё боялся, что и на неправильных медиумов тоже подействует, но то ли медиумы не маги, то ли Джош не медиум. А грохнуло славно. Голоса умолкли, сделалось тихо просто по-кладбищенски. Все магически одаренные в помещении пребывают в отключке. Ещё минут семь-десять. Принялся считать вслух:

— Раз, два, три…

Веревка на левой руке не поддавались аж до «девяносто», на правой ноге — еще до двухсот десяти. Освобождение последней ноги заняло еще минуту. Подскочил, заметался — стол слева, на нём должен быть кинжал, но лучше найти пистолет. Запнулся о тело, растянулся на полу, быстро поднялся, нашёл стол, еще минуту с чем-то искал оружие — поднос, чаша, наверно, та самая, пучок какой-то травы. Да где же оно, чёрт возьми?! Где?! Вот… Тяжелый. Ледяной…По идее и «пэшка» должен быть рядом, но искать некогда. Найдя кинжал, вдруг оробел — хладнокровно перерезать глотки четырем беззащитным людям, пусть даже любой из них прикончил Джозефа Рагеньского совершенно без зазрений совести?!

Две-три минуты. Беккера не трогать, он ничего про обряд не знает. Опустился на четвереньки, завозил ладонями по полу, отыскивая… Со спины потянуло сквозняком — дверь. На полу пыльно, гладко, скользко. Кафельный пол. Нашел первое тело — еще пара минут «отруба» телу гарантирована. Пробежал пальцами по лицу оглушенного, и вдруг с ужасом сообразил, что Беккера он ну никак не отличит — ни разу не видел. А убивать всех нельзя. Ни в коем случае. Вдруг запаниковал — внезапный, дикий приступ страха. Подскочил. Аж затрясло — «Прирежь их всех! Убьют же!» Целый миг так и хотел поступить, даже перехватил кинжал поудобней… А потом осознал, что просчитался в самом начале авантюры — не сумеет убить. Ни разу еще не убивал. То есть, всё-таки убивал. Примерно полчаса назад. Но как-то было нереально, не по-настоящему. Сам не видел, не успел еще обдумать. Не ощущал себя пока убийцей. И вообще, одно дело снимать мишени на слух, совсем другое — перерезать четыре глотки одним кинжалом. Оперативник не должен становиться убийцей. Никогда. Корчева должны были попереть со службы.

Попятился от ровного дыхания с полу, и отступал до тех пор, пока не натолкнулся на стену — тянуло холодком чуть правее, туда и шагнул. Скрипнула дверь. Есть еще примерно полторы минуты. Шестьдесят шагов по прямой и следующая дверь. И срочно нужен кто-то, кто вытащит. Телефон… В заднем кармане брюк. Странные люди — пистолет забрали, а телефон не удосужились. Если не раздавил своим весом и не разбил, должен работать. Так кому звонить? На распущенных ребят охраны рассчитывать бессмысленно — не озаботился взять номера их телефонов.

Мэва… первым номером в адресной книжке, всегда. Рванул телефон. Она работает на Беккера, но она же… не предаст друга! Побежал, придерживаясь рукой стены. Стена была шершавая, вся в оспинках, словно градом посеченная, то ли плохой побелки, то ли этих новомодных «грунтованных» обоев. Ладонь ободрал почти сразу. Помещение оказалось большим, куда больше ожидаемых шестидесяти шагов. Одновременно набирал мэвин номер. Бежал — осталось совсем немного времени — запнулся о какую-то тумбу, чуть не снёс, слушал телефонные гудки и молился всем святым скопом — авось хоть кто услышит! — чтобы услышала и приняла вызов. Обещал даже каждому по свечке в церкви. Начал задумываться о пожертвовании… Когда ответили:

— Джош?! Господи, как ты меня напугал! Ты куда пропал? Пан Беккер тебя ищет! Ты где?!

— Беккер нашёл, — проглотил ком вязкого воздуха, отбил локоть о стену, лихорадочно заметался вдоль, выискивая дверь. Нашарил.

— Мэва, запоминай! Остановка Староградская, на сто пятом автобусе от дома. Улицу не переходить. Вперед. Потом свернуть, где пахнет капустой. Там какой-то проулок. И там должен Цезарь сидеть, если еще не увели. Дальше не знаю. Скорей. Иначе убьют. Меня.

Дверь не хотела поддаваться. Замок. Нашёл. Задёргал «собачку».

— За тобой гонятся? Скажи хоть, что происходит!

За спиной заорали зло и неразборчиво. Время истекло. Уронил телефон. Вцепился в замок, как вурдалак в горло жертвы. Тот сжалился. Преодолел вторую дверь, захлопнул за собой. Куда дальше? Появилось эхо. Начал задыхаться, хоть и пробежал всего ничего. Долгое эхо намекало на коридор. Сломя голову — вперед, придерживаясь той же неровной стены, обдирая подушечки пальцев в кровь — аж горят. Зато миновал следующий дверной проём. Оставленная позади вторая дверь с грохотом обвалилась.

— Стоять!

Вдох и бежать. Ещё один коридор, только уже влево. И еще жадный вдох горячими обкусанными губами.

— Стой, Джозеф! — повелительность, на которую так сложно не поддаться. Тяжелая артиллерия Беккер. — Стой, тебе некуда бежать!

На улицу. Там люди, хоть и простецы сплошь. Всего полчаса протянуть.

Вдох. Ещё поворот. Свет, лабиринт какой-то! Или это от усталости, или правда — вонь густеет, прорезались в ней трупно-формалиновые нотки, и еще что-то инсектицидное… Вдох. Пахнет… моргом. Вспомнил, откуда запах знаком. Из сна. Из недавнего кошмара. И топот шагов. Вдох. Бежать. Ещё не всё потеряно. Наверно, на стене следом тянутся разводы крови — зацепился за какую-то неровность, вспорол ладонь. Спасибо Конраду, научил бегать вдоль стен. Стрелять толком не научил, зато хоть бегать. Спасибо-спасибо-спасибо… Может, хоть этот поворот будет последним? Вдох…

И всё-таки знал, что еще немного, и… Подвернулась нога. От боли на глазах выступили слёзы. Упал, выбивая плечо о стену. Вдох.

— Ну вот, добегался, — отчего-то джошеву мысль озвучило бывшее начальство.

Вдохнул. И сдался.

* * *

И было — как тогда. Тепло жаровен, суетливый шумок, плывёт в голове от легкого наркотика. Того, что не лишает сознания, а всего лишь помогает перестать бояться и притупляет боль. Только вот темноты и оправданий пана Баррета раньше не было.

— Понимаешь, Джозеф, лично против тебя я ничего не имею. Ты мне даже нравишься. Нет, правда, ты хороший парень. И мне очень жаль…

Пауза. Кап-кап-кап — тяжелые капли чего-то по подносу.

— Но пора уже прекращать монополию Верхнего Сияния на власть. Что даёт им право распоряжаться нашими жизнями, а?

Пауза…

— Да-да, Способности. Они, понимаешь ли, Джош, сильнее нас с тобой. И вообще большинства магов. А ещё тьма-тьмущая простецов, которые вообще всех сил лишены. Представляешь, от рождения быть лишенным самого главного блага? Вот ты сам был магом, ты же понимаешь?

Пауза… И требуют от Джоша понимания. А он в упор не соображает, о чем ему толкует начальство.

— …Каждый сам себе маг с неограниченными возможностями! Нейтральная энергия для каждого! Верхние и Нижние уже не нужны! Свобода воли! Понимаешь?!

Джош мотал головой — всё равно не понимал.

— Мне, конечно, жаль, что тебе придётся… пожертвовать собой. Но так уж вышло. Больно тебе не будет. Я сделаю всё быстро. Обещаю.

Кап-кап-кап…

— Слышь, Светлый, кончай трепаться! Всё готово. В общем, смотри сюда. Сначала я…

…И пахло как тогда — какими-то травами и свечным воском, только эти запахи не перебивали стойкого зловонья морга. Расслабленно гудело в голове, припомнилось одно-единственное посещение «анатомички» на втором курсе. Учились считывать ауру с мёртвых. Всё боялся тогда, что бледная как мел Мэва съедет в обморок. Самого тоже подташнивало, когда к мертвецу пришлось прикасаться, да еще Поверху. Кадавр был холодный и липкий, синий и какой-то раздувшийся. В общем, мерзко. Мэва, впрочем, с собой справилась, зато на кафельный пол грохнулся тихий скромный Анастази, будущий эксперт.

Мэва должна прийти… Придёт ли?… Слабое беспокойство. Но скоро тонет в равнодушии. Беккеру всё неймется.

— Мне действительно жаль, Джош. Думаю, ты бы меня понял.

— Всё, начинаем! Светлый, ты задолбал! Развел тут лирику!

Травами запахло сильней, разобрал сильные акценты чабреца и мяты. Голоса над головой читали смутно знакомую бессмыслицу, тихо потрескивали огоньки свечей. Самих свечей Джош не видел. Да и не хотел видеть. Всё вдруг сделалось простым, понятным и ненужным. Мэва? А что Мэва, которая, может, просто бросила бывшего друга — зачем ей слепой калека в напарниках, когда в отделе полно здоровых мужиков?

Зато Джош пригрелся, хоть и был теперь наг, как Адам перед грехопадением, и почти задремал уже…. Вообще давно не ощущал такого умиротворения… И остатками рассудка-то понимал, что это всё наркотик… Но его и это не волновало.

Когда начали резать руки и лодыжки, немного «протрезвел», но и тогда боль отупела, потекло онемение. Какие-то крохи сознания еще теплились — порадовался, что хоть полегче, чем тогда. Потом вдруг навернулись слезы на глаза — понял, что обряд всё-таки состоится, что оперативник Рагеньский с заданием не справился, и придётся умирать.

На груди и животе плясали чьи-то мокрые пальцы — и это парень тоже уже проходил. Это кровью выписывают таинственные письмена на коже. Притиснутая к алтарю прессом неведомой Силы, сопротивляться жертва не могла. Да и не пыталась.

— Светлый, твоя очередь, — прошуршало в непонятном треске.

Мягкая ладонь легла на грудь ближе к сердцу, покаянно шепнули:

— Извини…

Ладонь была теплая, тяжелая, и чем — то даже вселяла уверенность. В чём, парень не знал и знать не хотел. А потом изменилось. Ладонь напряглась, вдавила, припечатала к алтарю так, что стало трудно дышать, и…

И стало… то самое… через ребра прорвалось… Джош закричал. В него и через него… текло… Туда. Заставляло пропускать сквозь себя дичайшие ассоциации, мысли, клочья ощущений… Вместе с энергией, целым её водопадом. Вместе с чужой силой быстро таяли и крохи собственной Джоша.

/…Сначала тяжелое отчаянье и усталость — не получился какой-то опыт. Полтора года насмарку. Если бы не придурок продавец, спутавший толчёный корень лопуха с корнем одуванчика… Потом раздражение, удивление, ужас. Тёмный силуэт широкого, почти квадратного мужчины в раме лунного света, глушь, проулок, звать на помощь бессмысленно. Приближается. Белая узкая полоска зубов ровной недоброй улыбки… Вспышка. Боль адская, дышать нечем. Я умираю…./

Задохнулся криком, всхлипнул, пытаясь вынырнуть, высвободиться. Но ладонь на груди вжала сильней и утянула обратно, на самое дно.

— Потерпи, тебе недолго… осталось…

/…Привычная пыль книжных полок, с которой как не борись, меньше не становится. Сметаешь её, сметаешь, а потом заново нужно. И так постоянно. И артрит. Ноют старые кости. Седьмой десяток. Ошивался днём в архивах странный тип. Расспрашивал про главного архивариуса да про других библиотекарей… Но сейчас уже поздний вечер, последний читатель ушёл полчаса назад. Как же ноют суставы. Можно, хвала Свету, уже и домой… Прихватить занятную книжонку про теории энергий и в постель. В последний раз прошёлся вдоль стеллажей. Проверяя, всё ли на своих местах. Когда возвратился, увидел, что тот тип опять за какой-то надобностью оказался у стойки регистрации. Удивился, но спросить не успел — резнуло в левой части груди, а колени подкосились…/

— Га…а…а… Пожа…луйста…

.. Что там дальше делать?.. Расслабься, Светлый… Веду всё равно я. Сейчас мы пытаемся открыть Врата. Разве не понятно?…

/…Нефиг было соваться, с самого начала знала. Работать не дают, до архивов не допускают. Пригрозили понижением. С чего бы это, спрашивается? Чего секретного в истории научных изысканий позапрошлого века? В раздумьях и не заметила, как забрела в старую часть города. Собор, далёкий плеск волн, очень тихо и одиноко, зябко метёт по плечам ветерок. Хотела уже возвращаться, когда за спиной окликнули по имени. Обернулась в удивлении. Мужчина. Незнакомый. Глаза как у наркомана. Хотела вежливо ответить и сбежать, но не дал. Вцепился в руку и… Темнота…/

Долго лежал, захлёбываясь воздухом, и никак не мог прийти в себя. Впрочем, прошло. Перетекло в сонный, медлительный дрейф по волнам вялых мыслей. Не мыслей даже, так, образов и ощущений.

— Ну, что дальше? Долго еще?

— Имей терпение, Светлый. И молчи уже, не сбивай. Сейчас ты повторишь ту штуку, только не вмешивайся в остальное. Мы будем заливать энергию. Тёмную энергию — не лезь, а то выгоришь. А в нужный момент… Вот кинжал. Смотри, вот так: отсюда досюда. Резко.

На липкой груди прочертили пальцем вертикальную линию.

— Попробую, — неуверенное, растерянное Баррета.

— Попробовать я и сам могу, а ты должен сделать — четко и наверняка. Или катись отсюда.

— Твоё условие. Я помню…

«Это они меня обсуждают, — мелькнуло в голове. — Как меня лучше убить.». Слабо застонал.

— Тогда поехали. Резко и уверенно, понял? Сам хотел его поменьше мучить. Но не раньше, чем я скажу…

И снова бормотание, бормотание. Плывёт в голове тонко, дремотно, сладковато…

/… С самого утра беспокойство росло. Тянуло к бурной деятельности. Так и зудело чем-то занять мозги и руки, приложить куда-то неуёмно бурлящую энергию. Мартен, как на зло, подцепил какую-то осеннюю заразу, теперь вот в одиночку приходится за компьютером горбатиться, прочесывая списки зарегистрированных в Познани Тёмных. Потом еще вечером нужно будет забежать, апельсинов болящему напарнику занести. А сейчас зудело… Лениво листал страницы базы данных, выбрал пяток подходящих кандидатур…/

Бормочут неприятно. Задолбали уже.

/….Беспокойство нарастало. Исключительно интуитивно, наугад ткнул в регистрационную карточку первого Тёмного, обнаружил длинную вереницу дисквалификаций, предупреждений что от Верхнего, что от Нижнего, лишений лицензий и решил, что с таким оригинальным субъектом в любом случае следует познакомиться поближе. Хотя бы в порядке надзора. Набежавший сквознячок неприятно подморозил плечи…

Хотел было кофе глотнуть, а потом только идти к некроманту. Зуд сделался нестерпимым. Так и тянуло уже пойти и разобраться. Плюнул, набросил куртку, ключи от кабинета оставил у дежурного, сказал, куда и зачем идёт. Порядок такой. Ещё порядок требовал не ходить поодиночке, а лучше вон заглянуть к Садницки и получить официальный ордер. Но Джош всё равно собирался только опросить субъекта да разведать обстановку…/

Шуршание на грани слышимости. Как если бы в углу тихо возилась мышь. В старом мамином домике мыши есть до сих пор, никакого с ними сладу… Хоть трави их, хоть не трави, хоть магией отваживай…

/…Хотел еще позвонить Луизе, но вспомнил, что у неё сегодня какое-то важное мероприятие. Проверил стандартный амулет защитки. Тот на девяносто процентов оказался полон. Нормально. Влекло… вперед и только вперед. Джозеф хотел думать, что это всего лишь служебное рвение. Если это действительно некромант, то премия гарантирована, а то еще и получение звания уже не младшего, а рядового сотрудника. Перейти из категории «зелёных» (между прочим, почти два года как Колледж закончил!) в категорию полноправных оперативников! А Мартен взял и заболел! Впрочем, одёрнул себя, друг и напарник не виноват, со всяким может случиться…/

Шуршание длится. Только к нему прибавилось еще непонятное равномерное гудение, легкая вибрация плиты под лопатками. Выматывающая слабость, сквозь шипение чего-то на жаровне и стойкий медный запашок крови пробивалась боль. Всё-таки пробивалась. Скорей бы уж. Беккер ведь обещал, что будет быстро. Снова затягивало, но Джош уже не сопротивлялся. И продолжало течь. Превратился в огромную прореху. В неё уплыли последние страхи, мысли, надежды. Осталось только нетерпение — скорей уже!

— … Он тянет слишком много энергии! С Малем было меньше! Тьма… Кажется. Моих запасов не хватит! Светлый, присоединяйся. Ещё минута, и… кинжал бери!

Кажется, уже скоро… Водоворот.

— Давай! Пора!

Выстрел прогремел ошеломляюще громко.

Б-бах!

Без глушителя. Наверно, «пэшка».

И зря прогремел, очень зря. Плотину относительного контроля прорвало выворачивающим наизнанку потоком Темной силы. Дыра ширилась, раздирая всё сильней, и тянула, тянула, никак не насыщаясь, легкие захлебнулись воплем, и еще прокричали в ухо:

— Светлый, твою мать! Ты живой?! Ааааа… с***! Он «пьёт»! Нас! Он убьёт… Светлый…

Булькнуло. Джозеф Рагеньский перестал существовать.

Глава 9

…Заварил, разумеется, всю кашу Маль, хитрый старый лис. Еще в две тысячи третьем, когда у него отобрали лицензию на торговлю тёмными артефактами. Деньги у него были, мозги тоже, поэтому в первую очередь он принялся шарить по библиотекам и архивам в поисках новой идеи дальнейшего умножения финансов. И нашёл-таки, хоть Дамиан вначале и крутил у виска. Нейтральная энергия — чушь собачья, все это знали. Маль словно помешался на этих своих изысканиях. К две тысячи пятому году Дамиан тоже оказался на мели, а мне было безумно скучно. Мы оба позволили втянуть себя в эту сомнительную авантюру, хоть и не особо верили. Оба. Скучно было.

Но когда Маль нашёл какую-то бабу полоумную, сдвинутую на нейтральных энергиях, «выпил» ради информации, поверили даже мы — всё выпитое он нам показал. Баба оказалась независимкой, которую попёрли из какого-то сверхсекретного исследовательского института за вольнодумство и длинный язык. Ну и еще за то, что посмела лезть в вещи, которые господа Верхние намеревались держать в тайне. Зря надеялись — баба на вольных хлебах продолжила эксперименты. И весьма успешно. Во всяком случае, доказала факт существования пресловутых нейтральных энергий. Затем был старик-библиотекарь в архивах по энергиям, его я уже «выпил» сам — под чутким руководством Маля. Лис был прав — энергии существуют, только информацию пришлось собирать по клочкам. Но Маль прирождённая ищейка, выискал еще одну бабу из Департамента, та работала с секретными источниками, а еще оказалась относительно молодой, мощной. Маль говорил, «пить» было сплошное удовольствие. Обряд за полгода продумали до мелочей. Оставалось только найти жертву. А тут спецы из Отдела по борьбе чего-то разнюхали. Идея пришла в голову Эрену, новенькому в нашей группке Светлому. Спец оказался зеленым парнишкой без какого бы то ни было опыта работы, но зато сильным и здоровым, как бык. Решили — на ловца и зверь бежит. Маль, приличный пси-эм, в нужный момент мальчишку просто «позвал».

Тот пришел, как овца на заклание. В назначенное время, в назначенное место. Нужно сказать, место и время готовили долго и тщательно, заранее. Время — понятное дело, кармический период, скользящие часы шестого-седьмого чисел ноября. Место… Место — предмет моей лично особой гордости. Я такое возмущение энергетического фона вытворил, заставил природные источники так закипеть, что все городские псионы будут с ума сходить, но так и не разберутся, в чем дело. В чем, в чем… Разумеется, пробиваем простенок между мирами. Врата вот-вот появятся. Ткань времени-пространства как никогда истончилась…

Парнишка молодой, из спецов, зелёный совсем. Опытный бы не поддался на простейший пси-манок. Ну, значит, такая у него судьба. Ничего. Зато нам вполне подходил — молодой, здоровый, сильный, как бык. На обряд было часа два, не больше, но Маль решил повыкобениваться — полез в воспоминания мальчишки, якобы искал там информацию. Не нашёл, разумеется. Зато здорово потянул время. По его милости катастрофически не успевали. Итак до окончания кармического периода оставались считанные часы, так еще у парня «хвост» обнаружился. Странно. Я думал, парнишку только с утра хватятся. Как бы то ни было, грёбаные оперативники притащились в самый неподходящий момент — обряд подходил к концу, мальчишка уже приобрёл свойства Врат, пока еще не настроенных, способных только поглощать и перебрасывать энергию. Угрохали все запасы Сил, разрядили три амулета, чаша Валира едва не выгорела. А Малю всё неймётся. Говорю, мотаем отсюда, пока живы, нет, сволочь, застрял. Типа, столько энергии вбухать, и ни о чем? А я и сам знаю, что ни о чем, и Эрен с Дамианом знают, а жить хочется. Как ни крути. Тот, на алтаре, совсем плох. Но Светлые бы откачали. Говорю ему тогда, дескать, уходим. А парня его дружкам оставим. Нет, уперся рогом. Уходить не хотел. Даже, говорит, жизнью рискну. Или что-то вроде. А купол трещит, валится уже. У меня в ушах звенит, Эрен хрипеть начинает. Светлые вечно чуть чего, так сразу стопорятся. А Маль одурел.

Спецы ворвались, уже вторую защитку преодолели, а Маль всё тянет с пацана Силы. И когда первый спец прорвался за линию, начал своим пистолетиком махать — а нас все равно не видит, у нас морок стоит на последнем слое — пришлось ему немного помочь. Направить пулю поточней. Содержащаяся в мозгах Маля информация не должна была достаться Верхним. Так что серебряная пуля калибра девять миллиметров, в лоб, точнёхонько. Извини, старый лис, дальше мы без тебя. И парня оставили — вот его совершенно без опаски. Маль, когда «пил» информацию, автоматически блоки ставил. Его стиль работы. Я специально смотрел, те библиотекарь и две выпитые Светлые — пустышки пустышками, о них инфы теперь ноль, как ни старайся. С парнем аналогично — блок на блоке, блоком погоняет. Нет, парень для Верхних теперь бесполезней старой калоши. О нём можно было не беспокоиться…

Слабый стон. Кто-то дыши часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Кто?…

…Нет, мозговым центром всегда был Маль, даром что некромант. Это он проштудировал уйму книг, это он вышел на ту тётку-оппозиционерку. Это он реконструировал обряд. И это он нашёл мелкого служащего при втором Координационном отделе Эрена Гольчанского, вынюхал, что Эрен не прочь бы несколько повысить свой статус. Это он сделал предложение, от которого Эрен не смог отказаться. Какое, никто из ребят так и не разузнал. И теперь дело Эрена было — направлять энергии. Это он умел и любил. Жалко только парня, что стонал и корчился под ладонями, но нейтральная энергия того стоила. Но уж собственными руками убивать… увольте. Пусть Маль сам. Хоть и говорит, что Светлый, убивающий впервые — сам по себе солидный всплеск энергий. Переживёт, Эрен так и ответил некроманту. Во всяком случае, именно это Эрен бормотал Дамиану, а у Дамиана не было оснований ему не доверять. В общем, Светлый, как и все остальные участники обряда, жаждал сил. Что ещё раз подтверждало, что и Светлым ничто человеческое не чуждо.

Сквозь муть расслышал чей-то душераздирающий вздох. О Великий Свет, заканчивали бы уже…

Я не могу… всё… Слышишь, Дамиан? Дамиан?!

…Душное седьмое ноября две тысячи шестого года продолжало длиться. И сейчас предстояло… Хищный нос кинжала высоко-высоко над головой. Взметнулся… Джош зажмурился…И громыхнуло. Совершенно незапланированно громыхнуло, не должно было ничего вот так бабахать. Кое-как разлепил мокрые ресницы. Плыло и вертелось перед глазами. Знакомое широкое, добродушное лицо Богуслава. Тот что-то настойчиво повторяет, но разобрать определенно нет никакой возможности. Богуславу это не нравится. Он легонько (то есть это коллеге кажется, что легонько) трясет за плечи. Какое-то пугливо-растерянное выражение лица. Шевелит губами, но звук выключили. Губы у Богуслава ярко-малиновые, как спелые вишни, и чем-то напоминают губы графа Дракулы из фильма ужасов. Потом Богуслав озирается по сторонам, опять чего-то требует беззвучно, рядом оказывается высоченный как небоскрёб Александер, легко подхватывает под плечи и колени, заставляя вскрикнуть от режущей боли. Заворачивает в какую-то тряпку. Тут появляется звук. Бьёт по ушам стрекот голосов, стук металла о металл, вопли какой-то сумасшедшей сирены. Джош обессиленно прикрывает глаза и позволяет себе уплыть.

В следующий раз обнаруживает себя на кушетке в кабинете отделовского медика Вадима. Тупо пялится потолок помещения, считает трещинки в побелке под бессмысленную болтовню его хозяина.

— Свет побери! Джозеф, ты только держись! Десять минут всего! Джош! Держи глаза открытыми! Не спи! Холодно? Сейчас укрою. Джош, как зовут твою мать? Отвечай!

Настойчив как осёл. Джош с трудом переводит плывущий взгляд на нарушителя своего покоя.

— Как зовут твою маму, Джозеф?

— Добронега.

Но, получив ответ, не отвязывается.

— Сколько тебе лет?

Припомнить оказывается на удивление сложно. Морщит лоб, разглядывает грубовато-правильное лицо собеседника.

— Двадцать…четыре…

— Молодец. Так, уже недолго.

Помещение внезапно наполняется целой толпой народа, и все шумят, и всем чего-то нужно. Джоша заворачивают во второе одеяло и как ребенка подхватывают на руки. Провал темноты.

— Эй, парень! Давай уже, просыпайся!

Джош совершенно точно этого не хотел. Но заставляли. Ну и открыл. Блёклые пятна лиц. Ничего интересного.

— Что…? — не очень внятно потребовал. Ответили тоже не очень внятно:

— Всё в порядке, парень. Просто проверяю…

Проверяли весьма странно — складывали на многострадальную грудь руки, жали рёбра, разжимали зубы и лили в рот всякую дрянь. Джозеф сопротивлялся, конечно, только это мало помогало. Чего-то объясняли. Не слушал, мотал подбородком.

— Джозеф, пан Кшиштоф сказал, ты нас слышишь.

Как ни странно, Джош действительно слышал — вату из ушей убрали. Впрочем, ответа дожидаться не стали — хрупкая птицеподобная женщина в легком белоснежном халатике поверх чего-то небесно-голубого, воздушного, сухо поджала губы.

— Хорошо. Так вот, Джозеф, ты попал в скверную историю, ага? — дала некоторое время на осмысление вопроса. Качнула подбородком. — Сейчас ты в безопасности, не бойся. Всё, что можно было, мы уже сделали. Теперь ты просто ответишь на несколько вопросов, а потом отправишься отдыхать. Ага?

— Да, — покорно согласился. Птичий голос панны начинал раздражать.

— Расскажи, что с тобой произошло.

Мысли путались, язык заплетался. Панне что-то не понравилось, она хмурилась. Потом задавала вопросы, смысла которых парень в упор не понимал. А конце-концов женщина рассердилась, а дальше началось чёрт знает что — ломали какой-то там внешний блок, ссорились, ругались, того и гляди, глотки бы друг другу перегрызли. Особенно громок был тот, что называл парнем. Пан Кшиштоф, кажется. Потом блок то ли сломали, то ли случайно проломили голову самому Джозефу — мог только слабо поскуливать. Потом грохот «Слишком опасно!» спасовал перед громким, визгливым «Благо Баланса важней!». Ослепительный свет, от которого слёзы на глазах выступили, визг на одной ноте. Погасили свет. Опустилась ночь. Ещё очень болела голова.

— Что вы натворили, Свет побери?! Вы же его…

Тогда не утерпел и закрыл глаза. Чтобы в следующий раз открыть их…

Темно. Шумы и мышиная возня прекратились. Холодно. Всхлипывают. Тело — как попавший в мясорубку лимон. Кто-то суетливо перебирает пальцами на больном Джоша левом запястье, что весьма неприятно. Дернул рукой, прекращая неприятные манипуляции.

— Тише. Не дергайся. Я всего лишь пытаюсь перевязать, — заплаканный хриплый голос. Руку подхватывают, бережно-бережно, и точно — перевязывают.

— Мэва? — неуверенно предположил Джош, силясь приподняться на локте. Плита под лопатками как была ледяной, так и продолжала такой оставаться. Впрочем, под задницей та же фигня.

— Мэва, кто же еще? — проворчала напарница. — Ты как?

Судя потому, что подняться никак не получалось — не очень. Впрочем, важней было другое — тряхнув головой, смутно припомнил события последних часов. И свою авантюру, и дважды неудачные попытки побега, и много еще чего. Достаточно, чтобы откуда-то взялись силы — подняться со стоном и торопливо зашарить вокруг в поисках одежды и оружия. Ничего. Снова осесть на алстарь, чуть не плача от собственного бессилия.

— Мэв, где мы? Что происходит? Где… пан Беккер? — кружилась голова.

— У тебя нужно спрашивать. Я не знаю — «прыгала» на ощущения. А пана Беккера… я застрелила.

— Что?!

— Лежи, пожалуйста. Ты хреново выглядишь. Я не знаю, где мы находимся, честно. Сразу после твоего звонка я побежала на остановку. Села на этот грёбаный автобус. Он сорок минут шёл! Я не думала, что застану тебя в живых, вот честно! Нашла всё, как ты сказал…

— Цезарь? — потребовал настойчиво, хотя и путалось ощутимо. Вдруг понял, что не помнит, какое сегодня число. Даже — какой год. Две тысячи седьмой или шестой?

— Извини, Джош, не успела. Он, наверно, ушёл куда-то. Но мы его найдём! Обязательно! Просто я очень торопилась к тебе…

— Дальше… — нет, шестой не может быть, тут же Мэва. Да, точно.

— Дальше начала искать хоть кого-то из вас. Позвонила ребятам отделовским. Ну, Эжену, Эрику…Переполошила их всех. Назвала свои координаты. А сама тоже пробовала искать, но я это не очень умею. Но тут повезло — такой всплеск силы, что у меня аж в глазах потемнело. Ну и «прыгнула». Смотрю, а там Беккер… С кинжалом… над тобой. Я «пэшку» вытащила… И, Джош, я его убила! Наповал! Джош…

Вот так у женщин начинаются истерики — отрешенно подумал, только сделать всё равно ничего не мог.

— Понимаешь, я его как увидела над тобой… Я не знаю, что со мной стало… Понимаешь, я хотела его убить! И убила…

Плачет. Хотел сказать, чтобы не плакала, поскольку поступила правильно — Беккер сволочь был. И вообще, спасала же. Крайняя необходимость, и всё такое. Потом осенило:

— Это твой первый, да?

— Первый… Да еще Светлый. Джош, я честно не хотела!

— Я знаю. Мы не убийцы, мы оперативники, — выскользнуло из подсознания коллективное «заклинание», которое сначала повторяли в Колледже, потом в отделе. Потом вспомнил еще кое-что.

— А… остальные? Здесь должно быть еще три мага… — похолодел.

Истерический смешок:

— А вот это уже ты. Я не знаю, что ты делал, но они… сдохли. Выглядело, словно ты у них энергию «пьёшь». И, кажется, у меня тоже выпил — не могу прыгнуть. Не могу тебя к медикам. Джош, я боюсь… — смеётся.

— Сдохли? — сглотнул. — Тела… здесь?

— Здесь. Я проверила, точно мертвые.

— Вот что… — нервный озноб озарения. — Нельзя, чтобы Верхние сумели к ним в мозги залезть… Мэва… тут должен быть мой «пэшка». Найди мне его.

— Зачем? Джош, ты как вообще-то? — руки возвратились, побежали по рёбрам, ощупывая.

Ну… Джош был… вообще-то. То есть никак. Но зато он отлично помнил, что нужно делать, чтобы информация не попала Верхним. Пример подал Богуслав Корчев. То есть, конечно, не он, а «верный» сотоварищ покойного некроманта. Приговорил. Ловко он. Направить чужую руку. У Корчева были серебряные пули, но будем надеяться, что и обычные сойдут.

— Дай пистолет.

— Что ты будешь с ним делать? — по крайней мере, всхлипывать, как сопливая девчонка, перестала. И то хорошо. А то Джош устал. Смертельно.

— Дай. Только бери аккуратно, не наследи.

Снова попытался сесть. Тяжело, но когда очень нужно… стиснул зубы. Накрыт оказался то ли чьей-то курткой, то ли плащом, не очень понял. Непослушными пальцами попытался удержать, но катастрофически сползало, и болели запястья.

— Что с моими руками? — Плюнул на непослушную одежду, решил вынужденной наготы не стесняться. В конце концов, все свои. А Мэва переживёт. Видала, и не раз, как она выразилась когда-то давно, «голых самцов». Под голым задом голый холодный камень. Странно всё-таки, что он не нагрелся ни капли. Голые пятки спустил на пол. Туго перебинтованные лодыжки тоже режет. — И ногами?

— Обряд, наверно. Порезы. Неглубокие. Я перевязала. — обнадёженый, попытался встать. Тут же отозвалось в голове. — Эй, ты чего?! Куда намылился?! Ложись.

— Пистолет… — снова стиснул зубы. Разлёживаться некогда. — Пистолет, Мэва. Просто дай мне пистолет.

Гремела и шуршала, и бормотала под нос ругательства. Джош тоже бормотал, только мысленно. Он все пытался приноровиться к болтающемуся, как в качку на корабле, миру. Пока мир одерживал победу с заметны отрывом.

— Нашла. Но тебе не дам, пока не скажешь, зачем.

Принципиальная. А Джош безнадёжно проигрывал в борьбе против целого качающегося мира. Стискивай тут зубы или не стискивай. Обессиленно, злясь на собственную беспомощность, опустился обратно. Было холодно и мокро. Мокро, похоже, от крови. А с головой непорядок от наркотика. Никак иначе. Сдался настойчивости подруги. И тому, что хмелём продолжало гулять по крови.

— Нужно тех… пристрелить… — мысли путались. Кажется, просветление было временным.

— Джош, ты меня пугаешь. Ты понял, чего сказал? Они уже мертвые. Давай дождёмся ребят… Они позовут Вадима. Телефон у меня разрядился… Ну, когда ты что-то там делал… Но они нас найдут, вот увидишь. С минуты на минуту…

— Я понимаю, что говорю. Не делай из меня идиота. — Да, забавное требование, когда идиота сделал из себя сам. Качественно и надёжно. Всем на удивление. — Мэва, послушай. Там, в их головах, информация. Очень опасная. Кое-что, отчего могут пострадать люди. Много людей. Нельзя, чтоб ее кто-то получил. Я тебе потом объясню. Нужно всего лишь… Как Богуслав некроманта, помнишь? Вот так…

— Всё равно не понимаю. Нужно… Погоди, нужно прострелить им головы? Но Верхние… Они же… Джош, погоди. Им очень нужен обряд. Ради него они тебя сканировали…

— И ослеп их милостью, — само выскочило. Крак! — как чёртик из табакерки. Откуда, Джош пока не знал. Что-то в нём стало другим. Что-то появилось. Чужая память. Но пока не было ни времени, ни сил разбираться. Это подождёт. Это потом. — Ну да. Я ослеп у них на столе. После первого сканирования. После ломки первого блока.

— Что?! — молчит, переваривая информацию. Долго молчит. Или это время в воспаленном, усталом сознании приобрело тягучую приторность патоки? И длится, длится, длится… — Ладно, потом. Сейчас скажи, ты уверен? Если они не выпотрошат Тёмных, они же снова за тебя возьмутся!

Джош определенно туго соображал — такая мысль ему и в голову не приходила.

— Возьмутся? Да, наверно… Мэва, дай пистолет.

— Ещё раз спрашиваю, ты уверен? Хочешь новое сканирование?

Глупый вопрос. Нет, не хотел. Но Мэва права — можно, конечно, уничтожить информацию в мозгах трупов. Но что делать с информацией в голове вполне живого Джозефа Рагеньского? А до неё доберутся. Уж будьте уверены. Выход напрашивался только один, и кардинальный. И он Джозефу не нравился. Хотя какая разница. Кому и что не нравится…

— Уверен. Дай пистолет, я всё сделаю. Только проверь, чтобы твоих отпечатков не было. Чтобы тебя не заподозрили. Ты здесь ни причём. Всё будет выглядеть, словно их застрелил я… Попробуй Беккера тоже на меня свалить. Хотя вряд ли выйдет. Ладно, по ходу сообразим.

— Оооо… Джош, это же… отстранение от должности и пожизненное заключение! Это же серийные убийства, убийства при исполнении!

— Ну, не при исполнении, а, скажем…. превышение допустимого уровня самообороны…. Не пожизненное, но по множественности составов… Лет двадцать… — педантично поправил. А про себя подумал и вздрогнул: «Только сажать будет уже некого…». — Это если получится. Если не догадаются. Никто не должен догадаться, что я специально… Хотя догадаются, конечно… Это элементарно проверить…

— И ты сядешь?! — испуганное недоумение. И следом мрачное. — Если отвертишься от сканирования.

— Ну дай же уже пистолет! И помоги подняться! — взмолился, снова пытаясь сладить с головокружением. Сейчас, пока вдруг не уплыл!

— Я сама, ты лежи. В лоб, да? Или еще Беккера? Чтобы наверняка.

Очень быстро — четыре выстрела. Потом трудное дыхание человека, борющегося с дурнотой, сдавленное:

— До чего противно, ты бы видел…

— А теперь сотри отпечатки и дай пистолет мне.

Долго и старательно лапал широкую, удобную рукоять. Мэва подняла с полу ту тряпку, набросила на напарника. Женская стыдливость. Зря. В морге всё равно голым валяться. Вертел в руках, ощупывал правильные, угловатые очертания пистолета. Какая нафиг эргономичная форма? У пистолета? Который вышибет мозги так, что ошмётки разлетятся на метр вокруг? С ума сойти. У кого о чём мысли, а у Джозефа Рагеньского о богатом содержимом собственной черепной коробки. Всё никак не мог решиться… Взяла злость — ну почему Гауф оказался прав? С самого начала? С того момента, когда пылко заявил, что Джошу следовало бы прострелить башку, если бы в ней содержались такие необходимые для Верхних сведения. Ну теперь уже точно содержатся, можно и не сомневаться. То есть, по-хорошему, дёргаться даже и не стоило. Проблема могла быть решена еще тогда.

— Давай, хватит уже лапать «пэшку», там теперь твоих отпечатков более, чем достаточно. Ты ляг, ага? Ребята нас найдут, я уверена. Жаль, я сейчас «прыгнуть» не могу… Тебе не холодно? Тебе бы одеться… И еще нужно обдумать, что будем говорить на даче показаний. Джош, я не хочу, чтобы ты в тюрьму загремел!

Болтает, словно и не лежат в помещении четыре трупа. И греется в руках П99. Так, значит, квартира… Матери. Жалко, что мама так и не завела второго ребенка. Может, еще заведет? Только не думать о том, как она будет рыдать на официальной церемонии. Голова кружится. Подташнивает. Мэва тоже будет плакать, хоть она и… И не узнаешь теперь, чего у неё там с Беккером было. Стучала или нет? Так… В Отделе никто плакать не будет. Мартен, возможно, произнесёт речь. Что еще остаётся?

— Мэва, Цезаря обязательно найди. — Перехватил поудобней пэшку. Непослушная порезанная рука заставляла морщиться. Затрясло. Пожалел, что под рукой нет бутылки. — Отдай обратно в школу или себе оставь…

— Что? Ты о чём? Ты…

Глубоко вдохнул, положил палец на курок. Прижал дуло к левому виску. Потому что Мэва шуршит откуда-то слева. Не попасть, не дай, Свет, в неё….

Вскрикнули. Толкнули в плечо, роняя лопатками на алтарь. Вместо «медленно и плавно спустить курок» вышло резко и коротко. Грохнуло так, что в ушах зазвенело. И упало куда-то за алтарь.

Но и только. Всего лишь оглушительное треньканье эхом в голове.

Пока обдумывал эту мысль — а она никак не складывалась, выходила совсем уж фантастической — за плечи снова схватили и затрясли. И заорали в ухо.

— Ты сдурел, да? Крыша поехала?! Ты чего вытворяешь?

Трясли больно. Только тогда сообразил, что жив. И что пистолет из руки выбили. Охватила злость — настрой к чёртовой матери! Снова заставлять себя…

— Отдай пистолет, — сквозь зубы, зло, хрипло.

— Ты не в себе, Джош. Ты только успокойся, ладно? Всё хорошо… Тебе давали наркотик, да? Ничего, придёт Вадим, он приведёт тебя в порядок. Парни скоро будут… Мы тут уже полчаса… Ещё минут двадцать…

Вот так разговаривают с буйнопомешанными.

— Отдай пистолет. Ты что, не понимаешь? Это единственный способ уничтожить информацию! Иначе она достанется Верхним! Тут никак иначе нельзя! Отдай!

— Нет. У тебя истерика. Я не понимаю, о чем ты, но застрелиться я тебе не позволю. Я так думаю, это у тебя сдвиг после обряда. Ты лежи, хорошо?

— Отдай! — потянулся. Схватил за запястье, с силой сжал. — Отдай. Отдай, или… Чёрт! Отдай же! Ты не понимаешь!

— Не понимаю. Ничего не понимаю! Ты мне так ничего и не расскажешь, да? Что у вас тут происходило? Нейтральные энергии? Обряд? И почему Беккер пытался тебя убить? Зачем ты сам пытался застрелиться? Что за….***?!

Вздохнул. Затопила вина за невольное облегчение, вызванное мэвиной вопиющей безответственностью. Не даст пистолет. Потом будет сканирование, автоматы в руках первоклашек, предсказанное Гауфом сумасшествие. Но это потом. А сейчас ощущение, будто казнь отменили. Слабость, тишина, холодно и легко. Наконец-то можно позволить себе расслабиться. Натянул тряпку посильней, подобрал колени к животу. Поза зародыша.

— Мэва, ты мне вот что скажи…

— Что? Холодно? Тут еще есть одежда. Твоя, кстати. Может, оденешься?

Нет, шевелиться не хотелось.

— Скажи… ты сдавала меня Беккеру?

Тяжелый вздох, почти стон.

— Может, не стоит сейчас об этом?

Может, и не стоило. Плыло и звенело, растекалось и кружилось. Уплывало вдаль. Хотелось спать. Сильно. Почти сдался. Только если не сейчас, то потом возможности может уже и не предоставиться. А это важно. Важно узнать, предавал ли тебя единственный человек, которому можно бы было доверять, или нет…

— Сейчас.

— Я тебя никогда не предавала, Джош, честное слово.

— Ты… и Беккер… пузырёк с наркотиком… Он всё про меня… знал.

Зевнул. Впрочем, от точного знания ничего теперь не изменится. Вот раньше хоть на неделю…

— Я тебя не сдавала. Хотя да, он приставил меня к тебе для слежки. Я должна была отчитываться о каждом твоем шаге, должна была подливать тебе какую-то дрянь в кофе… Я этого не хотела. Хотела вообще сказать, что потеряла… Или что использую средство, но оно не помогает.

— Вместо этого… подсунула мне?

— Так получилось, — в голосе стыд и раскаяние. И отчаянная искренность. — Я выкинуть хотела. Честно. Прямо в тот же день хотела выкинуть. Думала, на самом деле потеряла. И потом всё-таки нашла у тебя пузырёк и часть отлила, чтобы ты не отравился. И я докладывала про тебя, да. Но ничего секретного. Только потому, что он грозился отослать меня обратно, а к тебе приставить кого-то более исполнительного. Я боялась. За тебя боялась… Светом клянусь! Никогда, ни разу не предавала.

— Верю… — зевота сделалась катастрофической. Головокружение тоже. Лёгкое облегчение. — Мэва, если ты мне друг… пристрели. Нельзя, чтобы опять… сканирование… Я итак устал. Я не хочу. Нельзя.

— Ты мелешь чушь.

Ласково перебирали волосы у виска. Набросили сверху еще одну тряпку.

— Ты не должна позволить, чтобы сканировали. Ты… меня не бросай… Хорошо? Ни на минуту! Смотри, чтобы они не…

— Обещаю. Сейчас будут ребята. Скоро… Должны уже были прочесать район. Плохо, что я не могу с тобой «прыгнуть». Ты, по-моему, «плывёшь»…

Чтобы доказать обратное, выпростал руку из-под куртки, поймал мэвину ладонь где-то в районе собственного затылка — она там деловито распутывала запутавшуюся прядку — и сжал. И не выпускал.

— Ты меня не бросай. Смотри, чтобы никакого сканирования… Это не для меня, это… вообще. Нельзя допускать…

— Не брошу. Сейчас будут ребята. Слушай, было бы гораздо проще, если бы мы с тобой попробовали выбраться на улицу. Там бы я дошла до телефона… или, может, коммутатор заработал бы.

Серьезно обдумал предложение. С одной стороны, она права — подмога появится быстрей. С другой — холодно, муторно и вообще лень. Так прямо и заявил:

— Лень… Спать хочу.

Озабоченная рука пролезла под куртку к горлу, там повозилась, что-то проверяя. Аккуратно разрешили:

— Ладно, спи, не буду тебя трогать… Это, наверно, из-за ритуала. Сейчас ребята будут. Скоро… Дурацкий день, — чувствовалось, что «боевая подруга» взвинчена до предела, еще чуть — и взорвётся, как рождественская шутиха. Впрочем, Джошу сейчас было плевать. Он никого особо не ждал, ничего не хотел, кроме как лежать. И чтобы никто не трогал, и чтобы тихо и спокойно гудело, плыло и кружилось в голове — это снимало обязанность тщательно обдумывать произошедшее. Просто предыдущая полоса пакостей и злоключений подошла к концу, а новая еще не началась. И нужно пользоваться моментом.

— Да, дурацкий, — по инерции согласился, отрешенно изумляясь, насколько нелепо звучит определение, подобранное Мэвой. Сегодня Джозефа Рагеньского убивали, предавали, он сам убивал, его «пили», он «пил» в ответ. Мэва Коваль пристрелила своего первого, при чем собственного нынешнего начальника, при чем — «Хотела убить, понимаешь?! Хотела — и убила!»; потом практиковалась в стрельбе по трупам и спасала приятеля от приступа аутоагрессии. Если это всего лишь дурацкий день, то страшно подумать, что может случиться в кошмарный. Но в дебри софистики Джош погружаться не стал, предпочтя погрузиться в болезненно-дурную дремоту.

И ребята пришли. Эжен с напарником Андрашем, Эрик и тихая, спокойная Ангела, и грохочущая Элеонора со своим напарником, и еще Вадим, которого ребята в половине десятого вечера вытащили из дома по собственной инициативе — по сути Отдел остался без администрации после странного исчезновения пана Владимира, и давать распоряжения стало некому. Целый табор во вдруг ставшем тесным, переполнившимся вздыхающим и шуршащим эхом помещении. Помещение, кстати, разъяснилось — старый, не используемый по причине ремонта корпус специализированной клиники. Непонятной только осталась странная его безлюдность. Причины еще предстояло выяснить. Тут же закипела бурная деятельность. Об инциденте немедля сообщили в Верхнее, оттуда в помощь страждущим выслали временного исполняющего обязанности главы Отдела координатора, тут же выколупали на работу к их вящему неудовольствию и криминалистов.

Джоша суета уже не интересовала и не трогала, им занимался медик Вадим. Следующие часы запомнились слабо, урывками, и заставляли потом густо краснеть при случайном вспоминании.

— … Я некомпетентен в таких вопросах, Мэва, честное слово. Его нужно Наверх, раз уж его и в прошлый раз там лечили. Я же не знаю, что с ним делали, — медик поднабрался упёртости от осла, теперь хвастает.

— Я не хочу. Нельзя… Наверх, — слабо возражал Джош, кутаясь в тёплый чужой плащ. Перед этим кое-как натянул штаны, всё-таки стало стыдно.

— Он не хочет, ты слышал? — Мэва звенела, как пустой бокал под касанием столового ножа.

— Всё равно придётся, ты же понимаешь, — Вадим был устал и раздражен, и из посудно-столового набора более всего напоминал старую громыхающую кастрюлю.

— Нельзя. Не пойду Наверх, — ну а сам Джош оказался, разумеется, хрупкой вазой, раз уж его так обсуждают.

— Тихо. Молчи. Тебя не спрашивают.

— Вадим, он не хочет.

— Не возьму ответственность на себя. Извини, Мэва…

— Мэв, скажи ему…

— Джош, послушай. ничего страшного не произойдёт. Я пригляжу. Я же обещала тебя не бросать, ага? И не брошу, честное слово.

— Информация в моих мозгах…

— Я помню. Идём, Вадим. Сначала в Отдел, да? Ты его возьмешь? Я пустая…

— Возьму. Джозеф, давай осторожно…

Потом был уже Иерарх Кшиштоф, его мягкие прикосновения, опять на «ты», как и ко всем остальным пациентам целителя, как в самому Джошу год назад, и изумление:

— Это ведь отравление! И где ты успел темной энергии нахлебаться? Ну тут уж ничего не поделаешь, такое не лечится. Только ждать, пока само не пройдёт. Ну, руки-ноги я в порядок привёл, теперь отдыхай. А вы можете идти, панна…

— Панна Коваль.

— Так вот, вы можете идти, панна Коваль. С Джозефом всё будет в порядке теперь. Сейчас он будет спать, и проспит примерно до девяти часов утра. А вы устали, я полагаю.

— Мэв… — начинало уже действовать то успокоительное, что сунули в зубы мимоходом.

— Я помню, Джош… С вашего позволения, пан, я бы осталась.

И осталась. Тут уж не поспоришь. С женщиной спорить нельзя.

Глава 10

— Мэв?

— Здесь я… И поспать с утра пораньше не дашь? Я, знаешь ли, в кресле не особо выспалась.

— Извини, молчу. Просто я должен был убедиться… Спи дальше.

— Поспишь тут. Отвратительное кресло! Спина разламывается! Зубы не чистила! В душ хочу! Неделю не высыпалась! Даже расчёски с собой не захватила! Салфеток гигиенических нет! И сегодня день насмарку! Задолбали все! Сидела бы у себя в Колодне и в ус бы не дула! Зарплата нормальная, жить можно! Чего не сиделось?!

«Это у неё вчерашнее выходит», — сообразил Джош. Ну и пусть выходит, стресс как-никак. Она ж не оперативница, она ж эксперт. Наконец, выдохлась. Вздохнула:

— Ты сам-то как?

— Нормально. Извини, что так вышло, — почувствовал легкие угрызения совести. Действительно, Мэва-то, пока напарник дрых без задних ног… — Не хотел тебя во всё это впутывать…

— Поздно. Уже впутал. Ладно, теперь только шесть, пробую спать дальше. Не хочешь пригласить даму к себе в постель? Шучу-шучу…

В следующий раз Джош проснулся определенно несколько поздней, чем следовало. Проспал, в общем. При чём проспал самое интересное. Шум, быстрые перешептывания, дверь открылась и закрылась, а потом сразу стало тихо. Неуверенно позвал:

— Мэва?

Ответила не Мэва. Судя по голосу, мужчина лет пятидесяти, хрипловатый и вежливо-равнодушный.

— Панна Коваль ушла по своим делам, пан Джозеф. Вы достаточно пришли в себя, чтобы ответить на несколько вопросов?

— Кто вы? — с тоскливой обреченностью сел. Значит, началось. Теперь будут мурыжить и мариновать на допросах.

…Разумеется, Маль был хитрым старым лисом…

Но Маль уже год как мёртв, да и причём здесь Маль?!

— Так кто вы?

— Иерарх Марцин, Координатор отделения безопасности при Камере по борьбе с парамагической преступностью в восточноевропейском регионе, — официально представился пришелец. — Мои полномочия заключаются в ведении дела о незаконном использовании магических энергий и серии убийств, произошедших в связи с таким использованием. Так вы готовы ответить на мои вопросы? Ваш лечащий врач сказал, что вы должны были уже прийти в себя.

— Пан Кшиштоф? — уточнил Джош. Эх, пана Кшиштофа бы сюда… — Ага. Я отвечу. Если смогу.

— Замечательно. Вы сначала позавтракаете? Нет? Как пожелаете, — скрипнуло кресло. — Для начала поясню некоторые моменты. Вечером шестого ноября работниками метеорологической службы были зафиксированы необычные скачки спонтанных природных энергий, но поскольку скачки наблюдаются в течение последнего месяца, данные всего лишь внесли в журнал наблюдений, не сообщая о явлении в вышестоящие органы. Однако приблизительно в половине девятого вечера этого же дня фиксируется особенно мощный всплеск непонятной этиологии в районе старого кирпичного завода на окраине города. Поскольку координаты всплеска определены с довольно большой погрешностью и указывают на комплекс административных и гражданских сооружений, то специалисты лишены права непосредственного исследования места явления без проведения согласительных процедур. Они направили прошение в вышестоящий орган. В то время, когда они дожидались ответа, на месте происшествия работает независимая группа специалистов из отдела по борьбе с парамагической преступностью, ваших, Джозеф, коллег. Они ищут некий пропавший со связи объект охраны. Я думаю, вы понимаете, о ком я.

— Ищут меня, я знаю. Их Мэва Коваль переполошила. Что дальше?

… И, признаться, без Маля куда удобней. Всё ему чего-то надо было, всё хотел…

— А дальше всё просто. Ваши коллеги прочёсывают район, совершенно не подозревая о наблюдениях метеорологов, добираются до корпуса номер четыре Лечебницы Святого Андрея Боболя, где обнаруживают явные следы ритуальных действий, а так же пять трупов с пулевыми ранениями…

Джош нахмурился — пять? Беккер, каштановолосый, светлоглазый, молчун… Ах, да, убитый в самом начале Светлый с дурными наклонностями. Тот, который был не прочь подпитаться нейтральными энергиями, но самому марать руки убийством ближнего — увольте.

— … Затем вы в состоянии, судя по заключению фельдшера Отдела Вадима Колеськи, наркотического опьянения и шока, со средневыраженной кровопотерей, и ваша напарница панна Мэва Коваль в стрессово-возбужденном состоянии. Далее, предметы явно ритуального характера… Думаю, полный перечень приводить не имеет смысла, отмечу только, что в том числе обнаружена и считающаяся утерянной чаша Валира. Согласно легенде…

— Знаю, — нетерпеливо перебил Джош. Его уже изводило любопытство — к чему клонит собеседник? Зачем такие длительные вступления? Как следует из курса тактических методов ведения допросов, сейчас пан Марцин использует прием создания представления об осведомленности следователя у допрашиваемого. Суть приема — показать, что мы, такие умные и догадливые, давно уже всё знаем, а от тебя, дурака, требуется только чистосердечное… — Что дальше?

— Дальше вы с напарницей были отправлены к медику, на месте происшествия проведена экспертиза. На этом этапе поступили данные от метеорологов. Вырисовывается следующая картина. Первым был убит предположительно Светлый телекинетик, с третьей зоны близкого выстрела огнестрельным снарядом девять миллиметров, из короткоствольного боевого оружия. Со значительной вероятностью из найденного на месте происшествия пистолета «Вальтер» П99QA. Затем, скорее всего часа через полтора после первого убийства, но эксперты еще затрудняются назвать точное время, был убит второй Светлый маг. Ваш непосредственный начальник, Джозеф, пан Владимир Беккер. Пуля прошла в области левой подмышки по прямой, повредила левый желудочек сердца и завязла в тканях легкого. Почти мгновенная смерть. Выстрел с расстояния примерно в пятнадцать метров. Ну и, наконец, три оставшихся трупа — вторая зона близкого выстрела, три одинаковых слепых ранения в затылки. Тот же калибр, то же оружие. Причем непонятно, как убитые могли подпустить убийцу к себе настолько близко и почему не сопротивлялись. Иных повреждений на телах не обнаружено.

Собеседник умолк, предлагая Джошу как-то прореагировать на столь обильно излитую информацию. Джош же предпочел промолчать. Демонстративно зевнул и потянулся. Сами все скажут и сами всё спросят. Да, а позавтракать было бы весьма неплохо. Задумчиво поскрёб обросшую щёку — поналезло щетины, что у кактуса.

— Так и? — не выдержал игры в молчанку пан Марцин.

— И? — делано изумился Джош. — Если вы хотите услышать моё мнение о характере ранений и причинах смертей, то, пожалуй, не по адресу. Я ранений не видел и не увижу, а специалист у нас Мэва.

— Вы прекрасно всё поняли, Джозеф. И прекрасно всё знаете. Это вы их всех убили, не правда ли? За исключением разве что Беккера, которого, похоже, пристрелила ваша напарница. По крайней мере, маркировка бойка её пистолета совпадает со следом на гильзе. Судя по всему, её действия можно квалифицировать как крайнюю необходимость — она ведь вас спасала? Остальные — ваших рук дело — на пистолете ваши отпечатки. Больше некому. Так зачем и, главное, как вы продырявили им головы, Джозеф? Как умудрились? Это уже чертовски походит на преднамеренные убийства или превышение уровня необходимой самообороны. А это на десять лет тянет, если не докажете состояние аффекта.

Во всяком случае, пока Мэву не трогают. Иерарх ясно выразился — крайняя необходимость. Это разве что на выговор и лишение премии тянет, а так нормально.

…И даже проще без него стало, он вечно всех дёргал. Задолбал…

— Вы официально предъявляете мне обвинения? Я получаю статус подозреваемого? — деловито, почти равнодушно осведомился Джозеф, поднимаясь. Что он собирается делать, Джош не знал, но сидеть на одном месте надоело. Обнаружил в изголовье кровати столик, принялся перебирать разложенные на нём вещи — какие-то тряпки, пузырьки — не очень понимая, что желает найти. Возбуждение поднималось выше и выше. Всё происходило в точности так, как он предполагал. Только бы на сканирование не потащили. Но на этот раз «добровольца» им из Джозефа Рагеньского сделать не удастся.

Собеседник замялся.

— Нет. Разумеется, для официальных обвинений еще рано. Пока готовы только предварительные заключения экспертов. Я всего лишь надеюсь, что вы разъясните ситуацию, не заставляя нас подозревать вас в совершении преступления.

— К сожалению, ничем не могу помочь, — пожал плечами Джош. — Видите ли… если вы еще не заметили, я слеп. Я ничего не видел, и вряд ли могу выступить свидетелем.

На столике обнаружились: два полотенца, шприц в упаковке, щётка для волос, косметичка, какая-то книжонка, три флакона непонятного содержимого, но подозрительно-парфюмерного аромата. Похоже, Мэва успела обжиться в палате напарника. Хозяйственная.

— Хорошо. Выражусь предельно откровенно, чтобы в дальнейшем между нами не возникало недопонимания. Про вашу слепоту я знаю. Я, извините, не совсем идиот. Это раз. Два — я прекрасно осведомлен о специфике вашего задания, я член Малого Круга. Вам было поручено восстановить порядок известного вам обряда. Действия же ваши выглядят так, словно вы намеренно уничтожаете свидетелей по данному делу. А это, знаете ли, несколько сомнительно… С любой точки зрения.

Джош глубоко вздохнул. Аккуратно расставил флаконы, сложил полотенца стопкой. Разумеется, господ Верхних мало волнуют преднамеренные убийства каких-то там Тёмных (да даже и Светлых, если для пользы делу!), им информацию подавай. Спокойно, очень спокойно заявил:

— Сначала разберитесь, а потом уже лезьте с обвинениями. Это раз уж вас на откровенность потянуло. И вообще, если это не допрос, то я совсем не обязан отвечать на ваши вопросы. А если допрос, то отвечать я согласен только в присутствии своего защитника и законного представителя. Да. и после предъявления ордера.

В голове опять странно позвякивало. Совсем как вчера после алтаря. Кшиштоф говорил про отравление. Наверно, оно.

— Вот как? Да ордер-то выписать не проблема, сами знаете… Просто не хотелось бы доводить дело до… — многозначительная пауза. — Джозеф, мы не будем возбуждать дело, если вы просто расскажете нам правду. Сами знаете, как нам важна информация…

— Боюсь, я ей не обладаю. — Джош совсем уж идиотом тоже не был. Прекрасно понимал, что не мытьем, так катаньем этот Марцин своего добьётся. Тут нужно продаваться — и подороже. И выторговать время на приведение в порядок новой памяти. Которая пока молчит, но каша в голове весьма и весьма. Уйма новой информации, с которой пока не знаешь, что и делать. Вот например, зачем здесь Маль? В голове?

— А знаете что?… Я, пожалуй, отвечу на вопросы… При одном условии — задавать их будет Иерарх, который в прошлом году принял решение о моем сканировании. Я не знаю его имени, я почти ничего не помню. Но хотелось бы поговорить.

— Любопытное условие, — прицокнул Иерарх. Впрочем, прицокнул удовлетворенно. — Но принято. Думаю, разговор можно устроить.

Дверь мягко проскрипела.

— Время истекло, пан Марцин. Моему пациенту пора завтракать и принимать лекарства, — строго сообщил пан Кшиштоф с порога. Протопал тяжело, принося с собой какие-то медицинские запахи и ощущение плохо сдерживаемого раздражения. Интересно, откуда такая неприязнь к высших служителей Света друг к другу?

— Да-да, мы уже закончили.

Джошу или показалось, или Марцин пасует перед твердокаменной решимостью целителя Кшиштофа.

— Тогда, Джозеф, я передам ваши условия Кругу. До скорого свидания.

— До свидания.

Некоторое время после ухода неприятного гостя в комнате было тихо. Потом Кшиштоф зашуршал полиэтиленом, застучал стеклом.

— Так как ты себя чувствуешь, Джозеф? Я очень не хотел допускать к тебе Марцина, но он был настойчив, как таран.

— Всё нормально, — звон начинал раздражать. Прибавилось легкое головокружение. Впрочем, это мелочи перед перспективой десяти лет одиночки.

— Хорошо, если так. Чего он от тебя хотел? Это всё дело годичной давности?

— Оно, — Джош был предельно лаконичен. На столе звякало, очевидно, означая какие-то неприятные процедуры. Скорее всего, будут колоть иголками.

— Надеюсь, тебе не предлагали новое сканирование? Имей ввиду, на это раз тебе вряд ли повезет. Оно тебя или убьёт, или сведёт с ума.

— Не предлагали пока. Впрочем, заставят, если приспичит.

— Заставлять не имеют права, ты Светлый. Могут крайнюю необходимость заявить, могут попробовать поднажать неофициально… Есть у тебя, на что нажимать?

Разумеется, есть. Об этом — Джош сглотнул — сегодня явно и недвусмысленно заявили. Десять лет. Хороший нажим, крепкий. Или вы, пан Рагеньский, все чистосердечно, или вот. Ну, хоть какой-то, а выбор. И на том спасибо. Сухо кивнул:

— Разумеется. У всех есть, я не исключение.

— Просто не поддавайся на провокации. А что касается крайней необходимости, я в любом случае дам заключение, что сканирование тебе категорически противопоказано. Пока еще мое заключение хоть чего-то стоит…

…Никогда и ничего его заключение не стоило. На самом деле. Наплевали один раз, наплюют и во второй, — стукнуло в виске. — В прошлом году он то же самое говорил…

— Повернись-ка ко мне… За… Филейную часть подставляй. Витамины, общеукрепляющее…

Ага. То на задницу приключения, то вот — витамины. Поморщился, припоминая — теперь уже было, что припоминать. Славно мозги прочистили.

… - Я не думаю, что это разумно, Рафал. Он может умереть. Оклемается, попробуете гипноз…

— Вы идиот, Кшиштоф! Никакого гипноза! Он опративник. вы в курсе?

— А, ну да… Они невосприимчивы… Что, настолько невосприимчивы, что хороший специалист не пробьётся? Они вообще не поддаются гипнозу?

— Поддаются. В транс входят, как и все прочие люди. Но они тренированные — погружаются в строго разрешенные воспоминания. Что-то из детства чаще всего. Их два года тренируют. В конце концов вырабатывается рефлекс. А вообще, до гипноза парень еще дожить должен. Сам говоришь, шансы невелики. И ещё меньше шансов, что он будет в своем уме. А сведения нужны срочно.

— Сканирование его убьёт. Я подписаться готов.

— Крайняя необходимость, Кшиштоф. Я, как председатель Круга, снимаю с вас ответственность.

— Очаровательно. Перед кем снимаете, перед Светом? Заставите мою совесть заткнуться? Рафал, не вздумайте его трогать! Я подам протест!

— Возвращайтесь к нему. Ему нужна ваша помощь…

Внезапно, пока потирал обиженную «филейную часть», пришло в голову:

— А ведь я ослеп во время сканирования, и вы это знали. Почему мне не сказали?

Вопрос повис в воздухе, пока Кшиштоф звякал стеклом. Неторопливо, размеренно шуршал целлофаном. Стучал и журчал. Потом стихло. Сунули в руки стакан:

— На, пей. Полезно.

Подумал, что ответа не дождётся. В стакане плескалась горечь, пахло остро и пряно — имбирем, корицей, перцем и гвоздикой. Что бы там ни было, а все же со специями перебор. Обманулся в предположениях. Сокрушенно вздохнули:

— Ну и знал бы ты, и кому от этого легче бы стало? Зрение твое, сам понимаешь, не возвратилось бы. Ещё бы нервничал попусту. — Хорошо, когда все умные-разумные вокруг, один только Йоська-дурак. Растолкуют же всё, объяснят. Почему некрасиво в носу ковыряться и как сильно Верхнее заботиться о душевном покое своих подчиненных. — Да и подписку с меня взяли о неразглашении, когда дело засекретили. Можно было компенсацию выбить, конечно, но ты сам отказался.

Смутно-смутно помнилось — да, приставал с какой-то защитой прав, требовал чего-то. Было дело. В голове опять глухо стукнуло и поплыло. Крутнулось, как если бы юлу запустили в мозгах. Коротко мелькнуло и пропало. Аромат от стаканчика поднимался просто удушающий. И еще не совсем здоров.

— Что я пью?

— Полезная штука. Восстанавливает силы. Мой собственный рецепт. Допивай, да запущу к тебе твою подругу. Она к тебе уже полчаса пробивается.

Подруга… Да. Разом потеплело в груди. Мэва не бросит, теперь точно. Только как бы ей боком не вышло…

Запах от варева по «собственному рецепту» Иерарха Кшиштофа определенно раздражал, и едва ли не он был причиной налившихся болью висков. Терпимой, впрочем, но оттого не менее неприятной.

— Да, пусть заходит. Она меня вытащила из этого… этой передряги.

— Тебе видней. В общем, я делаю медицинское заключение и заверяю его в Круге. Сейчас, пока Марцин еще не опомнился. А ты держись, не поддавайся…

Затошнило. Потому что пятно перед глазами было… синее. Пятно перед глазами… было. Густое, переливчатое, кляксой в непроглядном бархате слепоты. Его не должно было быть — ему просто не откуда взяться. Но вот оно — колышется и плывёт. Отставил стакан, замотал головой — пятно не исчезало. Потер вискИ — не исчезало. Голос Кшиштофа отдалился, сделался глухим, как из колодца, невнятным.

— Что вы мне…подмешали? — с трудом вытолкнул из себя клок скомканного воздуха. Схватился за спинку кровати, пытаясь привести реальность в порядок. Вместо это разглядел, что пятно в темноте не одно — есть еще слабое колыхание чего-то зеленовато-расплывчатого, и есть тонкие царапины алого по темноте, как по закопченному стеклу.

— А что такое? Голова кружится? Тошнит?

Синее пятно колыхнулось, покрываясь бисеринками серебра. Осторожно лёг, прикрыл глаза, отвернулся. Прошло. Почти. Слабый, размытый фантом зеленой бабочки там, где должна быть стена. Не так — где должно быть непроглядно темно.

— У меня галлюцинации, кажется. Зрительные.

— Так, погоди. Лежи. Наркотик тебе давали, но я вывел… Так, у тебя нет аллергии на какие-нибудь травы? На имбирь или корицу? На кровохлебку? На душистый перец?

— Нет. Никогда не было… Что со мной?

— Спокойно. Такое иногда бывает. После всего, что тебе пришлось пережить… Ты что-то видишь, я правильно понял?

Зеленая бабочка в черной шторе кокетливо махнула крыльями и пропала. И опять эти алые царапины паутиной трещин.

— Ага. Пятна. Разноцветные. И паутина.

Захотелось уткнуться в подушку, чтобы прекратилось издевательство. Я слеп, чего вам от меня нужно?!

— Занятно. Дай-ка гляну. Расслабься. Я Поверху…

Царапнуло. Джош даже не понял, где, но царапнуло. Как бывает, зудит под кожей, но как не старайся, зуда не уймёшь. С досадой дёрнул плечом. Дискомфорта, впрочем, это не устранило. Неприятное ощущение коготков — опять где-то под кожей. Противно.

— Этот ваш рецепт…

— Спокойно. Настойка, скорее всего, ни при чем. Я ж говорю — это нормально для организма, перенесшего… Свет! Погоди-ка…

Что «погодить», Джош не знал, но ощущения становились все неприятней и неприятней.

— Что вы делаете? Перестаньте…

И опять это синее пятно, распростершее лапы над ни в чем неповинным Джозефом. И зашевелилось — отвратительно до тошноты.

— Ты что-то чувствуешь? Расскажи, что, — в голосе собеседника Джошу почудилась совсем даже не забота о состоянии пациента, а скорей интерес естествоиспытателя, следящего за любопытным экспериментиком из разряда курьёзных.

— Царапается. И пятна. Пятно. Синее. Шевелится.

— Занятно. Сосредоточься. Что ты чувствуешь?

— Покалывание… Да, покалывание, — опять легкое и неприятное, но уже вполне определенное.

— Где? Ну-ка, еще раз. Чувствуешь? — нет, определенно — в голосе Кшиштофа прорезался неуместный азарт.

— Покалывание в области шеи.

— Правильно. Именно в области шеи. А теперь?

— Теперь ниже. Что вы делаете? — нетерпеливо

— Погоди, это интересно. Если это то, что я думаю… Невозможно, — предвкушение сладкоежки при виде огромного торта. Да чего он там делает?! — Ну-ка, в третий раз. Где колет?

— В области левого плеча, — сдался Джош. Тем более колоть перестало, а к слабой пульсации алой паутинки перед глазами парень уже начал привыкать.

— Отлично. А теперь, пожалуйста, опиши мне пятно, — Кшиштоф явно к чему-то клонил, к чему, Джош понять уже не пробовал. С непривычки описать оказалось сложно — просто отвык от зрительных ощущений. Даже сны уже перестали почти сниться. Так, изредка обрывки фраз, ощущения. Как у младенца, наверно.

— Синее. Большое. Близко перед глазами, — формой пятно напоминало то ли морскую звезду, то ли оплывшего шоколадного медведя. — Что это? Вы же уже поняли, да?

— Имей терпение. Нужно убедиться. Скажи, пятно шевелится?

Как по заказу, пятно дернуло правой лапой-отростком и придвинулось ближе.

— Да. Такое… отростком правым дёргает. Так всё? Теперь вы скажете?

— А сам не догадался еще? Ну?

Сердце забилось в горле. Догадываться… Джош не смел. Просто если догадка окажется неверной, будет очень больно. Не травил бы душу уже, чего нервы треплет?!

— Скажите сами, — слабо попросил, отворачиваясь от пятна. То, впрочем, дернулось и само уплыло куда-то в сторону.

— Тогда начну издалека. Помнишь, мы говорили про то, что Способности ты на самом деле не потерял, просто стал медиумом?

— Ага, — нервно хрустнул суставами пальцев.

— Так вот, сейчас медиумом ты быть перестал. Почему, тебе видней. Я не знаю, что у вас там произошло…

— И? — Ну, не тяни же! Это пытка почти!

— Ты снова маг. Обычный. И сейчас это не галлюцинации. Это «верхнее» зрение. Состав, который я тебе дал, на «простеца» действует как общеукрепляющее. А у мага усиливает Способности.

Помолчал, давай осмыслить и поверить в сказанное. Закончил:

— Так что синее пятно — это я. Если еще помнишь, то Светлые поверху имеют расцветки от нежно-желтого до глубокого фиолетового, Темные — от грязно-бежевого до черного. Чем слабее маг, тем более блеклая у него аура. У иерарха цвет может быть любым, но обязательно насыщенным. Я вот не знал, что я, оказывается, синий. Да, и еще эмоции. Они, если помнишь, тоже влияют на цвет ауры. То, каким образом ты увидишь потоки энергий, будет зависеть от их природы.

— Я… — слова застряли в горле. Неловко поднялся. Огляделся по сторонам. Синее пятно отодвинулось к слабой палевой тени и там замелькало в воздухе маленькой светящейся точкой. Понял — склянка с тем составом. Отвернулся, наткнулся на сеть энергетических линий, сплетенных в стену, очевидно. Лазарет, магия здесь повсюду. — Я теперь могу видеть?

— Ну, я бы выразился иначе. Зрением в полной мере это назвать нельзя. Просто чувствительность к магии. «Верхнее» зрение, «нюхачество». Только ауры людей и магические артефакты, циркуляцию энергий. И не всегда. Очень большие энергозатраты. Кто-то держит «верхним» всего пару минут, кто-то может работать поверху часами. Я ведь не знаю, какими Способностями ты обладал до несчастного случая.

— Средними. Очень средними, — признался огорченно. Да, так примерно и говорили — чтобы смотреть Поверху, нужно талант иметь. Поэтому сам Джозеф вторым зрением никогда не пользовался. Просто не знал, что может. Оттого и не понял сейчас, что произошло. — Но на оперативке хватало.

— Ясно. Значит, запас у тебя небольшой. Полчаса-час в сутки при экономном использовании потенциала. С помощью усилителей можно довести до двух. Но нужно научиться контролировать. Какими еще способностями ты обладал?

Обиженно поджал губы — только дали, а уже забирают?! Всего час в день? Хотя нет, не всего — целый час! Ощущать себя почти нормальным! И даже магом! И даже — почти зрячим!

— Пирокинез, «прыжки», самая малость телекинеза в пределах видимости. Там, камень подтолкнуть, сдвинуть какую-то вещь. Сложные плетения с небольшими энергозатратами удавались. Необходимый боевой комплект, не более того.

— Попробовать не хочешь? Что-то одно, не усердствуй.

Сел и задумался. Что попробовать? «Прыжки» не стоит — прыгать из Лазарета бессмысленно, барьеры не пропустят. Да и зачем? Телекинез? Ну, он случался раньше только по большому вдохновению. Остались примитивные «файеры». Уже давно забыл, каково это — держать на ладони крохотный клочок пламени. Кажется, тепло и чуть колко, но не жжется. И нужно всего лишь сконцентрироваться и представить в ладони легкость и слабый приток крови. Это вообще-то совсем несложно. Даже ребенок справится. Не зря среди магически одаренных детишек так много пироманов.

И стало страшно. А вдруг, да не выйдет? Вдруг это намешанное Кшиштофом зелье, и оно закончит свое действие с минуты на минуту, опять погрузив в темноту и беспомощность? Не попробуешь, не узнаешь.

— Сейчас. Я «фай» попробую.

Собственная рука — вот дела! — оказалась длинным бесформенным отростком нервно-зеленого оттенка. Не совсем то, чем Джош привык считать свою конечность, но и то давай сюда. Теперь способности. Как там было? Сосредоточиться.

И вышло то ли само, то ли по чистой случайности — огненный шарик неожиданно оказался не оранжевым, а ярко-бирюзовым, пульсирующим трепещущими лепестками. Долго он, впрочем, не продержался — тут же спрятался обратно в ладонь.

— Молодец. Но достаточно. Не трать зря силы. Несмотря на настойку ты еще очень слаб. Энергию из тебя тянули, по всей видимости.

— Да, наверно… Теперь я маг? Снова? Маг…

Запоздалый ступор.

И гавканье за дверью. Цезарь? Нашёлся?! Глянул — подтвердить догадку мешает перегородка двери. Сквозь неё просвечивает, но очень уж слабо.

— Маг. Ладно, у меня и еще дела, кроме тебя, есть. К тебе вечером загляну. Состав будет действовать часа полтора. Потом поглядим. Но тянет это как минимум на диссертацию… Ведь ты позволишь провести пару тестов? Кое-что посмотреть? И выписки из личного дела, из карточки колледжа? Только то, что касается способностей?

— Да, разумеется…

Рассеянно кивнул, жадно вглядываясь в густую сеточку двери. Около года перед глазами стояла непроглядная завеса, а тут… Хоть непривычно, хоть только намек на зрение, хоть с ним еще осваиваться и осваиваться. И сейчас — шел бы уже Кшиштоф своей дорогой, дал бы уже…

В дверь постучали. И дожидаться, пока изволят ответить, не стали. Дверь хлопнула.

Пятно-Мэва оказалось совершенно ртутным, чрезвычайно подвижным и живым. Все меняло оттенок с густо-серебристого на жемчужный, а то и вовсе на небесно-лазурный по краю. Или вот пошло рябью алого беспокойства.

Цезарь был другим. Животные вообще к магии никакого отношения не имеют (кроме кошек, разумеется), поэтому искать в них хоть искру энергий занятие пустое. Так вот, Цезарь выглядел иначе даже, чем можно было бы нафантазировать при самом буйном воображении. Нечто векторно-стрельчатое, словно короткими штришками вырисованное, постоянно меняющее цвет от одного до другого края радуги — от красного до фиолетового через долгие переходы оранжевый-желтый-зеленый. И пёс Джошу понравился снова — как если бы познакомились впервые. Приятный такой, жизнерадостный.

— Так, я пошел. Оставляю вас, панна Коваль…

— Ага…

— И не позволяйте ему утомляться. Злоупотреблять… Пошёл, в общем.

— Ага…

— Джош, что случилось? У тебя такое лицо…

Серебристый пингвиненок и целеустремленный разноцветный дикобраз — Джош видел.

— Или ты… Что случилось? А у нас неприятности, знаешь?

— Какие? — механически спросил. Провел по щеке — мокрая. Это глаза с непривычки побаливают, и немного жжет. Никакие неприятности сейчас не сумели бы развеять радужности настроя. Сейчас, когда собственные ладони — зеленые, как капустные листья — утопают в густых переливчатых штрихах шерсти Цезаря, неприятностей случиться точно не могло. Тем более и Цез рад, все руки обслюнявил. — Ты отыскала Цезаря?

— Не я. Цезаря подобрали прохожие и отвели в ближайший собачий приют, там догадались, что Цез поводырь. Испугались, что если собака без хозяина, то с ним что-то случилось. Начали наводить справки. Поводырей в городе не так много, ты же знаешь. И школа кинологическая их одна готовит. Так что вышли на твоего тренера, а тот сообщил в Отдел. Оперативно.

Много говорит. Когда говорит, начинает переливаться палевым и бежевым. Волнуется.

— Нужно будет им хоть спасибо сказать…

— А про неприятности узнать не хочешь? — в раздражении тут же оделась густой серостью. А потом вдруг замерла — в одном цвете, палево-растерянном. — Джош… ты меня видишь?! Ты…

— Вижу. Поверху. Способности возвратились.

— Ооо…

Подошла. Бесцеремонно отодвинула пса. Присела рядом — тёплая, тяжело прогибает кровать своим весом.

— Джош, это… невероятно! Это же здорово! — порывисто обняла. Обнимать у женщин в крови, но сейчас эта женская привычка Джозефа почти даже не раздражала. Смотрел — насмотреться не мог. И паутина стен, и буйство красок, и прояснившиеся очертания предметов. Ненадолго, да. Но, черт побери…

— Здорово. Да…. Цез, иди сюда тоже. Иди, поглажу.

— Так тебе больше не нужен поводырь? Ты теперь зрячий?

— Нет. Это другое, наверно. Это магия, понимаешь? А у меня особых способностей никогда не было.

Но ей, кажется, плевать на все возражения. Алым тюльпаном расцветилась.

— Зато ты маг. Снова! Слушай…

Отстранилась, поднялась. Показалось, или пятно чуть поблекло?

— Как ты себя чувствуешь? Нормально? Но выглядишь вроде ничего… Так вот, у нас неприятности.

— Ну?

Цезарь все-таки интересный — штрихи эти… Карандашей цветных взяли и набросали торопливо и пёстро, а потом отошли в сторону, узрели, что натворили, и давай все по-новой разрисовывать. И опять сплошь разноцветно и крикливо. Забавно.

— Мне предъявили официальное обвинение в преднамеренном убийстве. Даже в нескольких. Пана Беккера и троих Тёмных на меня свесили. И еще одного Светлого нашли, не знаю, на кого списать. Отобрали «пэшку», все амулеты, нацепили на меня блокатор боевых способностей, отстранили от расследования и взяли подписку о невыезде.

— Ээээ. Что? — протараторила на одном дыхании, и Джозеф сначала не понял. Зато когда понял… — Так. По порядку. Погоди… Тебя обвиняют в серии преднамеренных убийств?

— Да. Именно.

— А… я? — этак обиженно вышло — вроде как дитяте тут старалось, делало, а пришёл кто-то другой, и пожалуйста, всю славу себе заграбастал. — Как же я?

Вздохнула, подёрнулась серенькой пленочкой.

— А никак. Ты безвинная жертва, да еще вроде как беззащитная. Пока тебя резали, как барана, пришла я и всех перестреляла. Терминатор в отпуске.

Ещё и шутит. Меж тем за множественность составов, да за преднамеренное, да превышение должностных — это ж пожизненное выходит! Джошу бы еще, пожалуй, скостили со скидкой на слепоту и прочую ущербность, но Мэве — никогда. Вот же…! Потом допёрло окончательно — и похолодел. Ловко, ловко… Сам Джозеф, вот честное слово, готов был идти под суд, во всем сознаться (в меру приличий, разумеется, несовершенство мира он на себя брать не собирался) и сидеть себе. Зато с чистой совестью. Не стыдно пред Гауфом. Но чтобы Мэва?! Нет, всё-таки гады. Мэве сидеть Джош не позволит. Шутит, а сама искрит почти истерикой.

— Тихо. Спокойно. Дай, подумаю. Цез, не мешай… А как же мои отпечатки на пистолете? Они же провели экспертизу? Бойки-то пронумерованные. Странно. Потребуй копию отчёта.

— А то сама не знаю! Уже затребовала… Но я всё аккуратно делала, честное слово!

— Шшшш… Тихо. Не забывай, где мы находимся. Да-да, ты у нас эксперт, я знаю. Просто никак сообразить не могу. Ну, Беккера еще можно на тебя списать, и то только как грубую неосторожность. Но Тёмных? Вот что, если они не провели полную экспертизу тел со всеми выкладками, потребуй. Жми на то, что они погибли не от ранений. Хотя это не поможет, если они хотят тебя засадить… Так, вот что… Мне должны устроить встречу с одним Иерархом. С тем, который… Впрочем, не важно. Нужно собрать побольше бумажек. От независимых экспертов, если такие остались.

— Ага, ага… Наивный. В отделе на меня смотрели, как слон на муху. Я им никто, я у них и года не отработала. Кто там ради меня подставляться-то станет?

— Ради тебя, может, и никто… Нужно позвонить Гауфу. Попросить его поговорить с Джеромом. Раньше времени не сдавайся. Если совсм край — я во всём признаюсь и всё подпишу. Сидеть я тебе в любом случае не позволю.

— Не смей. Знаешь что, я пойду, ладно? А то…

Рябь и блики. Но уже не разберешь, в чем причина. Смазанное всё.

— Ты домой? Подожди тогда. Может, меня уже отпустят отсюда. Вместе пойдём.

— Я пойду.

— Мэв? — давало о себе знать некоторое истощение. Рябь и блики никуда не делись, но стали блеклыми и монотонно-серыми.

— Ей-богу, разревусь сейчас! Не знаю я, почему! Устала, наверно. В горле уже эти твои тайны и обряды стоят. Пойду, а то, честно…

— Мэва, сядь. Сядь, я тебе говорю, — нет, определенно, действие кшиштофова зелья заканчивалось. — И расскажи толком.

— Нечего рассказывать… Просто устала. Знаешь, я ведь вчера первый раз человека убила. Я прибежала, увидела… Я думала, ты мертвый. Кровищи, этот с кинжалом, воняет мертвечиной… Я не знаю, что на меня нашло, я взяла и выстрелила. Я знала, что я его убью, что нужно в руку или в ногу. А я все равно в грудь… В бок… подмышку. Мне сказали, пуля прошла…

— Я знаю, успокойся. Ты все сделала правильно. Тут ранить было недостаточно. Тут нужно было наповал. Ты меня спасла.

— Думала, не успею, — опять, кажется, плакать вознамерилась. Ну, тихо… Приобнял за плечи. — Ты лежишь такой… крови лужа и ты весь в ней с ног до головы. Сначала кричал, а потом обмяк. Глаза закатил, ну точно труп. И телефон разрядился. Хотела поторопить ребят…

— Понимаю…

— Ни хренышка ты не понимаешь! Балда и олух! И идиот! И придурок! И… — пихнула локтем, отвернулась. — Руки убери… Скотина.

— Мэв, — совсем сбила с толку. Эти женщины, ну вот где логика? Впрочем, если ревет сидит… Какая тут, к черту, логика? Хотя, кажется, Джош начинал понимать, какая. — Да, скотина я. И идиот. И балда, и олух. Каким был, таким и остался. Придурок неблагодарный, да?

— Да… То есть нет… В смысле… Прекрати! Издеваешься, да?

Подскочила, ушла к столу — слабый, далекий, как сквозь пелену, серебристый огонёк. Там хлюпала носом, суетливо шуршала какими-то бумажками. Очевидно, чтобы занять руки. И опять усталость. Проснулся — свеж был, как яблочко наливное. То, что из супермаркета в квартале от дома. Такое твердое, крупное, тяжелое, лежит на прилавке год и не портится. Свежее. Накачали всякой дрянью. Вот и Джозеф с утра был подобен этому яблоку, столь же искусственно возвращенный к физическому благополучию. А сейчас физиология опять намекала, что одной пищей духовной сыт не будешь, а неэкономно расходуемые силы имеют свойство подходить к концу.

— Совсем нет. Просто… Я был дурак, ага? Подозревал тебя черт знает в чем. Ты меня прости?

— Куда я денусь… Не бросать же тебя одного, бестолочь такую. Хотя в заднице мы с тобой… Ох, — в последний раз швыркнула носом и исчезла за густой сеткой темноты. Всё, кончилось счастье. Будем надеяться — до следующего раза, и пану Кшиштофу будет, о чем писать диссертацию. Утомленно откинулся на подушку и прикрыл глаза.

— Прорвёмся.

— Да. Кажется, прорвёмся. Ну я и размазня, — невесело рассмеялась. — Давненько не ревела. Ты меня тоже извини, что я тут сдуру лишнего наболтала. Но я пойду. Спать хочу, как собака. А раз уж теперь на работу не надо, то хоть отосплюсь.

— Всё-таки подожди, я с тобой.

— Ага, так тебя и выпустят отсюда, держи карман шире. Ты хоть встать сможешь? Личность дохлого вида?

Ну, во всяком случае, к Мэве возвратилась ее язвительность. В колледже её моровой язвой какое-то время называли. Потом перестали — кое-кому Джош чисто по-дружески, любя, начистил… лицо, хотя и полагал в глубине души, что прозвище дано не совсем уж безосновательно… Давно это было, и почти неправда.

И всё же выпустили. Не без небольшого взаимного недопонимания, разумеется, и с кучей строгих указаний, которые Джош спокойно пропустил мимо ушей, зная, сколь жадно им внимает Мэва. Эта спокойной жизни теперь не даст. В довесок вручили того замечательного зелья — целый флакон. Разводить по двадцать капель на стакан, пить десять дней перед завтраком. Ещё облагодетельствовали полным медицинским заключением на двадцать листов — вещь полезная, но читать ее Джош с Мэвой намеревались уже дома.

Глава 11

— Да, пан, это Джозеф, — почти прошептал в трубку Джош. Мэва спит, ей не мешать. Умаялась за сутки напряжения. И постреляла, и понервничала, и поплакала, и все это со всей присущей экспрессией. И сейчас тихо сопит в комнате, а напарник здесь, на кухне, пристроился на табурете. Слепота после такого буйства красок казалась чуть ли не оскорбительной. Этакий звонкий щелчок по носу — знай место, знай! Как был идиот слепой, так и остался. Но уже завтра с утра можно будет повторить упоительное разнообразие. Джош снова почувствовал себя нормальным. Почти, но нормальным. А все-таки два часа Верхнего зрения в день — что умирающему с голоду карамельная конфетка. Только аппетит раздразнить. Впрочем, будь благодарен тому, что имеешь.

— Джозеф? Ну слава Свету, перезвонил! — Гауф на этот раз ответил сразу, словно предчувствовал звонок. Всего пара гудков, и вот. — Я вчера весь издёргался, думал, бросил парня в беде, чуши ему наговорил, а он пойдёт и застрелится, скажем. Джерому звонил. Что у вас там стряслось? Он сам толком не знает, ничего мне не объяснил.

— Так в двух словах и не расскажешь. Про Беккера знаете? Нет? Беккер мертв. Про Мэву? Нет, Мэва жива, тут порядок. Просто нужна помощь.

— Какого плана? Нет, не телефонный разговор, я понимаю. Вот что, я попрошу пару дней выходных, все равно никакой важной работы нет и не предвидится. Вообще непонятно, какого лешего они меня сюда притащили. Бумажки они и сами разобрать могли. Так что навещу вас. Согласен?

— Был бы очень признателен. Когда вас ждать? — от щедрого предложения отлегло от сердца. Одна голова хорошо, а две — куда лучше. Особенно если вторая голова принадлежит «мастодонту» Эрнесту Гауфу.

— Сейчас схожу к начальнику, отпрошусь. Забегу в гостиницу, возьму вещи. Потом пойду к приятелю просить портал. После забегу к себе домой, а оттуда к тебе. Ты же на прежнем месте живёшь? Ну и отлично. Думаю, часа через три-четыре можешь ждать. Устраивает?

— Ещё бы не устраивало! Буду ждать, — растолкать Мэву, или пусть спит? Есть еще в холодильнике, чего на стол не стыдно поставить?

— Тогда договорились. Да, кстати, слышал, Мэва с тобой живет?

— Да. А что? — это что, слухи пошли? Впрочем, удивительней было бы, если бы не пошли…

— Тогда намекни ей про её давнее мне обещание. Просто скажи, она вспомнит. Хорошо?

— Разумеется. Тогда жду.

Заинтригованный каким-то мэвиным обещанием, Джош положил трубку. Подумал насчет холодильника — и все-таки решил вздремнуть.

Звонок в дверь оказался неприятной неожиданностью, не вовремя выдернул из наполненного для разнообразия цветными кругами и овалами сна. Те круги плыли, постепенно растекаясь в овалы, переливаясь, что рыбки из тропического аквариума далекого детства, изредка вытягивались в длинные радужные нитки, переплетались… В целом бессодержательный, но приятный и уютный сон, выныривать из которого Джош был против категорически. И не один Джош.

— Кого там черт принёс? — со сна хрипло и раздраженно вопросили с соседней кровати. Мэва успела проснуться и сориентироваться гораздо раньше. — Не дергайся, сама пойду открою.

Пока она шлёпала босыми ногами по полу, нитки окончательно растворились в черноте, не оставив после себя даже намека, зато Джош вдруг сообразил, кого там принес чёрт. А так же припомнил, кто должен был пошарить в холодильнике, позаботиться об ужине и напомнить Мэве о каком-то таинственном её обещании. Но теперь уже было поздно — и сожалеть, и исправлять ситуацию. Натянул футболку под вполне ожидаемый аккомпанемент громыхания голоса старшего коллеги. Остался сидеть, теперь уже Мэва разберется сама. Нечего под рукой мешаться. Цезарь, Варвара любопытная, убежал встречать гостя.

— Пан Гауф, вы же вроде в командировке…

— Джозеф не сказал? Он же мне сам позвонил. Не предупредил?

— Он дрых без задних ног. Джош, ты там как? Проснулся? Готов прояснить ситуацию?

Да, дрых, но разве ж это такое уж преступление? На десять лет строгого режима никак не тянуло, но Джош представил, какое лицо сейчас у разозленной Мэвы (злится, он это чувствовал, но при посторонних держит себя в руках) — и ему стало неуютно. Она наверняка ненакрашенная, непричесанная и прочее, прочее — в общем, не сделавшая все, положенные женщине перед приходом гостей, вещи. И теперь считает себя встрепанной курицей и пышет раздражением. Скоро, скоро прольются тяжелые ливни ее гнева на несчастную голову напарника.

— Пан Гауф? — тяжело протопали из коридора и упали в кресло. Цез уронил морду на хозяйские колени. Джош потряс головой, выбивая остатки сонной вязкости. Поднапрягся, пытаясь возвратить «зрение» хоть ненадолго. Фокус не вышел, как и предупреждал Кшиштоф. Ещё долго придётся восстанавливаться после года бессилия и вчерашнего ритуала. А пока — два часа в день. Нынешний лимит исчерпан.

— Он самый. Ну, выспался?

— Вполне, — кивнул сконфуженно. Чуть было не начал оправдываться, да махнул рукой. Ну вас всех! — Я, конечно, прошу прощения, и всё такое… Но давайте уже по делу.

— Деловой подход, — хмыкнул Гауф. Что подумала и какую гримаску скорчила Мэва, Джош и догадываться не хотел. Впрочем, она всего лишь вздохнула и сообщила, что пойдёт хоть ужин какой соорудит. Мудрая женщина.

— Мэва, ты мне как-то обещала… — вдогон кинул пан Эрнест, когда Мэва совсем было утопала из зоны слышимости.

— Обещала? Что? Когда? Ооо… Вспомнила. Хорошо.

И ушла окончательно.

— Простите, если это не секрет…

— Обещание? Ничего секретного. Рагу с грибами. Мэва обещала мне рагу с грибами за одну давнюю мелкую услугу. Так что в кои-то веки поем нормальной домашней еды. Можешь меня поздравить.

* * *

— Ну, что я могу сказать? Вляпались вы в историю, ребятки, по самое не хочу. Оба.

Если пан Эрнест хотел кого-то этой фразой удивить, развеселить или обрадовать — у него не вышло. Сами всё знали и сами всё понимали.

— Джерома я попрошу проследить за экспертизой, а в случае чего заявить «особое мнение». Буду должен ему, конечно. Тут как минимум на пару бутылок хорошего пива тянет… И сам там подсуечусь, погляжу, что да как, да откуда ветер дует. Отгул у меня до среды.

И пахло тушеными грибами на всю крохотную квартирку. И в кои-то веки было лениво и спокойно, и казалось, что можно наконец расслабиться и ни о чем не думать. Казалось, конечно. Ничего не закончилось, так крепко заваренная каша в один миг не заканчивается, но… Это присутствие пана Гауфа, которого привык считать самым умным и опытным оперативником отдела, которому только что в рот не заглядывал, когда только-только был определен на работу в Познаньский отдел, успокаивает и внушает уверенность в благополучном исходе. Чтобы там пан не говорил. Только всё — обман, обман…

— Значит, вы нам поможете? — уточнила Мэва. Совершенно излишне. Но даже хмыкнуть было лень.

— На слишком большую помощь не рассчитывайте, раз уж само Верхнее влезло. Все мы тут знаем, из-за чего весь сыр-бор…

— Все, может, и знают, только я вот — ничего. Так расскажете уже? Джош, ты обещал. Хотелось бы знать, за что меня собираются посадить.

Да, обещал. Даже дважды. Мэвина правда. Ну, что делать, пришлось. Заодно — заняться приведением собственной перегруженной памяти в порядок. Почистить, распихать по полочкам, осмыслить.

— Не думаю, что тебя на самом деле собираются посадить. Скорее всего это попытка определенным образом поднажать на твоего несговорчивого напарника. Так, Джозеф? — пожалуй, как раз пан Гауф и сумел бы расставить события по полочкам. Иногда Джошу казалось, что если кто и должен был ввязаться в столь неприятную историю, то именно пан Эрнест. Уж тот-то без сомнения нашёл бы выход. Он, а не юнец зеленый Джозеф Рагеньский. Джош даже усмехнулся про себя — уж год назад он себя юнцом зеленым не считал. Оперативником считал, во как. Интересным образом влияет на мозги год слепоты. Здорово прочищает.

— Так.

— И добиться они хотят… Чего добиться? Сканирования? — вот оно, расставляние по полочкам, и началось. Теперь только отвечай на вопросы себе честно и откровенно, и будет тебе счастье.

— Очевидно.

— Сканирования… Не считая того, что оно обычно сводит с ума… Да, кстати, тебя оно с ума так и не свело. Почему, спрашивается?

/… Пустите! Отпустите меня! Не трогай… Мама?

— Лежи, Джозеф. Лежи, всё хорошо.

— Где я?! Уберите руки. Убери руки, ты…

— Сколько еще? Время идёт, Свет побери! Вы обещали привести его в порядок еще вчера! Вы не понимаете всей важности…

— Отпустите меня, пожалуйста… Или хотя бы…

— Не кричите, Рафал. Вы мешаете, разве не понятно? Вы его убить хотите? Идите.

— Луиза, погоди…

— Кшиштоф, вы забываетесь…

— Сначала ломают психику, потом требуют все починить назад. Привести в порядок, видите ли…

— Вы подчиняетесь приказам…

— Отпустите меня! Да включите же свет! Я требую…

— Уходите. Рафал, я буду жаловаться в Круг. Вы угрожаете жизни моего пациента. Спокойно, Джозеф… Фрига, приготовьте пять кубиков…/

Кстати, в палате той всегда пахло одинаково — стерильной чистотой. Даже апельсиновые ароматы и холодок из открытого окна не могли победить стерильности. Словно сам воздух лазарета на корню губил любую инакость, любое живое веяние. Возможно, потому сообразить, где находишься, временами спросонья бывало сложно. Дома же стараниями Мэвы теперь пахнет рагу и кофе. Иногда — стараниями Джозефа — подгорелой яичницей и переваренными «ушками».

— А оно и свело. Почти…. Ладно, это к делу не относится.

— Как хочешь. В любом случае, сканирование. И они найдут, что ищут?

— В мозгах-то? Найдут… Я теперь всё знаю.

— Он поэтому застрелиться хотел, — тут же наябедничала напарница. — Вроде как унести секрет в могилу, да, Джош? Красотаааа! Придурок чертов.

Пан Эрнест никак не прокомментировал джошевы устремления, поэтому помолчали. Кстати, обряд многоступенчатый, нелинейный, куча заморочек и сложностей… Вот «волчьи ягоды» нужно зелеными брать, недозрелыми… А в жаровню тмин и можжевельник… Полынь и чабрец…

— Зря, — с чувством изрёк Гауф в конце концов.

— Я был не в себе.

— Да уж. Он вообще довольно часто бывает не в себе. Точнее — почти всегда. Никогда не думает, что делает. А если и думает, то по нему не скажешь.

А вот в колледже Мэва была приличной девочкой, никогда не ябедничала, друзей не сдавала. Самостоятельная жизнь не пошла подруге на пользу. Ещё и Гауф хмыкнул едко, весомо. Один только Цез на стороне хозяина — плотно позавтракав, отправился оказывать Джошу моральную поддержку в условиях столь явной недоброжелательности со стороны коллег. Для этого опять полез на кровать, а тяжелую голову привычно сгрузил на хозяйские колени. Чихнул отчего-то. А пан Эрнест опять молчал и думал. В благоговейной тишине прошло минут пять. Сам Джош тоже пытался пораскинуть мозгами, только пока сытость и расслабленность мешали плодотворному мыслительному процессу изрядно.

— Им нужна информация? Настолько, что они готовы пойти на сканирование? От которого ты свихнёшься? — тяжко брякнул Гауф.

На кухне всхлипнул, выключаясь, электрочайник. Риторические вопросы. Не требуют ответа. Чаю бы еще, и совсем хорошо будет.

— Готовы засадить Мэву? Ну, Мэву, может, и нужно засадить, чтобы под ногами не путалась. А то начнёт болтать, правду искать. Так? Меня, очевидно, следовало бы не в Закопане, а еще дальше отправить. Например, в Колодень. Заодно познакомился бы с твоими бывшими коллегами, Мэва, весточку бы передал. Есть у тебя, кому весточку отправлять? И я бы, конечно, уже особо не болтал, потому что не люблю тюрьмы. Там сыро и заняться нечем.

А уж как тюрьмы не любил Джозеф… Кто бы знал. Но лазареты все же больше, поэтому предпочел бы лучше получить свою «десяттку», чем валяться в прикарпатской клинике для «непростых» после четвертого сканирования. Только вот кто же его спрашивает?

— Ну, кто еще? Тот странный Иерарх, что согласился написать медицинское заключение? Кстати, заключение давайте сюда, будем смотреть. Так вот, Иерарх год молчал, значит, будет молчать и дальше.

— Он давал клятву о неразглашении, — из чувства справедливости заметил Джош.

— Пусть так. Тебе от этого тогда уже не будет ни холодно, ни жарко. Им нужна информация, но делиться ею они не согласны ни с кем. Им нужна информация…

Цезарь опять чихнул. Ну да, пролил на колени пару капель состава из бутылочки Кшиштофа, а запах у состава специфический. Джош потрепал пса за уши и спихнул мордаху с коленей. Как именно нужна была информация господам Сверху, Джош теперь помнил с точностью до мелочей. И еще кучу всего. В том числе знал, например, как болят радикулитные кости, когда нужно залезть по шаткой лесенке к самой верхней полке стеллажа, чтобы снять с него затребованную книгу. А потом оказывается, что книга не та, что опять сослепу перепутал инвентарные номера. Отчаянно тряхнул головой — воспоминания несчастного библиотекаря он бы выкинул без сожалений. Потому что теперь помнил не только старческую боль в пояснице, но и наплывающую темноту, слабость и колючую боль за грудиной…

— А если она им так нужна — дай ее. Тебе разве сложно? Дай, пусть подавятся.

— О чём вы?

«Подавятся» вызвало неожиданную ассоциацию. Когда убивали оперативницу — задыхалась, словно кость в горле встала. И это ощущение Джошу тоже новая память любезно подсунула во всех деталях. Так, что едва за собственное горло не схватился. Ничего, как-нибудь. Просто не вспоминать. А потом у Кшиштофа выспросить, как от такого подарочка избавиться.

— Дай им информацию. И мне дай. И ребятам из отдела. И Мэве расскажи. И Джерому. И приятелям из лавки. И в кафе сболтни официанткам. Расскажи, как сильно не хочешь в тюрьму или на сканирование. Мэва может рассказать подругам. Есть у тебя подруги, Мэва? А если к тому же расскажешь под большим секретом, завтра об этом полгорода будет говорить.

— Но… — Джош явно не поспевал за шустрой мыслью старшего коллеги.

Мэва тоже мычит невразумительно.

— Ты не понял? Верхние боятся огласки. Под шумок они всех нас распихают по углам, никто ничего и не заметит. А вот если общественность подымется, дело другое. Общественность — солидная сила. И пальцем тронуть не посмеют. И тебя не уберут.

— Кажется, понимаю, — вздохнула Мэва. — Но, думаете, поможет?

Джозеф раздраженно отмахнулся:

— Нет, не подходит. Я не имею права все рассказывать. Тем более всё и всем подряд.

— За чем же всё и всем подряд? Только историю о несправедливости и мучениях бедного неповинного оперативника Рагеньского. Поверь, этого будет вполне достаточно. Впрочем, тут нужно всё тщательно обмозговать… Давайте пока заключение вашего Иерарха почитаем. И Джерому позвоню. А ты, Мэва, чего сидишь? Чаю наливай, в глотке пересохло…

* * *

«Джозеф Бартоломео Рагеньский. Двадцать пять лет. Отдел по борьбе с парамагической преступностью города Познань. Седьмое ноября две тысячи седьмого года. Отчёт…»

Дальше слова «отчёт «дело не шло. Уже пятнадцать минут маялся над диктофоном. Диктфон нужен был для плана. А план был хорош. Потому что придумал его пан Гауф, Джош с Мэвой лишь скромно вставляли комментарии и робкие предложения. Да, план был не в пример лучше всех планов Джозефа вместе взятых, придумывнных им за четверть века жизни.

Повертел диктофон в руках, мучительно вздохнул — вдохновение не шло. Никак. Хотя Мэва деликатно окопалась в ванной комнате, «приводить себя в порядок» — ага, это она так готовится отправиться в места не столь отдаленные — и на кухню ни ногой уже примерно двадцать минут, а Гауф сунул младшему коллеге в руки свой старый, еще кассетный диктофон (он свято верит, что старая добрая кассета куда надежней каких-то электронных штуковин непонятного вида) и ушёл в Отдел. Цезарь же утомился от трудов праведных….Это он с утра со скуки переворошил сверток пакетов в углу за холодильником, умудрившись каким-то образом попутно уронить мэвину косметичку (опять же — каким образом она там, рядом с холодильником, оказалась?), что вызвало бурный скандал, чуть ли не «мордобите» «недоделанных четвероногих, не знающих, куда хвост совать». Оказалось, что-то у Мэвы там в косметичке раскрошилось. Потом полчаса сидел, поджав уши и хвост, в непосредственной близости от хозяина и периодически жалобно поскуливал, ища подтверждения тому, что он хороший пёс, несмотря на все цветастые в его адрес эпитеты суровой напарницы. Но эпитеты иссякли, а происшествие из собачьей памяти выветрилось, поэтому следующим «славным деянием» скучающего пса стал конфликт опять же с Мэвой и опять по поводу косметики. Ну кто бы знал, что та раскрошенная пакость могла показаться Цезу вкусной? В момент мэвиного священнодейства у зеркала эта мордаха тихо сунулась в коробочку и лизнула заинтересовавший порошок. Ещё один скандал…

Джош пытался примирить враждующие стороны, под горячую руку тоже огрёб. Узнал о себе некоторые новые подробности, о которых раньше даже и не подозревал. По примеру Цеза поджал уши (ну а хвоста не было) и на кухне пережидал грозу. Бедлам.

В общем, Цезарь притомился после праведных трудов, а может, просто разленился за два дня вынужденных каникул — и лег спать. Теперь на кухне воцарилась долгожданная тишина, но вот вдохновения, чтобы записать на диктофон долбаный отчет, недоставало. Мандраж, видать.

«О ходе расследования дела номер…»

А времени оставалось не так много. Вчера весь вечер обсуждали варианты реакции того же пана Марцина на план Гауфа в действии. Тот оказался легок на помине — явился с утра пораньше с известием: Патриарх Рафал готов принять Джозефа в ближайшее же время. Таковым временем оказалось утро среды. Завтра. А сейчас уже — половина первого вторника, скоро перерыв, нужно умудриться успеть в отдел до момента, когда ребята разойдутся по близлежащим кафе в жажде утоления голода. Почва там уже должна быть подготовлена и удобрена тонкими намеками и делано-неосторожными оговорками пана Эрнеста на предмет бедственного положения некоего оперативника отдела. Потом придёт Джош — и всё как на духу. Например, Конраду. На тренировке. Даже повод сходить на тренировку появился — нужно научиться с внезапно открывшимся зрением Поверху управляться. Так вот, между делом толкнуть жалостивую историю (сочиняла Мэва, одно это напрягало Джоша неимоверно)…

«В ходе серии сканирований…»

Кстати, Джош теперь вспомнил, как давал согласие на те сканирования. Доброволец. Обкалывали чем-то, снимая зубодробильную боль, а потом ласково обещали, что если подпишет здесь и здесь, и еще здесь, то скоро мучения закончатся. Совсем. Интересно, как следует расценивать такие махинации с позиции Света? Ах, ну да…

…- Вы не понимаете всей серьезности положения, Кшиштоф…

— Он может помереть прямо в лаборатории!

— Мы готовы пойти на такой риск во имя блага Света… И можете считать. что ваша совесть чиста, Кшишт, вы заявили протест…

Ловко у них все всегда так, округло у господ Сверху выходит. И, главное, не врут никогда — мучения бы все равно закончились так или иначе, и довольно быстро, поскольку Джош тогда на ладан дышал вполне буквально. Ну и черт с ним, было и прошло. Только если бы сейчас оказался перед Джозефом Иерарх Рафал собственной персоной…

«Таким образом, обряд представляет собой компиляцию из нескольких ранее известных ритуалов призвания Силы и одной из вариаций обряда поклонения Энлилю. Обряд является Темным, предполагает человеческое жертвоприношение. В ходе обряда происходит превращение жертвы в так называемые «Врата» — точку перехода… энергий оттуда в наше измерение. Одновременно происходят спонтанные прорывы природных источников энергий, энергетический фон теряет стабильность…»

Цезарь выспался. Подошел тихо, спокойно, аккуратно. Если он так подкрадывался к мэвиной парфюмерии, недавний скандал понятен. Но Джош расслышал, конечно. Предусмотрительно вырубил диктофон. Ещё минут двадцать, и нужно отправляться в Отдел. Но все-таки закончить с записью. Немного подумал, потрепав пса за уши… Странно, сегодня еще зелья пана Кшиштофа не пил, берег до тренировки, а слабое ощущение покалывания в кончиках пальцев и рябь в голове ощущаются с самого утра.

В ванной шум воды иссяк, Мэва пропела какую-то музыкальную фразу, затихла. Сейчас уже выйдет. Джозеф вздохнул и старательно-расчетливо закончил:

«Верхнее Сияние имеет своей целью получение точного описания обряда. Оно готово пойти на любые жертвы, в том числе и на повторение указанной процедуры. Нельзя допустить, чтобы обряд был восстановлен и опробован».

Всё. Прослушивать запись не стал — в силе своего красноречия не уверен был настолько, что не собирался лишний раз терзать свой слух. Теперь из диктофона достать кассету. Мэва сделает две копии записи. Одну копию она отправит своей лучшей колоденьской подруге, чтобы та, в свою очередь, передала своей лучшей подруге и так далее. Вторую заберет Гауф. Распорядится по своему усмотрению. Возможно, сдаст на хранение в банк с инструкцией вскрыть и обнародовать в случае смерти владельца имущества, либо кого-то из лиц, указанных в прилагающемся списке. В списке, конечно, значились Мэва и Джош. Так же в качестве условий для вскрытия пакета будет значиться и внезапно постигшее кого-то из указанных лиц психическое расстройство либо осуждение к лишению свободы. Аналогичные инструкции получит и мэвина подруга подруги, или кому там достанется кассета. Имени подруги Джош не знает и не узнает никогда, так же как не узнает, каким образом распорядился своей копией записи Гауф. Может, Гауф только сейчас про банк говорит, а кассету вообще закопает в каком-нибудь лесу. Третья кассета… Что произойдет с третьей кассетой, оригиналом, Джош даже и гадать не стал.

Щелкнул замочек на двери ванной комнаты.

— Джош, я готова. А ты? Записал?

— Да. Идем?

Никакого мандража. Тут или пан, или пропал. Бояться раньше надо было. Этак лет восемь назад, когда в Колледж поступал.

* * *

— Слушай, Джош, тут ребята говорят…

Джош внутренне напрягся. «Ребята говорят», очевидно, с утра. Пан Эрнест всех переполошил, если уж дежурный на проходной осторожно, почти шепотом поинтересовался, всё ли у Рагеньского в порядке. Шепот вполне объясним — в кабинете напротив поста дежурного, в кресле бывшего главы отдела Владимира Беккера теперь сидит строгий, хмурый, чужой и чуждый, непонятный иерарх Сверху. Непонятно, чего хочет, непонятно, как с ним себя вести, непонятно вообще ничего. Беккера нет, но что там с ним произошло на самом деле, никто достоверно не знал. Слухи, непонятные разговоры, возмутитель спокойствия Гауф. Но спрашивать напрямую у Джоша постеснялись. Он тогда смущенно пожал пожал плечами и поспешил спрятаться в кабинете.

Копил силы и решимость. Мэву десантировал вести беседы с женщинами отдела — о, там будут и надрывно-многозначительные вздохи, и интимные разговоры, и откровения о жизни и мужиках-сволочах, конечно. И о том, как безвинную панну Коваль подставили, как собираются ее молодую жизнь загубить. Навесили четыре трупа, ну куда это годно? На бедную девушку… Остается только заключения экспертизы ждать. Поскольку те трупы — любой эксперт скажет, что причина смерти не в пулях во лбах! А что, Мэва не знает, но догадывается, только никому не скажет, потому что нельзя. Они там что-то делали с Джошем, так? И чего-то хотели, но не вышло, так? Опасная штука эти обряды. Только — тсссс! С нее же взяли подписки о невыезде и неразглашении. И вообще она торопится и пришла сюда только показания дать.

Решив, что Мэва с заданием вполне справится — общественное мнение удобрит так, что на нем любая нелепица пышным цветом взрастет — Джош взялся за выполнение своей части плана. Глоток из заготовленного флакона, пятнадцать минут на привыкание к миру, где из темноты проступили пятна и полосы, смешались и замельтешили перед глазами искры, покачивается над головой высокий купол защитки, где все непривычно до чертиков, но где все — живое, настоящее, видимое. В Отделе магия повсюду, почти эйфорию вызывает с непривычки созерцание яркого алого пятна блуждающего резонанса, медленно ползущего по стене. Опять поддался соблазну — подбросил на ладони лепесток файера, зачерпнул пригоршню колючей спонтанной энергии, так и вьющейся в воздухе. Хорошо! Давненько так хорошо не было. Неуместный сейчас жадный восторг задавил на корню.

Но минут в пять улеглось, цвета перестали быть буйными, потускнели и уже не били по натянутой струне нервов. Всё.

— Цез, идём.

Шлейка, коридор, стены которого зеленоваты сквозь черноту, встреченный фиолетово-синеватый индивид, по голосу опознанный Эженом, а в тренажерке ярко-оранжевый Конрад. Стандартный тест способностей, скучающий, оставленный без внимания Цезарь. Упражнение на концентрацию — удерживать на руке крошечный фай, не позволяя ему ни угаснуть, ни превратиться в нечто более солидное. Посреди упражнения этот намек инструктора, концентрация черту в печку. Фай вспыхнул ослепительно и истаял.

— И что говорят ребята?

— Ну, много чего… Что Мэву подставил Беккер, а она его убила, что ты прикончил Светлого, или наоборот, Беккер прикончил светлого, а вы его за это с Мэвой… И что ты что-то такое знаешь, отчего тебя тоже могут прикончить. Я ж не детектив, у меня от всего этого голова пухнет. Расскажешь? А фай держи, чего сачкуешь? Рассказывай и держи, будет тебе такое упражнение.

— Ну…

Цезарь нашел себе занятие — угольно-карандашный силуэт вгрызается в мячик. Интересно, Конраду очень был этот мячик дорог? Поскольку зубки у Цеза здоровые, крепкие.

— Ну, если хочешь знать — Мэва действительно пристрелила Беккера. Но только в порядке крайней необходимости. Она не виновата. Светлого убил я. Застрелил из пистолета. Самооборона. Хотел тебе, кстати, спасибо сказать — если бы не занятия с тобой, вряд ли бы выбрался из той переделки живым.

— Это было жертвоприношение?

— Да…

Чёртов фай начинал жечь руки, чего в принципе делать не должен. С непривычки шло наперекосяк. Тряхнул рукой, помимо воли с восхищением наблюдая за гаснущими брызгами энергии. Так здорово, что аж дух захватывает.

— Нда… Ну, хорошо, если сумел чуток помочь. Так ты действительно знаешь какую-то секретную информацию про источники энергий?

Ну, крючочек закинули. Теперь крючочек зацепится за мысли Конрада, будет колоться и беспокоить, будет припоминаться в свободные минуты, заставит дорисовать картинку самостоятельно. Чем фантастичней получится результат, тем лучше.

— Не детектив ты, Конрад. Не детектив… Но да — прикончит могут, наверно, — и словно про себя, вполголоса. — Очень уж им нужна информация… Верхнее, Свет побери…

Больше ничего не сказал. Путь думает и прикидывает. Пусть побежит советоваться с отделовскими детективами, пусть к завтрашнему утру отдел кипит и гудит. И среди кипения и ворчания как повар будет сновать Гауф — тут помешать, тут подсолить, а тут и подкинуть огонька, поперчить.

— Я могу чем-то помочь?

Можешь — и поможешь. Уже тем, что заинтересовался судьбой своего слепого ученика.

— Спасибо, но, думаю, нет.

Конрад хмыкнул недоверчиво, но больше с вопросами не приставал. Тренировка шла своим чередом, а файер на ладони был серебрист и нежен, крылышко феи из детской сказки.

* * *

— Всё сделала? Отдала кассету?

Длинь-длинь — дребезжит в голове после тренировки. Вот и первый за последний год перегруз заработал. Забыл, что со Способностями нужно быть поосторожней. Странно, когда бы раньше кто сказал — рассмеялся бы в лицо. Но следует признать — перегруз приятен. И это дребезжание, и даже усталость неимоверная, словно на Джоше пахали весь день — казались телу чем-то правильным, естественным, само собой разумеющимся. Тем, по чему парень, оказывается, успел соскучиться.

— Отправила. Пока все нормально.

— Пан Эрнест?

— Говорит, тоже норма.

— Он уже в Закопане?

Поздний-поздний вечер. За окном пиликает чей-то сотовый телефон. Первый этаж, чего вы хотели. Ночью лежишь, заснуть не можешь, а там машина проедет, взвизгнет тормозами — и всё, последние остатки дремы выбьет. Кстати, сколько всего этажей в здании, Джош так и не узнал.

— А что у тебя? Разговаривала с этим, который у нас теперь начальство? С паном Кастеньским?

— Час назад. Странный тип. Сквозь зубы разговаривает, словно мы тут все идиоты слюнявые. А сам-то… Ладно. Вроде как сейчас все не так категорично. Сказал, я остаюсь подозреваемой, но число трупов с четырех до одного скинул. Беккера мне шьют. Ну это ладно, тут хорошего бы адвоката. Может, пан Эрнест кого-нибудь посоветует, если дойдет до трибунала. Ну, лишат боевых способностей на пару лет… А вот насчёт тебя мне намеки не понравились. Насколько я поняла, мне деликатно предлагали выступить свидетелем против тебя, а взамен, видимо, отпустят подобру-поздорову.

— И что ты?

Любопытно, кому еще поступят сходные предложения. Гауфу? А что Гауф? Если преднамеренные убийства, то только подтвердит, что да, замышлял Рагеньский что-то замышлял, вид у него всю неделю был какой-то загадочный. Нда… нет, Гауфа не тронут. А дежурная группа? Возможно.

— А ты как думаешь? Я ж тебя вечно сдаю, только отвернись. Вот и согласилась. Так думаешь? — едко фыркнула подруга. В слепоте ее голос устал и звенит раздражением. Это она всё еще обижается на те глупые, нелепые обвинения в шпионаже для Беккера. И поделом Джошу, свинье неблагодарной.

— Мэв, я дурак был, честное слово! Но все-таки?

— Сделала вид, что не заметила намеков. Ты чего от меня ожидал? — раздраженно бросила, зашуршала бумагой.

— Ладно, не кипятись. Хорошо хоть, тех троих с тебя сняли.

— Нда. Теперь навесят на тебя. Здорово! Впрочем, завтра с утра все решится.

— Если нужно будет, приму вину на себя. А вы там с кассетами поаккуратней.

— Допивай чай и иди спать, половина одиннадцатого уже. И не каркай тут, герой недоделанный.

— Не буду. Просто предупреждаю. За мной завтра в половине девятого придут. Поставь будильник на семь, ладно? Цеза еще нужно будет выгулять.

Шумы за окном смолкли только к полуночи. Почему-то сегодня на улице было особенно неспокойно — кто-то громко ругался по телефону аккурат под окном, кто-то прокатился на машине с жизнерадостным «эге-гей!», кто-то темпераментно отчитывал подружку, а та в ответ громко и зло огрызалась, потом мяукал какой-то сумасшедший кот, вдруг вообразивший себе весну. Сон же обегал десятой дорогой. Промаявшись с час, Джош уже отчаялся, было, заснуть в эту ночь, начал представлять завтрашний разговор с патриархом Рафалом в деталях. А потом сон всё же подкрался незаметно, убаюкал в объятьях, утишил усталость, навалился теплым одеялом. Даже полуночной возни Цезаря Джозеф уже не слышал, и не слышал, как постанывает и тяжело дышит во сне Мэва.

Пока Джошу опять грезились овалы, круги, бесформенные плюмажи чужих аур, решетки барьеров и угольные пёсьи очертания, его напарница маялась кошмаром. Хотя, обладая устойчивой психикой и здоровым жизнелюбием, склонна к ночным ужасам не была. Но сегодня для разнообразия она бегала по бесконечным коридорам, наталкиваясь на шершавые стены, плакала от бессилия, настигнутая неведомыми врагами, и звала на помощь, не получая ответа, вообще не слыша своего голоса. Возможно, всё дело в полной луне, выкатившей из облаков, бесстыже-нагой и белесой, или же просто моральное истощение. В конце концов девушка проснулась, попила водички на кухне, а потом стояла над кроватью напарника, разглядывая спокойное во сне, белое в полутьме лицо, пока не застудила босые ноги. Юркнула под одеяло и упала в сон, теперь уже пустой и легкий.

Глава 12

…Будильник — мокрый нос — недовольная Мэва — кофе — уличный воздух влажен и ознобен — Цезарь игриво порыкивает, дёргает за штанину брюк…

Хочется спать и еще одну чашку кофе. На улице очень уж неприятная погода. Осень, чего вы хотели. Осень проплакалась дождями, отсырела листвой, вздрогнула под порывами ветров, прочавкала грязью и замерла в ожидании. Через морось сегодня пахло снегом. Цезарь принес откуда-то грязную ветку с отмочаленными в лужах листьями, поспешил поделиться находкой с хозяином. Испачкал руки, брюки и куртку, радостно обгавкал и унесся за новой порцией «подарков». Ветка пахла бензином и прелой древесиной.

Квартира на первом этаже окнами на проезжую часть. Духота и парфюмерия, и на лестничной площадке — мяуканье кота пана Дрожко. Тот самый кошак, что любит по ночам поорать или устроить шумную свару. Что характерно, после одной неудачной попытки спровоцировать Цезаря больше интереса к псу не проявляет. Самого Дрожко вчера только выписали, досталось старичку крепко. Мэва гремит и грохочет на кухне.

…«Ну и извазюкались!» — «Да, давай чаю, и салат буду, спасибо» — «Гауф звонил… Что говорит?» — «Мэв, если меня не будет достаточно долго… Не паникуй раньше времени! И не каркай!» — «Здравствуйте, пан Рагеньский. Вы готовы?»…

Вполне. И позавтракал, и глотнул из флакончика Кшиштофа, и даже опять баловался с файерами. Магическим огоньком активно заинтересовался Цез, сунулся было, да чуть не опалил морду, зарычал раздраженно. От хозяина такой подлянки он точно не ожидал.

Пришедший точно в половине девятого Поверху золотист, устал и неприятно снисходителен.

— Тогда идёмте.

…Пустой запах чистоты, ослепительная серебристая частоячеистая сетка стен, отсутствие эха, Цез волнуется — лапы скользят на гладких плитках пола, и стерильность. Спокойно, Цез, без нервов. Уж ты тут точно в безопасности. Секретарь за столом в приемной. Секретарь — женщина в возрасте, сиреневая, пахнет навязчивым «бабским» парфюмом, поблескивает озабоченностью….

— Пан велел сразу вести в кабинет.

— Замечательно. Пан Рагеньский, сюда, пожалуйста. Пан Рафал, ваш посетитель…

Сердце забилось чаще, мандраж, которого с утра и не наблюдалось, тут как тут. Сейчас и поговорим, пан Рафал. Вы не понимаете всей важности… так?

— Здравствуйте, пан Джозеф.

О, голос этот Джош теперь припомнил со всей отчетливостью. А человек у далекого стола оказался совсем не таким, как Джош себе нафантазировал. Он не казался опасным, угрожающим, не полыхал Поверху алым гневом или серой яростью, он был… никаким. То есть — совсем.

Словно и не живое существо, облокотясь о стол, замерло в ожидании, а машина, только вид имеющая человеческий, а суть — пустая железка. Напряженно закусил губу, пытаясь понять, что вот эта монотонная серость может означать, когда ни единой искорки живой не проскользнет. Только серый, жемчуга плохого качества, перелив.

— Проходите, не стойте на пороге, — без тени дружелюбия потребовал иерарх. За спиной хищно клацнула, плотно закрываясь за секретарем, дверь. В кабине стало настолько неестественно тихо, что Джош неприятно догадался — звукоизоляционный барьер. Так как Джозеф пока не решался двинуться с места, Верхний коротко приказал. — Проходите, садитесь в кресло.

Прямо как на приеме у дантиста. Спорить Джош не видел необходимости и смысла. Дернул замершего в ожидании Цезаря, собранного и серьезного, «при исполнении» важного своей ролью. Вероятно, под креслом подразумевалось нечто, выделяющееся черным пятном на фоне зеленоватого плетения… стола, очевидно? Неуверенно дотронулся, и точно, кресло — кожаная обшивка под пальцами, спинка высокая, подлокотники неудобные, деревянные, а само — твердое, неуютное. Последнее выяснилось, когда в молчании сел. Цезарь пристроился рядом с левым коленом, замер — чернильно-черный, штрихованный. Тишина сделалась гнетущей, вдруг закололо губы и кончик носа, как при кислородном голодании. Потряс головой, прошло. Наконец, иерарх изволил сообщить:

— Очаровательно. Значит, Поверху ты видишь. Не знаю, что с тобой делали, но медиумом ты быть перестал.

— Эээ… что?! Как вы…

— Кресло нашел самостоятельно, но собака с тобой. Движения по-прежнему не совсем уверенные, значит, мир ты видишь иначе, чем обычный человек. Да и не могло к тебе обычное зрение возвратиться. Ну а коль пользуешься Верхним, ты теперь теперь не медиум. Медиумы не обладают зрением Поверху. Логично? Тем более, я просканировал твою ауру, — скучно поведал Рафал.

Ого, уже на «ты»… Познакомились, значит.

— Значит, знали, что я медиум. Давно?

— Начал догадываться, как только увидел тебя у Кшиштофа. А полностью убедился после третьего блока. Думаю, отчет ты читал. Точную дату уже не помню.

— Почему мне не сказали?

— Зачем? Всё равно в твоем возрасте медиумов уже не обучают, разве что заблокировать способности можно. А они у тебя и так латентные были.

— Я имел право знать.

Весь год считал себя обыкновенным простецом! Пользы, конечно, от медиумических качеств в латентном состоянии чуть, но… Сторонился бывших приятелей еще и потому, что стыдно было — они маги, а Джош теперь уже… собственного говоря, никто. Думал, презирают. В лучшем случае сочувствуют, считая неполноценным калекой еще и в смысле отсутствия Способностей.

— Полагаю, не имел.

— Что бы вы понимали! — сообразил, что кресло действительно похоже на стоматологическое — подлокотники словно созданы для того, чтобы в них вцепляться с испугу и от боли, пока во рту крошат зуб.

— Исключительно то, что идет на пользу Свету.

— Разумеется. Только о благе Света и печётесь.

— А твоя ирония неуместна. Я разговариваю с тобой только потому, что ты попросили о встрече. Ты пришёл ответить на вопросы. Вот и займемся делом. У меня не так много времени.

— Сначала ответьте мне на пару вопросов. Так сказать, некоторые гарантии…

Впервые за разговор голос собеседника потерял монотонность. Легкое оживление.

— За напарницу собрался просить? Тут все просто — при твоей максимальной искренности и готовности помочь расследованию панну Коваль привлекать к ответственности не будут. Думаю, ты это понял. Хотя, кажется, на этот раз пан Марцин несколько переборщил…

Воистину, переборщил. Но не будем показывать пальцем, кто — тоже, помнится, любитель перегнуть палку. И в том, что несмотря на явные перегибы коллеги Марцина Рафал не преминет воспользоваться «нажимом» в форме безвинноЙ панны Коваль, Джош никаких сомнений не имел. Впрочем, ничего неожиданного. Зато в рукаве имеется один козырь… Погладил заскучавшего Цеза.

— Что вы понимаете под готовностью помочь?

— Прежде всего честные ответы на вопросы. Если сведений окажется недостаточно…

— На сканирование не соглашусь. Больше вам не удастся заставить меня подписать бумаги.

— Категорично. Впрочем, твое мнение может и измениться…

О, дошли до самого главного. А Джош всё думал — когда же?

— Вы мне угрожаете? — поинтересовался Джозеф, заново переживая ощущение стоматологического кресла под задницей.

Подлокотники таких вот кресел некоторые особо чувствительные граждане начала двадцатого века выламывали «с мясом» от «полноты ощущений». Ну, тогда бормашинки были вылитые звери, да обезболивания не было. Кажется, так?

— Ну что ты. Никаких угроз. Просто взглядам свойственно меняться. Только лишь.

— А… ситуации, в которых мои взгляды могут поменяться?

Многозначительная тишина. Пан Верхний поднялся из кресла — серое размытое пятно — и неторопливо поплыл в сторону сияющей сетки стены. Козырь пока держим при себе.

— Так что за ситуации? — тихо, Цез, тихо. Посиди спокойно, разговор начинает приобретать интересные очертания. Погладил пса, полюбовался черной колючестью абриса. — Вы в курсе, что это ваше сканирование очень вредная штука? Что оно мне противопоказано категорически? Вот, даже пан Кшиштоф заключение написал…

— А этому вообще запретили соваться не в свои дела, — с раздражением перебил. Напористо сообщил. — Это вопрос Баланса, а Кшиштоф не входит ни в одну из комиссий.

— В справке черным по белому… Впрочем, вы и сами прекрасно всё прекрасно понимаете. В прошлом году по вашей вине я ослеп. В этот раз решили свести с ума? Или даже убить?

— О, значит, память возвратилась? Замечательно. Возможно, сканирование и не потребуется. Так чего ты так нервничаешь?

— Зато вы не нервничаете совсем… Мне вот все интересно, вас хоть совесть мучила, когда вы со мной… так вот? Или ничего, нормально всё? За что вы меня так?

Размытое серое пятно пошло рябью синевы, местами даже с фиолетовыми разводами. Иерарх изволит гневаться? И все равно — никакой он, даже в гневе. Рябь сходит на нет, опять серость и монотонность. Наверно, кривит губы:

— Мальчишка.

А может и не кривит, раз уж такой равнодушный.

— Понабрали мальчишек. Чуть чего, сразу начинаются стенания и сопли — «За что, за что?» Еще бывает: «Почему я?». Потому, что клятву давал. Только лишь. И еще за глупость, разумеется. Раньше на службу отбирали одного из сотни, сейчас кого угодно, любого голодранца с улицы берут. И вот результат. Да за такой вопрос я тебя еще лет пятьдесят назад без разговоров от Света бы отлучил! За что?.. Твоя жизнь принадлежит Кругу и лично мне, как его нынешнему главе. Всё ясно?

— Я больше не состою в отделе. Списан как непригодный к службе.

— Ты давал клятву. Поэтому сейчас ответишь на все вопросы, а если этого окажется недостаточно…

А вот сейчас — пора.

— Я всё вспомнил. И записал воспоминания на кассету. С этой кассеты сделали две копии. Оригинал и копии я отдал друзьям, а те — своим друзьям. Или, может, прохожим на улице. Я не знаю, кому именно и куда они их дели. На кассетах содержится информация о ваших методах дознания и о самом обряде. Думаю, она вызовет большой интерес у общественности, даже фурор в случае обнародования. Так вот, если со мной что-нибудь случится…. Уследить сразу за тремя кассетами вы не успеете. Я не знаю, у кого и где они теперь. Так что выбирайте — вы можете узнать про этот ваш Источник. Но только вместе с обычными магами и даже простецами.

— Ловко придумано. Три кассеты… С самого начала знал, что от тебя будут одни неприятности. Говорил это Кругу. Без толку.

Неприятное место. Окон нет совершенно точно — ровные решетки барьеров, прутики их белые с сероватым налетом, старые. То же частое, местами неровное, латаное переплетение под ногами, от чего кажется, что вокруг зыбкое, ненадежное болото, что провалиться — раз плюнуть. В дальней правой стене, почти в углу, бьется нечто зеленое, кляксой. Очевидно, какой-то источник энергии.

— И что же вы предлагали Кругу для предотвращения неприятностей?

Вместо потолка — давящий алый купол, тоже бьющийся в такт неведомому сердцу.

— А как ты думаешь?

…Рафал, вы с ума сошли!.. Кшиштоф, не лезь, куда не просят! Делай свое дело! Молча… Он может не выдержать!.. Я не идиот, знаю! Делай… Рафал, я буду жаловаться….А ты, Ирена, вообще только год назад сан приняла…Всё, тихо. Тихо, тишину. Рафал прав, это единственный шанс узнать. Придется им воспользоваться. Поверьте, мне тоже неприятно…

— Проще всего было меня убить. Тем более моя смерть выглядела бы вполне естественной. Ребята видели, в каком я был состоянии.

Джош даже улыбнулся — или подумал, что улыбнулся. Растянул резиново губы. Не очень умный, но старательный ученик, отвечающий урок.

— Верно, это было удобней всего. Это было правильней всего. Оставаясь в живых, ты представлял бы собой вечную угрозу существующему порядку. Вот я и пытался… естественным путём.

— Что я Врата, вы тоже знали?

Цезарю надоело до невозможности сидеть неподвижно и изображать примерного пса. Ботинок хозяина грызть он бы не стал ни при каких обстоятельствах — слишком хорошо выучен, обувь неприятного собеседника Джоша находилась в удручающей недосягаемости. Бегать, даже если бы отцепили шлейку, по такому скользкому полу удовольствие маленькое. И вообще псу здесь было некомфортно. Цез печально вздохнул и сложил голову Джозефу на колени. Заскулил, жалуясь на судьбу. Он, Цезарь Гай Юлий, патриций от песьего племени и примерный «служака», не понимал, зачем они с обожаемым хозяином здесь находятся.

— Предлагаю в своем роде сделку — вопрос на вопрос. И помни, я по-прежнему могу засадить твою подругу.

— Кассета.

— Чёртов мальчишка! Доберусь я еще до ваших кассет. Так и? Вопрос на вопрос? Только честный, имей ввиду, я чувствую, когда мне лгут.

Да уж, напугали ежа голым профилем. Впрочем, Джош даже и вида делать не стал, что обдумывает «за» и «против».

— Согласен. Только и я могу Поверху вашу искренность оценить, — это блеф в некотором роде. Джош знал, что от лжи цвет ауры меняется. Не знал — в какую сторону. Темнеет или светлеет? Или пятнами идёт? Оперативников основам псионики не обучают. — Мой вопрос первый. Вы знали, что я именно Врата?

— Догадывался. Уверен быть не мог, никогда раньше не видел. Знал, что ты медиум с непонятными мне свойствами. Думал, просто латентный «проводник». Теперь мой вопрос — тебе известен порядок всего обряда целиком?

— Да.

— Откуда?

— Погодите, сейчас мой вопрос. Для чего вы назначили начальником в наш отдел Беккера? Какое задание дали? Вообще расскажите про него.

Джош ощущал себя неопытным рыбаком, которому на удочку вместо обычного ожидаемого пескаря попалась вдруг диковинная акула. И большая, и опасная, и вряд ли вытянешь, но и отпустить жалко. Так и здесь — крупная рыбка Иерарх, и ведет себя — точь-в-точь акула на крючке, вдруг согласившаяся выполнить три любых желания.

— Хм… Три вопроса под видом одного. Отвечу на последний. Хотя, полагаю, его биография тебе без надобности. Пан Владимир Беккер не женат, на службе с семьдесят пятого года, окончил колледж, начинал службу низовым координатором в артефактной комиссии. Уже тогда проявил себя амбициозным и напористым, подавал надежды. Курировал лично я, поэтому помню хорошо. Направил на обучение, потом приставил помощником к одному из членов комиссий Баланса. Предполагал, что лет через тридцать-сорок дозреет до младшего члена комиссии. На большее он вряд ли был способен. К сожалению, мальчишка был слишком тороплив, хотел всего и сразу. Хотел пробиться наверх, стать Иерархом. И он был груб. Некоторые его методы Круг возмутили, хотя с моей точки зрения были довольно действенны и не лишены остроумия. Мне он даже нравился. Оригинальный подход… Круг отказал ему в праве сдачи экзамена на принятие сана на ближайшие двадцать лет. Срок истек в две тысячи пятом. Владимир попытался сдать экзамен, но опять воспользовался сомнительными методами. Был понижен и потерял право на повторную сдачу. Работал в низовой комиссии начальником, пока я не перебросил его к вам в отдел — очень уж просился. Теперь понимаю, что он уже тогда что-то разнюхал. Беккер должен был раскрыть твое дело. Мне казалось, что тут требуется нестандартный подход. И в целом он меня не разочаровал. Дело сделал. Как именно, меня мало волнует. Впрочем, ты мне расскажешь…

Куда уж нестандартнее — приставить к пострадавшему оперативнику бывшую напарницу в качестве шпионки, а самого оперативника, как выяснилось, использовать в качестве наживки. Ну и по мелочам — наркотики там, жучки в кроссовках. Что, Цез, скучно тебе? А вот Джошу становилось все веселей и веселей, аж животики со смеху надорвешь.

— Понятно. Карьерист. Хотел власти. Интересных подчиненных вы себе подбираете, пан Рафал.

— Мой вопрос.

Не без труда припомнил.

— Откуда я знаю последовательность обряда, вы спрашивали. Пожалуй, так просто и не объяснишь. Особенно того, чего я и сам не понял. Как-то получилось, что я «выпил» магов, проводивших обряд. Или не выпил, а… пропустил их энергию куда-то в другое место… Не понимаю сам, я ж говорю. Вы Иерарх, вы и разбирайтесь. Ощущение было, ка-будто через меня что-то льётся. Так что будьте уверены, знаю я более чем достаточно.

— Но мне не расскажете.

Вопросов в голове роилось — тьма, только и надежды поймать хоть одну занимательную мысль за хвост и не упускать. А то эта игра — ответ за ответ — начинала Джоша напрягать. Ну не рассчитывал он такую милую беседу! Думал, Иерарх будет рвать и метать, а Рагеньскому останется только глупо втягивать голову в плечи и пытаться хотя бы Мэву выгородить и самому не влипнуть. А тут игра. Нечто несолидное и даже пошловатое, как вдруг подумалось. Как если бы на заседании в Круге вдруг занялись стряпней песочных куличей. Нет, детских игр в «вопрос-ответ» никак не ожидал. И таким макаром придется с любознательным паном Верхним поделиться информацией весьма и весьма ощутимо. Но пора уже подойти к беседе со всей серьезностью. Методично и последовательно, не позволяя сбивать себя с мысли разномастными вопросами, и отвечать со всей возможной краткостью. Собраться и не нервничать без повода. Сегодня Джош пришел закончить историю, чтобы жить дальше.

— Мой черед. Когда вы поняли, что кто-то пытается открыть Источник нейтральной энергии?

— Раньше, чем узнал про тебя. За полгода примерно. Почувствовал. Кто еще кроме тебя знает про порядок обряда?

А пан Рафал тоже сделался на изумление краток.

— Никто.

Скорее всего. Исключительно теоретически Мэва с Гауфом могли прослушать доверенные им кассеты, но даже и в компроматах Джош о многом умолчал. Да и не стали бы товарищи любопытствовать — нынче чем меньше знаешь, тем больше шансов остаться в живых и на свободе. И вообще — Джош напарнице доверял. А уж Гауфу…

— А про нейтральные Источники в целом?

— Не ваша очередь, но ладно. Только Гауф и Мэва. Они будут молчать.

Хмыкает нехорошо:

— А куда денутся? Твой вопрос.

— Мои два вопроса. Почему вы так легко прекратили расследование и закрыли дело в декабре прошлого года? И почему вдруг засуетились месяц назад? То я вам не нужен весь год, а то…

— Дело не закрывали. Повысили уровень допуска. Просто мы… наблюдали. Ждали развития событий. Если помнишь из отчетов, ориентировок на преступников мы так и не получили. Так что ты нам был очень нужен…

— Приманка. Беззащитный слепой, к тому же Врата, к тому же списан со службы — приходи, налетай? И даже не предупредили. Я бы в случае чего и защититься не смог! — вспомнил те первые месяцы в новой квартире. Но тот первый беспомощный страх давно сменился злостью. Злость — хорошее чувство. Иногда она помогает выжить. И она уж куда лучше робости и ощущения собственной ничтожности.

— Приманка. А не предупредили — чтоб ты от каждого шороха не шарахался. Это неестественно. Тем более за тобой присматривали. Работники твоего отдела.

— Значит, ходили по списку…

Якоб по средам, Эжен по пятницам… А уверяли — исключительно из сострадания и заботы. А им еще небось приплачивали. Что-то вроде за каждый час сверхурочно — в двойном объеме. У нас в отделе всё по-честному. У нас всё в соответствии с трудовым законодательством.

— И не только ходили. А засуетились только месяц назад потому, что выжидали. Я был уверен, что готовиться они начнут заранее, всё ждал, когда же за тебя возьмутся. Так что как только появились данные о странных всплесках, я понял, что пора. Обряд обязательно предполагает человеческие жертвы?

— А что, повторить так и тянет, да рук пачкать неохота? А пан Беккер вон сразу согласился. Без зазрений совести, — это злость. Или еще немного страха? Врёшь, не возьмешь. Кассеты у нас. — Впрочем, вы спросили… Обязательно. Человеческие жертвы обязательны. А я вот уже вам не сгожусь, к сожалению. Не медиум.

Притворно вздохнул. Одернул себя — не переигрывать.

— Значит, Беккер… Панна Коваль говорила, что он пытался вас убить. В обряде участвуют четыре мага. Темные — некромант, стихийник, боевой. Ну, судя по заключениям экспертов, возившихся с трупами. Четвертый маг Светлый, наверно, направляет или гармонизирует. Этого Светлого ты пристрелил. В принципе, правильно. Это должно было прервать ритуал. А тут подвернулся пан Владимир. Как он тебя нашел? «Жучки»-«маячки»? В его репертуаре. Молодец. И панна Коваль… Замечательно. У них остались сообщники? Ты говоришь, что знаешь более чем достаточно.

— Нет. Сообщников не осталось, иначе бы я сразу сообщил в отдел. Мой вопрос. Значит, вы обнаружили всплески, назначили пана Беккера начальником отдела. Насчет Мэвы чья идея была?

— Беккера, но я одобрил. Он докладывал о каждом своем шаге. Обряд должен быть привязан к определенной географической точке, или может быть проведен в любом месте земного шара?

Напряжение, ранее не замечаемое, проявило себя в трепещущей сетке стен. Или это действие состава к концу подходит?

— В любом. Значит, наркотики вы тоже одобряли. Знали вы про наркотики? — пятно придвинулось. Наверно, пан Верхний пытливо вглядывается лицо нахального собеседника.

— Не совсем наркотик. Мнемосредство. Но привыкание вызывает, да. Я знал. Любые четыре мага со средними способностями могут провести ритуал?

— Думаю, да. Вы хотели из меня наркомана сделать? Не убить, так хоть так? — и стены вокруг сереют, перестают отдавать жемчужностью.

— Отчасти. Не скажу, что это было моей целью. Но такую возможность я предполагал. Ты можешь участвовать в ритуале в качестве Светлого направляющего? — темп. Темп слишком торопливый, Джош и подумать не успел, прежде чем ответить.

— Да. Что вы думали сделать со мной после окончания дела?

— Ничего. По моим расчетам ты бы вряд ли дожил до окончания дела. Могут ли Врата самостоятельно открыть источник?

— Что… Не могут…. Рассчитывали на мою смерть? Очаровательно! А как же Свет, который «любит своих детей»?!

— Свет любить Баланс, а ты его чуть не нарушил! Могут ли свойства Врат быть скованы? Стать латентными? или исчезают окончательно? Ты можешь выступить Вратами еще раз?

Каков напор!

— Я говорил — нет! И не стану направлять ритуал! Что вы сделаете с Мэвой?

— Ничего. Пусть дальше работает. Только на повышение она может и не рассчитывать. Простец может воспользоваться нейтральной энергией?

— Да. Что…

— Являются ли ее запасы ограниченными?

— Нет.

— Любой простец может получить доступ к нейтральной энергии?

— Да. Если знает, как.

Напор и темп. Про «вопрос на вопрос» Джош забыл. Да Иерарх и не у него спрашивал. Он спрашивал у кого-то другого, у тех, кто сидел внутри, кто теперь занимает изрядную долю памяти, у чужих, проникших в мозги ни в чем не повинного Джоша. А чужие же были уже сплошь мертвыми.

— Ты знаешь?

— Да.

Темп — аллегро или даже престо. От этого голова идет кругом и трудно сосредоточиться.

— Могут ли обряд проводить протецы?

— Нет, скорее всего. Разве что помогут спонтанные всплески, как недавно.

… Я здорово поработал. Даже Маль хвалил, лис старый….

— Отвратительно! Можно ли закрыть уже проделанную пробоину?

Раньше Джош про пробоины не знал, а теперь вспомнил. Сетка стен стала алой и пульсировала в такт биению крови в ушах. Цезарь скулил где-то далеко, чуть не на другом конце земного шара…Необратим. Маль говорил, обряд необратим. Говорил, если начали, то нужно заканчивать. Поэтому визжал как поросенок над тем щенком. Пэтому и пришлось его ликвидировать…

— Не уверен. Возможно, кровь Врат могла бы…

— Ритуальные животные, простецы? Ими можно заменить жертву?

Разговор с мертвыми невозможен. Там ничего нет. Так говорят. А Рафал пытается.

— Нет.

— Сколько времени длится обряд?

— Пять часов. Примерно.

— Расскажи мне про обряд. Этапы. Расскажи про этапы.

Пульсация стен грозила перевернуть мир. Цезарь вскочил и зарычал. Но опять далеко, и руки не протянешь, чтобы успокоить вздыбленные штрихи шерсти.

— Подготовка начинается за месяц до самого обряда. Начинается с размягчения границы миров. Маль требовал, чтобы мы еще раньше начали…

— Рассказывай, Джозеф…

— Маль говорил, что тогда будет легче и проще пробить…

— Сделать пробоину? Легче, если заранее?

— Да. Маль говорил, что в это время можно подбирать жертву, но мы долго не могли подобрать достаточно здорового и сильного…

— Джозеф Рагеньский? Его долго подбирали?

Пульсация становилась невыносимой. Светло-серое пятно надвигалось, ширилось и росло, и грозило затопить целиком. Внутри заспорили, перебивая друг друга, перекликаясь те, кто мертв, но кого растревожили и разбудили… Думаешь, он подойдет? У него Способности так себе… Зато здоров как бык, я тебе говорю. Нам подойдет. Тем более оперативник… Тем более?! Да ты в своем ли уме?! Оперативник! его же в первую очередь хватятся!.. Когда хватятся, будет поздно. А этот зеленый еще, сопляк. Он ни о чем и не догадается и ничего не заметит!.. Ладно, только в качестве запасного все-таки того продавца в лавчонке… Жаркие тени наплывали. Запахло чабрецом и полынью.

— Да, не сразу обратили внимание… Что вы со мной…

— Второй этап? Расскажи про второй этап.

— Подготовка места и определение времени… Прекратите! Я не буду отвечать на ваши вопросы! Что вы со мной делаете?!

Это точно не гипноз… Гипноза не может быть. Тогда что?

— Расскажи, Джозеф. Этапы ритуала.

Потолок зазеленел и заблестел фейерверками. Фейерверки отдавали всполохами в голове.

… Сложно всё это. Надеюсь, Маль разберется. А то подыхать от магического отката ой как не хочется!.. Рассказать? Почему бы и нет? Рассказать, и голоса из головы уйдут упокоятся. Рассказать бы… И с размаху лбом — в стену! И вмиг протрезвел. Аж зазвенело в ушах.

— Не. ет. Не расскажу, прекращайте ваши психоделические штучки! Зачем вам знать про обряд?!

— Так нужно. Мне нужно убедиться, что никто его больше не повторит… Давай, Джозеф, поднапрягись.

Алые стены густеют в бордовые, угрожающая амеба фигуры иерарха нависает над креслом. Кресло всё больше напоминает стоматологическое, или даже…

— У меня… кассеты…

— Помню. Второй этап, Джозеф? Расскажи про обряд и свободен!

Та стена. Глухая. Про второй этап Джош знал от и до. Только сказать не мог. Нет, если постараться… Только сейчас не нужно. Цезарь подсунулся под руку, взъерошенный Поверху сердитыми уголками, ёж, а не пёс. И зарычал — тихо, утробно. Лабрадор очень миролюбивая собака, когда дело не касается её хозяина.

— Убери пса! Собаку свою убери!

— Зачем вам знать про обряд? Что вы с этим знанием будете делать? Мало вам власти? Еще захотели?

Что бывает, когда алый туман наплывает на кирпичную кладку стены? Наверно, ничего не должно случиться, только в голове — скрежет и вой, и ворочаются тяжелые валуны, металлически звенит и трещит, словно на стену обрушился град. И Цез рычал на этот град. И Цез казался — Джош не верил себе — черной тенью, ощетинившейся шипами. И от шипов загривка в алой обволакивавшей массе поползли прорехи… А стена держится, хоть это сложно. Свет, знали бы, как…

— Убери собаку! — Джош знал, что теперь уже невозможно. Теперь уже Цеза не остановить, пока сам не успокоится. Теперь, когда алый туман начал редеть до сетки, рваться в клочья… — Да не нужен мне твой обряд! Мне нужно быть уверенным, что никто больше его не повторит! Что я смогу в нужный момент предотвратить! Что я буду знать, с чем имею дело, если вдруг! Светом клянусь! Я обязан защищать власть Круга! Обязан! Любой ценой! Порядок должен сохраняться! Ты хоть понимаешь?! Пустоголовые идиоты…

Алый туман исчез, растворивших во вновь жемчужной сетке стены, стало легче дышать. Цезарь примолк, но загривок по-прежнему ершился ежиными колючками. Джош поднялся, чтобы быть с теперь уже слабой тенью — Рафалом наравне, погладил, успокаивая, Цезаря.

— Я рассказал вам достаточно. А если будете сомневаться, вы всегда сможете спросить у меня. И не забывайте про кассеты. Не следовало бы… действовать так грубо. Научились у подчиненного?

Сетка стен неприятно выгибалась и колыхалась. Джош ощущал себя изрядно хмельным, хотя ничего крепче кофе с утра не пил.

— Не забывайся, мальчишка…

Цезарь опять зарычал.

— Уходи. Я узнал необходимое. И уверился, что твои ментальные щиты достаточно крепки. Помимо твоей воли эту тайну не узнает никто. Уходи, и чтоб я больше о тебе не слышал. Чтобы в оперативную работу соваться даже не смел! Возвращайся в лавку, где работал и больше не суйся никуда. Если у меня возникнут хоть какие-то подозрения… Кассеты тебя не спасут. Сам, лично… Поскольку это будет уже твой осознанный выбор.

— Верю. Значит, уволен? — Джош поймал себя опять на неуместной, наверно, туповатой ухмылке. Усилием воли загнал ее под маску сердитой сосредоточенности. — А что с Мэвой Коваль?

— Дело закроем, обвинения снимем. Хотя зря она так с Беккером. И по трупам стрельба — как минимум две статьи.

Автоматически всплыло — «Сокрытие важной для следствия информации» — до трех лет, а вторая какая? «Надругательство над телами умерших»? А что, подходит.

— …Вот оставил бы тела в покое, тебе же проще бы было. Так вот, насчет панны Коваль. Или пусть в отделе пока остается, или обратно уезжает, откуда вызвали. Только болтовни я не потерплю. Никакой огласки. Принесёте клятву, все трое. А сейчас уходи. И больше не попадайся мне на глаза. В отделе не появляйся. Никаких оперативных и административных должностей. Иди.

Сетка перед глазами блекла и выцветала, теперь уже почти неразличимо подрагивая в наползающей темноте. Кажется, подаренные Кшиштофом два часа зрячести подошли к концу.

Куда идти и где дверь, Джош забыл. Потянул Цезаря за шлейку, мысленно поблагодарил за защиту. Растерянно замер, но сообразил, что помощи и подсказки не дождется. Ощущение крепкого опьянения не исчезало, зато навалилась усталость. Больше делать нечего, история закончилась. А новой больше не будет. Всего лишь долгие годы в лавке.

Сетка уже почти исчезла, исчез навязчивый звон Силы. Тогда Джош вспомнил, что слышал — слепые «прыгать» не могут. Да тут еще и купол защитный наверняка. Припомнил еще кое-что, обернулся теперь уже не к серой расплывчатой амёбе, а к темному провалу, кивнул:

— Да, еще. Власть круга — не аргумент. Если бы хоть что-то про людей сказали, про возможные жертвы…

Скорее угадал, чем расслышал:

— Баланс…

Оказалось, «прыгать» слепые умеют.

* * *

— Джош, ты… Уже всё? Все нормально?

— Да, нормально. Всё просто замечательно.

— Вы поговорили? Почему так долго? Я уже Гауфу хотела звонить. Слушай, погоди… Ты что это, пьян?

— Нет. Меня, знаешь, уволили. Сказали, что оперативником мне не быть больше никогда. Не позволят.

— Что? Ооо…

— Нет, все нормально. Я же действительно… ну, лишний. И без меня ребят хватает. А с тебя все обвинения снимут. Дело закроют. Но, слушай, мне так жаль… Рафал сказал, что ты повышений по службе можешь не ждать.

— Я должна буду возвратиться в Колодень?

— Он предложил выбор. Или здесь остаешься, или уезжаешь.

— Ясно. А что же ты?

— Буду продолжать работать в лавке, конечно. Там в общем неплохо, только скучно. Или… Есть одна идея. Но я еще подумаю.

— Так просто? Я имею ввиду…

— Дело завершено. Теперь всё хорошо и никто не умрет и не сядет в тюрьму. Вот что, это следует отметить.

— Да, наверно. Сходим куда-нибудь? В ресторан? Или здесь посидим?

— Как хочешь. Гауфа позовем?

— Позовем. Но позже. Сегодня…

— Сегодня вдвоем. Слушай, а ты… как дальше? Уедешь? Или останешься?

Молчала так долго, что Джошу стало неуютно. Только он не мог понять, отчего. Наверно, уедет… Впрочем, есть Цезарь. И работа. А если хорошенько кое-что обмозговать, то можно даже будет сделать работу интересной. Так почему же тоскливо?

— Уеду или останусь? Не знаю… В Колодне спокойней. И там безопасно. Там меня любят. Вчера звонила подруге, она очень хочет, чтобы я возвращалась поскорей. Скучает.

— Понимаю…

— Тут ко мне пока относятся как к чужой. У меня друзей в Познани не осталось.

— Да, наверно… Так уедешь? Так будет правильнее, я понимаю.

— Знаешь… Это глупо, но… Останусь. Как же ты без меня? Ты даже кофе толком сварить не умеешь. Останусь. Пригляжу… Хотя бы первое время, а там посмотрим.

Джош присел на край кровати. Подумал, что кофе варить научился. И еще много чему под чутким руководством Мэвы научился. Определять свежесть продукта по запаху, например. Так что больше, наверно, в пригляде подруги не нуждается. Только женщины… Им вечно нужно за кем-то приглядывать и о ком-то заботиться. Инстинкт. И еще — когда старая история оканчивается, обязательно начинается новая. Так что, может быть…

— Хорошо. Я рад. Ты…

И пахло кофе, который Джош заваривать уже научился, но Мэва умеет гораздо лучше. Привычная темнота уже не казалась враждебной, а только уютной. И довольный Цезарь долго шумно возился в углу, долго устраивался поудобней на своем коврике. Потом заснул и во сне поскуливал, иногда радостно повизгивал. Мэва гремела посудой. А потом плюнула на всё, сказала, что сегодня готовить обед ей лень. Заказали еду по телефону. И еще куда-то позвонила. Вечером они пойдут слушать какого-то ван дер Хайдена. Что-то начнется. Наверно, новая жизнь.

Content

Огеньская Александра
Слепое солнце

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12