Андрей Рубанов

Йод

Часть 1

Глава 1 2009 г. Последний дюйм

Я бы сшил тетрадь из кожи моего врага, и записал туда, что надо прощать врагам.

Уметь прощать – целая наука. Я долго овладевал, но не стал профессором. Кому-то простил, кому-то не сумел.

Опыт отягощает. Я теперь хожу медленно, слова и жесты экономлю. Мне сорок лет, зачем много говорить? И так все ясно.

Утром, медленно, выхожу из дома. Пересекаю двор, иду в бар. Это всегда один и тот же бар, на первом этаже торгового центра «Бум» возле метро «Братиславская».

Две тысячи девятый год, Москва, Россия.

Бар как бар, просторный и чистый, ничего особенного, деревянные столы и стулья, несколько телевизоров. Я не знаю, почему я выбрал это место, на двух длинных этажах «Бума» есть еще несколько подобных заведений. Наверное, здесь уютнее, чем в других точках, и много дневного света, и цены повыше – и, стало быть, меньше 1 случайной публики. И обслуживание, да. Я знаю по именам всех официанток, а они – меня. Бар популярный, девчонки хорошо зарабатывают, почти все шустрят здесь уже по нескольку лет. В общем, причина такова: этот бар похож на классический столичный бар, как я его понимаю. Чисто, и ничего лишнего.

Сажусь. Достаю тетрадь. Нет, она не из кожи врага; мне не удалось снять с него кожу. Целый год готовился, но не смог.

В тетради – рабочие записи, телефоны, всякого рода памятки, проекты, списки и перечни дел. Никаких запланированных подвигов, как у барона Мюнхгаузена, никакого разгона облаков, все мелко, неинтересно: погасить копеечный должок у судебного пристава, внести в банк квартирную плату, оформить страховку на машину. Дел много, список насчитывает десятки пунктов. Большинство затей так или иначе связаны с урегулированием моих сложных отношений с государственной системой. Мне с нею трудно, с системой, я с ней не уживаюсь, она вымогает у меня слишком много времени и сил. Я устал от системы, как от бестолковой жены.

Люди с деньгами нанимают для выполнения незначительной рутинной работы специальных секретарей – я же небогат и вынужден повсюду бегать сам.

Я небогат, да.

Перелистываю страницы, придумываю новый день.

Давно бросил пить, но приходить сюда не перестал. Шесть лет хожу. Как всякое животное, я подвержен дрессуре и привык начинать день под музыку из телевизора и смех официанток, подбадривающих друг друга перед началом тяжелой смены: сейчас я тут единственный клиент, вечером будет дым коромыслом. Хохот, пиво и так далее.

Одно время был еще один завсегдатай – человек лет тридцати с приятным волевым лицом и настороженным взглядом. Может быть, года два или два с половиной мы с настороженным незнакомцем первыми внедрялись в пустой зал и занимали свои столики. Я располагался так, чтобы видеть всех входящих, а он занимал другую стратегическую высоту – угловое место, максимально далекое от входа в туалет. И закуривал сигару. По этому стремлению оккупировать лучшую поляну подальше от параши, по некоторой напряженности лицевых мускулов, а также по сигаре я подозревал в нем ранее судимого субъекта. Возможно, он едва-едва освободился и теперь специально посещал приличное место: завтракал и наслаждался дорогим табаком в попытке отвыкнуть от тюремно-лагерных реалий. Так я думал. Потом настороженный пропал. Наверное, деньги кончились.

Через полчаса закрыл тетрадь. Иногда я жалею, что она не из кожи врага. Теперь пора идти. Перед тем как покинуть бар, захожу в туалет, достаю из кармана флакончик йода. Отвинчиваю крышку и нюхаю.

Запах простейшего медицинского снадобья помогает мне жить.

Когда спускался в метро, сбоку приблизилась женщина. Бывают такие – несуразные, оплывшие, – смотришь и думаешь: господи, милая, кто ж с тобой совокупляется? Вдруг она тихо, с доброй улыбкой, как бы по секрету, сообщила:

– В прошлом годе поехали на машине в Геленджик... Кажись, впятером... Не помню всколькером... Так пока ехали – нас восемь раз оштрафовали!

Я кивнул и ускорил шаг. Я видел ее впервые в жизни. Доверительная интонация меня тронула. Восемь раз оштрафовали, ничего себе.

Почему именно мне выпала честь воспринять столь 1 захватывающий факт чужой жизни, я не задумался. Ответ давно известен.

Тут же память подкинула картинку из бурного прошлого: тюрьма, общая хата, сто тридцать человек, в дальнем углу, возле телевизора, стою я – прибившийся к злодеям коммерсант, неплательщик налогов; открывается дверь, вталкивают новоселов, семь единиц, из них, как обычно, один более-менее нормальный, с пакетиком личных вещей, остальные – конченые демоны, клошары, божьи люди; тугою волною приплывает незабываемый перегарногенитальный запах; один из новичков тут же прорывается сквозь толпу – оттирая плечом бедолагу Димочку Сидорова, который нянчит забинтованную ладонь, – прямо ко мне, упирает в область моего подбородка взгляд, мутный, как картофельный отвар, и пневмонически хрипит:

– Помоги, уважаемый, дай десять рублей, не хватает опохмелиться.

В его волосах крупные, бронзового цвета вши.

– Откуда? – равнодушно отвечаю я, отшагивая и одновременно изумляясь – не тому, что несчастный перепутал изолятор с площадью трех вокзалов (стресс, духота, белая горячка, бывает), а тому, что из ста тридцати кандидатов на роль бескорыстного спонсора выбран именно я. То есть смотрюсь самым великодушным и отзывчивым. И при десяти рублях.

А вот картинка номер два: начало благополучных нулевых, две тысячи второй год, офис фирмы «Интер Опт», торговля мягкими игрушками китайского производства, зайчиками и белочками, по радио сообщают об избиении скинхедами лица кавказской национальности, я вслух удивляюсь, что, мол, тоже в определенном ракурсе выгляжу кавказцем, меня и в Чечне за своего принимали, и в метро езжу много, но столичные нацисты что-то ни разу не покусились; окружающие смеются. Потому что, Андрей, на твоей роже написано, что ты любого зубами загрызешь, без особых сомнений...

И сейчас, оставляя за спиной чувиху, восемь раз оштрафованную, я опять приговариваю себя: ты даже не знаешь, как и кем ты выглядишь. То ли добряком, то ли психопатом. Ты сам не знаешь, кто ты. Определись, а потом хоти чего-то.

Мне неизвестно, кто я.

Мне также неизвестно, что представляют собой окружающие. Восемь раз оштрафованная женщина с багровыми подбрудками и плохо выщипанными усами может оказаться не той, кем она кажется – городской полусумасшедшей, – а, например, активисткой запрещенной левой политической партии. И матерью прекрасных детей. Всколькером они там ехали в свой Геленджик?

А вот этот долговязый, грубо меня толкнувший, в небрежном прикиде профессионального балбеса (художественно надорванное рубище с надписями, на шее и запястьях кожаные верижки) – не исключено, умный и тонкий паренек, поэт и эстет.

Хотя лучше наоборот: оштрафованная – на самом деле неудавшаяся поэтесса, а юноша – подпольный революционер.

Опыт мешает объективно судить о людях. Судить вообще – последнее дело.

Находясь в толпе, я часто погружен в себя. Пребываю в капсуле. Толпа – основная моя территория обитания, она нежно мною любима и тщательно изучена, она возбуждает меня и питает собою. Но если вокруг смыкается капсула, я меняюсь. И когда меня о чем-то спрашивают (как пройти на Новокузнецкую?) – смотрю, не понимая. В моем взгляде, я думаю, читается приблизительно следующее: «Кто ты и что тебе от меня надо?» Уловив такой взгляд, заблудившийся граж1 данин отваливает. Я вам не справочное бюро. Имейте голову на плечах. Лично я, погружаясь в метро в незнакомом городе, в Праге или Лиссабоне, первым делом покупаю карту.

В этом месте многие недоуменно или даже презрительно хмыкнут. Смотрите-ка, знаток человеков, ПрагаЛиссабон, хуе-мое, – а передвигается на метро. Машину бы купил, для начала.

Машина есть. Имеются и друзья, готовые в любое время суток примчаться по первому звонку и отвезти меня в любую точку обитаемой Вселенной. Есть деньги: можно взять такси. Но каждое утро я шагаю к метро. Дело в том, что я мегаломаньяк. Закоренелый, со стажем. Лучшей машиной для передвижения по планете я считаю танк Т-90. Размениваться на меньшее нет смысла. Все или ничего. Или на танке, или пешком.

Подземелье, особенная сухость воздуха, людской водоворот. Все равны, как в бане. Все идут либо едут, с одинаковой скоростью, за одни и те же деньги. Это очень интересно – когда все равны. Наверху не так, наверху у одного мигалка, у другого пятьсот лошадиных сил, третий вообще никуда сам не едет, посылает курьера. В метро проще. Отсутствие возможности выделиться, кого-то из себя изобразить меняет людей, они становятся самими собою; просто мужчины и просто женщины двигаются из пункта «а» в пункт «б». Стойте справа, проходите слева, никаких понтов. Выглядываю из своей капсулы: вот идет яркая, высокая, в кожаном плаще – но смотрит равнодушно, на мужские улыбки не реагирует, ей не нужны мужчины из метро, – и выглядит поэтому приятно, не охотницей за самцами, а обычной девушкой в плаще. Наверху, знаю, она изменится, станет резче покачивать бедрами, гордо изгибать бровь. А тут она нормальная, спокойная.

Однако ярко одетых людей мало. Большинство в куртках и пальто темных тонов. Смотрятся мрачновато. Не потому, что жизнь мрачная, а просто на темном не так видна грязь. Грязи много, ее непрерывно отчищают и соскребают, она опять появляется. Вполне извинительно для сооружения, ежедневно перевозящего девять миллионов человек. Московский метрополитен дважды за год перемещает вокруг земного шара все население Китая. Вот где понты.

Я мегаломаньяк, мне нравится рассуждать в таком ключе.

Раньше по дороге на работу я читал журналы или, гораздо реже, книги; обложки заворачивал в газету (потому что скрытный). Теперь читаю мало, больше стою, уперев взгляд в стену.

По полу вагона от стены к стене катается пивная бутылка, половина пассажиров наблюдают: какое-никакое, а зрелище. Наконец один хорошо причесанный дядя находчиво прижимает ее подошвой – теперь все смотрят уже на дядю.

Я провожу в метро солидную часть времени, почти по два часа ежедневно. Пятьдесят минут утром, когда еду из дома в контору, и столько же вечером, в обратном направлении. С одной пересадкой. И так семь лет подряд, с две тысячи второго по две тысячи девятый. Кроме дома, офиса и подземки я бываю в трех-четырех барах. Один из них – возле дома, рядом с офисом. Вот вся моя территория обитания.

Потом меня накрывает. Приступ начинается с легких наплывов беспокойства. Становится неуютно, как будто знаешь, что где-то рядом произошло что-то очень плохое. Немедленно замыкаюсь на себе; все внешнее меркнет. Если бы сейчас рядом волшебным образом появились Мэрилин Монро и Элвис Пресли – это не вызвало 1 бы никаких эмоций. К черту все и всех, мне хуево. Будем точными в словах: не «плохо» или «дурно», а хуево. Слабеют ноги. Хочется немедленно что-то сделать. Как минимум – сменить позу. Перейти с одного места на другое. Из одного конца вагона – в другой конец. Еще лучше вообще покинуть вагон – но он, со мною в утробе, летит по черной каменной трубе, бежать некуда, капкан, тупик. Дышу носом. Чужие колени, плечи, спины – все враждебно. Одна пара голых длинных ног превосходна, но все равно враждебна.

Жжение в груди. Лицу холодно – отливает кровь. Бросает в пот. Кажется, что сейчас я потеряю сознание, упаду, как мудак, в новых штанах на грязный пол, подбегут люди, кто-то попытается помочь, а кто-то под шумок обшарит карманы, вытащит деньги, украдет паспорт, телефон. Нужно срочно возвращаться домой. Людные места, улицы – не для меня.

Это модная современная болезнь, астеноневроз. А то, что со мной происходит, красиво называется «паническая атака». Резкий приступ страха без какой-либо внешней причины. Фокусы подсознания. Болезнь распространяется, невротиков все больше, не верите – спросите у психиатров. Жизнь становится сложной, непонятной, а человек – существо простое. Он рожден, чтоб глодать горячее мясо, радоваться, плодиться, убивать врагов, стареть и умирать, – он не выдерживает давления системы, которую сам же создал. Он напридумывал себе всяких инфляций, рынков сбыта, распродаж, сотовой телефонии, сам себя утопил в океане проблем. И вот – некоторым из нас страшно.

Глубоко дышу, терплю. Приступ надо просто переждать. По возможности успокоить себя, отвлечься, вспомнить что-нибудь хорошее. Подождать – нервы сами придут в равновесие. Но пока мне очень страшно. Пытаться успокоиться, уговорить себя – бесполезно. Весь сжат, напряжен. Едва удерживаю контроль. Вцепился в поручень мокрой ладонью. Дышу. Другая ладонь в кармане, там – лекарства, походная аптечка невротика. Перебираю пальцами пузырьки и облатки, это успокаивает. Считаю секунды. Перегон между станциями – не более трех минут, едем уже две; надо выдержать. Пора продвигаться к двери, но нет сил. Вроде бы следует наклониться к уху впередистоящей дамы с огромным задом и узнать, собирается ли она выходить – но губы и язык онемели. Ну и зад, ни справа обойти, ни слева, с таким задом нельзя ездить в общественном транспорте, такой зад следует оплачивать отдельно, как багаж.

Приехали. Грохот открывающихся дверей ужасен. Бежать, спасаться, иначе пропаду. Ввинчиваюсь плечом вперед. Перед глазами суетятся радужные мухи. Разрешите. Извините. Простите. Бля, дай выйти. Вас девять миллионов, я один. На перроне становится легче. Дышу носом. В кармане лежат чужие деньги – думаю только о них. Сейчас упаду, веером вылетят сизые тысячные купюры – будет давка, меня затопчут. Нет, не вылетят – у меня карман на пуговице. Еще чуть легче. Значение кармана на пуговице трудно переоценить. Лавирую, сам себе омерзителен. Дожил. С ударением на «о». Сорок лет. С воем и ревом из черной дыры вылетает новый поезд. Отойдите от края платформы. Не отходят, на краю всегда интереснее, это вам подтвердит любой мегаломаньяк. Перед эскалатором давка. Вливаюсь, думаю про пуговицу, мусолю таблетки в кармане. Падать нельзя, сомнут. Сбоку вдвигается миниатюрная старуха. Есть такие жилистые старухи, вечно лезущие, по простоте натуры, напролом, работающие корпусом не хуже хоккейного защитника. Уступаю ей проход. Может, она тоже, как я, ничего не соображает, давление взыграло или сердечко прищемило. Давай, бабуля. Валим отсюда. 1 Наверх, где солнце.

Подкладкой к моему плачевному состоянию – молодой крепкий дядя с искаженным лицом бежит из подземелья на воздух – была злость. Я знал, кого винить. Не виноваты ни бог, ни судьба, ни обстоятельства. Сейчас я плачу по счетам, которые сам себе выписал. Мне воздалось за каждый стакан водки, за каждый грамм наркотика, за каждый день, проведенный в нервной лихорадке, возле сейфов с миллионами, и позже – в тюрьме, и еще позже – среди дымящихся грозненских развалин, и еще позже – когда выбирался из нищеты, в угаре, в тумане, во тьме, в долгах, в бесконечных домашних скандалах, на зубах, на жилах, – пока не выбрался.

Я сам с собой это сделал.

На поверхности ветрено. Небо с единственным черно-серым облачком с самого края – словно протирали хрустальный купол и забыли тряпку. Мне легче. Все вокруг выглядит избыточно пестрым, сложным. Дымит, вращается, лязгает. Однако следует признать, что налицо порядок. Светофоры мигают, мусор ликвидирован, на каждом углу продают еду и чтиво. Банкоматы отщелкивают денежку. Система работает. Вдобавок – совершенствуется. Пять лет назад было грязнее и бестолковее.

Дикари, вроде меня, не любят систему, но уважают. Не за ее переламывающую хребты силу, а за то, что она эту силу наращивает. В прошлом году мою лавку проверили два раз, в текущем году – четыре.

Забыл сказать, я ведь лавочник.

А потом – опа – отпускает меня.

Ноги еще слабые, но в груди уже прохлада. Тут же хочется курить. Однако перед тем, как поднести огонь к сигарете, надо потянуть носом воздух и посмотреть вокруг.

Страх быстро исчезает; это не обычный страх, а особенный, больной, сам собой выпрыгнувший из недр подсознания, и исчезает он тоже по-особенному, торжественно, и даже некий музыкальный аккорд гудит в такую минуту в голове: то ли клавесин, то ли орган. Все вокруг понемногу устанавливается на свои места, в ячейки, стойла, гнезда, но в тот момент, когда оно еще не установилось, я вижу мир таким, каков он есть на самом деле.

Все очень красиво. Городской день в предполуденный час, с его вывесками, рекламными щитами, разноцветными автомобилями, женщинами, детьми, кошками и собаками. Все яркое, все бодрит и призывает наслаждаться. Но красота подобна кисейному покрывалу, сквозь нее просвечивает серое, кривое, дурно пахнущее. Настоящее. Уродливое.

Когда приступ паники совсем пройдет, город снова сомкнется в привычную трехмерную картинку, с привычными запахами и звуками. Но эти тридцать или сорок секунд я использую на то, чтобы прозреть безобразное внутри блестящей красоты.

Я живу в уродливом мире. Никто не виноват, и я тоже не виноват.

Как и любой другой из ныне живущих, я с рождения раздавлен величайшей из диктатур – диктатурой красоты и гармонии.

Так сложилось, что я утратил веру во всесилие красоты и гармонии. Сейчас я не смотрю на красивые тачки и рекламы. Мой взгляд ищет и находит бродяг с побитыми мордами, зевающих ментов, тощих, голодных гастарбайтеров, перекошенных колченогих стариков, угрюмых алкоголиков, и меж двумя красивейшими, в блеске чисто вымытых окон фасадами недавно отремонтированных жилых домов мне виден двор, где на уродливом балконе сушится бледное тряпье; мне кажется, я даже 1 чую его запах, и это настоящий запах настоящего тряпья – какая-то старуха уже двадцать лет жалеет его выбросить, и я чувствую присутствие этой нищей старухи, чья жизнь сложилась не так красиво, как она хотела.

Для каждого из нас красота есть цель и средство, мерило всего. Красота – это хорошо, это правильно. Красота – это круто. Разумеется, я тут говорю не только и не столько о физической красоте, а о красоте вообще. О красоте духовной. О благородстве поступка, душевного движения. О гармонии отношений.

Я не доверяю красоте и гармонии. Я верю в уродливое. Уродливое всегда честнее. Превратить красивое в безобразное можно только одним способом: разрушив его. Применив насилие.

Я его уважаю, насилие.

Еще полчаса дороги под землей, в красивом вагоне, с пересадкой на недавно открытой, очень красивой станции «Трубная». Любой школьник скажет, что московское метро – самое красивое в мире.

Мой дед в тридцать третьем году строил одну из красивейших станций – «Сокол» – и параллельно учился на историческом факультете Московского университета. Строил и учился, пока особый отдел не выяснил, что дед – кулацкий сын. В те годы органы госбезопасности представляли собой мощный и гармоничный механизм. Работали с размахом, эффективно и красиво. Деда выгнали отовсюду, практически в один день. Он собирался покончить с собой, но не смог, и правильно сделал; иначе я бы не родился.

На «Тульской» еще красивее, прямо дух захватывает. Высотное здание налоговой службы, рядом – еще выше – арбитражный суд. До моей лавки пять минут пешком по узкому переулку.

Сначала надо миновать ворота, пройти семь шагов мимо будки охраны, потом открыть дверь. Ворота всегда настежь, а дверь – незаперта. Я потянул ручку, но тяжелая железная створа не подалась. Я потянул сильнее – с тем же успехом. Уперся ногой, приложил силу – ничего.

– Эй, эй! – крикнул охранник. – Не ломай, ебты!

Силы во мне, семидесятикилограммовом, насквозь прокуренном, не много. Руку еще могу сломать или нос, но стальной заслон – никогда. Наш невротик выругался; впрочем, полушепотом. Опять рванул. Он любит разрушать, и вдобавок ему до тошноты, до зубовного скрежета надоела эта дверь, крашенная серо-коричневым, ежедневно одинаковым движением открываемая на протяжении многих лет; и слегка перекошенные ворота, и семь шагов мимо будки, и квадратная мусорная урна в пятнах высохшей слюны (плевали явно не снайперы). И охранник тоже надоел.

Он меня знал, конечно. Не по имени, но в лицо. Подошел, звеня ключами. Отодвинул плечом, схватил за запястье, без церемоний оторвал пальцы от скобы. Сообщил, отмыкая замок:

– Распоряжение коменданта. С сего дня дверь держать закрытой. Понял, ебты?

Нет, я все понимал. Я его понимал лучше, чем он сам себя понимал. Ему было за пятьдесят, и он всего только охранял ворота, а я ежедневно фланировал мимо него то в галстуке, то в дубленой куртке, озабоченный делец. Здоровался, конечно, но не за руку. Также было понятно, что охраняет он не меня и не имущество моей конторы, он охраняет здание, ото всех, в том числе от тех, кто арендует здесь комнаты, он работает на хозяина недвижимости; при чем тут я?

После подземных приключений, после панического бегства из метро, после забега по ступеням эскалатора 1 невротик ничего не соображал, ощущал слабость, в голове словно пузыри лопались. Он промолчал, фиксируя

ощущения: чужое плечо давит, чужая ладонь отжимает, чужая кожа, сухая, шершавая, заскорузлая, но не грубая, как у пролетария или крестьянина; обычная кожа ленивого самца в начале старости.

Я ничего не сказал. Восклицать что-то вроде «Нельзя ли повежливее?!» – не мой стиль. Было бы лучше и доходчивее ответно нахамить, пригрозить, обматерить – иначе говоря, поставить на место. Но невротик не сделал и этого. Только опустил ниже голову и шагнул в дверной проем. Секунда – и решение оформилось. Оно давно зрело, копилось по каплям, лужицей на дне души, а сейчас вдруг стало ясно, что жидкость не простая, она горит, и вот – вспыхнула, и текучий огонь мгновенно пропитал меня всего.

Не могу больше. Не способен видеть этого толстого ключника со взглядом бывшего вкладчика компании «МММ». Не хочу – и не могу – видеть дверь, закрытую по распоряжению коменданта, уже пять лет живущего на деньги таких, как я, и мне подобных. Не хочу и не могу восклицать, хамить, ставить на место, фланировать в галстуке и без такового. Давным-давно не хочу и не могу, но продолжаю, на силе воли, на упрямстве, заставляя себя, насилуя, уговаривая – хватит, ебты, насилия над собой. Хватит разрушать себя красивыми сказками про энергичных бизнесменов, бодро кующих прибавочную стоимость. Я не могу жить без разрушения и насилия, но я ненавижу это.

Два марша железной лестницы, деревянная дверь – вот я и в лавке. Тут мое рабочее место, тут я делаю деньги. Мне приветственно отмахивают ладонями два моих компаньона, они же лучшие друзья. Миронов и Саша по прозвищу Моряк. Оба красивые люди, но их красота надежно уравновешивается уродливой одеждой Миронова и обстановкой, которую чистюля назвал бы бардаком или свинарником, а взрослый занятой мужчина вроде меня, или Миронова, или Саши Моряка – рабочим беспорядком.

Я здороваюсь, снимаю пиджак и вешаю его на спинку стула.

Пиджак, стул, стол, компьютер – тут все мое.

Сегодня я пришел сюда в последний раз.

Глава 2 2000 г. Путь палача

Мартовской ночью двухтысячного года я решил его убить и снять с него кожу.

Я готовился десять месяцев и сейчас решил – да, пора. Больше не могу. Надо казнить гада.

Готовился, разумеется, морально. Не точил ножа, не смазывал пистолета – просто внутренне, мысленно, тайно ото всех привыкал к статусу убийцы. Почти год привыкал. А нож наточить – всех дел на полчаса.

Теперь сидел на кухне, экзальтированный и обкуренный (это синонимы). Слушал, как шумит закипающая в чайнике вода. Смотрел, как на краю пустого стола ищет пожрать одинокий таракан.

Ближе к утру от раздумий я почти обессилел и достиг той степени прострации, когда сознание ищет знака извне. Тихо прошел в комнату, снял с полки молитвенник, вернулся в компанию к таракану и чайнику, вслух (громким шепотом) прочел Пока2 янный канон, выученный едва не наизусть еще в тюрьме.

«...избави душу мою своею честною кровию от гордости, ею же мя сопротивник напои».

Но не успокоился. Это было бы слишком просто: произнести шепотом несколько десятков фраз и простить своему бывшему другу все, что он со мной сделал.

Тогда обратился к Библии. Трижды открыл наугад и ткнул пальцем.

«...возьми шило, – прочел я первый раз, дрожа и задыхаясь, – и приколи ухо его к двери, и будет он рабом твоим навек»*.

Вот так поступают с рабами, понял я. Прибивают за уши к воротам дома. Может, мне сделать его своим рабом? Нет, не мой метод. Надо убить, и точка.

Открыл снова.

«...за сим подняли крик, говоря: истреби от земли такого! Ибо ему не должно жить»**.

Сглотнув комок, в третий раз поискал божий промысел.

«...но вы укрепитесь, и пусть не ослабевают руки ваши; потому что есть возмездие за дела ваши»***.

Легко сказать, укрепитесь. Меня обманули. Развели, опустили, ограбили. Если угодно – растлили. Можно ли растлить тридцатилетнего мужчину? Конечно. Это просто. Надо всего лишь отобрать у него все. В том числе последние остатки веры в человека.

Это очень уродливая, глупая история. Вдобавок банальная. Таких историй вам на любой пересылке рассажут десяток за ночь. Человек отсидел три года, вышел – а его товарищ украл все его деньги и сбежал.

Мне было тридцать лет, и одиннадцать месяцев назад я освободился из тюрьмы. У меня была жена и пятилетний сын.

* Второзаконие, 15.17.

** Деяния, 22.22.

*** 2-я Паралипоменон, 15.7.

...Отложил Библию. Приколотил еще одну папиросу. Курил много, начинал с утра. Марихуану, реже – гашиш, если удавалось достать. Курил для развлечения, просто за неимением лучшего.

Смотрел за окно и думал, как буду его убивать. Как сниму с него кожу и сделаю себе портфель. Или лучше – тетрадку.

Деньги, тюрьма – к черту их. Тюрьма не беда. Я решил его казнить, потому что он поломал мой жизненный план. План был простой и сильный: когда-то, в возрасте четырнадцати лет (или между тринадцатью и четырнадцатью, точнее не скажу), я решил, что буду непрерывно и терпеливо, шаг за шагом, день за днем, двигаться сразу по всем направлениям. Как дерево. Вверх, вниз и немного в стороны.

В двадцать семь я сел в тюрьму, но не расстроился. К моменту водворения в лефортовскую одиночную камеру секретный план выполнялся с большим опережением графика. В семнадцать я был студент лучшего в стране университета, в двадцать – демобилизованный солдат, владеющий немецким языком и навыками рукопашного боя, с двумя блокнотами стихов в дембельском рюкзачке. В двадцать пять бывший студент, солдат и поэт уже манипулировал миллиардами и ездил по столице на автомобиле «Сааб 9000».

В том году такие машины закупила кремлевская администрация. Постовые милиционеры, заметив несущийся по осевой темно-синий болид, принимали меня за кремлевского администратора и норовили отдать честь. 2

Экстраполируя темпы своего восхождения, я понимал, что к сорока годам стану одним из богатейших людей мира. Деньги меня не интересовали: мелко, скучно; я хотел повернуть ход мировой истории. Закрутить планету в обратном направлении. Посадить яблони на Марсе. Что-то такое.

И вдруг – бах! бах! – и некий ловкий парень, звать Михаилом, сбивает нашего солдата, поэта и финансового воротилу буквально на взлете, превращает его в нищего мудака с судимостью. Выходило, что я напрасно три года безвылазно просидел в офисе и еще три года – в следственном изоляторе. Я крупно проиграл, я все проиграл; я отброшен ровно на шесть лет назад и должен все начинать сначала.

Мой бывший друг отгрыз десятую часть моей жизни. Шесть лучших лет сгорели впустую – попробуйте, наверстайте, когда нет своего жилья и здоровья, когда не знаешь, кому верить.

Два слова о деньгах. Денег было ровно 1 (один) чемодан. В чемодане лежало четыре московские квартиры с видом на Кремль. Чемодан хранился у друга. Друг растаял в тонком воздухе вместе с чемоданом.

Я освободился в апреле, искал его до середины лета, не нашел ни его самого, ни денег. Уцелели какие-то сбережения – семья потихоньку их проедала. Вокруг текла обычная жизнь, московская суета – сын уехал к бабке в деревню, жена стригла затылки богатым атлетам в парикмахерском салоне спортивного клуба, друзья двигали какие-то свои скромные затеи, у всех были семьи, дети, концы с концами – я ничего в этой жизни не понимал и понимать не хотел; меня выдернуло из мира в девяносто шестом, и, вернувшись, я хотел опять оказаться в жирном, суетливом, пахнущем миллионами девяносто шестом, хотя кругом мелькал уже девяносто девятый, – совсем, совсем другой год.

Девяносто девятый был неплохой, расслабленный и спокойный год, для всех – но не для меня.

Июль и август я ходил, несколько пошатываясь. Мне казалось, что я мокрый и грязный, что я ко всему прилипаю. Попытки как-то встряхнуться, отвлечься, забыться, хотя бы на четверть часа, приводили к неконтролируемым вспышкам лихорадочного, злобного веселья, некрасивого хохота, они сменялись еще более глубокими приступами уныния. Возможно, меня вылечил бы ребенок, но его отправили на свежий воздух аж до сентября. Или это было к лучшему? Негоже детям видеть родителей в состоянии опущенности.

Опущенный папа подходил к зеркалу и испытывал род наваждения. Ему мнилось, что все отверстия в голове увеличились: рот, ноздри, глазные впадины. Само же лицо обрело неестественную, почти кататоническую неподвижность. Опущенный папа похудел и при этом опух, отвратительная комбинация, а все из-за пива, он слишком много пил пива, летом пиво с марихуаной хорошо идет; и потом, чувак соскучился по пиву, в тюрьме всегда можно раздобыть водку или спирт, а вот пиво – никак.

Много думал. Проектировал различные палаческие комбинации. Например: купить дом в глухом месте, в Ивановской области; не получится – арендовать дачу; поймать, посадить на цепь, далее – резать, по живому, далее – умертвить и расчленить.

Опущенный папа сменил три тюрьмы, шесть камер, не считая одиночек и карцера, он месяцами пил чай с конфетами в компании людей, на которых висело по десять–пятнадцать убийств, – никто из них не показался ему особенно умным, или коварным, или ловким, или кровожадным. Один внимательно следил за президентскими выборами девяносто шестого года, вырезал ста2 тьи из газет, вклеивал в альбомчик. Другой уважал шахматы и великолепно лепил из хлеба. Третий был интеллигентнейший, обходительнейший, предупредительнейший миляга, всегда говорил мне «доброе утро». Впоследствии я видел посвященный ему документальный фильм: он руководил бандой, его люди отрубили человеку ноги, затем из средств банды купили и подарили инвалидную коляску.

Ограбленный папа представлял себе бывшего друга Михаила, с отсеченными ногами, в инвалидной коляске, и вдохновлялся.

Можно ампутировать и руки тоже. Отрезать язык. Пусть смотрит и мычит.

Безусловно, далее рассуждал ограбленный, для начала необходимо адаптироваться. После общей камеры мироощущение изменилось. Бывший арестант слишком груб и тверд для вольной жизни. Слишком часто кидает по сторонам подозрительные взгляды. Все время под балдой, глаза налиты кровью. Иногда на улице прохожие смотрят на него с опаской. Даже оглядываются. А жена прямо говорит, что он черный и кривой и ей неуютно. Видно, что она чего-то ждет. Не Михаиловых долларов, нет – каких-то перемен в муже. Метаморфозы. Шагов от монстра к человеку. Ее не хотелось разочаровывать. Супруга расцвела и повзрослела, она водит машину, она служит в фитнес-центре на Кутузовском проспекте, куда приезжают наращивать мышечную массу влиятельные негодяи. Когда кто-нибудь из них ведет себя неподобающе, слишком развязно, бесцеремонно, невежливо – она не лезет за словом в карман. Любого одергивает сразу. «Все вы хороши, сначала пальцы гнете, а потом бегай, таскай вам передачки!» Негодяи молчат в тряпочку, уязвленные.

Ничего, шептал я себе под нос. Привыкну, врасту в свободу. В конце концов, это приятно: заново приучать себя к воздуху, солнцу, цветам, жареному мясу, сладкому вину. И полусладкому. И сухому, и полусухому.

Тюрьма позади, теперь мне все праздник. Пора учиться ходить, слегка пританцовывая.

Я найду его и убью, слегка пританцовывая.

Повторяю, девяносто девятый год – вторая его половина – показался мне спокойным и простым отрезком истории. Главной темой были, разумеется, последствия дефолта девяносто восьмого. Точнее, мизерность этих последствий. Я вышел на волю спустя восемь месяцев после событий и увидел Москву как город бодрый и весьма воодушевленный тем, что жизнь продолжается. Экономика цела, она всего лишь споткнулась, вместо финского и немецкого творога в магазинах продавался российский, не сильно хуже. Меня, провонявшего шконкой, особенно поразило обилие молодых женщин, управляющих шикарными автомобилями. Женщины выглядели расслабленными. Три года назад каждую такую женщину могли выкинуть из машины на любом полутемном перекрестке – сейчас все спешили забыть о диких временах, перекрестки сверкали огнями, а женщины – улыбками. Государственная система восторжествовала. Расшатанная в бестолковые истерические девяностые, Москва могла превратиться в огромную воровскую малину, погруженную в хаос и рассекаемую бешено несущимися лимузинами продвинутых убийц и аферистов, – этого не произошло, и я, бывший богатый человек и бывший зэк, ожидающий от каждого встречного небритого мужчины удара ножом в живот, либо кулаком в лицо, либо как минимум оскорбления, чувствовал себя не в своей тарелке. Никто меня не оскорблял, не обнажал клинка. Даже закурить не спрашивали. Все работали, зарабатывали, тратили, и черные кожаные куртки висели в магазинах 2 маловостребованные.

Дефолт не привел к концу света. Нефть дорожала. В премьер-министры продвинули невысокого сдержанного человека по фамилии Путин.

Предвкушение казни – хорошее состояние. По крайней мере, когда я все окончательно решил, то почувствовал себя помолодевшим. Повеселел. Сначала изображал бодрого, потом вошел в роль и действительно сделался бодрым. Даже шутил на улице с незнакомыми людьми, чего за мной давно не замечалось.

Приоделся. Набрал вес. Ел с аппетитом. Готовил сам. Ежедневно лично ходил на рынок, покупал мясо, травки, специи; стоял у плиты по два часа в день. Пил мало. Спешить было некуда. Может быть, бывший друг Михаил ожидал, что я мгновенно разыщу его и нагряну, белый от гнева, с револьвером наперевес, – я провел весь август на собственной кухне, поджаривая стейки и эскалопы под аккомпанемент Вангелиса.

Пообедав, заваливался на диван, читать «Историю гестапо».

Думать о казни было легко и естественно. Я возненавидел бывшего друга сразу, всем своим естеством. Как такое может быть, думал я, что этот смрадный упырь ходит по одной земле и дышит одним воздухом со мною? И почему я не сумел разглядеть в нем гада? Каким способом он сумел загипнотизировать меня? Или тогда, в прошлой жизни, до тюрьмы, во времена бешеных денег, он был другим человеком – нормальным, полноценным, – а потом не выдержал давления обстоятельств и переродился, ссучился?

Иногда самообладание покидало меня, и я бродил по дому, излучая в пространство ненависть. Перед глазами сами собой возникали картины, одна другой красочнее: вот я захожу ему за спину, вот глубоко запускаю указательный палец в его мокрую ноздрю, заворачиваю вверх и назад, а затем быстро полосую лезвием натянутый белый кадык. И тут же, ударом ноги в спину, отталкиваю его от себя. Он падает, хрипит и булькает, растекается горячая кровь, и глаза у него уже бессмысленно-прозрачные, а руки и ноги проделывают сложные движения... Или удушение. Повесить предателя на люстре и смотреть, как он будет дергаться, как извергнет в смертном ужасе мочу, кал и семя...

Или раскаленная пуля в затылок...

Кстати, люстра – это глупость, в нем почти сто килограммов, никакой крюк не выдержит...

Я стал подолгу размышлять о насильственной смерти. О насилии как таковом. Мне не требовалась месть, нет! Я хотел большего. Я намеревался избавить людей, весь род людской, от проклятого ублюдка. Ведь ему всего тридцать пять лет! Скольких еще простаков вроде меня он обманет и предаст? Скольким воткнет в спину нож? О, в те дни я мнил себя хирургом, спешащим отсечь пораженную конечность, дабы не погибло все тело общества. Бывший друг виделся мне именно так, в виде гангренозной ступни или лодыжки. Отрезать, ликвидировать, стереть с лица земли, улучшить человеческую породу! Кто сказал, что евгеника – лженаука?

Я родил одного сына, говорил я себе, а он уже двоих! Эта информация, донесенная общими знакомыми, особенно поразила и возбудила меня. Пока я сидел, эта крыса размножалась. Целых два сына, два маленьких Михаила! Два живых, активных, взрослеющих контейнера с порченой черной кровью! Смотрите-ка, ухмылялся я, парень не терял времени. Укоренил на земле свою ущербную генетику. Нет, я не должен мстить. Я обязан устранить опасный сорняк, именно так обстоит дело!

Потом была осень. Деньги кончились, пританцовы2 вать уже не хотелось.

В сентябре приехал из Таганрога Миронов: загорелый, в белых штанах человек. Я его не звал и не ждал от него слишком многого – но, когда друг приехал, я обрадовался так, словно крыса Михаил был уже пойман, умерщвлен и надежно закопан. Выслушав историю моего унижения, Миронов сказал, что ожидал чего-то подобного, и я наорал на него. Со своей стороны я был прав. Так прокомментировать может любой дурак. Но гость не обиделся.

Осень и коньяк как будто созданы друг для друга. Один из рецептов благодати: сентябрь и полбутылки хорошего алкоголя. Даже я, отравленный бедой, почувствовал легкость и ту особенную благородную печаль, которая не мешает жить, а помогает или даже велит. Пьяный, нищий, а живой; дышу, глотаю, мыслю.

Давно не виделись, – я расспрашивал обо всем и обо всех. Пока я сидел, старый товарищ объездил половину страны. Управлял водочным заводом в Осетии и рестораном в Элисте. Он был универсал, но не настолько, чтоб помочь в моей палаческой затее; мы оба это понимали.

Впрочем, он первый начал. Посмотрел, как я забрасываю в себя содержимое очередной рюмки, и сказал:

– Ты много пьешь.

– Ты тоже.

– Но я, – возразил Миронов, – не собираюсь никого убивать.

– А я, по-твоему, собираюсь?

– По тебе, – мягко ответил друг, – это видно.

– Мне все равно.

– Тебя посадят. Надолго. За убийство.

Я тихо засмеялся.

– Убийства не будет. Человек просто пропадет. Бесследно. Нет тела – нет дела. Искать его некому. У него нет друзей. Только бывшие жены, две. Обе его ненавидят...

Миронов молчал, курил, глядел в пол.

– Разрежу крысу на куски, – радостно продолжил я. – И раскидаю по подмосковным лесам. Себе оставлю кусок кожи. Со спины. Просушу, отскоблю. Сошью тетрадь. Или две тетради. Вторую могу подарить тебе.

– Спасибо. Обойдусь.

– Ну и зря. Ты пьешь сырые яйца?

– Это вредно. Можно подхватить сальмонеллу. А что?

– Чтобы выпить яйцо, надо сделать две дырки. В одну высасываешь, через другую проникает воздух, заполняя пустоту... Так же и с трупом: чтобы стекла кровь, делаем разрезы в двух местах, на ногах и возле шеи. Подвешиваешь на крюк, за ключицы, а внизу ставишь тазик, и туда...

– Хватит, – сказал Миронов, убирая бутылку. – У тебя крыша едет, брат.

Я грустно кивнул. Друг был близок к истине.

– Мой предок, – на меня напала икота, – пра-пра-дедушка, был старовер. Жил в деревне. В нижегородских лесах. Потерял руку на войне, русско-турецкой... А в преклонном возрасте, управляясь, заметь, только одной рукой, запрягал лошадь в сани, ехал в лес, рубил дерево, освобождал от сучьев, грузил бревно и привозил в хозяйство. Это у него понты такие были. Мужицкая бравада. То есть в моем роду были любители помахать топориком. И я помашу. Расчленю гада...

– Ты бы лучше съездил отдохнуть, – осторожно высказался Миронов, внимательно за мной наблюдавший.

– У меня нет денег.

– Что-нибудь придумаешь. Дом отдыха, бабушка в 2 деревне... Спать, кушать, ни о чем не думать... Пойдешь на убийство – тебя посадят. Надолго. Испортишь жизнь себе, жене, сыну, матери с отцом. Ты к

этому готов?

Миронов знал, о чем говорил. Два года назад он развелся, оставив трехлетнего сына, которого очень любил. Я видел, как он мучился от бессилия все исправить.

– Не знаю, – пробормотал я. – Убить очень хочется. Невыносимо. А сидеть, ясное дело, не хочется. Поймают – дадут лет двенадцать. Вернусь прочифиренный, харкающий кровью, без зубов и мяса на костях...

– Вот именно, – сказал Миронов. – Не убивай никого. Езжай к бабушке в деревню.

– Моя бабушка умерла. Пока я сидел. Ладно. Не дергайся. Я еще ничего не решил.

Гость засобирался. Я проводил его к метро, потом шел обратно, погруженный в сомнения. Отчетливо понимал, что хочу этих сомнений. А убивать не хочу.

Когда друзья качают головами и не спешат на помощь – это одно. Когда качает и не спешит лучший из них, самый верный, умный и опытный, – это немного другое. Когда понимаешь, что тебя никто не поддержит, когда рвешься, а твои близкие хватают тебя за штанины и кричат «не делай этого», когда остаются только двое, ты и твой враг, и больше никого на всем белом свете – тогда получается, что казнь, месть, насилие, разрушение живой ткани нужны только одному человеку – лично тебе.

Проблема была в том, что я ни одного дня не жил только лишь для одного себя.

Зиму я провел почти не выходя из дому.

Быт рухнул. То, что когда-то проходило по разряду пустяковых неприятностей, теперь становилось драмой. Отвалившийся каблук жены, порванные штаны сына, ежемесячная уплата квартирной аренды, деньги за детский садик, за телефонные переговоры, за бензин. Регулярная, на бумажке, калькуляция насущных расходов, вплоть до мельчайших. Стиральный порошок, бритвенные лезвия.

Домашняя техника как будто ждала: в течение трех недель сгорели пылесос, кофемолка и утюг, и я перестал доверять технике. Особенно пылесосам и утюгам.

Я в любой момент готов припомнить любому утюгу тот серый и ветреный октябрь девяносто девятого, когда хотелось поддержки с любой стороны, хоть бы и со стороны утюга, – но даже мой утюг, сука, мне не помог. Чего уж о людях говорить.

Американские бизнесмены, обанкротившись, весело устраиваются разносчиками пиццы. Сменил машину и прическу (а то даже и жену) – и вперед, в новую жизнь.

Русские дворяне, бежавшие от революции, потеряли миллионы, особняки, поместья. Набоков упомянул об этом только одной фразой: «Бог с ним, Бог с ним». Гайто Газданов водил в Париже такси. По сравнению с их катастрофой моя выглядела убогим анекдотом. Русских дворян сорвала с мест и закружила сама История. А меня – моя наивность. Они не винили в произошедшем лично себя – а я себя проклял. Я сам себя опустил. Я не мог сказать: «Бог с ним», Бога не было рядом со мной.

Повторяю, не потеря денег злила меня. Мне помешали двигаться, развиваться. Я был не дворянин, чью виллу сожгли пьяные бородатые карбонарии, я был сбитый летчик – вот что приводило в бешенство. Вместо того чтобы пронзать облака, я приземлился в болото и теперь деловито подбирал в охапку потухший купол парашюта. Шелк нынче дорог, его можно продать и как-то продержаться.

Машину отдал жене, сам перемещался на метро. Два 2 раза в месяц надевал растоптанные тряпочные кроссовки, влезал в мягкие джинсы и ехал к брату – занять немного денег. Когда-то мы с братом начинали вместе.

Двоюродный брат Иван, мой ровесник, друг детства, профессиональный фельдшер и мастер спорта по лыжам, устраивал меня во всем, кроме одного: он не был мегаломаньяком.

Подземные поездки не добавляли бодрости. Мой взгляд то и дело выхватывал из толпы таких же, как я сам, мужчин – одетых практично и недорого. Ровесников. Угрюмые, они смотрели на окружающих без интереса и иногда криво улыбались жесткими ртами. Я и они – мы были одна компания. Как будто вышли на поле две футбольные команды, одна так и называется: «Порядочные», другая тоже так и называется: «Гады». Зрителей – полный стадион. «Порядочные», к восторгу публики, закатывают быстрый гол. Но «Гады» терпеливы и опытны. Они знают, что шанс будет и у них. И вот – раз, два, три, четыре, и «Гады» выигрывают с крупным счетом. Проигравшие понуро покидают поле. Зрители в шоке.

Вдруг обнаружилось, что дорогая одежда престижных марок не выдерживает длительного интенсивного употребления. Так я на себе почувствовал последствия революции в индустрии потребления, произошедшей в Америке в рейгановские восьмидесятые и докатившейся до России спустя двадцать лет. Прочные вещи, которые стоят дорого, зато служат годами, больше не производились. Мировая экономика предлагала потреблять больше и быстрее. Выбрасывай старое, покупай новое! Штаны и рубахи теперь служили пятьдесят дней, после чего их полагалось нести в секонд-хенд. Еще хуже с обувью: современного человека быстро приучили иметь не две–три пары ботинок, а семь–десять. Пять раз надел – выбросил, в следующем сезоне в моде будут другие носы и каблуки. Купил – очень красиво; через два месяца смотришь – уродливо до отвращения.

Автомобили делали из пластмассы, дома из картона – эксплуатируй активнее, зарабатывай больше, выбрасывай смелее, бери кредит и хватай новое!

Несколько богатых людей, миллионеров, которые в прошлой жизни симпатизировали мне (молодому и преуспевающему) и которые теперь могли стать моими если не друзьями, то добрыми знакомыми, казались существами иного мира, инопланетянами. Сама мысль о том, что нужно попробовать восстановить с ними знакомство и, может быть, трудоустроиться, казалась мне нелепой. Деловой мир любит агрессивных победителей и немедленно отторгает проигравших. Кому нужны неудачники? Весь мир переполнен ими. Ежедневно тысячи их глядят на вас отовсюду. Обманутые и ограбленные друзьями, родственниками, чиновниками, партнерами, они заполняют каждое утро вагоны метро и едут на свои службы и работы. Плохо одетые, раздраженные, часто откровенно злые, с перекошенными помятыми лицами. Неудовлетворенные женщины, мучимые похмельной жаждой мужчины, деградировавшие от пива и попсы подростки, голодные больные старики – несчастные граждане огромной богатой страны. Там, среди них, сплющенный в толпе, вдыхающий запахи немытых тел, нечистого дыхания, такой же напряженный и потухший, ехал теперь и я. Бывший победитель, а теперь человек без названия. Без дела, без дома, без денег, без ничего.

При этом если окружающие меня люди отравлены безысходностью, то сам я вдобавок отравлен отвращением к самому себе.

Я имел и не удержал, был и перестал быть, имел возможность – и упустил ее. 2

В пять утра я похлебал воды из-под крана, прижался лбом к оконному стеклу и понял, что да, надо убивать, иначе никак, жить с этим нельзя. Наступило спокойствие. Так с облегчением включаешь дальний свет, повернув ночью с оживленной дороги на пустынный проселок.

Я постановил назавтра же решительно бросить бухать и наркоманить, готовиться к делу, небритым и без пиджака из дому не выходить. Потом понял, что замерз, в сумерках добрел до своей узкой кушетки и завернулся в одеяло. Спали мы с женой отдельно.

Лежал, медленно засыпая, и ждал, что мир изменится. Скоро я убью человека, это решено, и теперь что-то обязательно должно измениться. Воздух станет гуще, или чувства обострятся.

Но ничего не менялось. Та же двухкомнатная квартира, тот же круглосуточный гул Варшавского шоссе, та же узкая твердая подушка, тот же поэт, солдат, банкир, зэк, муж и отец дрожит, пытаясь согреться, а из форточки дышит на него пахнущий тающим снегом московский месяц март.

Когда-нибудь все изменится. Я уничтожу врага. Разрушу его. Себя, разумеется, тоже разрушу, но не совсем; прежнего Андрея сломаю и раздавлю, создам нового. У него будет другая жизнь. Чистая. Будет работа, будут друзья. Возможно, работа и друзья образуют единое целое.

Глава 3 2009 г. Так будет.

Опять подвиг

Под конец дня мы поругались.

Три года назад, когда я пил, и Миронов тоже пил, и Саша Моряк пил, мы ругались каждый день. Два года назад, когда я бросил пить, зато Миронов пил за двоих, мы ругались гораздо реже. Год назад Миронов, как и я, распрощался с алкоголем, и мы почти перестали ругаться. А сегодня опять схлестнулись. Наверное, виновата погода, день был сырой, дождливый, осень, низкое давление, смог, пониженное содержание кислорода, неустойчивый геомагнитный фон, и еще: час назад, когда я вышел за сигаретами, какой-то мудак, пролетая мимо на новеньком автомобиле, явно купленном по антикризисной президентской программе льготного кредитования, попал колесом в лужу и испортил мне штаны.

Как обычно, начали из-за ерунды, из-за шмоток. Миронов был мой лучший друг, но его манера одеваться могла свести с ума кого угодно. Мешковатые штаны, странные рубахи: даже будучи совсем новыми, вчера купленными, они выглядели как старые. Под рубахой непременно футболка (летом) или свитер (зимой) с растянутым воротом. Все торчало, свисало и морщило. А человек, между прочим, считался старейшим и ценнейшим сотрудником фирмы с миллионным оборотом.

Мы ругались сначала почти беззлобно, как товарищи. Обсудив одежду, перешли к более общим темам, и тут уже полыхнуло всерьез, на повышенных тонах, с бранью и сложными, с двух рук, распальцовками. Третий член кооператива, Саша Моряк, не участвовал, он был флегматик и терял самообладание только после полутора литров водки, и то через раз. Он сидел и курил, а мы с Мироновым грохотали, подпрыгивали на стульях, брызгали слюной, переходили на личности и вспоминали древние 3 взаимные обиды.

Я обвинил старейшего и ценнейшего в легкомыслии. Он меня – в склонности к истерикам. Я его – в неумении «лечь под клиента». Он меня – в мягкотелости. Я его – в неспособности мыслить стратегически. Он меня – в переоценке стратегического подхода и глупом стремлении к составлению долговременных планов в стране, где нельзя ничего планировать дальше чем на месяц.

– Я ваш папа, – давил я металлическим басом. – Отец-основатель! Я вас создал! Я все это начал! Как я скажу, так и будет!

И обводил рукой темноватую, тесноватую контору, где последние пять лет мы продавали автомобильные эмали, автопокрышки типа «слик», стройматериалы, элементы декораций для киностудии «Мосфильм», земельные участки под коттеджное строительство и еще бог знает что. Каждый продавал что умел и как умел.

– Хорошо, – ответил старейший и ценнейший. – Тогда скажи, как будет.

Мне удалось выдержать паузу. Не скажу, что я специально подводил скандал к нужной мне теме, но все же хотел, чтобы объявление прозвучало максимально веско, и выбирал момент, да.

– Как было, так и будет, – мрачно объявил я. – Только без меня.

– Ага, – с отвращением сказал Миронов. – Саша, отец-основатель нас опять покидает.

Моряк пожал плечами.

– Старая тема.

Отец-основатель встал, для солидности и историчности.

– Нет, братья. На этот раз все серьезно. Мне грустно это говорить, но я выдохся. И... соскакиваю. Решение – окончательное. Вы тут ни при чем, вы лучшие в мире компаньоны, я вас люблю и уважаю, в любой момент приду на помощь, порву за вас любого и все такое. Но работать тут больше не буду.

Моряк беззвучно усмехнулся. Миронов прошептал что-то грубое.

– Вы самодостаточные, у вас опыт, силы, мозги, двигайтесь сами. Вдвоем. А я не могу больше. Я езжу на метро, я два года не был в отпуске, у меня дома обои от стен отваливаются. Я давно понял, что бизнесмена из меня не выйдет. Мне больше неинтересно.

– Нам тоже, – сказал Моряк.

Отец-основатель вздохнул и предложил:

– Тогда давайте закроем лавку и разбежимся.

– А жить на что?

– Не знаю. Отдохнем от этой вони, от покрышек, от кассовых чеков, от телефонов, от продавцов и покупателей. Проветрим мозги, соберемся через полгода – и решим.

– Ты не понял, – произнес Моряк. – А на что жить? В период отдыха?

– Ну, вы не дети. Что-нибудь придумаете. У меня немного отложено, два-три месяца протяну, потом у приятелей займу...

– А у меня не отложено, – сказал Моряк.

– У меня тоже, – сказал Миронов. – И занимать неохота.

– Тогда сражайтесь.

– Без тебя?

– Да. Без меня. Кстати, мой уход будет полезен для дела. Сэкономите на зарплате.

Я рванул из пластиковой банки несколько влажных салфеток и стал протирать свой рабочий стол, и без того чистый (тут же подумав, что завтра это будет уже 3 не мой стол). Протирать предметы салфеткой – мой

личный пунктик. Полезный, кстати. Особенно достается клавиатурам компьютеров и коробкам с компактдисками.

– А твоя доля? – ровным голосом спросил Моряк. – Лавка на одну треть – твоя. Каждая третья банка краски – твоя. Каждый третий комплект резины. Каждый третий рубль в кассе.

Я покачал головой.

– Эх ты. А еще друг. Я от тебя такого не ожидал, Саша. Неужели ты подумал, что я потребую мгновенно отдать мне мою долю?

– А как тебе надо отдать твою долю?

– Частями. Понемногу. Что ж я, своих товарищей душить буду?

Вопреки моим ожиданиям, они не вскочили и не рассыпались в благодарностях. Моряк глухо фыркнул, а Миронов опять состроил гримасу отвращения. Ему было проще – по полгода в год его мучила язва желудка; если тема беседы не нравилась Миронову или собеседник вызывал презрение, Миронов невзначай хватался за бок и бормотал что-нибудь насчет разыгравшегося гастрита, после чего переставал контролировать мимику.

– То есть, – произнес он, – ты уходишь пустой, а долю оставляешь нам. Типа «расслабьтесь, пацаны, работайте, потом разберемся».

– Да.

– Ясно, – кивнул Миронов и посмотрел на Моряка. – Саша, он опять пытается исполнить подвиг.

Моряк кивнул и закурил новую сигарету с фильтром.

– Наш босс, отец-основатель, весь в белом, красиво отваливает, – Миронов потянулся, вздохнул и продолжил отрывисто, сухо, как будто флаг на ветру хлопал, – а свою долю благородно оставляет. А мы, Саша, остаемся с тобой в лавке, охуевая от благодарности. Типичный подвиг.

– Слушай, – сказал я. – Не надо. Что ты знаешь про подвиг?

– Ах, да, – Миронов хлопнул себя по лбу и ухмыльнулся. – Извини. Я совсем забыл. В нашей конторе у тебя монополия на подвиг. Официальный копирайт на героизм...

Я ненавидел эти его ухмылки. Так – некрасиво, с одновременным быстрым пожатием костлявых плеч – он ухмылялся, когда точно сознавал свою правоту и понимал, что все вокруг тоже сознают его правоту. И сейчас я тоже понимал, что он прав. Когда он пил, я относил его правоту к чисто алкогольным прозрениям, но вот он перестал пить – и все равно оказывался прав.

– Нет у меня, – пробормотал я, – никакого копирайта.

– Есть, – возразил Миронов, нехорошо улыбаясь. – Ты у нас по тюрьмам гнил, под чеченскими пулями бегал, три раза падал и поднимался. Ты крупный герой.

– Да, гнил. И бегал. И падал, – я почувствовал озноб, предвестник гнева, и подождал несколько мгновений, чтобы понять, насколько сильна волна злости; понял, что весьма сильна, и улыбнулся.

– Теперь слушайте. Раз вы так – тогда ну вас нахер. С вашей долей.

– Это не наша доля. Это твоя доля.

– Уже ваша. С этой секунды. Засуньте ее себе... куда хотите. Будет время и желание – привезете, сколько не жалко. Через год. Или через десять лет. А я исчезаю в сторону солнца. Я хотел по-человечески, я за вас беспокоюсь, а вы – «подвиг»...

– Лично мне, – сухо произнес Миронов, – такой твой подвиг нахрен не нужен.

– Мне тоже, – сказал Моряк. 3

– Как знаете.

Жизнь научила меня простому правилу: никому никогда ничего нельзя доказать словами. Только поступками.

Я встал.

– Мне пора. Меня, господа, ждет новая жизнь. В ближайшие два года... нет, лучше три года... или, блядь, четыре года! – короче говоря, в ближайшие пять лет – никакого бизнеса. Буду заниматься спортом и сочинять романы, в стиле капиталистического реализма. Про борьбу плохого с еще более плохим. Про конфликт аферистов с барыгами. Займусь политикой, куплю домик в деревне, заведу лошадь, козу и собаку, уеду на Кубу, в Китай, в Гороховец – в общем, круто изменю жизнь...

Вдруг гнев исчез (или не было его вовсе), мне стало весело и легко. К черту коммерцию. Восемнадцать лет в бизнесе – хватит, пора придумать что-нибудь поинтереснее.

– Позовете еще, – рассмеялся я. – Позовете! Скажете: «Приходи, брат, сделай подвиг, хоть какой-нибудь...» А поздно будет.

Конечно, они не поверили. Разговоры о моем уходе велись уже год. Обычно каждый такой разговор превращался в шутку.

Сейчас я положил на стол ключ от входной двери, махнул рукой и ушел – а они ничего не сказали, даже позы не сменили. Не приняли всерьез. А я был очень серьезен.

Конечно, некрасиво получилось. Крики, злоба, «ну вас нахер», «засуньте свою долю». Отвратительно. Но честно. Я был несдержан, но зато душой не покривил. Я был груб, зато остался самим собой.

Когда мы начинали – в январе две тысячи четвертого – Миронов был нытик, типичный Пьеро из итальянского дель арте. По той же классификации я прохожу как сангвиник-Арлекин, и одновременно как папа Карло, и даже немного Карабас-Барабас. Когда я повышал голос на своих товарищей, я делал это не оттого, что я хам или люблю «включить босса», а потому, что чувствую за собой такое право: повысить голос. Когда Миронов пьянствовал и ночевал в конторе, меж покрышек типа «слик», подстелив на пол газетку, я орал на него по три раза в неделю. Теперь он не пьет, и теперь он не нытик, не Пьеро, он изменился, посерьезнел и очерствел, стал въедливым, желчным и скупым, да и Саша Моряк рядом с трезвым Мироновым подтянулся и окреп умом. Теперь они справятся без меня.

Закрыл за собой дверь. Радостно сообразил, что теперь мне больше не на кого повышать голос. Некому грубить, некого посылать по всероссийски известному адресу. Участь моя решена, я завязал. Крики, нервы, бумажки с печатями, беготня по банкам и налоговым инспекциям – все позади.

Вышел на улицу, двинулся вдоль белой стены СвятоДанилова монастыря. Лавка у меня была скромная, но вот расположена престижно, в историческом центре столицы. По соседству с памятником архитектуры.

Гудит колокол – звонит вечерню. Или отбивает прощальную мелодию по мне – человеку, ушедшему из бизнеса. Красивый момент, ага.

Иду к метро, обозревая громаду нового высотного дома; год назад тут был котлован, дна не видать, а сейчас – тридцать этажей из стекла и бетона. Очень красивое здание, построенное по приказу крупных уродов. При всем желании мне трудно подобрать другое слово. Можно понять частных инвесторов, богатеев, желающих возвести на золотой земле московского центра многоэтажную 3 охабину, чтоб сдавать офисы внаем, – но передо мной не частная охабина, а государственная, арбитражный суд, построенный на деньги налогоплательщиков. На мои. Забыл сказать, я ведь налогоплательщик, и не из последних. Отваливаю родине по тридцать–сорок тысяч в месяц. И я бы предпочел, чтобы Москва стала городом университетов, научных центров, музеев, картинных галерей, храмов и театров; чтобы арбитражные суды возводились не в тесном центре, в виде шикарных башен с подземными автостоянками, а в ста километрах южнее или севернее, в чистом поле, скромненько, в Рязани, в Калуге, в Егорьевске, в один этаж, и чтоб не сытые москвичи, а бедные провинциалы работали в канцеляриях тех судов, и чтоб все, кому приспичит арбитражно судиться, катались в Калугу или Егорьевск на поезде, дополнительно обогащая казну покупкой билетика.

Но меня никто не спрашивает. И я что-то не припомню всенародного возмущения по поводу строительства помпезных дворцов за государственный счет – в том же самом государстве, где каждую зиму заживо горят в ветхих богадельнях старики и инвалиды.

Ладно, это моя страна, другой России и другой Москвы у меня нет. Да и сам я тоже не самый кристальный гражданин. Поэтому я прохожу мимо арбитражного небоскреба, сплевываю и перевожу взгляд чуть правее. Наискосок, через дорогу, мне виден двор жилого дома, и маленькая, стальной сеткой защищенная автостояночка, буквально на десяток машин. Здесь я в девяносто первом году мокрой сентябрьской ночью украл решетку с чужого «мерседеса». У «мерседеса» впереди есть красивая хромированная решетка радиатора, именно на ней сверху крепится легендарная трехлучевая звезда. Бесшумно открутив семь, что ли, болтов, я демонтировал деталь и утром следующего дня сбыл за огромную сумму в восемьдесят долларов. Решетки ценились, именно они страдают при лобовых ударах. Нас в доле было трое: организатор, посредник и я – непосредственный исполнитель. Поделили по понятиям, на троих, и двадцати семи долларов мне хватило, чтобы купить будущей жене свадебное платье и туфли. Собственно, если б не свадьба, я вряд ли полез бы ночью с отверткой под чужую машину. Но без белого платья и лаковых туфель свадьба вряд ли возможна, а родители невесты были люди бедные. То есть наглухо бедные, нищие. Сейчас, спустя почти двадцать лет, мне смешно вспоминать – они были совсем нищие люди, сидели на картошке, пили спитой чай. В приданое за дочерью дали два пододеяльника. Они и сейчас примерно такие же.

Автостояночка до сих пор цела; конечно, теперь вместо подержанных «мерседесов» там бок о бок стоят «мерседесы» новые. Я смотрю, быстро вспоминаю лужу, в которой лежал спиной, и мятые пятидолларовые купюры, и белые туфли на высоком каблуке – и отворачиваюсь. Меня трудно причислить к настоящим злодеям, любителям ностальгировать по делам давно минувших дней. Да, украл; получилось. Потом еще несколько раз украл. Всякое бывало. Никогда не брал чужого без крайней нужды, но, если возникала действительно крайняя нужда, если судьба брала за горло – шел и брал чужое. Пока не научился жить иначе.

Москва в районе метро «Тульская» некрасива – хотя тут вам и древний монастырь, и старый популярный рынок, и небоскреб, и новейшие торговые аркады. Но все как-то само по себе, разновеликое, торчит одно из-за другого, как фуфайки моего друга Миронова. Здесь же – сложный дурной перекресток, куда машины выезжают с пяти направлений, чтоб разъехаться в семи направлениях (еще и трамваи ползут), а монастырь, который, по идее, должен быть отовсюду виден, задвинут столь глу3 боко, что богомольные новички, выбравшись из метро, вынуждены спрашивать дорогу. Например, у меня.

Шум, толпы, профессиональные нищие, вечная раздача рекламных бумажек, машину поставить негде, деревьев и кустов либо мало, либо вовсе нет. Абсурдный город. Огромен, но тесен. Куда ни попаду – везде все знакомо, едва не на каждом углу что-то происходило: тут у меня офис, там я воровал, а чуть дальше, на улице Шверника, в университетском общежитии, однажды поставил личный рекорд, выпив восемь полулитровых бутылок пива; издательство, где выходят сейчас мои книги, расположено в полуквартале от дома, где я в девяносто втором году обналичил свой первый миллиард рублей; я встречаюсь со своим литературным агентом в кафе «Шоколадница», на Мясницкой, строго напротив нового здания Генеральной прокуратуры, куда двенадцать лет назад меня возили на допросы.

Да, забыл сказать, я еще романы сочиняю. Сочинил девять, опубликовал пять. В прошлом году был день, когда утром я был на беседе в налоговой милиции, а после обеда на фотосессии для журнала «Афиша». Интересно жил, ага. Оригинально. А теперь надоело, больше не хочу. Пусть не будет фотосессий – черт бы с ними, с фотосессиями, – но пусть не будет и этих походов в налоговую милицию. Когда я воровал радиаторные решетки и гарцевал по Москве полночным ковбоем с обрезом наперевес – я гораздо реже бывал в милиции, чем сейчас, когда я стал мирным лавочником, налогоплательщиком и лауреатом литературной премии. Поздно взялись за меня, ребята. Раньше надо было чесаться. Теперь я взрослый, я состоялся, моему сыну пятнадцать лет, и, если я захочу обмануть систему, я ее всегда обману, – что мне ваша налоговая милиция, если я выдержал семьдесят пять допросов в Генеральной прокуратуре Российской Федерации, а потом пятьдесят судебных заседаний под объективами телекомпании НТВ?

Спустился под землю. И потом, уже сидя в вагоне, вдруг сильно загрустил. Напротив, стиснутый с двух сторон гастарбайтером в мятых джинсах и бледной девушкой-хипстером в оранжевой камилавке, маялся духотой юный хлопчик, одетый под клерка, румяный и на вид вполне довольный собой, – я смотрел, как он отворачивает лицо от потного гастарбайтера, манипулирует миниатюрным айподом, устраивается поудобнее, все у него было новенькое, и айпод, и портфельчик, и ремень на брючках, и ботинки. И грудь, судя по всему, была у него выбрита. Красивый парнишка, опрятный – и я этому парнишке позавидовал и грустил. Парнишка был молодой, а мне два месяца как исполнилось сорок лет, и лавка, из которой я сегодня решил уйти, была пятой или шестой лавкой, созданной мною с нуля.

Парнишке явно нравилась его жизнь. Мне тоже всегда нравилось то, что я делал. Я был доволен.

Никогда не имел дорогого кабриолета, или особняка, или, допустим, камердинера. Не сделал гениального изобретения. Не срывал оваций. Не дружил с гениями, олимпийскими чемпионами, лауреатами «Оскара» и нефтяными магнатами. Не спал со светскими львицами. И коммерческие затеи мои приносили иногда больше денег, иногда меньше – но ни разу не принесли настоящих, весомых, серьезных капиталов.

Все было скромно, некрасиво. Иногда даже уродливо. Поскольку русский бизнес от природы ублюдочен, весь перекошен, на один бок заваливается. Упала цена на нефть – и застонал бизнес. Застонал дальнобойщик, и содержатель фитнес-клуба, и издатель книг застонал, и аптекарь. И я тоже. А так не должно быть.

И тем не менее я всегда был доволен. 3

Было скромно, да. В экономклассе. Копеечные сделки. Мучительные дебаты о пересортице, складских остатках и налоговых декларациях. В центре – я. Лавочник. Как еще назвать? Мне не западло. Иногда я подсчитывал, на пальцах, и всякий раз у меня выходило, что благодаря моему презренному статусу незначительного купчика безбедно существовали полтора-два десятка человек в возрасте от шести месяцев до шестидесяти семи лет. Я пристраивал к работе всех своих друзей, всех, кто мне дорог, всех, кого подвела ко мне жизнь, – они расхаживали по улицам одного из самых дорогих городов мира с поднятой головой и полными карманами. Покупали своим женщинам тряпки, а детям – игрушки. Пили коньяк. Ловили взгляды завистников. Мне было наплевать на статус. Хотите лавочника – пусть будет лавочник.

Иногда мой родной язык слишком жесток к его носителям. Пусть будет «купчик» в «засиженной мухами конторе», пусть будет «затхлая атмосфера», пусть будут любые презрительные штампы, мне похуй. Я малоуспешен – но я ебал успех. Куда, зачем я должен успеть? Я никуда не спешил и никогда никуда не опоздал.

Полтора десятилетия я пребывал в окружении некрасивых, но надежных людей, прямых и понятных. Я спрашивал себя: почему не сижу где-нибудь на сорок пятом этаже, с окном во всю стену, имея в углах апартамента вазы с живыми цветами, почему не занимаюсь чем-нибудь элегантным, красивым, не издаю какой-либо передовой журнал, не организовываю фестивали, не продюсирую кино, не продаю гениальную живопись, или бриллианты, или антиквариат экзотический? Или, допустим, рояли белые? Зачем не вращаюсь среди интеллектуалов и эстетов, неординарных и ярких граждан? Зачем мои занятия столь примитивны? И сам себе отвечал: а затем, единственно затем, чтоб никогда не сказали мне в спину, что я не самый нужный, что без меня можно обойтись.

Никогда не искал элегантности, не умел жить легко и ловко. Не способен продюсировать. Всегда норовил взвалить на себя что-то прочное, твердое, необходимое всем без исключения. Двадцать лет прожил в главном городе страны и видел толпы, рвущиеся туда, где офисы на сорок пятых этажах, где вазы с живыми цветами, где надо быть красивым, где надо продюсировать. Соискатели элегантных мест рвут друг друга на части – что в этом элегантного?

Сейчас на мне старые брюки, пиджачок немаркий – специально для метро – и грубые ботинки. Миронов одевается еще хуже. Он много ругается отвратительным матом и тоже ездит на метро. Саша Моряк обожает автомобили, но вот завязать галстук, например, – это выше его понимания. Покупатели нашего товарчика, даже если мы продаем автопокрышки типа «слик», – такие же резкие, неизящные, внешне тусклые существа, они редко читают даже газеты, не говоря уже о книгах; не потому что темные, а – некогда. Это скучный мир, пятизначный, тут сто тыщ – большая сумма; тут культура начинается и заканчивается редким походом в ближайший кинотеатр; тут у всех есть деньги, но они трудно добыты, тут не продюсируют, а вкладывают в самое необходимое – в жилье и транспорт, еще – в детей, в семьи, в здоровье родителей, в редкие путешествия (чем дальше, тем лучше, потому что когда еще прокатишься?); тут все битые, ученые, тут у каждого отложено на черный день, заебали эти черные дни; тут никто не ведет блог; тут пьют, устают, тут часто злы друг на друга, тут непрерывно считают в уме, тут экономят и покупают пиратские видеодиски, тут не слушают певиц с псевдонимами типа Тюльпан или Лаура. Тут кое у кого судимости. 3

Тут часто повторяют, что с трудов праведных не построить палат каменных. Тут мужчины стригутся коротко, чтобы меньше возиться с волосами. Тут все говорят друг другу, что счастливы, но при этом не улыбаются. Тут у женщин натуральная грудь. Тут не путают одноклассников и «Одноклассников.Ру». Тут держат сыновей в строгости, а дочерей балуют. Тут не понимают, для чего нужны психоаналитики. Тут купаются на Крещение. Тут пользуются дезодорантом «AXE». Тут кидают пачки сигарет «Парламент» в кузова грузовиков, где едут солдатики. Тут не уговаривают беременных подруг сделать аборт. Тут беременные подруги не требуют немедленной женитьбы. Тут уважают биатлон. Тут семидесятилетний отец дает подзатыльник сорокалетнему сыну и сдувает пылинки с десятилетнего внука. Тут носят тельняшки. Тут у каждой старухи отложены смертные. Тут поэтам наливают, но в долю не берут. Тут мальчишки уступают друг другу девчонок, а девчонки дерутся из-за мальчишек. Тут пьют воду из-под крана. Тут редко болеют – нет времени. Тут уважают группу «Чиж и компания». Тут не заставляют жен худеть. Тут менту говорят «начальник». Тут, пришедши с мороза в дом, смеются. Тут не боятся бойцовых собак. Тут любят поговорить, но уважают тех, кто помалкивает.

Тут я чувствовал себя среди своих.

А сегодня твердо решил уйти.

Глава 4. 2000 г. Трудоустройство палача

Бывает так: вчера ты твердо решил убить человека, а сегодня тебе хорошо. Оттого, что твердо решил.

Мне нравится все твердое. У Тарковского в «Сталкере» есть монолог о том, что живо только гибкое и мягкое, а твердое – мертво. При этом сам гений, по слухам, был весьма твердым режиссером. Чтобы создать нечто живое, нужна большая твердость. Чтобы разрушить, нужна еще большая твердость.

Не говоря уже о процессе снятия кожи с теплого тела.

С утра я был деловит, в обед – спокоен, а в начале вечера взял у жены машину и поехал за ребенком в детский сад, по дороге понемногу превращаясь из аутичного душегуба в сурового, но вполне адекватного отца.

Сын был современный ребенок, телевизионно-компьютерный мальчик. Он очень авторитетно рассуждал о черепашках-ниндзя. Я с трудом доказал ему, что это два слова, а не одно.

В августе была проблема с детским садиком, мы поздно спохватились и долго искали место. Тогда жена недолго думая отправилась в тот садик, куда сама ходила. В кабинете заведующей сидела та же добрая женщина, что и двадцать лет назад. Она вспомнила мою жену и без лишних слов подписала все бумаги. Я мгновенно зауважал и заведующую, и ее детский садик.

Моего пацанчика там любили. Там любили всех детей, и всех родителей.

Обычно сын устраивался в центре заднего сиденья, положив локти на спинки передних кресел и высунув голову в проем между ними, – так удобнее беседовать с отцом, – но сейчас забился в самый угол дивана, отвернув лицо к окну. Долго молчал, потом не выдержал и объявил:

– Папа, я сегодня подрался.

– Ничего страшного, – сказал папа. – Все дерутся. 4

– Знаю, – сурово ответил мальчишка. – А ты тоже дрался?

– Редко, – соврал я, в педагогических целях.

– Понятно.

...Итак, подумал папа, можно арендовать катер, вывезти гада на середину Клязьминского водохранилища, привязать к ногам рельс и отправить на дно. Или еще вариант: накачать водкой до бесчувствия и глубокой ночью выбросить из автомобиля с высокой эстакады на какой-нибудь крупной транспортной развязке.

– Ну, – спросил я. – И что? Кто кого побил?

Сын вздохнул.

– Вообще-то получилось, ну... Понимаешь, этот Вова – он больше меня...

– И он тебя победил.

– Нет, он меня не победил, но...

Первый проект был лучше. Купить домик в глухой деревне, привезти клиента, пытать и мучить, а затем распилить. Кости – раздробить кувалдой. Ею же расплющить череп. Образовавшийся фарш смешать с землей и навозом. Нет тела – нет дела. Надо растворить гада в пейзаже.

– А из-за чего схватились?

– Так, – уклончиво ответил сын. – Не важно.

– Скажи как есть. Я не буду тебя ругать.

– А он дурак потому что! – запальчиво заявил ребенок. – Вот и все!

– А он решил, что дурак – это ты. И вы, как два дурака...

Сын опять вздохнул.

– Ты вот не знаешь, как было, а говоришь...

– Ладно. Я не хотел тебя обидеть.

– Просто он больше меня.

– Больше, меньше – это не важно. Не надо думать о том, кто больше, а кто меньше. Просто бей всей силой.

– Папа, ты не понимаешь. Он все равно сильнее. Гораздо.

Сильнее, подумал я. Слабее. Это очень относительные категории. Вот из переулка лезет внедорожник, огромный, как бульдозер. Я уступаю. За рулем бледный мужчина в очках. Кто из нас сильнее? Он в очках – я без очков. Он щуплый – я крепкий. Я злее – он явно спокойнее. Его машина дороже – зато моя быстроходнее. И то, что его машина дорогая, вовсе не означает, что он сам богаче, или влиятельнее, или крепче характером. С другой стороны, мои преимущества – характер, и решительность, и реакция – в серьезном затяжном противостоянии отнюдь не гарантируют победы. Вот чеченцы: невероятно твердые люди, но проиграли войну. Нет никакой силы, нет слабости; все решает конкретная схватка.

Да, это банально, глупо, грубо и дико, но только до тех пор, пока смотришь со стороны. Видишь на экране. Читаешь в книге. Когда это коснется лично тебя, когда персонально тебя обманут, ограбят, поломают, когда войдут в твой дом, захотят твою жену, твою свободу, твое здоровье, твою жизнь – тогда вопрос, кто сильнее, придется решать в долю секунды.

– Сильнее тот, у кого голова на плечах, – сказал я. – Если парень больше тебя – тогда возьми что-нибудь и бей. Только не камень. Например, журнал: сверни в трубочку – и бей журналом. Только не так, чтобы искалечить. Надо побеждать, а не калечить. Его надо победить только один раз – и он больше к тебе не полезет. И не только он, все остальные тоже.

– Остальные, – сын хмыкнул, очень по-взрослому, – никогда не лезут. У нас все ребята нормальные. Только он один дурак. Он всегда нарывается. Его папу уже два раза к нам в садик вызывали. Я слышал, как Мария Дмитриевна 4 говорила Елене Сергеевне, что его папа – крутой.

...Земля, навоз – глупо. А зубы? А волосы? А его, Михаила, кровь? Весь дом будет в крови. Сжечь дом – привлеку внимание. Лучше затеять во дворе старого дома строительство нового коттеджа, на бетонном фундаменте – сейчас многие так делают. Стройка не вызовет подозрений. Приобрести за триста долларов бетономешалку и все замуровать в свежий бетон. Да, неплохо, но что потом? Жить на костях своего бывшего друга? Замучают ночные кошмары. Продать все посторонним людям? Тоже опасно, рано или поздно новые хозяева будут переделывать постройку и найдут останки...

– Крутой? – переспросил я. – Интересно. Это как?

В зеркало было видно, что мальчишка улыбнулся.

– Ладно тебе. Как будто сам не знаешь...

– Знаю. Но мне интересно твое мнение. Кто такой – крутой?

– Ну, это который большой, сильный, всех бьет...

– Нет, – перебил я. – Крутой – это не тот, кто всех бьет. Крутой – это тот, кто не дает бить себя.

– А ты – крутой?

– Спроси у мамы.

Я вспомнил вчерашние криминальные теленовости. Очень актуальный сюжет. Настолько актуальный, что при просмотре мне стало нехорошо. Угрюмые менты в грязных куртках долбили отбойными молотками цементный пол в каком-то подмосковном гараже, и на свет божий появлялись сгнившие человеческие костяки. Банда юных идиотов прятала таким образом тела своих жертв. Всех повязали, все мгновенно дали признательные показания.

– Я уже спрашивал, – признался сын.

– И что сказала мама?

– Сказала, что да, ты крутой.

– Ну, маме виднее.

Лучше вывезти его в лес, на его же машине, заставить написать предсмертную записку и повесить на суку... Машину бросить, уйти пешком... Все равно – трудно... Где стопроцентная уверенность, что он ее напишет? Что на жирном теле крысы не останется следов борьбы, синяков или ссадин?

Ребенок опять вздохнул. Очевидно, неудавшийся кулачный бой настроил его на философский лад.

– Ты, папа, зря так со мной разговариваешь.

– А как я разговариваю?

– Как с маленьким. Вот Мария Дмитриевна знаешь как говорит? Она говорит: вы не маленькие и не большие, вы люди и я с вами говорю как с людьми.

...Наконец, главное. Где найти его? Как выкрасть? К чьей помощи обратиться в столь сложном деле? Огромный боров, он будет сопротивляться изо всех сил, орать, звать на помощь и так далее. Я, может, и крутой, с точки зрения жены, но я не могу просто поехать к нему в дом, отобрать чемодан с деньгами, выстрелить в лоб и уйти. У меня нет даже адреса. У меня нет ничего. Я не готов воевать.

Когда доехали до дома и я выбрался из машины, тщательно проследив, чтоб не замарать о край двери единственную куртку, – подошел угловатый человек со злым красивым лицом, как бы сбежавший с полотна художника-соцреалиста. Смутно знакомый; возможно, сосед.

– Алло, – позвал он. – Слышь. Ты тут зря свою тачку ставишь.

– Почему «зря»? – спросил я. – В каком смысле?

– Тут, – объяснил сосед, – тачку ставлю я. Уже десять лет.

Сын ждал. Усиленно прислушивался. Я посмотрел на 4 угловатого – он явно был готов к скандалу. Может быть,

он его даже хотел.

– Извини, уважаемый, – сказал я. – Теперь буду знать. Я просто не знал. Теперь – знаю. Ты бы мне раньше сказал. Сейчас отведу ребенка – и освобожу твое место. Подожди буквально пять минут.

Угловатый едва не просиял. Теперь, когда он победил, настоял на своем, – он почти любил меня. Он подождал бы и пять минут, и пять недель. Предложи я сейчас угостить его пивом – он бы обрадованно кивнул. И пил бы, и анекдоты мне рассказывал, и подносил огня к моей сигарете.

Нет, он не хотел скандала, – но жизнь отучила современного горожанина от того, чтобы выяснять спорные вопросы вежливо и мирно.

У двери лифта я подмигнул ребенку.

– Вот так, дружище. Настоящие крутые всегда ведут себя вежливо и мирно. Понял?

– Конечно, – сказал мальчик и взял меня за руку.

Недавно ему исполнилось пять лет. Я уважал его за самодостаточность: у него всегда была куча дел, какие-то сложные игры, кассеты с мульфильмом «Коты быстрого реагирования», коллекция джедайских светящихся мечей; он не вторгался во взрослую жизнь родителей и не манипулировал ими, хотя, как все дети, был ловким манипулятором. В общем, мы разошлись по комнатам и погрузились каждый в свое: сын – в игру, а папа – в обдумывание убийства бывшего друга. Маму ждали не раньше девяти вечера. Мама после работы истощала себя физическими упражнениями, она у нас была активная спортсменка. По привычке я полез в дальний ящик кухонного шкафа за пакетом с травой (обычно до прихода жены выкуривалось минимум два джойнта) – но вспомнил, что решил покончить с наркоманией, и закрыл шкаф. Сверток, однако, не выбросил, оставил; затолкал поглубже меж конвертов с пряностями. Выбрасывать жалко. И еще: настоящая сила воли проявляется именно в том, чтоб иметь в доме траву – и не курить ее. Ломки от травы не бывает, трава есть трава, баловство, дурь, зато бывает печаль и даже депрессия, особенно у людей с подвижной психикой. И я, как типичный торчок с подвижной психикой, устроился горизонтально, с какимто журналом, посвященным дорогим тачкам, дорогим бабам и промежуточным сущностям, но бабы показались мне скучны, а тачки чрезмерно красивы. И насчет того, как правильно казнить врага, в журнале не было ни слова.

Потом зазвонил телефон. Из положения лежа я взял трубку, а когда узнал голос – вскочил и едва не вытянул руки по швам.

– Надо встретиться, – сказал абонент. – Срочно.

– Как ты меня нашел? – спросил я, изумленный.

– Глупый вопрос, Андрей. Подъезжай, поговорим. Записывай адрес.

Казнь бывшего друга пришлось отменить. Палачу предложили большую, серьезную работу. Палач обрадовался. Он бросил в сумку смену белья, черные джинсы, фотоаппарат и книгу «Манипуляция сознанием». Взял пиджак, галстук не взял. Зачем на войне галстук?

Вечером улетел туда, где его любовь к риску и насилию можно было реализовать сотней разных способов: в город Грозный, столицу Чеченской Республики.

Глава 5. 2009 г. Поездка к родителям 5

Если мой дом представить в виде глобуса или карты мира, Чечня будет на балконе. Здесь пыльно, ветрено и опасно. Стекол нет, потому что денег – стеклить – тоже нет. Кухня – разумеется, Америка. Она богато обставлена и набита всевозможными приспособлениями, облегчающими жизнь. Комната ребенка, – наоборот, Россия. Здесь всего навалом и царит чудовищный беспорядок; половину барахла надо выбросить, но жалко; в углах складировано неисправное оружие (игрушечное, разумеется), на стенах портреты футболистов; типичная Россия.

Спальня жены – Европа. Уютно, хороший запах. В Европе люди мало работают и неплохо зарабатывают. Моя супруга – в той же ситуации.

Я никогда не требовал от жены ежедневного хождения на службу. Много лет назад Ирма сама сформулировала свою основную функцию: продолжать меня любить. Иногда у нее получается, иногда – нет. Я не в претензии. У меня тоже не всегда все получается.

В юные годы я хотел быть писателем, она – стилистом. Изобретательницей внешности. Как и я, она подавала большие надежды. Потом мы вместе наступили на грабли. Оказалось, что для настоящего «профессионального успеха» недостаточно иметь талант и трудолюбие. Надо терпеть, маневрировать, распределять силы и обуздывать амбиции. Надо, наконец, уметь ждать, пока дойдет очередь. В любом большом деле, будь то индустрия красоты или литература, главное – не талант и энергия, главное – дождаться, пока дойдет очередь. Но мы не желали терпеть, маневрировать и обуздывать. Когда мы познакомились, ей было семнадцать, мне – двадцать два, нам было скучно карабкаться и ждать. Гораздо интереснее и веселее рвануться, подпрыгнуть, взлететь – и рвануть к вершине! У некоторых, самых везучих, это получается. У нас не получилось.

Но мы, как говорил Макмерфи, хотя бы попытались.

Жена посвятила парикмахерскому делу в общей сложности пятнадцать лет. И даже содержала собственную школу. Она могла бы сделать себе имя. Расхаживать в окружении сонма ассистентов. Она всерьез любила свою работу. Если она любила что-то или кого-то, то всегда всерьез. До сих пор, если разговор заходит о модных стрижках, в глазах моей женщины появляется грусть, а лицо складывается в гримасу глубокого презрения – когда двигаются даже мочки ушей, а на шее твердеют жилки. Так презирать можно только то, во что когда-то был влюблен.

Ирма ушла из дела в силу исторических закономерностей. В начале нулевых русскую индустрию красоты атаковали педерасты. Сначала они вытеснили женщин из моды, далее победили в смежных областях. Одежда, обувь, косметика, прически, ногти, омолаживающие процедуры – педерасты торжествовали повсюду. Конкурировать с педерастами жене показалось унизительным и нечестным: педерасты обычно стоят друг за друга горой, тогда как гетеросексуальные женщины непременно соперничают. Хорошо организованное и сплоченное международное лобби педерастов поддержало русских первопроходцев связями и деньгами, – теперь, на исходе десятилетия, они оккупировали светские салоны, журнальные развороты и телеэкраны. Моей подруге пришлось с гордо поднятой головой отступить на заранее подготовленные позиции, то есть непосредственно к семейному очагу, где ждал муж, протягивая ключи от новой машины и авиабилеты в Венецию.

Вот так пидоры изменили всю мою личную жизнь.

Когда я вошел, жена выглянула из кухни, изучила мое лицо и спросила:

– Что-то случилось?

– Нет. Все в порядке. 5

Я сел, она приготовила чай (у нас в доме с этим строго, все начинается и заканчивается чаем) и осведомилась:

– Как дела на работе?

– Работаем.

Четверть часа назад, еще на перегоне между «Кожуховской» и «Печатниками», я заблаговременно решил, что не буду ничего говорить домочадцам насчет выхода из бизнеса. Иначе жена обязательно спросит, чем я намерен теперь заняться, – а я не знал, чем займусь. Отдохну две-три недели, а там видно будет. Я решил уйти не потому, что появилась лучшая альтернатива. Я решил уйти красиво: в никуда. А жена, практичная женщина, не поняла бы красоты ухода в никуда. Никакая жена не поняла бы, а моя и подавно. Поэтому мне, опять же заблаговременно, уже на перегоне между «Печатниками» и «Волжской», пришлось убрать с физиономии блаженно-торжественную ухмылку эскаписта и нацепить обычную гримасу усталого и погруженного в заботы мелкого предпринимателя. Что говорить супруге, как преподнести, каким тоном и какой выбрать момент – это надо всесторонне обдумать. Я не боюсь своей жены, нет, – я ее берегу.

– А как сотруднички? – спросила она. – Как Миронов?

– С утра до ночи не разгибается.

В беседе принимали участие два наших соседа, с пятого этажа и с девятого, оба сверлили стены – в те моменты, когда стальные жала их перфораторов вонзались в железобетон, мы делали паузу, говорить все равно было невозможно. Когда сосед с девятого закончил, жена уточнила:

– Пьет?

– Он уже год не пьет.

– Не верю.

– Зря. Надо верить в людей.

Следует отдать ей должное: она редко пыталась давать советы относительно моей работы. Она мало понимала в моей работе. Я сам мало понимал в моей работе.

Меня всегда забавляли истории из жизни европейских или американских буржуа: муж отходит от дел, а жена становится у руля фирмы. Как такое может быть, поражался я. Этот проклятый руль – я сам его с трудом проворачиваю. Упираюсь руками и ногами.

Много раз Ирма искренне порывалась мне помочь. Я мог использовать ее хотя бы в качестве бесплатного курьера. Или личного водителя. Но представить ее, изящную и благоуханную, в нашем «офисе», где к полудню от сигаретного дыма можно впасть в прострацию, где даже копировальная машина не работает, если на нее не заорать матом, где в три часа дня совладельцы – они же директора, они же менеджеры, они же секретари-референты – играют в дартс по десять рублей за очко, чтобы развеяться, было решительно невозможно.

Я вздохнул и спросил:

– Где у нас йод?

– А тебе зачем? – сразу забеспокоилась супруга. – Ты поранился?

– Нет.

– Или опять собрался нюхать?

– Да, – ответил я. – Кто-то нюхает кокаин, кто-то йод. Каждому свое.

– Ты сумасшедший, – спокойно сказала Ирма. – Маньяк.

– Точно, – весело согласился я.

Сосед с пятого морально поддержал меня, вонзив свое сверло особенно глубоко. Сосед с девятого сменил дрель на молоток. 5

– Ты не в себе, – продолжила жена, опять в меня вглядываясь. – С тобой что-то не так. Ты грустный. Ты что-то скрываешь.

– Я не грустный. Я печальный.

– А что, есть разница?

– Печаль благороднее.

– И по какому поводу твоя печаль?

– Ну... Особого повода нет. Просто я подумал, что ты зря вышла за меня замуж.

– Вот как. Неожиданное заявление.

– Это не заявление. Я ничего не утверждаю. Просто... мысль вслух. Мне кажется, тебе нужен был кто-то попроще.

Ирма засмеялась.

– Во-первых, ты не такой уж и сложный. Во-вторых, когда я за тебя выходила, я не думала, кто проще, а кто – нет.

– А о чем ты думала?

– Ни о чем не думала, – снисходительно ответила жена. – Я тебя любила. Давай-ка прекратим этот разговор, он мне не нравится. Как прикажешь это понимать? Типа «извини, я не тот, кто тебе нужен», да? Готовишь почву, чтобы соскочить?

– Мне некуда соскакивать, сама знаешь. Я голодранец.

– Ты не видел голодранцев.

– Я все видел. Я видел такое, что не дай бог никому.

– Тогда не говори, что ты голодранец. Есть масса людей, которые живут хуже нас и не жалуются.

– Я не жалуюсь. Я думаю вслух.

– Ты слишком много думаешь. Думай поменьше. И пореже.

– Я пытаюсь.

– Молодец, – сказала жена. – Тренируйся, и у тебя получится. Иди, понюхай йоду, успокойся, и поедем. Твоя мама нас ждет.

Иногда – нечасто, один или два раза в год, – я думаю, что моя к ней любовь превратилась в желание вместе состариться. За восемнадцать лет моя женщина давно превратилась в часть меня. Она не самая лучшая часть, но и не худшая. Это неудивительно, когда-то она была моим ребром и теперь медленно и верно проделывает обратный путь.

Иногда она ужасна. Иногда великолепна. Неоднократно я хотел ее убить. В другие моменты, наоборот, мог погибнуть от ее руки. Однажды я ее ударил, а четырехлетний сын закричал и бросился на меня с кулаками.

Ну, может, я не ударил, толкнул. В подобных случаях кретины-мужья всегда «толкают». Или даже «отталкивают». Тюрьмы переполнены теми, кто «слегка толкнул». Ладно. В браке не действуют категории добра и зла. С каждым днем вокруг меня все меньше мест, где действуют категории добра и зла.

Собрались, поехали проведать родителей. Всей семьей: я, жена, сын на заднем сиденье. За рулем, естественно, дама. Я рядом, в полудреме. Я давно наездился, больше нет ни сил, ни желания давить гашетку. А жене – нормально. За восемнадцать лет супружества выяснилось, что жена моя много крепче мужа своего.

Всякий раз, полуразвалясь в полусне возле небрежно вращающей руль супруги, я проектирую написание романа «Моя жена и ее муж», но потом понимаю, что сделать такую книгу невозможно: семейная жизнь слишком прихотливо устроена, слишком много сцеплено там неуловимых интимностей, не подлежащих переносу на бумагу. Вон, Толстой пытался написать семейный 5 роман, а в финале героиня прыгнула под паровоз – сдается мне, помимо воли автора.

Кое-как преодолели сорок верст Горьковского шоссе. Поток машин был немыслимой плотности – такой, когда начинаешь жалеть уже даже не себя, закупоренного в полированном железном сундуке, а самую дорогу, многострадальную шершавую спину ее, асфальт и обочины; полированных сундуков все больше, а дорога как была одна, так и осталась. Беда с дорогами.

Всякий раз, потратив два часа на путешествие в родной город, я проектирую создание политической партии под названием «Где дороги?!». Но потом вспоминаю, что кто-то уже пытался замутить нечто подобное, но не вышло. Дороги делать дорого. По-русски это даже пишется одинаково.

Великий и могучий русский язык все нам точно истолковывает. На то он и код. Расшифровал – зашифруй обратно, от греха.

Давно уже нас ничего не объединяет; гражданин города Владивостока чужой для гражданина города Владикавказа; Ростов и Питер – две разные планеты; в Москве, с моими доходами, в моих ботинках, на моей «тойоте», я мирный поц, а в Коломне на той же машине я большой человек; но язык остался. Только он у нас и есть. Скрепляет, на манер цемента, сто пятьдесят миллионов индивидуальных сознаний.

Желаете национальную идею – ищите ее в языке. Однако не забудьте, что само выражение «национальная идея» сложено не из русских слов. А переведешь, получится «общие русские понятия», – чисто феня арестантская; смешно.

Хорошо, продуктивно думается в движущемся автомобиле, если жена за рулем.

На сороковом километре – плавный поворот. Приехали, Электросталь. Тут же меня накрыло, как одеялом. Родина, провинция. Ломкая аура места, где я рос, пока не вырос. Втыкаю себя в этот город, как палочку в девятикопеечное мороженое. А было еще крем-брюле за тринадцать, гораздо вкуснее, потому что сливочное, и вдобавок в вафельном стаканчике.

Обсаженные кленами улицы, тяжеловесно нависающие пятиэтажные дома с эркерами; везде мои следы и следы следов, микрочастицы и молекулы меня, четырнадцатилетнего. Вот здесь на дискотеке я подрался из-за девчонки и был повержен на щербатый танцпол, после чего прибежал друг и вечный сосед по парте Поспелов и разнял махаловку; а здесь спешил в читальный зал – проверить неподтвержденную информацию, что в журнале «Знание – сила» публикуют «Жука в муравейнике»; а вот отсюда, бритый наголо, пятьдесят восемь килограммов вкупе с пальто, уезжал служить, и на вопрос: «Как написать заявление в Афган?» – получил от увешанного значками сержанта ухмылку и ответ: «Мелким почерком».

Прибыли; предъявили бабушке и дедушке потомка: пятнадцать лет, рост метр восемьдесят три. Футболист, гитарист, усы. Сели ужинать. Мама называла внука «набаловышек». Отец – в обычной манере – не иначе как «пиздюк корюзлый». С ударением на «ю». За глаза, разумеется. Что такое «корюзлый», я никогда до конца не понимал, но если пробовал оценить собственного отпрыска глазами папы, школьного учителя с полувековым стажем, то сразу соглашался: действительно, корюзлый; иначе не скажешь.

А мой сын уже другой, он московский мальчик из двадцать первого века, он не всегда понимает дедушку. Московскому мальчику надо переводить, что такое, например, «мухортенький», или «фильдеперсовый», или «сгондобить».

Пили чай, говорили о главном поставщике семейных 5 новостей: родном брате матери, моем дяде Игоре. После

смерти бабушки дядька стал совсем плохой. Еще год назад как-то держался, хотя и бродил с разбитым, обожженным лбом – регулярно падал лицом на горящие конфорки газовой плиты. Последние несколько месяцев его никто не видел. Бедолага вообще не выходил за порог квартиры. Кореша приносили самогон, пили вместе и уходили, а дядька впадал в прострацию до следующего прихода корешей.

Когда жена вышла из-за стола – принести с кухни тортик, – мама негромко спросила, почему у меня так блестят глаза. Известий, что ли, жду хороших? Или гонорар отвалили за новую книгу? Я соврал. Ответил, что да, обещают какие-то деньги, солидный тираж, рекламу и прочее. Мама просияла, отец, по обычной привычке, усмехнулся в седые усы, кивнул.

Они никогда не были в особенном восторге от того, что единственный сын пытается сочинять книги. Мама полжизни преподавала литературу в школе. А сыну преподавала после школы. Именно от матери сын впервые узнал, что Бальзак спал с богатыми старухами, Некрасов был конченый картежник, Есенин – оголтелый пьяница, Гоголя закопали живым, что писатели очень любят вешаться, стреляться и сходить с ума и вообще: чем талантливее художник, тем горше ему живется на белом свете. Родители, конечно, предпочли бы видеть отпрыска материально обеспеченным и крепко стоящим на ногах обладателем «надежной профессии» – а хоть бы и бизнесменом, например. Так что сейчас, нарезая тортик, я им ничего не сказал про выход из бизнеса. Я редко с ними откровенничал – предпочитал держать свои переживания при себе, это фамильное, от папы досталось, он принципиально все носил в себе и никогда не жаловался ни на что и ни на кого – за исключением, может быть, министра финансов Павлова, в начале девяностых годов организовавшего хитрую денежную реформу, в результате которой отец остался без штанов.

Впрочем, с тех пор прошло достаточно времени, и папа, несмотря на все старания министра Павлова и его коллег, опять имеет достаточное количество штанов и еще много всего, полный джентльменский набор шестидесятипятилетнего мужчины с головой и руками: и квартиру, и машину в каменном гараже, и дачу с балконом, и баню по субботам, и цифровой фотоаппарат, и коньяк армянский.

Я ничего им не сказал. Даже не намекнул. Никому ничего говорить пока нельзя. Тем более жене и матери. Главное – сказать самому себе. Пообещать, договориться. Оценить. Уйти из русской коммерции, с голым задом, после восемнадцати лет работы, в пустоту – это решительность или малодушие? Безусловно, сначала следует разобраться с собой, а потом делать заявления.

В обратный путь тронулся с легкой душой. Видеть своих родителей здоровыми и благополучными – большое наслаждение для взрослого человека.

Детей, господа, следует делать в ранней молодости, в двадцать лет, когда велит природа. Рожать сыновей и дочерей в тридцать или позже – глупо. Потом вы станете семидесятилетними развалинами, начнете болеть, а ваши сорокалетние дети будут бегать вокруг вас, дряхлых, вместо того чтобы обустраивать собственную жизнь.

Однако насладиться благодарными думами о родителях не получилось. На первом же повороте – едва отъехали – жена невзначай подрезала соседнюю машину, и тут же, подсвеченные кстати загоревшимся красным светофором, вылезли из той машины добры молодцы, двое, совсем юные. С самыми серьезными намерениями.

Расу, к которой они принадлежали, я хорошо знал. 5 Изнутри знал; некогда я сам принадлежал к этой расе.

Полубалбесы, полубандиты. Городские ковбои.

В девяносто втором году я со товарищи тоже изнывал от желания проверить твердость собственных кулаков. Однако мы были все-таки более робингудами, хоть и на свой ублюдочный манер; мы никогда не связались бы с дураком, если в его машине сидят женщины или дети. Мы не трогали мирное население. Наверное, именно поэтому нас быстро перестреляли и пересажали.

Ладно, этих тоже не пощадят.

Юноши бодро, наперебой выкрикнули нечто грубое. Уверенные, плечистые, они ничего не боялись, они жаждали крови, драк, побед, приключений, самоутверждения, мяса, денег, девочек. Один – высокий, крепкий, с интеллигентным лицом, очень коротко стриженный, с кожной складкой пониже затылка. Такая складка была у Димочки Сидорова. Второй – маленький, преступно изогнутый, сухой, как вобла. Распространенный тандем. А я был кто? Облезлый саблезубый тигр без сабель и зубов. Я хотел выскочить, но жена надавила на газ. Добры молодцы успели ударить кулаками по корме нашего авто, но и только; мы бежали с места происшествия. Я кипел, как чайник, но, поскольку изнутри был пуст, остатков пара хватило только на то, чтоб выругаться.

В моем родном городе, горько шумел я, в ста метрах от моего дома какие-то малолетки будут меня кошмарить! Останови, я выйду, доску от забора оторву, разберусь, мальчиков следует проучить, пусть сначала подрастут, а потом взрослую мазу тянут...

– Сиди, – дерзко рекомендовала супруга, – тоже мне, крутой, тебя ветром шатает.

– А давайте доедем до Москвы, – твердым юношеским басом попросил сын с заднего сиденья, – давайте молча доедем, потом я пойду гулять, а вы ругайтесь себе сколько хотите.

Они правы, подумал я. На то они и семья моя. Папа до сих пор не угомонится; папе сорок лет, а он все норовит каждого юного гопничка на место поставить. Сам же при этом худой и кашляет.

Они правы, да. С такими жизнерадостными юными злодеями незачем биться на кулачках. Таким лучше сразу автомат показать. Специальным образом. Я в Чечне подсмотрел: поднимаешь его, автомат, дулом вверх, чтоб затвор оказался на уровне головы, и стреляешь в небо. Дымящиеся горячие гильзы, кувыркаясь, летят в лицо и грудь собеседника. Очень наглядно. Особенно если ствол укороченный, тогда оппонент еще и глохнет, минуты на три или четыре.

Всякий раз, сталкиваясь с дорожным хамством, я проектирую покупку автомата, – но потом понимаю, что такому, как я, вспыльчивому, оружие противопоказано.

И я заткнулся. Кстати подумал, что драка с малолетними балбесами, с отрыванием доски от забора и обрушиванием упомянутой доски на затылки упомянутых балбесов, наверняка чревата объяснениями в милиции, вплоть до уголовного дела – придется откупаться, нести расходы, а я ведь теперь не бизнесмен, то есть человек без денег. Следовательно, не могу себе позволить уличную драку по ничтожному поводу. Эта простая мысль меня смутила. Бизнесмен всегда при деньгах, даже если деньги – чужие. Бизнесмену, если что, всегда дадут в долг. А безработному не дадут. Бизнесмен может позволить себе всякие мелкие шалости. Покурить травы на смотровой площадке Воробьевых гор, или вручить нищей бабушке в подземном переходе тысячу рублей, чтобы бабушка тут же ушла, испу5 ганная и счастливая, или вечером душной московской пятницы сесть в машину и махнуть на море, вдвоем с другом, просто так: восемнадцать часов ходу, и вот тебе поселок Джубга, Черное море, поплавали и назад, в воскресенье днем вернулись. Многое может себе позволить тот, у кого есть лавка, дело, бизнес. А у кого нет – тот живет с оглядкой.

Приуныв, я вытащил из-под сиденья пачку влажных салфеток и стал протирать пластмассовые панели обшивки. Жена одобрительно покосилась.

Жить с оглядкой я никогда не умел, но теперь решил привыкать: приказал себе, дал слово и решил запомнить этот день.

А что до уличного конфликта – в этом вопросе я эксперт. Жена тоже кое-что умеет. Однажды зимой в ста метрах от нашего дома ее оскорбил какой-то мужичок, и тогда супруга (женщина добрая) погналась за обидчиком, выследила, где он оставил свою машину, и разбила ему монтировкой стекло в присутствии многочисленных свидетелей, немало шокированных. Я тогда сидел дома, пьяный. Увидев разозленную супругу, пришел в ярость, бросился, едва не в тапочках, по морозу, на поиски негодяя и обнаружил его почесывающим в затылке подле своего поврежденного джипа; отхлестал по щекам перчатками, а потом, вернувшись домой, от отвращения к себе и ко всему на свете продолжил пить, пока не убрался в хлам.

Но сегодняшний инцидент – эти две задорные юные морды, и испуганный сын, и жена, вроде бы расстроенная, но спустя считаные минуты выбросившая все из головы (это она умела), – оказался последним, когда меня всерьез обеспокоила чужая агрессия.

Чайник весь выкипел. Крышка перестала дребезжать. Агрессия, хамство, грубость – пусть. Я тут ни при чем. Флаг вам в руки. Я теперь никто, в ваши игры не играю. Я бы отгрыз вам носы, мальчики, но вам повезло. С меня хватит.

Спокойной плазмы, уроды.

Приехали домой; сын убежал гулять. Счастливый пятнадцатилетний человек, не знающий скуки, у него есть футбол, компьютер, велосипед, гитара, барабаны, малый умело зачерпывает жизнь полной ложкой. Не потребляет, не пользуется – осваивает. Его школа – тут же, в соседнем дворе, сейчас мальчишка и его приятели здесь короли, бойз он зе блок; когда я иду в магазин или, как сейчас, в бар, незнакомые подростки – кто под панка ряжен, кто под маргинала, и готы есть, и эмо, и металлисты, вся фауна – со мной здороваются, потому что я Антона отец.

Мне нравится быть Антона отцом. Я, может, и неудачник, бывший лавочник, ныне безработный и все такое – но сыну создал не самые плохие условия для жизни.

Пришел в кабак, спросил чаю, сидел, курил. Думал о том, что больше не хочу показывать сабли-зубы. Надоело ощетиниваться. Удары больше не наносят мне вреда.

Я провел вечер, заново оценивая трущиеся об меня простейшие части мира.

Мне было сладко и тоскливо, и я выдавил в чай лимон.

Телевизор над моей головой транслировал клипы: гоп-эстетика конца нулевых, полуголые нимфетки на фоне кабриолетов (впоследствии, наоборот, кабриолеты на фоне нимфеток), пляж, дансинг, возвратно-поступательные движения матовых чресел и красных языков. Пальцы в перстнях, колготки в сеточку. Доходчивый барыжно-сутенерский стилек.

Да, думал я, мама оказалась наблюдательнее жены, что, впрочем, неудивительно: мама знает меня сорок лет, 5 а жена вдвое меньше. Я, действительно, рад и возбужден. От жены скрыл, а от матери не получилось.

Да, думал я, надо отваливать. Уходить. Русский бизнес обойдется без меня, и я рад за нас обоих. Я так и не врос в систему. Встроился механически – но не пустил корни, не научился питаться соками; чепуха это, а не соки. Пластмассово-асфальтовая цивилизация сухостоя, она бесплодна, она ничего не может. Когда мне говорят про главную, с точки зрения многих, беду этой цивилизации – бездумное потребление, обмен горячих жизней на холодное золото, – у меня нет иного ответа, кроме презрительной улыбки; здесь растят людей без фантазии, они и потреблять толком не умеют. Плазменная панель, мотоцикл, чувиха с педикюром, или, ладно, две чувихи, или даже три чувихи плюс тур на Сейшелы в бизнес-классе – это, что ли, ваше потребление? Вы потребляете для того, чтобы получить некие новые ощущения, – но что вы понимаете в ощущениях?

Да, думал я, тут беда с ощущениями. Тут никто в них не понимает.

Огляделся – люди азартно пьянствовали.

Я смотрю на них год за годом, и моя оценка давно сформулирована. Они – малые дети, они всего боятся. Не все, разумеется – но многие, очень многие. Может быть, большинство. Забиться в уютный угол и сосать бухло, обсуждая футбол и покупку малолитражной машины по программе льготного президентского кредитования – на большее их фантазия не способна.

Они не пробовали запрыгнуть в голом виде на банкетный стол, присесть на корточки и поместить член в рот женщины, предварительно погрузив собственные яйца в бокал с прохладным шампанским. Они не дарили товарищу на юбилей открытку, украшенную тридцатью одинаковыми портретами президента Линдона Джонсона, вырезанными из стодолларовых купюр. Они не выпивали залпом два стакана водки подряд, на пятидесятиградусной жаре, вернувшись с зачистки чеченского села. Что они умеют потреблять, кроме засоленных рыбьих яиц и кислой мурцовки, называемой пивом? Они могут довести подругу до оргазма маслиной или виноградиной? Они ели жареную свиную кровь? Они способны процитировать хоть одну строчку из «Кентерберийских рассказов»? Они просовывали язык меж натуральных дамских грудей восьмого размера? Они играли в шахматы с человеком, на чьей совести девять убийств с особой жестокостью? Они дышали болотным газом, сидя на дне деревенского колодца и загребая лопатой черный ил? Они пробовали спорить о боге с семидесятилетним старовером? Они дискутировали с ваххабитом о сурах Корана? Они вставляли пистолетное дуло в рот отцу двоих детей?

Не вставляли, не дышали, не пробовали, не дискутировали.

Они с упоением критикуют систему за то, что она растит потребителя, – а здесь еще и не начинали потреблять по-настоящему. Подсмотреть у соседа и сделать то же самое, но с фонтанами по углам – вот все, на что они способны.

Они не построят гражданское общество еще лет двести, потому что строить – удел взрослых людей, а они – юниоры, жалкие мастурбаторы, и, если есть среди них взрослые люди – один из пятидесяти, – они отворачиваются от таких и убегают играть в свои игры, потому что со взрослыми скучно, а они хотят, чтобы было красиво и весело. Они хотят жить здесь и сейчас, радоваться и наслаждаться, но, когда им говорят: вот тебе «здесь», вот тебе «сейчас», наслаждайся, – они не понимают. Они готовы рыдать, оказавшись в комнате без телевизора – или 5 с телевизором, но без МТV. Я же говорю, юниоры. Прокатившись в Тоскану и на Мачу-Пикчу, они печатают в журналах снисходительные эссе про то, как устроен мир на самом деле. Хули та Тоскана?

Русский капитализм гадостен не русскими капиталистами, а продавцами удовольствий для русских капиталистов. Капиталисту некогда, и, если он устает и решает развеяться, он призывает специального человека – и вот тут появляются они: барыги раскатывают дороги кокаина, пидоры несут портянки со стразами, сутенеры ведут эскадроны блядей, аферюги уговаривают купить «современное исусство», сбоку подбегает Дженнифер Лопес, готовая исполнить три куплета, по лимону баксов за куплет, тут же рестораторы, яхтенные брокеры и кто-то скромный из «Де Бирс».

Всех все устраивает. Государство мудро молчит: пусть граждане перебесятся. Иначе, не дай бог, начнут оглядываться по сторонам и увидят, что за первые десять лет новорожденного тысячелетия почти ничего не сделано.

Да, есть и победы: налажен транзит молдаван, для поклейки обоев, и таджиков, для уборки говна, – самим убрать свои говны уже западло, лучше подождать, пока таджик проедет две тысячи километров и наведет порядок.

Простите, я больше в этом не участвую. Лично мне таджик не нужен, не так много говна я произвожу, чтобы не суметь самому за собой прибрать. А таджиков – я с ними служил два года, куревом угощал и за одним столом кашу пшенную трескал – я знаю как людей гордых, умных и жестоких, и они еще припомнят гражданам Российской Федерации их говны. Потому что никто, ни один человек на белом свете, включая самого темного, неграмотного, малоимущего, не рожден для того, чтобы убирать за другим человеком его говно. Мое говно – это мое говно, никому не доверю его убирать, и мне плевать, капитализм у вас или что-то другое, а если кто-то подойдет и предложит: «Давай я твое говно за тобой уберу, по сходной цене», – такому могу и в лоб дать.

Не думай про мое говно – про свое думай, ага.

Такой монолог я произношу в уме на протяжении примерно часа, рассматривая сидящего напротив дядьку в шортах, он пьет водку и после опрокидывания очередной рюмашки мелко сучит белыми, странно безволосыми ногами – не иначе от удовольствия. Он явно погорячился с шортами, на дворе сентябрь, но для юниора короткие штаны в самый раз.

Потом заведение закрывается. Полночь, пора домой. Жена не ищет меня, не звонит на мобильный, она знает, где я, она привыкла к тому, что супруг просиживает штаны в ближайшем кабачке.

Поздним вечером в моем районе хорошо, свежо, много разноцветных огней, много пространства. Существенно тише, чем днем, – обычный техногенный городской гул, разумеется, не исчезает, но как бы отодвигается от головы на некоторое расстояние, и я ощущаю себя иначе – теперь мне нравится этот город; все-таки в асфальты, кирпичи и железобетоны вложено немало труда. Огромные плоскости магазинных парковок свободны от машин, прохладный ветер гонит бумажки и картонные стаканчики из «Старбакса». Часто вижу под ногами медную мелочь, даже монеты в рубль и два рубля. Кризис не кризис, а ценить и считать деньги тут пока не умеют.

Во дворах полуночная публика: молодежь и те, кто себя к ней причисляет. Смех, пиво – но все мирно, без хулиганства и громогласного мата. Особи мужского пола на вид приятны: красивы, мускулисты, держатся 5 уверенно, а вот среди женщин и девушек вижу представительниц двух новых генераций: во-первых, очень толстых, раскормленных молодых девок, пятнадцати–двадцати лет, я их называю «девки с жопами», и, вовторых, молодящихся дам в роковых летах, часто совершенно непрезентабельного вида, неопрятных и скверно причесанных, но непременно с татуировками на плечах, лодыжках или талиях. Если кельтские узоры на дряблых телесах бальзаковских дам меня забавляют (в борьбе за мужчин все средства хороши), то смотреть на «девок с жопами» грустно. В две тысячи третьем или две тысячи четвертом их совсем не было. В две тысячи пятом кое-где появились. Теперь, к концу десятилетия, я наблюдаю их ежедневно в больших количествах. Фастфуд, пиво, булочки, малоподвижность, презрение к спорту, плюс мода на феминизм, плюс хорошо зарабатывающие отцы, не жалеющие для дочерей карманных денег, – и вот вам жирные зады, щеки, складки на животах. Новая порода.

Мне всегда думалось, что появление новой человеческой породы, или подвида, – дело долгое. Я почему-то считал, что вырождение какой-либо общности, разжижение и охлаждение крови происходит медленно, на протяжении многих десятилетий. Оказалось – ничего подобного. Вырождение бывает стремительным, в масштабах истории – мгновенным, как фотовспышка. Шести, семи лет достаточно, чтобы в стране, где традиционно гордились своими женщинами и закрепили свою гордость в стихах и песнях, появились полусонные, рыхлые, уродливые «девки с жопами».

Я думал, наша природа прочна и устойчива. Я думал, у русских сильнейшая генетика. Гордился голодными и злыми соплеменниками – ведь только голодные и злые умеют переделывать мир. Я верил в мой народ. Ведь мы столетиями недоедали, воевали, терпели. У каждого в предках есть или раб, или зэк, или солдат. Я полагал, запаса прочности хватит надолго, и мы, пусть и сытые, будем еще сто лет рожать жилистое, ловкое и смышленое потомство. Оказалось, нихера подобного. Пяти лет благополучия хватило, чтобы понять: мы тоже можем стать мягкотелыми. Мы тоже можем выродиться.

Глава 6. 2000 г. Национальный вопрос

На протяжении множества лет я был убежден, что русские не способны к вырождению. По крайней мере в ближайшие пятьсот лет. Кровь слишком ядреная. Даже разбавленная, по исторической традиции, алкоголем, она остается горяча. Однако есть народы с более горячей кровью. Сам я русский, насквозь, с ног до головы. Второго такого русского еще поискать. Мои предки восходят к самарским староверам. В первой трети девятнадцатого века по неизвестным мне причинам моя родовая община снялась с места и мигрировала в нижегородские леса, где была основана большая колония, ныне – село Селитьба; там родился мой дед. От староверов во мне многое: и некоторая сумрачность физиономии, и сухость в общении, и потребность в труде, и сама фамилия, и нежелание работать за жалованье. Мне нравится помнить, что прадеды были не крепостными рабами и не дворянами-рабовладельцами, а свободными людьми. В земле ковы6 ряться, растить злаки и огурчики я не люблю, зато ремеслами всегда занимался с удовольствием – прадеды тоже не обрабатывали землю (ибо какое земледелие в лесах?), но промышляли торговлей древесным углем, а впоследствии, ближе к началу двадцатого века, – кузнечным делом.

Добавим сюда профессии моих дедов и родителей – все педагоги, сельские учителя – и получим интеллигента в третьем колене, совка и романтика, патриота, в отрочестве объевшегося классической русской литературою и мучительно болеющего за полупьяный, беззубый, пахнущий навозом «народ». Тот самый, что со дня на день должен понести с базара Белинского и Гоголя, но все никак не несет почему-то.

В деревне, где я рос, из прочих народностей проживали только несколько вежливых евреев. О существовании, допустим, таких загадочных людей, как адыги или эвенки, я знал только из статей всесоюзного журнала «Мурзилка», где однажды из номера в номер целый год публиковались рассказы о Героях Советского Союза разных национальностей. Минимум по одному Герою имелось в Союзе на каждую национальность, включая самые малочисленные. Вот как строго было поставлено.

Во времена СССР дружбу народов крепила армия: в восемнадцать я обнаружил себя в казарме, среди эстонцев, армян, казахов и украинцев, как западных, так и восточных. Меня, салабона, быстро научили не путать грузин с осетинами, а латышей с литовцами. Ходил даже один цыган, маленький, веселый и знаменитый невероятной физической силой: одной рукой поднимал двухпудовую гирю дном вверх. Кому любопытно – попробуйте и поймете.

Было еще трое чеченцев, они держались скромно, по возможности отдельно ото всех, почему-то все трое щуплые, зато весьма спортивные мальчишки. На них мало кто обращал внимание. Проблемы нам, славянам, создавали в основном крупные и агрессивные землячества казахов и таджиков. Таджики в моем гарнизоне были очень влиятельны, один – банщик, другой – хлеборез, третий – повар, все двухметровые. Банщик как-то избил меня, за дерзость, и я полгода вынашивал планы мести, собирался подстеречь обидчика вечером в его заведении и отмудохать железной шайкой – но тут он ушел на дембель.

Дальше проматываем вперед три года, попадаем в Москву и видим меня на позиции бывшего студента, а ныне двадцатидвухлетнего начинающего полубизнесмена-полурэкетира, тяготеющего к кулачным боям и прочему насилию. Вместе с опытными приятелями он приезжает на машине в университетское общежитие на улице Шверника, где меж двух высотных корпусов есть столовая, а прямо над ней, на балконе, – кафе, и там за лучшим столом, в углу, ближе всех к стойке бара, в любое время дня и вечера сидят несколько огромных мужчин, меньше всего похожих на студентов. Это – чеченцы, им можно продать доллары, если они у вас есть. Им можно продать все, что имеет реальную ценность, но, если у вас ничего нет, лучше не соваться. Чеченцы сидят целыми днями, по-кавказски непрерывно дуют чай, то оглушительно хохочут, то спорят – громко, гортанными грубыми голосами, – не заботясь о том, что их подслушают; щелкающее и цокающее наречие дико и странно уху потомка нижегородских староверов.

Мои приятели подходят к чеченскому столу поздороваться, но я не подхожу, я гордый и люблю держаться в тени. Сажусь в сторонке; моему самолюбию достаточно того, что я не в столовой макаронами обедаю, а пью кофе в баре, типа деловой человек. Пока мои друзья пере6 тирают с Вахой и Ахмедом, те быстро бросают на меня изучающие взгляды – я похож на них, я смахиваю на кавказца, у меня – стопроцентного русского – нос с горбинкой, темные волосы, карие глаза и прямая спина. Есть и мышцы, но против чеченов я, разумеется, слабак. Они массивны, волосаты и держатся королями. О них ходят легенды, и уже плавают в воздухе слова «Дудаев» и «авизо».

Между прочим, мощные мачо из той общаги официально считались студентами факультета почвоведения, хотя что-то подсказывает мне, что ни Ваха, ни Ахмед, ни прочие джигиты из их тусовки впоследствии так и не стали агрономами.

Одно время ходил слух, что в студенческом кафе на улице Шверника начинал создатель крупного автоторгового холдинга «Муса моторс». Впрочем, я могу ошибаться.

Где находится Чечня – я понятия не имел. Где-то на Кавказе. Чеченцы мне были неприятны – слишком большие, слишком уверенно держатся. Но у них есть деньги, и с ними можно работать. Надо твердо себя поставить, не пытаться обмануть, действовать прямо и просто, думать головой, быть веселым и уметь поддержать разговор о стрелковом оружии.

Проматываем еще три года – я уже умею делать бизнес, я обналичиваю деньги, и вокруг меня множество чеченцев: один продает акции, другой – буровые установки, третий – нефть. Четвертый ничего не продает, но зато первые трое дружно встают, едва он входит в комнату. Они активны, быстры, смотрят свысока, усмехаются, среди них есть и оголтелые бандиты, и образованные вежливые люди с учеными степенями, и даже один мулла. Но я по-прежнему осторожен с ними, включая и муллу, – у них там происходит черт знает что, они хотят независимости, генерал Дудаев создает армию, дело идет к войне с Москвой; мои клиенты периодически вздыхают: надо опять лететь на родину, хоронить застреленного племянника или взорванного троюродного брата...

Я не тянулся к ним, не выбирал их. Может быть, они работали со мной оттого, что другие их опасались? Я не опасался. Что ж, мне бояться каждого, кто плечист, небрит и сверкает взором? Мне наплевать было, кто со мной работает и чем сверкает – чеченцы, китайцы, я не националист, зато очень любопытен и жаден до людей; с мусульманином поговорю про ислам, с нефтяником – про нефть, с бандитом – за патроны и кинжалы. Товарищ Сталин тоже грабил банки, Красин и Котовский были отпетые разбойники, а Нестор Иванович Махно, заклейменный коммунистами как головорез, впоследствии оказался народным героем.

Ну, считать меня гениальным финансовым беспредельщиком, красиво поднявшимся с нуля в незнакомом городе, тоже не надо. С богатыми чеченами я знакомился отнюдь не на улицах или в ресторанах – чеченов приводили партнеры; кто-то втащил меня в бизнес, а того научили и втащили опытные приятели, а тех – еще ктото; кому доверяешь, с тем и работаешь. Однако за три года ни один чеченец не ушел от меня недовольным, всех устраивали оперативность и запах новеньких купюр.

Время от времени в Москве кого-то убивали, на когото наезжали, у кого-то что-то отбирали, но вряд ли граждане чеченской национальности здесь отличались больше других. Зато они – дерзкие и живописные – всегда были на виду. Всех чеченцев на белом свете тогда насчитывалось менее полутора миллионов, большинство проживало в родной республике, меньшая часть – в России; со времен Советского Союза многие чеченцы работали в милиции, в строительстве, в нефтяном деле; около ста ты6 сяч живут и всегда жили на Ближнем Востоке, в Иордании, Сирии, Эмиратах. Когда началась перестройка, в Москву – на ковбойские дела – подались самые дерзкие, предприимчивые и отчаянные, их число было невелико. Процент дерзких и отчаянных в любом этносе невелик. Дерзкий якут, или кровожадный белорус, или крутой молдаванин ничем не слабее чеченца. Лучшие воины каждого народа достойны друг друга. Посмотрите трансляцию чемпионата мира по регби – увидите там огромных, как шкафы, атлетов из тишайшей Новой Зеландии или с малоизвестных островов Фиджи и Самоа. Так что роль чеченцев в московских криминальных войнах девяностых не надо преувеличивать. Скорее, они сами всегда склонны были педалировать свою жестокость и крутизну, в профилактических целях – чтобы боялись и не связывались, – и на пике своей коммерческой карьеры, в девяносто шестом году, я вывел свой главный личный урок от общения с людьми чеченской национальности: они хитры, прагматичны и многие из них с наслаждением эксплуатируют миф о своей кровожадности.

А я не желал эксплуатировать такой миф. И они сразу это чувствовали и симпатизировали мне.

Потом, правда, подставили. Но тут я сам виноват, расслабился.

А расслабляться в моем бизнесе нельзя, ни при чеченцах, ни при славянах, ни при гражданах Фиджи и Самоа.

Летом девяносто шестого года Москва решила вывести войска из Чечни, и генерал Лебедь, сев за стол с бывшим полковником Масхадовым, подписал позорный Хасавюртовский мир. Федеральная армия отступила, но все, кто поддерживал федеральную власть внутри «маленькой, но гордой республики», остались, ибо куда им было идти? Остались несколько тысяч чеченских милиционеров, лояльных к федералам. Остался один из их лидеров, бывший кадровый милиционер, мэр Грозного, некогда соратник, а впоследствии идейный противник Дудаева, тридцатилетний политик-вундеркинд Бислан Гантамиров. Он публично отказался отдать город сторонникам чеченской независимости, он всем мешал, а за него стояли две тысячи штыков. В основном менты. Куда деваться менту, если к власти придут бандиты? Бежать, вместе с семьей? Не у всех были деньги, чтобы бежать, не у всех было куда бежать. Две тысячи ментов и примкнувших к ним родственников остались в Грозном и заявили, что не пустят сепаратистов. Тогда в пылающую и разграбленную столицу Чечни прилетели следователи Генеральной прокуратуры Российской Федерации, арестовали Гантамирова, обвинили в хищении государственных денег и увезли в столицу, дабы посадить в надежный следственный изолятор «Лефортово».

Кто, что и как там украл – я не знаю. Не присутствовал, свечку не держал. Следствие выяснило, что перечисленные из казны миллиарды частично вернулись обратно в Москву, банковскими переводами в адрес неких коммерческих организаций. Город Грозный покупал продукты, стройматериалы и медикаменты. Что покупалось в действительности – хлеб, или йод, или боеприпасы, или дружба федеральных министров, – я не знаю. Наверное, всего понемногу. Казенных миллиардов было пятьдесят, по тогдашнему курсу – десять миллионов долларов. Коммерсанты перевели деньги дальше, третьим лицам, те – еще дальше, несколько миллиардов попало ко мне, я их обналичил и отдал заказчикам, – а вскоре оказался в «Лефортово» рядом с мэром города Грозного.

Далее мы проматываем еще три года. Я сижу, мэрвундеркинд сидит, его младший брат в федеральном розыске, – а на самом деле тоже сидит, дома, в родовом се6 ле Гехи Урус-Мартановского района, за трехметровым

забором, посреди двора, с автоматом на коленях; ночью сидит сам, а днем сидит его жена, пока за забором бродят бойцы вооруженных сил независимой Ичкерии, покуривая дикорастущую коноплю и раздумывая, как бы сжечь и разграбить хозяйство младшего брата бывшего мэра. Независимая Ичкерия превращается в международный притон, не имеющий аналогов, в каждом ауле своя власть, со своими знаменами и погонами; грабят, насилуют, женятся на двенадцатилетних девочках; работы нет, пенсии не платят, учителя и врачи бегут, молодежь бежит, бывшие федеральные менты и чиновники объявлены «пособниками оккупантов», многие убиты и пропали без вести, остальные уехали в Россию либо в соседние Ингушетию и Дагестан.

Три года идет следствие и суд. На суде дальновидный мэр не делает заявлений и разоблачений, спокойно получает пять лет и отбывает на этап. Меня признают невиновным в краже денег из казны, но, поскольку я отсидел уже три года (за что тогда сидел, если невиновен?), мне небрежно вешают срок за неуплату налогов, после чего без церемоний выгоняют на свободу.

Еще через несколько месяцев независимая Ичкерия окончательно всем надоела, и Москва решает послать войска для наведения порядка. Армия рапортует, что готова выполнить приказ, но есть проблема: армии нужна поддержка местного населения. И тогда вспоминают про кадровых чеченских милиционеров, когда-то преданных своим работодателем-государством и брошенных на произвол судьбы. Чеченских ментов срочно ищут и находят в провинциальных РОВД, в Ростове и Архангельске, в ингушских городках беженцев. Чеченские менты готовы вернуться с оружием в руках и поквитаться с теми, кто считал их «пособниками оккупантов» и не платил пенсий их родителям. Но чеченские менты говорят, что им требуется лидер, и называют фамилию бывшего мэра Грозного.

Еще летом 99-го он был осужденный преступник, а в конце осени – уже национальный герой новой Чечни, лидер ополчения, он жмет руки первым лицам государства и претендует на пост президента республики.

Война начинается в конце 1999-го, я смотрю ее по телевизору, каждый репортаж заканчивается победными реляциями и показом официального – в пиджаке, белой рубахе и галстуке, с державной обаятельной улыбкой – портрета моего товарища и соседа по скамье подсудимых, мы бок о бок просидели на этой скамье целый год, перешучиваясь и перемигиваясь с конвоем в черных масках.

Товарищами мы сделались тогда же, на суде. Знакомство произошло в «конвоирке» – маленькой камере внутри судебного здания, где доставленные из тюрем злодеи ожидают, пока их поведут в зал – судить – либо, уже после заседания, томятся в ожидании автозака, чтобы ехать «домой», в тюрьму то есть. Теоретически подельников всегда держат в разных «конвоирках» – чтобы не сговорились. Но практически наша преступная группа из трех человек – Гантамиров, я и гражданин Израиля Аркаша Голод – примерно через полгода, где-то на тридцатом заседании, всем надоела, и конвою тоже. Вдобавок, напомним, бывший мэр Грозного был милиционер. И однажды его вывели из своего бокса и на десять минут посадили в мой бокс. Чтобы мы поговорили.

Через минуту мы стали друзьями.

Теперь я смотрел телевизор и отчаянно завидовал его 6 судьбе. С тюремной шконки – в политические суперзвезды, в национальные герои! Красивый, два метра ростом, четверо сыновей, в тюрьме написал конституцию

новой Чечни, он годился на роль чеченского Че Гевары, и, когда он предложил мне работать рядом с ним, я недолго сомневался.

Он сидел по тюрьмам с приключениями. Нас этапировали из комфортабельного «Лефортова» в демократичную «Матросскую Тишину» в один день, но я прижился сразу, а вот его, милиционера, для начала швырнули в общую камеру к обычным уголовникам, чего, кстати, по закону делать нельзя, и там был конфликт с дракой, один против всех; я говорил с очевидцем той бойни, и очевидец с уважением заметил, что «чечен стоял нормально, как мужчина». Впоследствии бывшего грозненского мэра все же перевели в ментовскую хату – там он нормально обосновался.

Ментов сидело много – если не ошибаюсь, только на Общем Корпусе две хаты, а это от двухсот до трехсот человек одномоментно, а был еще отдельный «специальный» корпус с камерами на шесть – восемь мест. Бывшим защитникам закона, подозреваю, сидеть было скучно, и однажды нам – обычным арестантам – из ментовской хаты прислали чай и сахар, «на общие нужды»; наши авторитетные злодеи долго совещались, переписка меж знатоками понятий длилась полдня, в итоге милицейский чай отослали назад с гордой формулировкой «не нуждаемся».

На самом деле мэр-вундеркинд был такой же милиционер, как я – уголовник. Он стал хозяином Грозного в двадцать восемь лет, с подачи генерала Дудаева, разглядевшего в умном молодом человеке политический потенциал. Еще бы, харизма там была бешеная. Улыбка во всю белоснежную клавиатуру, густой баритон, плечи молотобойца, прекрасный богатый русский язык, двое братьев, и самое главное: умение говорить с каждым. С инспектором ООН по делам о нарушениях прав человека – по-европейски, с аристократическими жестами, под кофе с ликером. С полуграмотными боевиками – без кофе и ликера, но и без матерщины. И тех уважая, и этих. Есть люди особого рода, с особым блеском глаз, они могут быть по-разному воспитаны или образованы, они занимаются чем угодно – но ты смотришь на такого человека и мгновенно понимаешь, что он не сволочь, не жлоб, не влюблен во власть, или в деньги, или в комфорт; он может быть твоим врагом или другом, идейным противником или сторонником, но, если он будет стрелять в тебя, он выстрелит в лицо, а не в спину, и не выстрелит первым.

Я мало встречал людей, спокойно и без истерик следующих своему предназначению. Я последовал за ним, на его войну, та война показалась мне честнее и чище, чем моя личная война с бывшим другом за чемоданчик долларов. В Чечне творилась история, а в Москве ничего не происходило. В Чечне была жизнь, а в Москве умные люди понемногу обкатывали последнюю новинку: технологии тотального потребления.

А технологии тотального потребления можно внедрять только в спокойном обществе.

В марте двухтысячного, через двое суток после того, как я окончательно решился на убийство бывшего друга Михаила, мэр Грозного, сидя против меня в полумраке ориентального ресторанчика близ Остоженки, предложил мне пост личного помощника и пресссекретаря.

– Зачем ты меня зовешь? – спросил я. – Из жалости? По доброте? Потому что я типа хороший парень? 6

– Нет, – сразу ответил Бислан. – Хороший парень – не профессия. Работы много. Работа тяжелая и опасная. Не справишься – выгоню. Не понравится – сам уйдешь.

Я кивнул, и мы разлили по второй.

Чечня – отлично. Не убью бывшего друга – убью кого-нибудь другого. Гада, сепаратиста, предателя, мясника, любителя ударить в спину.

Или наоборот: пусть меня кто-нибудь убьет.

Буду убивать, и пусть меня убивают.

Глава 7. 2009 г. Хороший парень – не профессия

В большом деле нельзя однажды встать и сказать: идите к черту, я ухожу. Красиво хлопать дверями – удел глупцов. Уйти из лавки несложно: сказал – и ушел, – но там, откуда я ушел, остались друзья. И деньги тоже. И кое-какие обязательства. Многое осталось. Стул остался, и шкаф для бумаг, и банка с любимыми влажными салфетками. Да что стул и шкаф – я туда силы и нервы вложил; если рассматривать ситуацию под определенным углом, я никогда до конца не уйду из дела.

И когда позвонил Слава Кпсс и попросил меня о встрече – я назначил ему встречу там, откуда ушел. В конторе. Назначил по привычке, скороговоркой, и только потом вспомнил, что таких, как Слава, в контору теперь лучше не приглашать.

И таких, как я, тоже лучше теперь туда не приглашать.

Начало новой жизни пришлось отложить ровно на один день. Вскочить с постели в привычное время, натянуть пиджак и побежать привычным надоевшим маршрутом.

Перед погружением в глубины подземки я набрал Миронова, предупредил, что приедет Слава. Важное дело, человек хочет поговорить и так далее.

– И что? – спросил Миронов, с утра бодрый. – Ты типа разрешения у меня спрашиваешь, да?

– Типа да.

– Да пошел ты к черту, – сказал Миронов, с утра бесцеремонный. – Приводи кого хочешь, в любое время.

– Нет. Так не пойдет. Я теперь не с вами. Я приду, если мне разрешат.

– Разрешаю, – ответил Миронов. – Подожди, у Моряка спрошу... – В трубке мне слышно грубое матерное восклицание. – Вот, и Моряк тоже разрешает. А теперь, повторяю, иди к черту со своими церемониями. Не мешай нам типа работать.

В вагоне я задумался. Человек, которому я назначил последнюю в своей жизни деловую встречу, никогда не был бизнесменом и отсидел девять лет за убийство. Может, в этом есть какой-то знак?

Разворачивая судьбу в новом направлении, переживаешь особенные времена. Эти несколько дней, неделя или две недели – когда выдираешь себя с корнями из старого и пересаживаешь в новое – очень важные дни. В такие дни не зазорно побыть мистиком, поискать вокруг знаки или символы. Это прекрасные дни, дни перемен. Сейчас я их предвкушаю. Я опытный рулевой, моя жизнь часто менялась – иногда сама собой, иногда по моей воле. Выработана привычка, сформулированы правила, их немного. Они таковы: во-первых, как уже было сказано выше, не следует хлопать дверями и придавать своим действиям мелодраматический характер; во-вторых, не надо пугать домашних; в-третьих и в-главных, надо наслаждаться; счастье – в переменах. 7

Старый приятель, широко известный в определенных кругах как Слава Кпсс, опоздал на полчаса. Люди из определенных кругов никогда не приезжают вовремя.

– Ты грустный, братан, – сказал он, обнимая меня. – И ты выглядишь... не очень.

Его одеколон был великолепен.

Я спросил:

– Решил меня пожалеть?

Слава ухмыльнулся.

– А что, не надо?

– Нас не надо жалеть, – с удовольствием процитировал я, – ведь и мы б никого не жалели. Просто здоровье кончилось. Гашиш, бухло и работа давно убили меня. Кстати, что у тебя за одеколон?

Друг беззвучно посмеялся.

– Не надо так трагично. Бросил ведь. И гашиш, и бухло. Сила воли есть. Значит, поживешь пока. А запах мне моя девочка подарила – не знаю, как называется. Хочешь, позвоню, спрошу...

– Не звони, не надо. Кстати, сила воли ни при чем. Я не на силе воли бросил. Я бросил на страхе. Это совсем другое. Я бросил, потому что от одной рюмки падал в обморок. А от трех рюмок давление прыгало, и жена вызывала «скорую».

Слава потрепал меня по плечу.

– Если есть страх, тем более поживешь. В страхе – сила.

Он не любил афоризмы и даже, может быть, не знал такого слова, но иногда у него получались неплохие формулы, а однажды, во время мощного шмона с выселением, когда всех нас, в количестве ста тридцати душ, вывели на сборку и заперли там на сутки, он сказал мне, что отрезал бы уши тому умнику, который придумал поговорку «Не верь, не бойся, не проси». Как же не верить? Как же не бояться? Да и попросить тоже бывает не зазорно, особенно если просишь не для себя.

Сейчас сели на складе, в классической мафиозной обстановке: ржавый ангар, штабеля картонных коробок, под потолком хлопают крыльями голуби, иногда вдоль стены пробегает крыса, в углу стол и разнокалиберные табуреты; въезжаешь на машине, а в углу за столом сижу я. Лавочник.

Слава освободился три года назад, и теперь – после девяти лет строгого режима, в том числе после Владимирского централа, – постепенно приходил в норму. Стал круглым и местами лоснящимся. Теперь он уже не выглядел как траченный жизнью зимогор. Очевидно, его тело за девять лет столь изголодалось, что теперь накапливало жиры с удвоенной, утроенной скоростью.

Правда, он и постарел за три вольных года больше, чем за девять тюремных лет. Обзавелся лысиной и морщинами. Но так бывает со многими. В тюрьме не разрешаешь себе расслабиться, живешь, мобилизуя все силы, а на свободе отпускаешь себя, сбрасываешь доспехи, воля к сопротивлению ослабевает. Люди сидят по двадцать лет, в голоде, холоде, в издевательствах, и держатся, а умирают через год после освобождения.

Я спросил, как дела.

– Так себе, – ответил Слава. – Появились замки нового поколения. Вчера потратился, купил. Всю ночь сидел, пока не разобрался. А все равно из меня плохой «открывашка». Не дал бог ума в пальчиках...

В голосе Славы была печаль. Он мечтал работать один. Пока же приходилось действовать большой командой. Слава – главшпан; второй член бригады – у подъезда, с рацией, на шухере; третий – умелец, золотые 7 руки, «открывашка», побеждал замки, засовы и отваливал, не переступая порога взламываемой квартиры; четвертый – самый опытный, обладатель «нюха», мастер искать тайники, по обстановке, по мебели, по мелочам мгновенно определял, что за люди тут живут и где они могут прятать ценности. Разбегались в равной доле. Не процветали. В кризисную эпоху граждане научились хранить сбережения не в своих квартирах, а в банковских сейфах. Если б Слава пошел работать на завод, точить железки, как всерьез предполагал когда-то, имел бы примерно те же доходы.

– На той неделе заходим, – тихо сообщил он, рассматривая ногти, – а у людей в дальней комнате угол для спорта. Штанга, набор блинов. Аккуратно в пирамиду сложены, на особом коврике. Вася говорит: пацаны, это здесь, дальше можете не искать. Пирамиду разбирали вдвоем, там тяжестей килограмм на триста, блины по тридцать кило, по двадцать... Все пальцы себе отдавили на руках и ногах. Перетащили, подняли коврик – в масть! Три тыщи евро и еще рубли...

Я кивнул.

А что я мог сказать? «Слава, бросай свой бизнес, иди работать за зарплату»? Я это уже говорил.

– Когда ты женишься?

– Денег нет, – ответил друг.

У кого годами нет денег, те произносят эту фразу очень спокойно; равнодушно констатируют.

– У мамы, – продолжил он, – на левом глазу минус восемь и почки отказывают. Ей семьдесят один будет. Я нашел нормальную больничку, там сорок пять тыщ просят. Вот, коплю. Между прочим, она до сих пор руками стирает, и я ей машинку еще на Пасху обещал...

– Получается?

– Что?

– Копить.

– Нет, – мрачно ответил Слава. – Я, наверное, в разгонщики пойду. Ментовскую форму куплю – и вперед. У банкоматов буду дежурить, жучков ловить, которые наличность незаконно отмывают. А чего? Мне ментовская форма идет, я проверял.

– А поймают? В форме?

Слава равнодушно пожал плечами.

– Ну, форму носить – не преступление. Скажу, что девять лет сидел, испытываю антипатию к представителям правопорядка, проблемы, расстройство психики, – вот, доктор посоветовал погоны и фуражку носить, чтобы, значит, победить страх и заделаться полноценным честным гражданином.

Я сменил позу и вздохнул. Слава, чуткий человек (за девять лет станешь чутким), тут же поднял руки в жесте извинения – мол, не слушай, братан, мои мелкоуголовные бредни – и изложил суть вопроса: есть мальчишка, согласен на любую работу, надо его пристроить, хотя бы временно.

– Он хороший парень.

Я кивнул – без особого воодушевления – и ответил:

– Хороший парень – не профессия.

– Ты же говорил, что тебе нужны люди.

– Были нужны.

– А сейчас что?

– А сейчас, – сказал я с удовольствием, – меня тут нет. Я соскочил. Больше здесь не работаю.

– А где работаешь?

– Нигде. Сейчас, братан, я отдыхаю. У меня волосы на груди отдыхают, и мизинцы на ногах. Если честно, мне даже говорить с тобой трудно, потому что язык тоже отдыхает. Мне курить лениво и думать. Все позади, Слава. Кина не будет. Прощай, русский бизнес, я буду по те7 бе скучать.

– Понятно, – пробормотал друг. – А что будешь делать?

– Не знаю. Уеду. На Кубу. Или в Китай.

– В Китае грязно.

Я отмахнулся.

– Больше грязи – шире морда. Так говорил мой сосед по парте. Некто Поспелов. Мы с тобой на «Матроске» четыре поколения вшей своей кровью выкормили, а ты меня грязью пугаешь.

– Хо! – негромко засмеялся Слава. – Ты вшей не видел. Вот во Владимире – это вши. Реальные поросята.

Он подумал, посмотрел на меня – довольного, расслабленного – и произнес осуждающе:

– Гонишь ты. Братану своему, близкому человеку, гонишь. Какой из тебя китаец? У тебя же батарейка в жопе. Ты что-то задумал. Что-то мощное. Какое-нибудь крутое замутилово на сто лимонов баксов. И теперь шифруешься, чтоб никто не догадался.

– Нет, родной. Больше никакого бизнеса. Надоело, не могу больше. Устал, противно.

– Гонишь, – повторил Слава. – Такие, как ты, не бросают бизнес.

– Еще как бросают.

– А на Кубу, я слышал, надо уезжать только с полными карманами. Когда денег на всю жизнь наворовано.

– Значит, я буду первый, кто отчалил на Кубу с пустыми карманами.

– Никуда ты не отчалишь. Лучше скажи как есть. Скажи, что надоел тебе братан Слава и ты решил ему втереть про Кубу и прочий Китай.

– Говорю тебе, я завязываю.

– Ты не можешь завязать.

– Почему?

Слава цыкнул зубом.

– Что ты там будешь делать? На Кубе? Пузо греть и сигары курить?

– Что-то в этом роде.

– Ладно. Не хочешь говорить – не надо. Куба – пусть будет Куба. Значит, я зря приехал.

– Может, и не зря. Что он умеет, твой парень?

Быстро выяснилось, что Слава и сам толком не знает, что умеет парень. Пришлось позвать самого парня, ожидавшего во дворе: светловолосого, лохматого, лет едва ли двадцати пяти, в старых джинсах и модной размахайке на трех пуговицах.

Он двигался естественно, даже приятно. Назвался Владом. Ладонь была вялая, но я не испытал неприязни. Мальчишка держался очень свободно, без усилий балансируя на грани раскованности и развязности.

– Вообще я электрик, – вежливо сообщил он.

– Почему не работаешь по специальности?

Он улыбнулся:

– Это я еще успею.

Я кивнул. Слава ждал, смотрел в сторону. Я не хотел ему отказывать. С кем годами кормил вшей, тому без веской причины не отказывают.

– Слушай, Влад... – Мне удалось изобразить деловую задумчивость. – Ты... посиди пока. Подожди. Я тут не главный и вообще – никто. Но те, кто тут главные, – мои товарищи. Если ты им подойдешь – начнешь работать хоть сейчас.

Новичок мгновенно кивнул.

– Скорее всего, будешь на складе. Работа творческая, но физическая. И учти – еще ничего не решено. Мои партнеры посмотрят на тебя, поговорят с тобой и сами примут решение...

Парень опять кивнул, посмотрел на Славу. Тот не7 брежно показал большим пальцем себе за плечо: свободен.

Что-то меж ними было не так. Я быстро отбросил мысль, что мне навязывают очередного родственника. Родственников я на работу не брал. Я вообще никого на работу не брал. Когда-то я сказал Славе, что мне нужны люди, но сказал только для поддержания беседы. Слава Кпсс очень хотел быть мне полезен. Старый друг. В моем кругу это называется «вместе учились», и одновременно указательными и средними пальцами обеих рук демонстрируется решеточка. Шутка, да, но мы действительно учились. Прилежно. Я – три года, он – девять лет. Теперь ему очень нравилось приезжать и говорить со мной «за бизнес». Все, что он предлагал, я тут же выбрасывал из головы. Но никогда не разубеждал. Говорил, что надо посчитать, обдумать. Потом совал несколько купюр – и друг уезжал, довольный. Не тем, что добыл деньги (он и без меня нормально обходился), а тем, что доказал себе собственную значимость.

– Он кто? – спросил я у Славы.

– Не важно. Главное, чтобы его зарплату отдавали мне.

– Я так и понял. Сколько он задолжал?

– Штуку зелени, – брезгливо сказал Слава.

– Послушай, это ваши дела. Я не принимаю участия в работорговле. Если ребята его возьмут – а могут и не взять, – они будут отдавать деньги – ему. А не тебе. Дальше сами разбирайтесь. Ровно через три месяца, когда ему выплатят тысячу долларов, он будет уволен.

Встали. Слава обнял меня.

– Не напрягайся. Он нормальный. Он сам предложил мне отработать долг. Он никто. Фуцан. Издалека приехал.

Коротко, сквозь зубы характеризуя своего раба, мой товарищ почему-то был серьезен, едва не печален, и в его голосе ощущалось стеснение. Он произносил «никто», «фуцан» – и сам явно не верил в это.

– Ему хватит ста долларов в месяц. Остальное оставляй себе. Он будет таскать твои коробки почти бесплатно. Хочешь – полгода, хочешь – полжизни. Плохо, что ли?

– Плохо, – ответил я. Потом подумал, что прозвучало излишне сварливо, и пошевелил пальцами: ладно, к черту, потом разберемся.

Я его ценил, Славу Кпсс.

Складом пользовались не только люди из моей (теперь бывшей моей) лавки. Помимо наших автомобильных красок и покрышек типа «слик» здесь хранились полиграфические расходные материалы, спецодежда, сантехника, а также изделия с восхищающим меня названием «нормали», с ударением на «а». Когда я спросил одного из соседей, чем он занимается, и он ответил «нормалями», я почуял издевку, а собеседник посмеялся. Впрочем, с соседями мы не очень дружили. Бедный нищему не друг.

Пока два старых товарища по «Матросской Тишине» обменивались прощальными репликами, в раскрытые ворота вдвинулась корма грузовика. Дальнейшему движению мешал потертый черный седан Славы. Грузовик сотрясся, замер. Появился водитель, похожий на венский стул, – столь же тонконогий, коричневый и, кажется, даже несколько поскрипывающий. Он посмотрел на нас, и на веснушчатом блинчике его несложной физиономии отразилась усиленная работа мысли, он явно не мог нас идентифицировать; я и Слава (как и Миронов, и Саша Моряк) были взрослые, многое повидавшие дядьки, в совершенстве освоившие социальную маскировку, 7 нам можно было дать и двадцать восемь, и сорок пять, наша обувь и одежда – черная или же серая – выглядела не то дорогой, не то дешевой, мы не носили украшений, не употребляли жаргонных слов (только иногда и меж собой), мы сливались с фоном, и теперь щуплый водила не понимал, как к нам обратиться. Господа? Не господа – мужики? Не мужики – ребята? Да вроде и не ребята. В общем, он ничего не придумал и насморочным тенором позвал:

– Э! Слышь! Чья машина? Уберите.

Зачем нам была нужна социальная маскировка? Очень просто. Мы предпочитали, чтобы нас недооценивали.

Слава вздохнул. Я тоже. Все-таки в массе люди очень грубы. Иногда мне кажется, что вежливость меж взрослыми мужчинами возможна только в тюрьме. Ну или на Кавказе. Например, в послевоенном Грозном. В тех местах, где бесцеремонность жестоко карается.

– Алло, – крикнул веснушчатый, – отгоните машину!

Я напрягся, даже руки задрожали. Скандала не хотелось. Но Слава был настроен миролюбиво.

– Не кричи, Вася, – сказал он. – Сейчас все будет.

– Я не Вася, – обиженно возразил водила. – Я Анатолий. А тебя как зовут?

– А меня не зовут, – сухо сказал Слава и подмигнул мне. – Я сам прихожу.

Водила набычился.

– Нет, а почему я Вася?

Мне пришлось поднять ладонь.

– Успокойся, друг. Мы поняли. Ты не Вася, ты – Анатолий. А он – Слава Кпсс.

– Это типа прозвище?

– Нет. Это типа диагноз.

Тонконогий Толя наконец все понял и принял единственно правильное решение – вернулся к своему тарантасу и влез в кабину. Может, он решил, что об его спину сейчас сломают табурет, и заблаговременно отступил в укрытие.

– Разозлюсь, – задумчиво произнес Слава, – фугас ему под колесо положу. Чтоб его на куски разорвало. Тогда будет ясно, кто Вася, а кто не Вася...

Слава еще раз вздохнул и встал. Кивнул на «хорошего парня», своего протеже.

– Он нормальный, – сурово сказал он. – С ним проблем не будет.

– Мне все равно, – беззаботно ответил я. – Если он создаст проблемы – это будут не мои проблемы. Я закончил с торговлей товарами народного потребления. Наша встреча, брат, – моя последняя деловая встреча в этой конторе. Исторический момент, короче. Сейчас я пойду отсюда и ни разу не обернусь.

Слава иронически усмехнулся и спросил:

– Когда у тебя самолет?

– Какой самолет?

– На Кубу.

Я засмеялся.

– Не скоро, Слава. Кстати, а что у твоего парнишки с рукой?

– Ты про шрамы? Он вскрывался.

– А говорил, нормальный.

– Кто хоть раз резал вены, – сказал Слава, – тот и есть нормальный.

– Кстати, а как он насчет того, чтобы... – Изогнув кисть, я проделал жест карманника. – У своих воровать не будет?

– Нет, – подумав, серьезно ответил бывший узник Владимирского централа. – Он не такой. Но ес7 ли поймаете – не жалейте. Помнишь Димочку Сидорова?

– Помню. Он тоже говорил, что не такой.

– Ладно. Пришли мне с Кубы открытку.

– Знаешь, Слава, – сказал я, – когда фугас взрывается под колесом, человека разрывает не на куски, а на ленты.

– Думаешь, – спросил Слава, – это важно?

– Для него – нет.

Глава 8. 2000 г. Привет, оружие!

Когда под днищем гражданского легкового автомобиля взрывается фугас, человека подбрасывает высоко вверх и он распадается на длинные ленты.

До столицы Ингушетии я добрался самолетом. В аэропорту меня встретил веселый, увешанный оружием мальчишка. Представился как Иса, сунул каменную ладонь, затянутую в кожаную перчатку с обрезанными пальцами. В помятом автомобиле отправились в Грозный. Ехали около полутора часов, очень быстро. Мой сопровождающий охотно объяснил, что снайперу трудно работать, если цель движется со скоростью большей, чем восемьдесят километров в час.

Проскочили пригороды. Добротные дома, иные в два этажа, кирпичные заборы, безлюдные улицы, много жирной листвы – вдруг пустырь, мальчишки гоняют мяч, или старик управляет телегой на резиновом ходу, или женщина в платье до пят идет с бидоном. Миновали блокпост, без остановки – только притормозили, Иса махнул рукой; хозяева поста – загорелая славянская братва в тельниках – сдержанно кивнули, смотрели с подозрением, внимательно. Прищуривались из-под выгоревших бровей, сплевывали в дорожную пыль.

Пыль везде; я смотрю в зеркало заднего вида и ничего не вижу за кормой машины. Только сплошная серая стена пыли.

Дальше пошел центр. Руины. Одна из девятиэтажек вся целиком кренилась набок, другая имела сквозную дыру, куда мог бы пролететь небольшой вертолет. Свисающие куски бетонных перекрытий походили на надломанные плитки шоколада.

Груды камней, пепелища. Изуродованный асфальт. Иса то разгонялся, насилуя мотор, то закладывал виражи, объезжая воронки. Ему семнадцать-восемнадцать, подумал я, упираясь ногами и руками; конечно, ему это нравится.

У крыльца мэрии прохаживались камуфлированные брюнеты. Я вошел в сплошь посеченное осколками двухэтажное здание, отыскал приемную. Здесь меня остановил русский полковник, невысокий, с холодными глазами. Потребовал паспорт. Взглянул – не как мент, не перелистал от первой страницы до последней, только сличил фотографию. Объяснил, что мэр уехал. Я не удивился (Бислан был не кабинетный человек) и ответил, что намерен ждать.

Пахло сырой штукатуркой, простой едой вроде гречневой каши. Чесноком. Весь город был пропитан запахом чеснока. Пахло еще краской. Обои в комнате явно поклеили только вчера, их легкомысленный узор подходил скорее для мансарды одинокой молодой женщины. Ну и что, подумал я. Город разрушен, сожжен и разграб8 лен – какие обои нашлись, такие и пригодились.

Вошла секретарша, чеченка, редкой красоты, совсем юная, с невероятными волосами – словно черная вода переливалась с плеч на спину. Когда в окно, снаружи закрытое плитой желтоватого бронестекла, с застрявшими в нем многочисленными кусками металла, проникали прямые солнечные лучи, волосы отливали оранжевым, голубым и зеленым.

– Седа, – сухо позвал ее полковник. – Предложи гостю чаю.

Я вежливо отказался. Я приехал не чай пить. Боевики ушли в марте, сейчас был июнь, столица Чечни лежала в руинах. По-хорошему, мне следовало привезти с собой и чай, и многое другое.

Бислана я не дождался. В шесть часов полковник вместе с девушкой погрузились в машину и уехали.

Еще через тридцать минут вбежал тот, кто меня привез.

– Их взорвали, – сказал он. – Обоих. Насмерть.

Когда мы приехали, на месте нападения уже ходили спецы из ФСБ – кто в штатском, кто в камуфляже. Я сказал, что представляю пресс-службу администрации города, показал паспорт с русской фамилией и подмосковной пропиской, но снимать мне не разрешили.

Перекрученный, разорванный автомобиль лежал в кювете. Дорога была обсажена деревьями – с их веток, на высоте пятнадцати метров, свисали узкие фрагменты человеческой плоти.

Мне потом сказали, что Седа – значит »звезда».

Эту землю я примерно разгадал уже через три часа после приезда. Чечня, включая столицу – некогда цветущую, в четыреста с лишним тысяч жителей, – представляла собой одну богатую деревню. Ощущение деревни было очень точным. Возле мэрии, по периметру окруженной трехметровой стеной из бетонных блоков (бойницы, мешки с песком), я увидел чисто деревенское приспособление, о котором почти тридцать лет как забыл: длинное и узкое прямоугольное корыто, с подвешенными сверху несколькими грубыми деревянными щетками. Так называемая ногомойка. Опускаешь ногу – в корыте вода – и щеткой снимаешь с сапога, левого, потом правого, пласты налипшей коричневой глины.

Семь лет в таком корыте мыл я свои подошвы.

Моя деревенская родина находится в двадцати верстах от районного центра Серебряные Пруды на самом юге Московской области. Сыро, пасмурно, зябко, грязный снег, кривые ветлы, крики птиц, вдалеке трещит трактор, потрещал и затих, потом слышно два-три матерных выкрика, потом пролетит по дороге грузовик – и снова ватная тишина, пронзительная тоска. Так я рос. От моего села до столицы Советского Союза – двести верст по прямой. Здесь, в Грозном, несколько дальше от Москвы, жизнь была устроена примерно так же.

Свою деревню – большую, в пять тысяч жителей – я облазил тысячу раз. Знал каждую дырку в заборе, каждый куст, каждый овраг и перелесок. Если бы ко мне приехали на танках чужие люди, говорящие на чужом языке, – я бы тысячу раз обвел их вокруг пальца.

Я не завидовал федеральным солдатам.

В полдень было тридцать градусов. Злое солнце: мутный ярко-желтый диск. Город в низине, со всех сторон возвышенности – воздух стоит. Мелкая пыль, от нее никуда не деться. Набивается в волосы, через несколько часов они встают дыбом, и я ругаю себя за то, что перед отъездом не постригся максимально коротко. Запах, как на летном поле. Керосин, дизельный выхлоп. И обязательно чеснок. Иногда протянет вареной бараниной или 8 жареным луком – и опять смрад железных машин. Вот одна из них, сотрясая землю, проносится по улице – сначала слышен гром и рев, мелко дрожит земля, потом над остатками крыш появляется облако сизого дыма, далее в поле зрения вдвигается оно: черно-зеленое, огромное, утыканное антеннами, на броне – закопченные полуголые люди, плотно уперев широко расставленные ноги, курят, скалятся, все блондины, круглые лица, вздернутые носы.

Свои.

Чечены из ополчения провожают танк задумчивыми взглядами. Им танков не выделили. Им не очень доверяют. На всю чеченскую милицию дали один бронетранспортер. У федералов сила, у них вертолеты, радары, разделяющиеся боеголовки, самоходные гаубицы и системы реактивного залпового огня. У них есть противотанковая ракета, она летит, а следом с умопомрачительной быстротой разматывается провод – посредством его ракетою можно управлять. Причем справится не каждый. Кандидат должен взять кончиками пальцев перевернутое чайное блюдце и удержать в его центре стальной шарик. Кто умеет, тот и становится уничтожителем танков.

Оружия мне не дали. Даже пистолета. Да я и не просил.

Зачем я приехал? С кем собрался воевать, Мальбрук херов? Имел ли я на этой территории личных врагов? Нет. Хотел ли вернуть Чечню в состав Российской Федерации? Да, хотел, но не до фанатизма. С гораздо большим удовольствием я б вернул Аляску. Или Крым.

Крыма особенно жаль, там еще Лев Николаевич кровь проливал, а теперь черноморская жемчужина по колено засыпана шелухой от семечек. Деньги русских туристов могли бы рекой течь в Ялту и Феодосию, а текут в Шарм-эльШейх.

В Москве видел я сотни людей – и по телевизору, и лично, – страстно желаюших распространить власть Российского государства до самых дальних рубежей, включая Луну, Марс и спутники Юпитера. Но в Чечне, в эпицентре войны за целостность великой державы, я таких не повстречал. Очевидно, популяция пламенных патриотов-интеллектуалов обитает только в пределах Садового кольца. Я служил в армии, обучен защищать Отечество – мужчины, подобные мне, всегда немного «ястребы». И я, бывало, грешил воинственными лозунгами. И даже, пока сюда летел, придумал афоризм: «Чечня – крайняя плоть империи». Однако в Грозном, на улицах, усыпанных гильзами и битым кирпичом, голова вдруг отказалась производить афоризмы. И вообще, непрерывный внутренний монолог приобрел необычный характер: на открытой местности – там, где могла прилететь ко мне моя пуля, – он приостанавливался, зато в защищенных помещениях мысли возникали в необычно большом количестве.

Впрочем, в первый день я мало думал. Больше смотрел.

Итак, с кем я хотел воевать? Если бы, например, по дороге из аэропорта в город случилась засада – имея оружие, я б мгновенно ответил огнем. Однако ситуация могла сложиться иначе. Прострелили колеса, обезоружили моего веселого сопровождающего, положили московского визитера рылом в траву, приставили к затылку ствол – и только потом задали вопрос. С чем пожаловал? Говори, а то зарежем, как барана.

И пришлось бы мне ответить просто и кратко: мол, это никого не касается, захотел – и приехал. Если любой чеченец волен свободно прибыть в Москву, значит, и я могу переместиться в обратном направлении. А что? Вы делаете свои дела под моими окнами – стало быть, и я буду делать свои дела под вашими. Так бы я ответил, да. 8 И это была бы правда.

Но не вся.

А вот она вся: я приехал, потому что мне обещали ответственную и сложную работу. Приехал в гущу событий. Понюхать пороху. Посмотреть своими глазами. Дотронуться до войны.

Там, в Москве, на родине, я никому не был нужен, кроме своей семьи, – я приехал туда, где был нужен. Мне сказали: ты нужен, давай к нам; я кивнул. Мне нравится, когда я нужен.

Приехал, потому что меня ожесточило предательство бывшего друга. Почти год я размышлял о казни, готовился стать убийцей, и, когда мне предложили поехать туда, где убивают каждый день, в больших количествах, где смерть повсюду, я недолго думал. Ближе к смерти, еще ближе, совсем близко; к черту Михаила, к черту чемодан с деньгами, с этим как-нибудь потом разберемся.

Отсидеть три года, остаться нищим, разочароваться в людях и уехать на Кавказ – по-моему, вполне логичная последовательность событий. Слишком сильно звенело в моей голове после оплеухи, которую отвесила судьба, – что делать? Естественно, напроситься на новую оплеуху.

Приехал еще и потому, что вдруг затосковал. Пока я сидел по тюрьмам, жизнь изменилась. Меня посадили в девяносто шестом – тогда каша еще вовсю заваривалась; спустя три года ее уже доели и ложку облизали. Публика осмелела и расслабилась. Угловатым кроманьонцем я ходил вдоль ярких витрин, наблюдая, как субтильные чувачки в галстучках элегантно добывают из банкоматов хрустящий лавандос. Москва стала городом расслабленных. Менты обращались ко всем на «вы». В трех кварталах от моего дома открылся клуб для педерастов.

Спустя месяц после освобождения меня занесло в сберегательный банк, понадобилось проделать какие-то элементарные финансовые действия, квартирную плату внести или что-то подобное. Черный кожаный реглан, черные джинсы, руки в карманах, небритый, набыченный, подъехал на дорогом авто – вдруг какой-то неопрятный потный человек попытался жирным локтем меня отодвинуть. Шепелявил, что он «раньше занимал». В девяносто первом я б ему сразу дал в лоб. Молча. В девяносто третьем он бы испарился от одного моего взгляда. Пусть бы он и «занимал» – но локтем меня все-таки не надо. Зачем локти, если есть язык? Чрезвычайно озадаченный, я не произнес ни слова. Понял, что в девяносто девятом году уже опять никто никого не уважает. По крайней мере в Москве. Времена городских ковбоев закончились. Обладатель машины с тонированными стеклами больше не считается продвинутым гражданином. Выходит, я зря боролся. Всю жизнь бежал от дураков и деньги пытался сделать в том числе для того, чтоб не иметь дела с дураками, и вот опять меня к ним прибило.

Пришлось улететь туда, где все проще и честнее. Где молодого мужчину нельзя просто так толкнуть локтем.

В первую нашу встречу Бислан сформулировал мою задачу просто:

– Будешь ходить в хорошем костюме и рассказывать всем, что чеченцы – не дикие звери, а цивилизованные люди.

Почему им понадобился именно я? Очень просто: Бислану понравилось, как подсудимый Рубанов вел себя на процессе. Подсудимый Рубанов говорил красиво и убедительно. Кстати, не врал. Судьи, адвокаты и прокуроры внимательно слушали подсудимого и с уважением на него поглядывали. 8

Бывший журналист, формулирует веско – что еще нужно для пресс-секретаря?

Мой шеф и работодатель словно бы вышел из инкубатора, где выращиваются первоклассные современные политические деятели. Если бы я был Дудаевым, я бы тоже продвинул такого парня. Умный мужчина, Бислан еще в начале девяностых понял, что Москва не позволит Чечне отделиться. Однажды, в начале девяностых, в период «парада суверенитетов», когда чуть ли не каждая область норовила стать отдельным государством, Ельцин произнес фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете». Это лучшая фраза, какую мог произнести первый президент развалившейся Империи, она означала: «Кому с нами не нравится, идите на хер». Однако такую фразу – достойную Цезаря или Черчилля, – можно произнести только один раз. И понимать ее тоже следовало правильно: отпустят тех, кто готов к самостоятельности.

К началу первой чеченской войны, в девяносто пятом, молодой мэр и его люди уже не хотели жить в независимой Ичкерии – и организованно перешли на сторону федерального центра. Это не помогло, Бислан был слишком дерзок и независим, он всем мешал; в конце концов его упрятали за решетку. Ничего личного, большая игра – большие ставки. Несмотря на дерзость и молодость, Гантамиров был умен и понимал, что проект «Ичкерия» станет позором его народа. И оказался прав. Спустя три года карликовое бандитское государство (и где? – на геополитически важном Кавказе!) надоело всему миру. Некогда самая богатая республика бывшего СССР превратилась в рассадник терроризма. Каждый делал что хотел. Любая банда из десятка двадцатилетних идиотов объявляла себя «отдельным штурмовым батальоном при правительстве Ичкерии» или «исламской бригадой особого назначения»; придумывали форму, назначали друг друга генералами, танцевали зикр, потом покупали в соседнем селе трофейный броневик и гоняли по пыльным дорогам, отнимая друг у друга ворованные «БМВ», наслаждаясь безнаказанностью и жуя насвай. Рассчитывали, что богатые исламские государства – Турция, Эмираты – озолотят маленький гордый народ и поддержат его в борьбе с неверными, но Турция и Эмираты ограничились отправкой гуманитарной помощи, денег не дали, не захотели ссориться с Москвой. Зато не дремали радикальные исламские движения, приславшие множество проповедников – знатоков священных книг и взрывного дела.

Когда генералы штурмовых батальонов и специальных исламских бригад скурили всю коноплю и поняли, что на территории маленькой гордой Ичкерии грабить и отнимать больше нечего, они подались в соседний Дагестан. Это была ошибка; осенью девяносто девятого из Москвы приехали танки.

Меня определили на постой тут же, в мэрии. Швырнув сумку в угол одной из комнат (везде царил дух казармы, пахло носками, вареными макаронами и опять чесноком), я занялся делом. Выбрал бойца, менее прочих обросшего, с хорошим лицом, повел во двор, усадил перед камерой и устроил интервью. Малый робел, но говорил складно. Ему было восемнадцать, и он уже два года не выпускал из рук автомата.

Четыре брата, три сестры. Окончил пять классов. Намерен учиться на инженера.

За три последних года убили одного из братьев и двух племянников. Муж старшей сестры пропал без вести. Дядя был офицером милиции, летом девяносто шестого сепаратисты привязали его тросом к бронетранспортеру и тащили по улицам, пока он не умер. 8

Обычный паренек. Жилистые запястья. Плечи, глаза. Резко вырезанные ноздри.

Как только пошли дежурные фразы насчет уважения к закону, порядку и конституции Российской Федерации, я прекратил съемку. Нужна фактура, а правильные выводы можно подмонтировать. Главное – снимайте, а войну я вам обеспечу. Кто это сказал, Херст? Или Мэрдок? Боец, явно вошедший во вкус, умело скрыл разочарование, закурил, перехватил автомат и показал пальцем мне за плечо. Я обернулся и увидел тощего бездомного пса.

– Смотри, что сейчас будет.

Герой интервью передернул затвор. Услышав лязганье, четвероногий ветеран прижал уши и припустил что есть духу. Исчез в развалинах. Немногочисленные зрители гортанно засмеялись.

Физическая красота, осанка, резкие свободные жесты. Очень зычные голоса. Непременный хохот. Походка вразвалку. Постоянная бравада, сугубо кавказская. Прямые жаркие взгляды. Лица людей войны – особенные лица. Я не увидел тут ни одной незначительной физиономии, не встретил быстрой двусмысленной ухмылки. Рациональные, благоразумные, осторожные, трезвомыслящие, хитрые, дальновидные, удачливые, материально обеспеченные, склонные к маневру, к самосохранению, к поиску теплых и хлебных местечек – давно уехали. Остались отчаянные и бедные; те, кому нечего терять. Остались преданные, обманутые, к стенке припертые. Оптимисты, кожа да кости. Голодранцы. Обладатели медных копеек на дне неглубоких карманов. Такие, как я.

Я приехал сюда воевать прежде всего с собственными неудачами. С отсутствием элементарного порядка в судьбе.

С героем моего первого видео мы еще постояли, поговорили.

– До августа постреляю, – сказал он, – и в Ростов. К дяде. Отдыхать буду. Девчонки и все такое.

Я кивнул и ответил, что согласен – с девчонками здесь тяжело.

– Зачем «тяжело»? Есть. Но у русских по-другому. Их же много! А тут познакомишься, договоришься, – абрек подмигнул, – а потом оказывается, что она чья-то сестра. Или дочь. Или вообще тебе дальняя родня...

– Да, – сказал я. – У русских не так.

В общем, он был прав. Грозный был городом вооруженных самцов. Официально сейчас в нем проживало около ста тысяч мирных жителей; однако все официальное, в том числе цифры, приберегалось для реляций, адресованных Москве.

Что касается русской «простоты нравов», за которую на моих родных влажных равнинах издревле принято выдавать пьяную бесцеремонность и отсутствие простейшей культуры разговора, то здесь я сразу получил то, чего хотел. В городе Грозном никто никому не хамил. У каждого взрослого существа мужского пола из-за пояса торчала рукоять ТТ – все были отменно вежливы.

Они не воевали, они жили среди войны, внутри ее, с нею, как обитатель мегаполиса живет среди шума и смога. Их война десять лет то тлела, то разгоралась. Каждый потерял близкого родственника, каждый имел кровных врагов; каждый воевал на своей частной, персональной войне. Федеральные войска, со всеми их танками и вертолетами, с зачистками и комендантскими часами, воспринимались как неизбежное зло, стихийное бедствие.

Судьбы ушедших в горы боевиков-сепаратистов не обсуждались. Конечно, многие негласно их уважали, хо8 тя бы как мужчин, пошедших до конца.

Скажем, если б я родился чеченцем и моя история с Михаилом и чемоданом денег произошла не в сытой Москве, а в городе Грозном, то я бы тоже пошел до конца: дождался удобного момента и без особых проблем пришил своего бывшего друга. Расстрелял в упор. Война все спишет.

Она и списывала. Она их развратила. Она развратила бы любую, самую законопослушную нацию. Меня, с ранней молодости склонного к резким движениям, – развратила бы обязательно. Мясорубка, кровавый хоровод, мгновенное падение в Средневековье, когда молодые люди, вчера изучавшие международную экономику и высшую математику, сегодня целятся друг в друга, – эта воронка засосет любого цивилизованного человеколюба.

Все, кто носил в себе малейшие преступные наклонности, давно сделались преступниками. Кто-то тихо чеканил монеты у себя в подвале. Кто-то ограничивался изготовлением автомобильных номерных знаков, совершенно не отличимых от настоящих. Кто-то завел себе несколько комплектов документов – паспортные столы уже давно были разграблены. Кто понаглее и побогаче – катался на угнанных в России «мерседесах». Всякий мальчишка старше пятнадцати владел целым арсеналом, автомат обходился примерно в сто долларов, в зависимости от модели, калибра и наличия подствольного гранатомета. Ценились АКСУ – 74. Федеральные комендатуры регулярно устраивали отъем оружия, простым способом: арестовывали первого попавшегося юношу, а прибежавшей матери назначали выкуп: три, или пять, или семь автоматов. Мать обходила родню, занимала деньги, покупала стволы, грузила в наволочку и тащила сдавать.

Мародерство процветало. Исчез весь металл, начиная от проводов электропередачи и заканчивая чугунными крышками канализационных колодцев. Исчезло все, что можно было продать или обменять на еду, боеприпасы и бензин. Не было питьевой воды, не было медикаментов, не было связи, не было ничего.

С бензином было попроще; когда-то, сто лет назад, тут добывали нефть, ее перерабатывали, отходы уходили обратно в землю, и теперь во многих хозяйствах копали колодцы, вычерпывали, процеживали, кустарно перегоняли, изготавливая «конденсат» – почти бензин, его продавали по обочинам в пятилитровых стеклянных банках. Так в средней полосе России продают молоко. «Конденсат» заливали в баки и кое-как ездили, пока моторы не сгорали.

Днем люди пытались жить мирной жизнью – ночью приходили те, кто мирно жить не желал или не умел. Те, кто ненавидел русских. Те, кто решил умереть во имя Аллаха. Те, кто хотел воровать и грабить. Те, кто хотел выместить злобу. Отстрелявшись, утром они возвращались во дворы, на свои поля, к своим мотыгам, к лопатам, к корытам с цементом – возделывать землю, восстанавливать жилье; такая двойная жизнь иссушает сердце; как они с этим живут, думал я, вслушиваясь в ночную канонаду.

Живут как-то.

Весь следующий день меня возили по городу – фиксировать на видео разнообразные формы жизни. Развалины. Одетых в черное вдов. Рынок, где можно было приобрести хлеб, тушенку, воду и сигареты или получить ножом в спину. Меня – обладателя прямого, с горбинкой носа и темных волос – принимали за местного, чтото говорили. Если интонация была вопросительной, я отрицательно мотал головой, в прочих случаях вежливо отмахивал ладонью – мол, не до тебя – и спешил пройти мимо. 8

К вечеру задумчивый Бислан (в Москве он был красивый и цитировал Макиавелли, а здесь гремел басом, его боготворили) велел мне переехать – из здания администрации в городок МЧС, в соседний район города, рядом с центральной комендатурой, превращенной в неприступную крепость. Меня приютил в своем вагончике пятидесятилетний Умар, один из заместителей мэра, прославившийся тем, что в период правления сепаратистов прятал у себя инженерную документацию всего городского коммунального хозяйства.

Вечером пили водку, ели бараньи мозги. Вагончик наш стоял у самой стены, прямо под пулеметным гнездом. После полуночи, когда город ожил и превратился во фронтовой, пулеметчик занервничал и открыл огонь. Работал экономно, по два-три патрона. Мы – внизу – слышали, как он объясняет в телефонную трубку:

– Товарищ майор, он в четырнадцатом секторе. Он в меня стреляет. Я что, просто так сидеть буду?

В молодом голосе была глубокая обида.

Гильзы сыпались на крышу нашей бытовки, гремели по железу.

Бараньи мозги мы намазывали на серый хлеб, как паштет.

– Еще вкусная вещь – бараньи глаза, – сказал Умар. – Но я их готовить не умею.

Утром выяснилось, что шеф не зря распорядился отселить московского гостя в безопасное место. Под утро мэрию атаковали, был бой. Как я понял, об акции стало известно заранее. С той стороны пришли, шепнули. Нападавшие потеряли одного убитым. Когда я спросил подробности, мэр покачал головой, с сожалением, как будто речь шла о своем человеке или даже о родственнике. Мы, сказал он, его давно знали, он гад; он давно напрашивался; он в девяносто седьмом, при Масхадове, двенадцатилетнюю девочку в жены взял. Правильно его кокнули... Это «кокнули» тут же напомнило мне фильмы о Гражданской войне, матросиков с трехлинейками, махновцев в папахах.

Ты его жалеешь, сказал я. Гада не жалею, спокойно ответил Бислан, чеченца жалею. Нас было миллион двести тысяч – теперь на триста тысяч меньше. Уничтожены в основном молодые мужчины. Все это нужно немедленно прекратить, понимаешь?

Я не вчера родился и хотел возразить шефу, что геноцид был обоюдным, что за три года существования гордой независимой Ичкерии в Грозном умерло от голода и холода несколько тысяч русских стариков – люди второго сорта, они не получали пенсий, – но промолчал; кто я был такой, чтобы спорить?

Может, погибший боевик, двадцати пяти лет, был одного с Бисланом рода, или он его лично знал, или знал его отца – я не стал уточнять. Повторю, их война носила частный, едва не семейный характер. Деревенская война. Маленький народ, все друг другу родня через пятое колено.

За несколько дней я накопил достаточно материала, чтобы накормить первоклассной информацией всех без исключения московских газетчиков. И улетел обратно. Деревенская война продолжилась без меня.

Боевики – настоящие, непримиримые, идейные противники федеральных властей – ушли в горы и сдаваться не собирались. Я бы на их месте тоже не сдался. Имена их лидеров, того же Басаева, понемногу превращались в легенду. Однако опыт подсказывал мне, что идейных и непримиримых всегда мало, очень. Вокруг них сплачиваются те, кто под прикрытием лозунгов хладнокровно решает личные проблемы. Самоутверждается или обогащается. Такие в горы не пошли. Такие надежно спрятали автоматы и вернулись в собственные дома. Или переметнулись, це8 лыми бандами, на сторону победителей и теперь расхаживали в сизой ментовской форме. Или достали из тайников новенькие паспорта и уехали в Россию, в Турцию, в Эмираты, в Сирию, Иорданию, Саудовскую Аравию.

Самым отвратительным было понимание того, что и я, московский неудачник, мало от них отличался. Ну, я никого не убил. Даже в воздух не выстрелил или в консервную банку, хотя предлагали. В остальном я повторял тот же путь. Использовал войну для решения личной проблемы. Самоутверждался среди чужой крови.

Осознавать это было так же гадко, как наступить в баранье дерьмо.

В аэропорту, уже в самолете, стоявшем на теплой бетонке, пришлось пережить неприятный момент: едва люди расселись, как снаружи в иллюминаторы вдруг плеснуло прозрачным, жидким. Всех попросили выйти. Около получаса несколько десятков пассажиров беспокойно наблюдали, как одну из турбин – подвешенную под крылом серебристую дуру – обильно, с чисто горской неторопливостью, поливают из шланга холодной водой.

– Перегрелся, э! – громко сказал пилот. – Не волнуйтесь, женщины. Поднимемся на десять тысяч – сразу остынет.

Воздухоплаватель подумал и решительно добавил:

– Только, э, просьба. В Москве никому не говорите. Нехорошо будет.

Глава 9. 2009 г. Культпоход

Саша Моряк отказался обсуждать кандидатуру нового грузчика. Сказал, что без уехавшего на переговоры Миронова не будет принимать решение. Не захотел даже посмотреть на новичка. Сопел, шуршал бумагами, шлепал печатью. Я и без его демонстративного молчания хорошо понимал, что трудоустройство сомнительного мальчишки – не самое важное дело сегодняшнего дня.

С другой стороны, молодой славянин с регистрацией, без признаков алкоголизма на лице, согласный, пусть и временно, работать за скромные деньги, – редкость в нашем городе. Здесь обычно приходится выбирать между аборигеном, пропившим свои мозги еще при Ельцине, и шустрым трезвенником из Таджикистана.

Проблема именно и только в грузчиках. На любую другую работу можно и нужно нанимать женщину. Русскую либо украинку. Продавать и покупать, отвечать на звонки, сочинять судебные иски, выдумывать сценарии рекламных роликов, мыть посуду, считать деньги – ищите женщину, нанимайте ее и не ошибетесь. Если она молода, она будет по выходным танцевать и пьянствовать и потом, в понедельник, плохо работать. Еще она будет плохо работать в период месячных. Но русская женщина, даже похмельная и даже в период месячных, работает много лучше, чем любой другой мужчина, таджик ли, русский или кто-то еще.

Конечно, есть сугубо мужские профессии – солдат, или хирург, или водолаз, или китобой; но в Москве, насколько я знаю, китобои не востребованы. А с грузчиками проблема, да.

Поразмышляв над этим какое-то время, но не сказав Моряку ни слова (он решил молчать, значит, мы оба будем молчать), я вышел во двор. Новичок сидел у стены, сосредоточенно о чем-то размышлял, загибая пальцы; и 9 этот деньги считает, подумал я и сказал:

– Иди пока домой. Завтра будь тут в десять утра.

Он молча кивнул, тут же подхватил свой рюкзак и двинул прочь, быстрым шагом – меньше всего похожий на грузчика. И вообще на любого другого безработного балбеса. Скорее у него был вид крепко занятого человека, только что разделавшегося с мелким неприятным поручением.

А Миронов удивил. В пять вечера позвонил, предложил сходить в кино. Что за фильм, спросил я. Какая разница, ответил Миронов. Художественный, цветной. Пойдем, расслабимся. Заодно и поговорим.

Надо сказать, что мы с ним считали себя синефилами, имели друзей среди актеров и однажды сами пытались делать кино – пока не выяснили, что для покупки одной только пленки «Кодак» для производства полнометражной ленты требуется не менее пятидесяти тысяч долларов. В процессе поиска нужной суммы у нас кончилась марихуана, и мы решили повременить с фильмом. Впрочем, это было давно, теперь мы не пили, не курили траву и в фойе кинотеатра, встретившись и обменявшись рукопожатием, образовали комическую пару: оба мрачные, худые, сосредоточенные, седина в волосах, мятые штаны, желтые зубы, презрительные ухмылки. Типичные кинематографисты.

– Ну? – спросил Миронов, разглядывая меня. – Как тебе первый день без работы?

– Он будет завтра. Сегодня не получилось.

– Завтра, – уверенно сказал Миронов, – тоже не получится. Ты врос. Ты опять найдешь причину, чтобы приехать.

– Ничего подобного. Не приеду. И телефон выключу. Лавка теперь ваша.

Фильм живописал приключения взбунтовавшегося клерка. Не выдержав рутины и унижений, герой казнил своих боссов, одного за другим. Малый трудился в большой корпорации, и жертв ему хватило на два часа экранного времени.

В последние годы – особенно в докризисные две тысячи шестой и две тысячи седьмой – на фигуру взбунтовавшегося клерка был большой спрос, создаваемый, несомненно, самими клерками. Сам я никогда не был клерком, но подозреваю, что каждый из них мечтает взбунтоваться. Не сейчас, конечно. Может быть, к концу квартала.

Миронов сам меня позвал и сам все испортил. Миронов, бросивший пить, иногда невыносим. С пьяным Мироновым было много проще, а в трезвом Миронове то и дело играла желчь. Выпускник института кинематографии, профессиональный сценарист, он усмотрел халтуру в первых же двух сценах. Стал фыркать, сучить длинными ногами и сардонически восклицать: «Да что ты!» или: «Да ладно!».

Героиня заламывала руки и стенала: «Я этого не вынесу!» – а Миронов похохатывал: «А ты пошли их всех нахер, дура!»

Соседи оглядывались. Я сгорал от стыда. Хотя мне тоже показалось, что актеры переигрывали, а оператор явно набил руку на видеоклипах.

Справа сидел молодой парень, один (есть такие парни, любители одиночных походов в кино, я сам был таким парнем), слева компания подростков – эти наслаждались репликами Миронова и едва не аплодировали. В конце концов мне пришлось сильно двинуть друга локтем в бок и так успокоить.

Во второй половине фильма гример наложил на нижние веки главного героя трагические тени, парикмахер поставил волосы дыбом, а костюмер оторвал пуговицу 9 от пиджака. Я немного понимаю в пиджаках, пиджак

стоил тысяч пять долларов, хотя его обладатель люто ненавидел общество потребления. Демонически щурясь и отхлебывая из бутылки, этикеткой строго в зрителя, он валил обидчиков одного за другим, причем все оказались первертами: один – педофил, второй – садомазо, третий – педераст, безответно влюбленный во второго. Именно пидор оказал ожесточенное сопротивление, – я ж говорю, они ребята крепкие.

Сцены казней меня порадовали. Не сама кровь и вопли, а интерьеры. Все происходило красиво, на белоснежных хай-тек-верандах, нависавших в бирюзовый океан, или в шикарных викторианских особняках, при свете пылающих каминов. Черепа раскраивались снятыми со стен коллекционными средневековыми алебардами, суставы раздроблялись антикварными подсвечниками. Я наблюдал, слушал вздохи Миронова и думал, что одно и то же насилие все-таки выглядит очень разно, в зависимости от того, происходит ли оно в сожженной кавказской столице, среди смрадных руин, или же в двусветном зале, на дубовом паркете, меж гобеленов и фамильного серебра. Разрезать человека малайским кинжалом или штык-ножом – нет, это не одно и то же.

Устав ждать кульминации и развязки, Миронов заснул. Он был прирожденный критик и в любом искусстве уважал только шедевры, а фильм, увы, явно не тянул на шедевр. Хотя все старались, особенно героиня, не снимавшая шпилек даже в душевой кабине. Вообще, на исходе второго часа история клерка-киллера начала мне нравиться: покончив с боссами, парень вошел во вкус и стал убивать уже просто так – соседа, продавца в магазине, случайного прохожего, – и в этом была правда: вовсе не боссы, безжалостные эксплуататоры, сделали клерка палачом и головорезом, они просто подвернулись под руку, а он – он любил насилие, вот и все.

Дальновидный Миронов ловко проснулся на финальных титрах. Торопливо вытер слюну в углу рта, спросил:

– Его застрелили, угадал? При задержании?

– Нет, – ответил я. – Оказалось, что все убийства произошли только в его воображении.

– Но тогда, – сразу заявил знаток кинематографа, – в последней сцене он должен выдвинуть ящик стола и найти там реальный окровавленный нож.

Я вздохнул и сказал:

– Тебе надо было остаться в сценаристах.

Вместо ответа друг сообщил:

– Мне был сон.

– Расскажи.

– Я бил кого-то ногами.

– Меня?

– По-моему, да.

– За что?

– Не успел запомнить.

Из зала выходили приятно размягченные зрелищем люди. Закуривали, перебрасывались репликами. Удовлетворенная толпа; ее развлекли, ей показали смерть. Я заметил давешнего мальчика-одиночку, сидевшего рядом со мной, он выглядел задумчивым, явно был под впечатлением, криво улыбался и держал плечи развернутыми. Некрасивый, одетый бедно, с жалкой претензией на «свой стиль». Он, безусловно, смотрел историю клеркапалача с большим вниманием, и явно не один раз, и коечто для себя в голове отложил. Именно из таких тонкогубых, одиноких мальчиков вырастают потом городские психопаты, незаметные потрошители с лицами-пятнами.

– Остаться в сценаристах, – с ненавистью повторил Миронов и сплюнул. – Я лучше буду продавать автомо9 бильные эмали, чем делать плохие сценарии. Не получится с эмалями – пойду воровать. Это давно решено.

Когда ты украл, ты сделал плохо двоим, троим, пятерым людям. Можно украсть много и сделать несчастными тысячу человек. Или пять тысяч. Но халтурный сценарий изуродует мозги миллионам. Нет, с кино покончено.

– А ты не делай халтурные сценарии. Ты делай хорошие.

Миронов некрасиво улыбнулся.

– Хорошие сценарии сейчас не нужны. Нужны поделки, написанные левой ногой. Продюсер получает с инвестора полмиллиона, якобы на оплату труда сценариста, потом находит бездарного дурака, и бездарный дурак пишет ему халтуру за тридцать тысяч. Таким же макаром подбирается оператор, режиссер, осветитель, актер и все прочие. Конечный продукт никому не нужен, поскольку продюсер получает прибыль не в тот момент, когда прокатывает фильм, а гораздо раньше. Когда наебывает инвестора.

– Вот, – сказал я. – Значит, ты должен меня понять. Везде одно и то же. Обман, понты и халтура. Насилие над истиной. Я не могу в этом участвовать. Я бы, может, и хотел продолжать, но не могу.

Мы постояли, отойдя к стене кинотеатра. Курили, смотрели вокруг, но не видели ничего нового. Клерки в розовых рубашках – вместо того чтобы бунтовать, казнить и резать – катились по домам в новеньких малолитражных автомобилях, купленных по президентской программе льготного кредитования, и активно телефонировали женам и подругам.

– Все ты можешь, – твердо ответил Миронов. – Просто тебя перемкнуло.

– Перемкнуло или нет – решение принято. Лучше скажи, что думаешь насчет нового грузчика. Берете его?

Миронов пожал плечами.

– Если это нужно твоему другу Славе – я скажу «нет». Если это нужно лично тебе – я скажу «да».

– Это нужно мне.

– Нет, Андрей, – мягко возразил Миронов. – Тебе это не нужно. Это нужно твоему братану Славе. Ты не смог ему отказать. Ты не умеешь говорить «нет».

– Поэтому я и ухожу из лавки. В том числе и поэтому. Для коммерсанта я слишком добрый.

– По-моему, проще научиться говорить «нет», чем уйти из дела, созданного тобою с нуля.

– Нет, не проще. И не надо меня отговаривать.

Миронов ухмыльнулся.

– А почему ты решил, что я буду тебя отговаривать? Жизнь – твоя! Поступай как знаешь. Мы с Моряком поддержим тебя в любом случае. Решил уйти – уходи. Захочешь вернуться – вернешься. Может, тебе это реально нужно. Возьмешь паузу, отдохнешь. Книгу хорошую напишешь... Мы даже готовы... выплачивать тебе содержание, чисто по-товарищески...

– Спасибо, – ответил я, пытаясь сдержать эмоции, и, когда совсем было решил, что сдержал – они вышли изпод контроля, и я крикнул:

– Ты?! Предлагаешь – Мне?! Содержание?!

Рядом с нами лениво переругивались три старшеклассницы из категории «девки с жопами» – когда я закричал, они захохотали и передвинулись на три метра прочь.

– Не кипятись, – спокойно возразил друг. – Я не хотел тебя обидеть. Если ты писатель, тебе надо проще относиться к таким ситуациям. Твое место – за письменным столом, мы это понимаем...

– Нет, – ответил я, овладев собой и подмигнув «девке с жопой» (жопа была ужасна). – Не за столом мое место. 9 Я здоровый, крепкий мужик. С головой, руками и яйцами. Я хочу покупать своему ребенку игрушки, а своей

жене – колготки. Я хочу знать, что если моя мама заболеет, то я – ее единственный сын – заплачу докторам, и они ее вылечат. Я бы давно послал к черту все на свете, если бы мои книги приносили хоть какие-то деньги. Но мне платят, как шоферу-экспедитору. Я выпустил пять книг, а мои литературные доходы – пятнадцать тысяч в месяц. Пятьсот долларов. И это еще много, другие мне завидуют, потому что имеют в пять раз меньше. В литературе денег нет – а нравы такие же, как в твоей киносценаристике. Никто никому не нужен. Появляется новый интересный человек – пятеро ему рады, а пятьсот в спину шипят. Еще один, бля, властитель дум! И без него тесно! А когда выясняется, что я бизнесмен, – о, тогда начинается самое интересное. Фи! Коммерсант в искусство лезет! Деляга! Ловкач! Почем родину продал? Вали обратно в свой офис!

– Тогда сделай это, – сказал Миронов. – Вали обратно. В офис. Живи, как жил. Продавай автоэмали, а книги пиши по выходным.

– Меня тошнит от автоэмалей.

– Меня тоже, – спокойно ответил Миронов. – Нас всех от чего-нибудь тошнит. Терпи и продолжай.

– Не буду. Мне жалко тратить жизнь на автоэмали.

– Эмали тут ни при чем. Это способ добыть деньги, вот и все. Хочешь покупать жене колготки – работай. Другого бизнеса у тебя нет. Я тоже не наслаждаюсь тем, что делаю. Но зато этим летом я устроил ремонт в комнате у сына и стол ему купил, чтоб пацану хотелось сесть и сделать уроки.

Я кивнул.

– Отлично. А давай ему все расскажем.

– Кому?

– Пацану. Твоему сыну. Давай расскажем ему, что его папа сидит в маленькой пыльной комнате, делая грязную, скучную и грубую работу. Ради сына. Ради его новенького стола, телевизора и карманных денег на «Макдоналдс». Давай ему скажем. И послушаем, что он ответит. Если он тебя любит, – а он, ясный перец, тебя любит – он ответит примерно так: «Папа, не надо мне красивого стола, и телевизора, и „Макдоналдса“». Найди себе, папа, работу по сердцу».

– Такие вещи не говорят детям, – твердо сказал Миронов. – Такие вещи дети сами понимают. Когда взрослеют.

– Ага! Но когда он повзрослеет, он ведь может сказать тебе кое-что другое. Например, такое: «Отец, зачем были нужны такие жертвы? Я тебя не просил собой жертвовать». А если он, твой сын, вырастет умным, – а он, ясный перец, вырастет умным – он может сказать еще и так: «Ты, отец, был раб обстоятельств, ты месил дерьмо, уговаривая себя тем, что делаешь это ради сына! И этим ты испортил меня, своего сына! Я смотрел на тебя, я брал с тебя пример, у меня формировалась определенная модель поведения мужчины. Прогибаться, страдать, пренебрегать собой – вот чего я набрался от тебя, отец. Но разве это жизнь?» Так он скажет, твой сын, обитатель отремонтированной комнаты с новым письменным столом...

– Не скажет, – мрачно возразил Миронов.

– Некоторые говорят.

– Мой не скажет.

– Дай бог, – сказал я. – Дай бог.

Мы оба поняли, что устали от разговора. Перепалка подошла к тому рубежу, когда фразы теряют смысл и превращаются в обмен звуками и энергиями. Кто сильнее надавит, кто ярче сверкнет глазами, кто первым подшагнет 9 ближе и выдвинет челюсть – тот и прав. А мне надоело давить, тем более на лучшего друга. Правота у каждого своя. Невозможно десятилетиями участвовать в круговороте бесконечного взаимного давления, когда каждый давит на каждого, когда после пятой фразы – шерсть дыбом, когда тот, кто чего-либо хочет от ближнего, непременно норовит надавить, голосом, взглядом, жестом, позой; зачем тогда речь, если главное – интонация?

Тем временем вокруг двух несостоявшихся кинематографистов вяло булькал обычный городской вечер, такой же, как вчера и позавчера. Ничего нового не происходило. Нет, конечно, нерв большого города, златоглавой столицы, хорошо чувствовался, и я понимал: пока мирные обыватели, закончив труды, бредут по магазинам и распивочным, слабо улыбаясь и предвкушая вечер, в это же самое время здесь же принимаются важнейшие исторические решения, бурлят страсти, пилятся миллиардные бюджеты, протираются стекла оптических прицелов, лопаются состояния, точатся ножи, планируются марши несогласных, кто-то спасается бегством, кто-то влюбляется, кто-то умирает от передозировки, кто-то с громким криком вылезает из родовых путей, кто-то готовит изнасилование десятилетней дочери соседа с последующим удушением и расчленением – только все это опять же было мне (да и моему другу тоже) знакомо, все было, и не один раз, и с моим даже участием, и ножи точились мною и при мне, и бюджеты распиливались, и стволы наводились на цели, и втекал яд по холодной игле в горячую кровь.

Ничего нового не происходило. Таков был мой главный упрек миру. Редко, три-четыре раза в столетие, появится светлая голова, напишет «Евгения Онегина», или «Братьев Карамазовых», или «Колымские рассказы», или изобретет колесо, бомбу, компьютер – а потом опять или война, или мир, и ничего между.

Вот это бы предъявить человечеству. Вот за это заставить бы его ответить. За то, что умеет либо воевать, либо мирно пастись, и ничего между.

Ничего не способны изобрести, ничего не умеют придумать – либо убивают, либо жрут.

Но кто я был такой, чтобы упрекать людей в отсутствии фантазии? И как я мог заставить их ответить за леность мысли? Я всего лишь лавочник и малотиражный писатель; все, что я мог, – написать книгу, чтобы ее купили и прочли семь-восемь тысяч моих читателей.

Я закрыл глаза, потом открыл. Как всегда в таких случаях, моя идея, еще минуту назад существовавшая только как мысль, начала развиваться внутри меня с огромной скоростью, приобрела структуру, обросла мясом, и книга возникла передо мной, надо мной, вокруг меня, готовая от первой до последней фразы, повисла, огромная, засасывая все, что было вокруг: и афишу с перекошенным лицом манагера-маньяка, и затор на перекрестке, и гонимую ветром пустую пластиковую бутылку, но прежде всего – людей, мою любимую питательную среду, городскую толпу: маленького горца при помидорной пирамиде, и красивую девочку с баночкой винчика, и мускулистого мотоциклиста, и щуплого карманного вора, бежавшего, видать, от режима Саакашвили, и сутулого паренька в дредах, и мешковатых ментов (без них никуда, в столице без мента и пейзаж не пейзаж), и мелькнувшую в открытом окне черной машины женщину с блестящими волосами, верхняя половина лица – пластмассовые очки, нижняя половина лица – пластмассовые губы. Их участь была решена, все они наивно полагали, что смогут безнаказанно дышать, курить, продавать и покупать, производить и потреблять, имплантировать пластмассу в себя и окружающих, тогда как я знал: ничто 9 никогда не остается безнаказанным, каждый ответит за все, подробно отчитается за любой звук, даже за треск расстегиваемого в сортире зиппера, за любой взгляд в окно и в телевизор, за каждое слово, которое не произнес, когда должен был произнести, или произнес, когда следовало промолчать, за каждое нажатие кнопки на панели автомобильного радиоприемника, за каждый шаг вперед, назад и в сторону. За всю совокупность поступков, включая мельчайшие, непроизвольные, рефлекторные.

Мимо прошел человек, с его правого века упала ресница, звук ее падения оглушил меня и сотряс землю под моими ногами.

– Нет, Миронов, – сказал я. – Мое место не за письменным столом. Не буду я пока писать книгу. Уже написал, и не одну – а мир не изменился. Плохо, значит, написал. Книга будет, да – но не сейчас. Позже. Но и в лавку я не вернусь. Потому что там тоже мне не место.

– Жизнь твоя, – дипломатично повторил Миронов. – Решать тебе.

– Слышь! – крикнул я, опять разозлившись. – Чего ты мне тут общими словами отделываешься? Ты мне друг! Мне не нужны общие слова. Мне нужен совет.

Несколько прохожих оглянулись. Беглец от режима Саакашвили на всякий случай смешался с толпой.

– Из меня плохой советчик, – сказал Миронов. – Лучше поговори с Иваном. Он твой брат, он тебя сорок лет знает. Он что-нибудь подскажет... А у меня для тебя совет простой. Не уходи из лавки.

– Какой я, нахер, лавочник?

– А кто ты тогда? – спросил Миронов.

– Не знаю. Но скоро узнаю. Дай мне две недели – и я скажу тебе, кто я.

Миронов кивнул; смотрел мимо.

– А насчет моего брата, – добавил я, – ты правильно угадал. У нас с ним через час встреча. На набережной возле Павелецкого вокзала. Помнишь дом, где у Бислана был московский офис?

– Помню, – сказал Миронов и улыбнулся. – Хорошее было место. И время тоже.

Глава 10. 2000 г. Чеченский Геббельс

В столице России у меня появился шикарный кабинет. Московская приемная мэра Грозного обосновалась на двенадцатом этаже новейшего высотного билдинга рядом с Павелецким вокзалом. Привыкнув, я пригласил в гости Миронова, и Миронов, даром что бывалый человек, был впечатлен: войдя, он вытирал подошвы о коврик у входной двери до тех пор, пока я его не остановил.

С высоты пятидесяти метров, сквозь дымчатые панорамные стекла, дочиста отмываемые раз в неделю бригадой верхолазов, Москва выглядела неплохо – особенно если совсем недавно ты смотрел на этот жестокий, бестолковый и аморально богатый город через прутья тюремной решетки. Объект наблюдения выглядит очень разно, в зависимости от того, где пребывает наблюдатель.

– Отлично, – сказал Миронов, погружаясь в кожаное кресло и оглядываясь. – А курить можно?

– Нельзя, – ответил я. – Во всем здании. Раз в полтора часа мы выходим всей бандой во двор и там курим.

– Все равно отлично. 10

Он посмотрел на книги, лежащие на моем столе: жизнеописание Йозефа Геббельса и уважаемый мною фундаментальный труд Густава Ле Бона «Психология толпы».

– Короче говоря, ты теперь чеченский Геббельс.

– Нет, – с сожалением ответил я. – Мне до него далеко. У Геббельса было целое министерство. Выделенный бюджет, сотрудники, полномочия. А у меня ничего нет. Мне даже денег не платят.

В восьмом часу вечера мы сидели одни. Секретарши, просители и приближенные к мэру люди, два часа назад заполнявшие офис пестрою толпой, давно исчезли. И я мог говорить про Геббельса – а также про то, что мне не платят, – не опасаясь лишних ушей.

– Демократические системы, – сказал я, – традиционно пренебрегают пропагандой. В отличие от тоталитарных систем. Это очень плохо. Когда я впервые прилетел в Грозный, я был удивлен. Я думал, что город будет весь засыпан листовками. Но за три месяца я не видел ни одной пророссийской листовки. Нет газет, нет радио. Информационная война не ведется!

– А ты, значит, хочешь вести информационную войну, – сказал Миронов.

– Меня для этого позвали.

– Ты хорошо выглядишь. Загорел.

– В Чечне сейчас тридцать пять градусов.

– Ты молодец. Ты на своем месте.

Я с удовольствием кивнул. Мой шеф Бислан с ювелирной точностью поставил бывшего журналиста, финансиста и арестанта на тот участок фронта, где бывший журналист и арестант сразу принес пользу. Еще в июне бывший финансист, сидя на деревянном ящике во дворе мэрии Грозного, после второго стакана теплой водки требовал дать ему автомат и отправить в бой – теперь, спустя несколько недель, он догадался, что желающих бегать с автоматом по пыльным разбитым асфальтам чеченской столицы достаточно, но среди них мало кто способен прилично связать на бумаге по-русски хотя бы несколько фраз.

– Скоро выборы, – сказал Миронов. – Бислан будет президентом республики. А ты взлетишь еще выше.

– Мне этого не надо, – ответил я. – Зачем взлетать? Я и так в полете. Как это ни смешно, я тут в натуре на своем месте. Мои амбиции мегаломаньяка полностью удовлетворены. Ходить с видом всезнайки, быстро отвечать на любые вопросы. Постоянно мониторить прессу. Мне бы свое ведомство, двоих-троих толковых людей, мне бы бумагу и множительную технику – я бы поставил на уши половину Кавказа.

– Ты любишь это, – заметил Миронов, наблюдая за улыбающимся мною.

– Ставить что-то на уши? – Я улыбнулся еще шире. – Да. Люблю. Не то что люблю – умею. Или мне кажется, что умею. Но, когда я влияю на ситуацию – в Чечне, или в «Матросской Тишине», или где-нибудь еще, – мне тогда хорошо. Кроме того, я приношу пользу людям, а это важно.

– У тебя глаза блестят.

– Возможно, – я повертел в руках биографию Йозефа Геббельса. – Странно, да? Типичный русский Вася из деревни Узуново самореализовывается в Чечне. Ближе места не нашел...

Миронов сказал:

– Лермонтов тоже самореализовывался на Кавказе.

– Да. Кавказ нужен России, чтобы там умирали ее поэты.

– Слишком красиво сказано.

– Извини, – ответил я, переставая улыбаться. – Согласен. Я ж пресс-секретарь, я приучаю себя говорить 10 афоризмами. На самом деле там страшно, Миронов. Хуево там. Бабы плачут, в черное одетые. Грозный – город

плакальщиц. А тут, за тыщу километров, черные вдовы никого не интересуют. Наоборот, публика злорадствует. Ага, непокорные вайнахи хотели Ичкерию – так им и надо теперь!

Пахло дезодорантами, средствами для чистки ковров, новой дорогой мебелью. Охлажденным и очищенным воздухом. Немного пахло и сигаретами: приходившие на прием визитеры были люди суровые, много повидавшие и часто, наплевав на местные правила, курили за дверью пожарного выхода. И я ничего им не говорил: по кавказским понятиям младший не должен делать старшему замечаний.

Кстати, пришли и другие, несколько интеллигентных мужчин с учеными степенями, они присматривали за мной, чтобы я не облажался. Бислан не стал мне ничего объяснять, швырнул в гущу событий, как рыбак бросает сына с лодки в воду: плыви, как умеешь.

Я пока плыл.

– Слушай, – сказал Миронов. – Пока не забыл: подари мне фотографию. На память. Какую-нибудь настоящую чеченскую фотографию. Чтоб ты стоял, как положено, с «калашниковым», на фоне утеса и бурлящего горного ручья. В обнимку с товарищами по оружию, или как это у вас называется...

– Нет у меня такой фотографии, – ответил я. – Ни одной нет. Чужих снимков – сколько хочешь. Зачистки есть, мародеры есть, чеченский ОМОН есть, мэрия Грозного, городской рынок... Бислан есть... А самого себя нету. Как ты себе это представляешь? Чтобы я попросил какого-нибудь бойца сфотографировать меня «на память»? Он бы сразу понял, что я на их войне – турист. Приехал и скоро уеду.

– А ты уедешь?

– Нет. С какой стати? Какие фотографии, я не турист, я нанят работать чиновником. Представь себе, что Геббельс прилетает на Восточный фронт и просит ординарца сфотографировать его на фоне горящего Киева. На память.

– Да, – согласился Миронов. – Это глупо. Кто хочет заполучить весь мир, тому не надо фотографироваться на фоне отдельно взятого города. Ты прав. И ты молодец.

– Скажи это моей жене. Я уже месяц не приношу домой денег.

– Она поймет, – усмехнулся Миронов. – Она подобреет, как только ты станешь личным другом и секретарем президента республики. Лучше скажи: она не боится, что ты найдешь себе молодую красивую чеченку?

– Ты с ума сошел. Я за версту их обхожу. Молодых и красивых. Это Кавказ. Еще пристрелят, за невежливое слово. И потом, молодые чеченки все патриотки своего народа, они полны решимости рожать чеченских детей и восстанавливать численность населения республики.

– Эй, – сказал Миронов. – Ты перепутал. Я не журналист из газеты «Известия». Мне не надо красиво втирать про чеченский патриотизм. Я ведь тоже считаю, что они сами виноваты в своих бедах.

Мне захотелось положить ноги на стол, – будучи бизнесменом, я это любил. Но чиновники, наверное, ведут себя более прилично.

– Конечно, виноваты, – сказал я. – Целый народ стал заложником собственного имиджа. Половина цивилизованного мира считает чеченцев кровожадными дикарями. Никто не хочет с ними связываться. Никто не хочет с ними работать. В результате мэр столицы республики вынужден приглашать на должность пресс-секре10 таря – дилетанта. Студента-недоучку с уголовной судимостью.

Миронов опять с заметным удовольствием изучил вид из окна – закованную в гранит реку и Таганскую площадь, вращающуюся против часовой стрелки, как земной шар, – и спросил:

– А там, в Чечне, знают, что ты судимый?

Я кивнул. Когда Бислана (и меня) судили, соратники и друзья мэра собирались возле здания суда злой плотной толпой и скандировали: «Свободу Гантамирову!» Однажды они, в сотню сильных рук, стали раскачивать автозак, где сидели я и Бислан, и едва не перевернули тяжелый грузовик. Ближе к финалу процесса соратники стали великодушно требовать свободы не только Бислану, но и остальным подсудимым, в том числе и мне. Выпрыгивая из люка тюремной машины в объятия конвойных ментов, я слышал хриплый рев горцев: «Свободу Рубанову!» И вот, спустя год с небольшим, я проходил по коридорам мэрии, а незнакомые мне люди смеялись, поднимали в воздух кулаки и опять орали: «Свободу Рубанову!»

Конечно, кому было надо – все знали, кто я такой. А однажды один парень, примерно моих лет, приезжавший в Грозный помочь родственникам – в Москве он был влиятельный коммерсант, а на родине облачался в камуфляж и не расставался с автоматом, – увидел меня и воскликнул:

– Ха! Рубанов! Что он тут делает?

Ему шепнули, что Рубанов теперь пресс-секретарь.

– Какой он пресс-секретарь! – гневно сверкнув глазами, крикнул камуфлированный предприниматель и предпринял попытку взять меня на прицел. – Он же первейший аферист, банкир, отмыватель черного нала! Вы тут с ним поосторожнее, с этим пресссекретарем! Он вам тут быстро офшорную зону устроит, фирм липовых наделает, штук сто! Вас, колхозников, вокруг пальца обведет! Через год все будете ему должны!

Далее все расхохотались, и я тоже. Ибо все это, разумеется, была чисто чеченская шутка.

Шутили много, грубо, шумно, юмор их был тяжеловесный, но искренний, и меня стали воспринимать всерьез только тогда, когда поняли, что московский гость умеет хохотать так же громко и беззаботно.

А что еще делать? Дома сожжены, работы нет, света и воды нет, ментовской зарплаты едва хватает на чай и муку – остается только хохотать.

Через несколько дней я неожиданно оказался в Махачкале. То есть прилетел в Грозный, за новой порцией новостей, но на второй день люди из свиты Бислана сказали мне, что надо «съездить в одно интересное место», усадили в машину и куда-то повезли, в компании трех веселых автоматчиков; сидящий справа непрерывно ласкал средним пальцем скобу предохранителя, ноготь на пальце был черный, изуродованный, в точности как у Димочки Сидорова, тогда, в тюрьме; впрочем, сходство между Димочкой и смуглым вайнахом, обвешанным сизыми яйцами снарядов для подствольного гранатомета, на этом заканчивалось. Ехали примерно шесть часов, строго на восток; я не спрашивал куда. Мне удавалось сохранять невозмутимость в самых щекотливых ситуациях – если куда-то едем, значит, так надо. Приезжая в Чечню, я никому не задавал вопросов. Никому никогда не задал ни одного вопроса. Самый невинный вопрос изобличил бы во мне новичка, – а моя работа заключалась в том, чтобы иметь вид человека, абсолютно осведомленного обо всем на свете. 10

К вечеру подъехали к многоэтажной гостинице в окружении чисто выметенных асфальтовых дорожек, кустов и деревьев, я вышел и уловил давно забытый запах; гостиница оказалась не гостиница, а пансионат, причем ведомственный. Собственность ФСБ. Почему-то практически пустой.

В каждом номере был просторный балкон, а под балконом гудело и шуршало Каспийское море.

Мне принесли две бутылки местного дагестанского шампанского и рекомендовали отдыхать.

Я не хотел отдыхать; в Москве сидела грустная жена, в комнатах нашей квартиры не было штор, с потолков свисали голые лампочки, и раз в неделю сын протирал до дыр колени на новых джинсах – если бы шеф дал мне три дня отпуска, я бы потратил это время на хлопоты по хозяйству. Но шеф жил в немного другом мире; уговорив первую бутылку и вдоволь насмотревшись на пенные атаки длинных злых волн, я понял, что таким образом Бислан проявляет обо мне заботу. Показывает, что умеет жить. И предлагает мне учиться тому же.

Конечно, выходные на море были устроены не персонально для меня – ближе к ночи и сам шеф приехал, вместе с заместителем, и тут же пошел купаться, хотя вода была холодна.

Я тоже прошелся по острым камням, но в воду не полез, хотя надо было все же рискнуть. А лучше – раздобыть серф и попробовать прокатиться. Только где в городе Махачкале найти доску для серфинга?

Да и не умею я на серфе.

Последний раз я плавал в море, будучи подростком пятнадцати лет, в пионерском лагере близ Евпатории. А для меня, сугубо сухопутного человека, вдобавок бывшего пионера, поэта и романтика, море – практически священная субстанция. Дважды в своей жизни я остро мечтал о море: когда сидел в офисе, фиолетово-желтый от переутомления, загребая деньги лопатой, и когда сидел в тюрьме, фиолетово-желтый от недостатка свежего воздуха, вылавливая вшей из нижнего белья. Если разобраться, Бислан сделал мне большой и важный подарок, и после того, как я вернулся, по темноте, на свой выложенный кафелем балкон и прикончил вторую бутылку жесткой, но вполне кондиционной шипучки, я уже был полон благодарности к своему работодателю. Хотя чувство вины перед женой оставалось. Она тоже была бы рада морю, она его тоже заслужила. Судя по всему, в этом санатории Бислану нечего было мне сказать – разумеется, не все у него шло гладко и его дорога к креслу президента республики не была прямой. Он сделал сумасшедшую политическую карьеру, но не мог помочь своему народу выбраться из руин, – это не под силу одному человеку, будь он хоть Де Голль, хоть Кемаль Ататюрк. Нужны исполнители, время, силы, деньги, наконец – у Бислана не было почти ничего. На следующий день после обеда я попросил шефа об аудиенции и спустя полчаса, открыв дверь его номера, увидел мэра Грозного лежащим на диване – он вполглаза смотрел телевизор, какую-то ерунду, чуть ли не рекламу, вдобавок с выключенным звуком. Большой усталый человек в носках и пятнистых штанах. Увидев меня, сразу сел и мгновенным движением огромной ладони согнал с лица сонливость, подобрал повыше мышцы лба и щек, улыбнулся, нахмурился – пришел в рабочее состояние, но я сразу понял, что зря приперся; шеф, скорее всего, специально уехал – как из Москвы, где его осаждали сотни желающих «восстановить знакомство» и где ему приходилось два раза в неделю менять номер личного телефона, так и из Грозного, где исчезало без вести по пять человек в сутки, – уехал на два дня, по-русски гово10 ря, оклематься, и я, конечно, был ему важен и нужен, но в тот день ему вообще никто не был нужен, и его обаяние, и размах плеч, и улыбка, и чрезвычайно звучный баритон, и «стечкин» за поясом широкого ремня – все было в первую очередь приемами игры, а уже во вторую очередь неотъемлемыми качествами личности. Если ты обаятелен и силен от природы, но вынужден на протяжении полугода раскручивать обаяние и силу на полную мощность, однажды ты устаешь, и тебя тошнит от собственного обаяния.

Взъерошенный, загорелый, он выслушал деловитого, немногословного пресс-секретаря: тот отчитался о работе, сунул папку с вырезками из столичных газет, – Бислан открыл, стал смотреть, его глаза едва не слипались, и пресс-секретарь вежливо вынул папку из его пальцев, закрыл, положил на столик, сказал: «Потом прочитаешь, отдыхай» – не фамильярно, а на правах близкого товарища, соседа по централу «Матросская Тишина».

Пресс-секретарь так и не отдохнул за те полтора дня, не смог расслабиться. Он выпивал, ел местную еду, часами просиживал на балконе, в пластиковом кресле, вытянув ноги и наблюдая жемчужные переливы меж собой и горизонтом, и хвалил свою предусмотрительность, заставившую прихватить из дому две пары чистых носков; в городе были перебои с водой, она не всегда текла из кранов, а если текла, то в любой момент могла перестать вытекать. Пресс-секретарь много и старательно дышал соленым воздухом и, если бы провел на берегу не сорок часов, а сто сорок, получил бы много пользы для здоровья и нервов, – но, повторим, почти ничего не получил. Он был сложно сделан или думал, что сложно сделан, – так или иначе, ему всегда, с раннего пубертатного юношества, приходилось настраивать себя на отдых, мысленно вращать какие-то специальные внутренние рукоятки, позволяющие выйти из режима движения в режим покоя. Внезапный набег на каспийское побережье вышел слишком кратким, скомканным – пропитанный разнообразной тюремной дрянью организм пресс-секретаря ничего не понял.

В вестибюле пансионата стояла будка междугородного телефона, и он несколько раз звонил в Москву, говорил с женой.

За час перед отлетом у него разошелся шов на левом ботинке, и он сильно расстроился.

А Каспий был прекрасен, бесшабашен и упруг. Он ревел. Он очень обижался. Ведь люди, разумеется, должны приезжать на его берега не в камуфляже, с автоматами – а в белых штанах, на машинах с открытым верхом, чтоб сзади торчали в небо доски для серфинга.

Глава 11. 2009 г. Не хочу быть серфером

– То, что ты ушел оттуда, – сказал Иван, – меня не удивляет. Меня удивляет, что ты так долго продержался.

– Семь лет.

– Критический срок, – брат авторитетно ухмыльнулся. – Первые два года летаешь, как на крыльях. Строишь контору на голом энтузиазме, на интересе к новому делу. Первые два года тебя прет. Ты совершенствуешься. Следующие два года охладеваешь и тянешь лямку. Потом еще два года скучаешь. Это этап разочарования А на седьмой год ты уже ненавидишь свою работу. И ухо11 дишь. Так утверждают западные психологи.

Скорее так утверждали не западные психологи, а моего брата Ивана жена, она действительно была психолог. В начале девяностых несколько моих знакомых и друзей дружно женились на психологинях. Перезнакомились в университетском общежитии, так и сладилось. Умение разложить мозг на составные части по методике Карла Густава Юнга не помогло молодоженам, большинство семей распалось. Кто-то развелся спустя три-четыре года, кто-то протянул почти десять лет. Но брата моего Ивана супруга была особенная, у нее ничего не распалось и не могло – таких женщин можно сбрасывать на северную льдину, чтоб через год обнаружить на той льдине симпатичный домик, палисадник, пылающий очаг и группу ухоженных детишек.

– Семь лет, – повторил я, отхлебывая свой вечный чай с лимоном. – С нуля поднялись. Ни одна сволочь не помогла. Ни один банк не дал кредита. Ни один налоговый инспектор не пошел навстречу. Ни один мент или пожарник не вышел от меня с пустыми карманами...

Иван опять ухмыльнулся.

– Мне-то не рассказывай.

– Извини. Ты этого тоже хлебнул, да. Может, хоть ты мне скажешь, почему мы с тобой двадцать лет говно хлебаем?

– Ничего мы не хлебаем, – твердо возразил Иван. – Банк не дал кредита, подумаешь. Лучше скажи, чем будешь заниматься.

– Пока ничем. Отдохну.

– А потом?

– Не знаю. Честно. Хотел у тебя совета спросить.

Кроме кофе и чая взяли еще по шарику мороженого, устроились в кофейне, в некурящей зоне. Иван презирал никотин, а я мог и потерпеть, тем более что в некурящей зоне всегда свободнее, и вдобавок столики чище – пока сидели, я нашел только одно небольшое пятно, вытащил из настольного зажима салфетку с фривольным логотипом заведения и довел поверхность до идеального блеска.

Мы вместе взрослели. Однажды меня, двенадцатилетнего, сильно прижала астма, и я был перемещен из деревни к родственникам. В город Домодедово. Воздух города Домодедово почему-то втекал в легкие тощего заморыша Андрюши свободнее, чем более сырой и холодный воздух родной деревни. Почти полгода заморыш прожил у дядьки с теткой, Иван был их сын, а заморышу, соответственно, двоюродный брат. Заморыш очень любил их веселую современную семью и с удовольствием пошел вместе с Иваном в его школу и в его класс, где всю осень восемьдесят первого года приятели занимались в основном изучением трусов на старшеклассницах (разработка и практическое использование сложной системы укромных дырок в женских раздевалках и туалетах, а также стратегических точек наблюдения под лестницами, далее – подробный обмен впечатлениями; шестой класс средней школы – важнейшая эротическая эпоха). Потом заморышу стало лучше, и его вернули домой – но Иван остался ему другом и единомышленником даже спустя двадцать восемь лет, когда цветочки на женских трусах уже перестали интересовать обоих.

Иван пришел в бизнес на год раньше меня. Бросил низкооплачиваемую работу массажиста и по бешеному блату устроился в кооператив по изготовлению и продаже спортивной атрибутики. За последующие годы – все девяностые и половину нулевых – он создал и закрыл десяток всевозможных фирм, компаний и обществ с ог11 раниченной уголовной ответственностью, занимаясь то отмыванием черного нала, то производством стирального порошка. Нигде не преуспел, но зато и жив остался. Спокойный, невероятно стабильный энергетически и психически, он прошел через разнообразные неудачи, преодолел огромные долги и затяжные сексуальные приключения с сорокалетними продавщицами, – сейчас работал в издательстве, был бодр, тянул троих детей и семидесятилетних стариков-родителей; он был в порядке.

– Какого ты ждешь совета? – удивился он. – Ты писатель. Пиши.

– Напишу, – ответил я. – Потом. Сейчас не хочу.

Он пятнадцать лет практиковал йогу. Рассказывал, что минимум дважды левитировал. Окончил финансовую академию. Читал книги Мельникова-Печерского. В общем, он критически оглядел меня и произнес:

– Ты не знаешь, чего хочешь.

– Я знаю, чего я не хочу... – Мне показалось, что будет уместным понизить голос, положить локти на стол и приблизить свою голову к его голове. – Я больше не хочу русского бизнеса. Я устал делать вид, что у меня все отлично. Я устал понимать, что все остальные тоже делают вид, что у них все отлично, хотя, по мне, нам тут гордиться нечем.

– Я тебя понимаю, – осторожно сказал Иван.

– Не понимаешь, брат. Мне здесь – вот, – я поднес расставленные пальцы, указательный и средний, к горлу. – И вот, – я поднес те же два пальца ко рту, изображая позыв к рвоте. – Я устал от пробок. Я устал от того, что я абонент и я все время доступен. Десять лет назад мы не имели сотовых телефонов и прекрасно себя чувствовали. А сегодня я прихожу в лавку, и мне говорят: хули ты недоступен? А я, блядь, никому не обещал, что буду все время доступен! Я устал от калькуляторов, от налогов, от дисконтных карточек. От фильмов про бунтующих клерков. Я устал от дикого празднования футбольных побед. Я не хочу с пьяной мордой праздновать футбольную победу. Запуск ракеты на Юпитер или открытие хайвэя от Москвы до Магадана – тут я буду первый праздновать, и напьюсь страшно, и флагом буду махать, и орать до утра, и пускать фейерверки. Но ведь никто ничего не запускает и не строит! Мне пихают футбол, Олимпиаду в Сочи и «Евровидение» за сорок миллионов долларов. Вокруг меня картон и пластмасса. Я устал от картона, я устал от пластмассы. Скажи, что мне делать?

Тем временем рядом с прозрачной стеной нашего кафе остановились, сурово взревывая, два огромных красивых мотоцикла, и два огромных красивых человека, выпрыгнув из седел, вошли в заведение неторопливой походкой чуваков, уже давно везде успевших.

Женщины схватились за пудреницы.

– Кстати, вот, – сквозь зубы сказал Иван и скосил глаза. – Один из вариантов. И не самый плохой. Купи себе «Харлей» – и катайся. Как этот... забыл, как его... беспечный ездок. И будь в гармонии с собой.

– Нахер гармонию. Особенно с собой.

– Ты не пробовал, а говоришь. Попробуй.

– Ерунда, – уверенно сказал я и поморщился. – Я не беспечный, и я не ездок.

– Ты ж любил на машине погонять.

– Любил, – согласился я. – Когда-то. А теперь гоняю только мысли в голове.

Тем временем владельцы мотоциклов заняли шестиместный стол, вдвоем. Мощные мужики в возрасте, загорелые и очень красивые, в броне мыщц. Одежда их, правда, показалась мне несколько легкомысленной, не какие-то байкерские кожаные доспехи, а тонкие дорогие курточки. Один был блондин, другой – брюнет, с же11 сткими вьющимися волосами, – такие же имел мой сосед по школьной парте Поспелов.

– Мотоцикл – это интересно, – пробормотал я. – Только куда на нем ездить?

– Вперед, – ответил брат. – Мимо всех. Мимо картона и пластмассы.

– Ты же знаешь: я так не могу. Мне надо видеть цель.

Иван вздохнул.

– Понятно. В общем, дауншифтинг тебя не интересует.

– Абсолютно. Никакой беспечной езды, никаких перелетов в Гоа. Никакого созерцательного безделья.

– Почему обязательно Гоа? – удивился брат. – Почему безделье? Гоа – отстой. Махни в Австралию. Или в Доминикану. Посвяти год-другой серфингу. Не дилетантскому серфингу, а настоящему. Чтобы годами жить на волне и больше ничем не заниматься. Наверное, это хорошо прочищает мозги.

Я кивнул. В моем кругу серферов уважали. В основном благодаря фильму «Пойнт-Брейк». Но три года назад, в Португалии, я наконец повстречал настоящих серферов и поговорил с ними. В отличие от героев великого фильма они зарабатывали на хлеб вождением такси. Действительность то есть оказалась не так красива, как художественный вымысел.

Под взглядом брата мне удалось вообразить себя серфером. Вот я просыпаюсь за час до рассвета и потом несколько часов пребываю в горизонтальном положении на подвижной спине океана в ожидании удобной волны, полдня в воде (она в ноздрях, в ушах, в глазах и во рту), чтобы несколько минут насладиться скольжением и полетом, а потом, измученный и просоленный, что-то ем и падаю спать, прикидывая, как бы подольше протянуть на те деньги, что у меня остались; и так месяц за месяцем; живешь, только когда скользишь, остальное время – ожидаешь. Ускорить события нельзя, волна либо придет, либо не придет. Океан безучастен к тебе, он слишком велик. Он даже более огромен, чем твоя родина. Хотя трудно представить что-то более огромное, чем твоя родина.

Ты и есть серфер, сказал я себе, ты двадцать лет скользил по здешним волнам, то захлебываясь и отплевываясь, то хохоча от восторга – от голода к сытости, от пьянства к трезвости, меж тюрьмой и войной, меж зимой и летом. Зачем тебе тот серфинг, если у тебя есть этот? Самое лучшее море для тебя – это людское море, будь с толпой, там центр жизни.

– Нахер серфинг, – сказал я. – Не могу сидеть без дела. Мой личный рекорд – четыре месяца безделья. Больше не вышло. Чуть тогда с ума не сошел. И не спился. Нет, брат. Я только дух переведу – мне трех недель хватит, – а потом буду что-то придумывать.

– Говорю тебе, запрись и книги пиши, – посоветовал Иван.

– Книги? Их не надо писать. Они сами пишутся. Но где я возьму материал, если запрусь? Нельзя только сочинять и больше ничего не делать.

– Путешествуй и собирай материал.

Я засмеялся.

– Эх ты. А еще в издательстве работаешь. Путешествовать и собирать – это метод журналиста. Материалом надо пропитаться. В материале надо год прожить. Или два. Чем больше – тем лучше. Чтобы в начале тебя встретили как родного, а в конце – побили ногами. Как «Ангелы ада» побили Хантера Томпсона. Если тебя не били ногами – значит, ты не собрал материала для книги. 11

Иван покачал головой.

– Ты слишком привередлив. Тогда ищи место, где тебя побьют ногами.

– Я уже был везде, где бьют ногами.

– Не везде, – возразил брат. – Могу посоветовать несколько интересных адресов, где ты еще не был и где тебя качественно побьют ногами.

Он показал большим пальцем себе за спину.

– Вон сидят двое, видишь?

– Которые на мотоциклах?

– Да. Иди и скажи им что-нибудь... Грубое. Мне кажется, они сразу удовлетворят твою потребность.

Тем временем официантка устанавливала перед каждым атлетом блюдо с тигровыми креветками, причем брюнет тщательно обнюхал свою порцайку.

– Скажи им что-нибудь простое, – тихо предложил брат. – Например, что они – пидоры. И они все сделают как надо. Квалифицированно замесят и ногами и руками...

Некоторое время я наблюдал за мотоциклетными великанами. Что-то было в них не то, великаны были слишком гладкие и нарядные, и их рубахи слишком рельефно подчеркивали дельтовидное и трехглавое мясо. Дамы поедали их глазами. Я смотрел, пользуясь тем, что атлеты занимались исключительно друг другом либо своей дорогостоящей пищей. Наконец дождался: один атлет протянул татуированную длань и нежно погладил другого по запястью.

Это была очень красивая пара. Не хуже чем Дольче с Габбаной.

– Нет, брат, – пробормотал я. – Этим ребятам мне нечего сказать.

– Как хочешь.

– Так что мне делать?

– Не знаю, – сказал Иван. – Сам думай. Ты малый крепкий, ты всегда находил себе дело. И сейчас найдешь. Я понял так, что ты хочешь дело, но чтобы без бизнеса.

– Именно так.

– Но дело – это и есть «бизнес», по-английски.

– А я русский.

– Может, тебе в монастырь удалиться? И даже лучше – не в православный? Типа буддийского дацана?

– Миронов прожил в дацане почти год. Говорит, ничего особенного. Говорю тебе, я не хочу искать внутри себя, я хочу искать снаружи.

– Снаружи для тебя есть только одно настоящее дело, – твердо сказал Иван.

– Расскажи.

– Политика.

Мне стало весело.

– Политика? А что это такое? Какую политику ты имеешь в виду, брат? Современную публичную политику, которая на самом деле – клоунада? Или настоящую, тайную, подковерную политику, куда ни меня, ни тебя никогда не пустят, поскольку мы рылами не вышли?

– Займись, – мягко повторил Иван. – Там разберешься.

Надо же, подумал я. Политика. Может, мне создать подпольную революционную организацию? Удалиться в Разлив, пожить в шалаше, сочинить «Апрельские тезисы»? Кстати, а на что он там жил, в Разливе?

– У меня нет ни копья, Иван. Я голодранец. Пять тыщ долларов сбережений и десять тыщ долларов долгов. Что будет кушать семья начинающего политика, пока он разберется что к чему?

Брат сменил позу на более напряженную, посмотрел на часы, потом на меня. 11

– Извини, мне пора.

Он отодвинул чашку и полез за деньгами.

– Оставь, – попросил я. – Угощаю.

Иван потушил сигарету.

– Хочешь правду? Про тебя?

– Хочу. Только всю.

– Ты не уедешь ни в буддийский дацан, ни в Австралию. Ни во внутреннюю эмиграцию, ни во внешнюю. Ты не купишь мотоцикл и не займешься политикой. Ты, Андрей, какое-то время походишь, пострадаешь, помучаешься... Выспишься. Отдохнешь. А потом – вернешься в свою лавку.

– Я ее ненавижу.

– Это не важно, брат. Твое место здесь. Рядом с нами. Это твой город, это твоя лавка. Твои друзья, твоя семья, твоя литература...

– Нет, – сказал я. – Это не мой город.

И показал пальцем на жующих атлетов. Те недоуменно на меня посмотрели – я помахал ладонью, подмигнул и улыбнулся.

– Это давно уже их город.

Мощные гомосеки вежливо кивнули.

Глава 12. 2000 г. Крайняя плоть как аргумент

Некоторые фрагменты литературы можно поменять местами. Например, ряд абзацев из Пруста и Набокова. Или из Лимонова и Ницше.

Некоторые фрагменты действительности тоже можно поменять местами. Например, кавказские войны девятнадцатого и двадцатого столетий.

Можно поменять местами многое. В истории, в политике, в культуре, в любви. Когда я думаю об этом, я грущу. Если многое можно поменять местами – значит, ничего не меняется. Нет никакой разницы между десятым веком и двадцать первым. Между социализмом и капитализмом. Между русским и чеченцем. Между Россией и Америкой. Везде и во все времена власть и деньги принадлежали самым коварным, жестоким и беспринципным людям. Прочие – «широкие слои населения» – вынуждены смириться. Так было, и так будет. Гении коварства и жестокости проворачивают большие дела. Вершат политику, внешнюю и внутреннюю. Управляют бюджетами. Нанятые коварными и жестокими лидерами специальные умники, профессиональные демагоги, объясняют широким слоям, что такое хорошо и что такое плохо.

Государственной системе не требуются люди, гомо сапиенсы. Нужны солдаты и налогоплательщики. Мужчинам должно кормить своих женщин; женщинам должно производить новых солдат и налогоплательщиков.

Войны удобны. Всякая большая империя любит иметь где-то на окраине маленькую войну. При помощи войны хорошо манипулировать «широкими слоями». Накачивать мозги шовинистической риторикой. Без войны армия скучает и разлагается. Война держит нацию в тонусе. Война бодрит обывателя и одновременно отрезвляет его.

Война – хлеб для всякого демагога. Русские демагоги – одни из лучших. Им далеко до английских или американских, но все же ребята туго знают свое дело. На нас напали – мы хорошие, мы будем защищаться. Мы напали – мы тоже хорошие, мы устанавливаем конституци12 онный порядок. Русский язык богат и гибок, он идеально приспособлен для жонглирования понятиями. Наш тайный агент – всегда «разведчик», их тайный агент – всегда «шпион». Гад, сволочь, донельзя коварный. Наши диверсанты – всегда «партизаны», их диверсанты – «боевики» и «террористы». Их войска всегда позорно бегут – наши отступают на заранее подготовленные позиции.

Война несет смерть солдатам и ложь всем остальным.

В нынешние просвещенные времена права человека блюдут миллионы профессионалов, начиная от полиции и заканчивая философами, религиозными деятелями и правозащитниками. Охрана человека от насилия превратилась в серьезный бизнес, выделяются огромные суммы, привлечены голливудские звезды и особы королевской крови – но нас продолжают убивать.

Один говорил: «Не убий» – другие убивали миллионами и не собираются останавливаться на достигнутом.

Пресс-секретарь мэра Грозного стал знаменит в Москве. Фамилию пресс-секретаря склоняли центральные телеканалы. Летом 2000 года страна несколько раз видела чеченскую войну так, как преподносил ее пресссекретарь. Его материалы отличались от сюжетов государственного телевещания минимализмом и прямотой. Его война была не войной с сепаратистами, а войной с дураками. Его чеченцы отчаянно сражались за свои чеченские ценности. Они ловили мародеров, проводили в школы центральное отопление, громили разбойничьи шайки и передавали задержанных федеральным властям, а наемников расстреливали на месте.

Работать было просто. Прилетев из Грозного, пресссекретарь обзванивал репортеров и раздавал информацию (фотографии, видеокассеты) всем желающим. ТАСС, газета «Коммерсант» и телекомпания НТВ проходили как фавориты, туда отдавалось самое важное, жареное – пресс-секретарь полагал, что именно «Коммерсант» и НТВ накрывают нужную ему целевую аудиторию: думающих молодых граждан. Не провинциальных пенсионеров, любителей «Смехопанорамы» и прочей жвачки, а современных городских мужчин и женщин, принимающих решения. И в «Коммерсанте», и на улице Королева пресс-секретаря слушали с удовольствием.

Он использовал все основные приемы военной пропаганды. Военная пропаганда ничем не отличается от любой другой пропаганды, или от рекламы, или от дисциплины, называемой «пиар». Везде одни и те же простые правила. Что бы ни говорили, лишь бы говорили. Победил не тот, кто на самом деле победил, а тот, кто громче всех крикнул, что победил. Говори проще, повторяй одни и те же короткие слова как можно чаще. Аудитория – это женщина, она должна тебя любить. Главное – не смысл, а интонация. И так далее.

Все основные учебники по промыванию мозгов, включая биографию Геббельса и «Государя» Макиавелли, пресс-секретарь прочел еще в тюрьме, ради самообразования, и конспекты составил.

Пресс-секретарь никогда не лгал. Кому доверили военпроп – тому незачем лгать. Лгать – это очень непрофессионально. Если подробно живописать победы, тебя не успеют спросить о поражениях.

Слава человека, добывающего эксклюзив из самого пекла, возбуждала. Деревенский паренек, недоучившийся студент, отсидевший три года за неуплату налогов, влиял на умы. Вставлял людям в головы свои мысли. Сто сорок пять миллионов получали сигналы от пресс-секретаря: смотрите, чеченцы – не дикари, не го12 ловорезы, они хотят жить мирно.

Так прошло лето. Я был очень занят, весел и сосредоточен. Я влиял на умы.

Семья сидела без копья.

Я приезжал в Чечню в июле, потом в августе. В октябре прилетел опять. Персональный автомобиль с охраной уже не встречал меня в аэропорту. В конце лета Бислан рассорился с Москвой. Он был воин, а не администратор. Он уважал российских генералов, но открыто презирал сидевшее в Гудермесе правительство республики, считая его марионеточным. В августе он собрал тысячу человек, приказал окружить здание правительства и потребовал, чтобы «экстремисты и националисты» немедленно и навсегда покинули свои кресла. Акция прошла без единого выстрела, но политическая карьера мэра Грозного была погублена. Федеральные власти хотели иметь на посту президента Чечни менее импульсивного человека.

...В буфете аэровокзала я выпил дрянного кофе и нашел бодрого вайнаха, подрядившегося за умеренную сумму отвезти меня в Грозный. Однако на первом же блокпосту у въезда в город нас развернули. Ожидалась очередная атака боевиков, впускали только военных. Пришлось возвращаться в столицу Ингушетии, названную Магас – Город солнца, в честь древней столицы горских племен. И ночевать в гостинице.

Крошечная Ингушетия благоразумно не участвовала в войне и была за это обласкана федеральным центром. Здесь даже учредили свободную экономическую зону. В свое время в Москве широко продавались ингушские офшоры – фирмы, имеющие налоговые льготы. Будучи подпольным банкиром, я неоднократно приценивался, но отпугивала цена. Ингушский офшор стоил в десять раз больше, чем популярный и очень удобный багамский.

Гостиница оказалась сырая, мрачная и пустая. Двухэтажный кирпичный дом со скрипящими полами. В Городе солнца можно было построить гостиницу чуть почище. Еды не предложили. Суровый администратор, он же коридорный и, возможно, владелец заведения, посмотрел мне в глаза и вручил помятый алюминиевый чайник, а также граненый стакан. Пришлось искать магазин, купить кефира, хлеба и водки; прочие продукты – черная заветрившаяся колбаса и желто-зеленое масло – не показались мне съедобными. Вернувшись в номер, я полчаса повалялся на громко скрипящей койке, подождал, пока отдохнут ноги, и вышел во двор, в жирную ночь, покурить.

Наблюдал полнозвездное кавказское небо. Вспоминал времена офшоров, миллионов, кожаных курток от покойного Версаче. За что убили его, он был всего лишь портняжка? Удивителен мир, где даже самая очевидно мирная профессия не гарантирует ее обладателя от пули.

Интроверт и бывший романтик, я люблю ночь, звезды, сигареты. Я думал о том, кто я и зачем я здесь.

Романтик пять лет делал деньги, маневрируя меж мошенников, бандитов и продажных чиновников. Это утомительное занятие, требующее полной самоотдачи. Романтик три года сидел в тюрьме, маневрируя меж воров, убийц и продажных вертухаев. Это утомительное занятие, требующее полной самоотдачи. Романтик почти год подготавливал убийство бывшего друга. Это утомительное занятие, требующее – чего? Ага. Интроверт и романтик утомился вконец – но вместо того, чтобы взять перерыв, уехал туда, где таких, как он, убивают.

Он дошел до черты. Он смотрел телерепортажи об экстремальных видах спорта и недоумевал: все эти длин12 новолосые юнцы, сынки обеспеченных бюргеров, сигающие со скал на парашюте размером с носовой платок,

казались ему болванами. Романтик знал человека, не умеющего сложить в уме три и восемь, но сколотившего астрономический капитал (впоследствии, говорят, все растратил на блядей). Романтик видел тюремного надзирателя, трахающего тюремную надзирательницу практически на глазах у двух сотен арестантов, завороженно притихших. Романтик наблюдал боевого полковника, едва не утонувшего спьяну в надувном купальном бассейне метровой глубины; впоследствии пришлось помогать ординарцам собрать с поверхности воды и высушить листы из развалившейся полковничьей записной книжки. Может показаться, что опыт сделал романтика мудрее, благоразумнее, спокойнее и осторожнее, – ничего подобного. Он очерствел – и только.

Нельзя все время наблюдать жизнь с обратной стороны, с изнанки. Нельзя все время сидеть в окопе, в камере, в схроне теневика-менялы. Надо хоть иногда выбираться на солнце.

Надо выбираться, понял я, слушая, как верещат ингушские цикады. Хватит риска, тюрьмы, крови, мести. Не хочу больше. Какой я, к черту, чеченский Геббельс? Нашел, тоже, с кого пример брать – с гада, нациста и душегуба. Едва не убил человека из-за денег, а теперь нарисовался на Кавказе, пропагандист хуев. Вали отсюда, пока живой, тут без тебя как-нибудь разберутся.

Ближе к полуночи ко мне подселили соседа, русского пехотного офицера, не успевшего засветло добраться до своей комендатуры.

– Капитан Семенов, – представился он.

Я назвал свое имя и род занятий. Сосед недоверчиво изогнул светлую бровь.

– Русский?

– Очень, – ответил я. – Вы водку пьете?

– Я строевой офицер.

– Действительно. Извините. Спросил, не подумав.

– Ничего.

Капитан – маленький, ладный, обыкновенный русский офицер с глазами подростка – подождал.

– Ну что же вы? Наливайте.

Тут пилось совсем иначе, не как в Москве. Легче. Водка помогала отбросить покровы лишней цивилизованности. Мы много выпили, поговорили о войне и мире; потом заснули не раздеваясь.

(А вот траву курить мне не понравилось. Однажды из любопытства я раздобыл местной травы, через приятелей из охраны мэра. Глупо приехать на Кавказ, на исламскую землю, где алкоголь не приветствуется, и не покурить марихуаны. Но ощущения оказались далеки от эйфории. Мешало внутреннее напряжение, чувство опасности, заставляющее круглосуточно пребывать настороже. Тайком ото всех, прячась в сортире, я выкурил половину косяка, остальное выбросил. В отличие от водки трава увеличивала страхи. В Грозном почти ежедневно убивали одного русского, не щадили даже женщин. В прошлый мой приезд расстреляли пожилую преподавательницу местного института. Я дважды был показан по местному телевидению и вот-вот ожидал покушения.)

Наутро проснулись поздно. Тронулись вместе. Оно и безопаснее. Давешний разбитной таксист обещал довезти сначала меня – в Грозный, а затем капитана – в Аргун. Разумеется, мы были выгодные клиенты, и в восемь утра он уже сигналил под нашими окнами.

Однако в столицу по-прежнему никого не пускали. Я тряс удостоверением – не помогло.

– Поехали со мной, – пригласил капитан. – Отси12 дишься у нас, а там видно будет.

К середине дня добрались. Напротив аргунской комендатуры я увидел огромную воронку. Несколько недель назад здесь врезался в ворота набитый взрывчаткой грузовик под управлением девушки-смертницы. Очевидно, все об этом помнили: едва я вошел в офицерский кубрик, как в меня, горбоносого полубрюнета, уперлись мрачные и подозрительные взгляды. Я вежливо поздоровался, сел на угол лавки, устроил сумку возле ног и стал размышлять о том, что если город не откроют, то будет правильным завтра же улететь обратно в Москву.

– Расслабься, – сказал Семенов, пробегая мимо.

– Слушаюсь.

– Скоро будем обедать.

Я предложил помощь – капитан кивнул, принес мне огромную лохань с картошкой и нож. Обрадованный тем, что теперь от меня будет польза, я взялся за дело. Через четверть часа за дверью послышались ругань и топот ног. Вошел дымящийся камуфлированный человек. Он дико вращал глазами и тяжело дышал. Поставил в угол автомат, рухнул на лавку.

– О! – выкрикнул он. – Семенов! Что так мало погулял?

– Сколько положено, столько и погулял, – ответил капитан. – Откуда ты, Жека?

Вошли еще четверо пыльных, громогласных. Сладко запахло порохом.

– Откуда? – возбужденно выкрикнул дымящийся. – Из боя! Говорил я вам, что в мечети – ваххабитский схрон!

Он примолк и вопросительно посмотрел на меня – зрачки были белыми.

– Это свой, – сказал Семенов. – Пресс-секретарь мэра Грозного.

Вояки презрительно скривились, кто больше, кто меньше. Я продолжал орудовать ножом. Чистить картошку – мне, выросшему в сугубо картофельном краю, это всегда легко давалось.

– Целы? – озабоченно поинтересовался капитан.

– Гришу поцарапало. Ерунда. Он в штаб пошел, докладывать.

– Так что там про мечеть?

– Мечеть? Из нее по нам работали. Капитан, я тебе давно говорил...

Семенов похлопал дымящегося по плечу.

– Ты умный, Жека. Уважение тебе. Уважение. Завтра пойдем выяснять. Старейшин за бороды подергаем, главе администрации вопрос зададим... А сейчас отдыхай. Я с отпуска, я домашнего привез.

Вошедшие стали сыпать подробностями, отдуваясь, сопя, экономно матерясь, снимая разгрузки, расшнуровывая берцы, отстегивая от себя ремни, кобуры, лямки, портупеи; щелкали замки, трещали застежки»липучки». Остались в исподнем. Белые тела, черные лица и руки. После гортанных чеченских баритонов славянские голоса показались мне мелодичными, почти нежными.

В мою сторону не смотрели.

Похватали серые полотенца, гурьбой ушли. Я, в гражданском пиджачке своем, год назад купленном задорого на последние доллары, ощущал себя глупо, как ребенок, случайно оказавшийся на взрослой пьянке, где тети громко смеются и позволяют дядям хватать себя за сиськи.

Тот, кто кричал про мечеть, вернулся первым. Полуголый, пахнущий мылом, он уселся напротив, закурил и некоторое время изучал мою грудь и переносицу. Я все ждал, когда он выпустит дым мне в лицо. 12

– Я Женя Питерский, – наконец сказал он. Руки не подал.

– Андрей.

– Ага. Андрей. Ну-ну.

– Не бузи, Жека, – сказал Семенов и под сдержанные одобрительные возгласы выложил на стол завернутый в рушник домашний пирог.

– Он пытается сказать, что он русский, – громко объявил Женя Питерский.

– Он в натуре русский... Товарищи офицеры, налегайте. Пирог с мясом. Жена пекла.

– Может, – спросил Жека Питерский, – он еще и православный?

Я кратко признался, что не крещен.

– А чего так?

– Папа с мамой были коммунисты. Вдобавок – школьные учителя. Тогда с этим делом было строго.

– Какого ты года?

– Шестьдесят девятого.

– Взрослый мужик.

Мы скрестили взгляды.

– Гонор, вижу, в тебе есть, – усмешливо сказал Жека Питерский. – Уважение тебе. Уважение. Но твой мэр – гад. Как и все они.

– Это не так, – возразил я, не сильно нервничая.

Главное доказательство того, что я не чеченец и вообще не мусульманин, находилось у меня в штанах. Я не обрезан. Дойдет до дела – предъявлю. Шлепнуть меня тут, конечно, не шлепнут, но пиздюлей дать – легко дадут. А потом отправят в особый отдел. Удостоверение у меня есть, но на этой земле у каждого умного сепаратиста таких удостоверений – целый набор. Говорят, в республиканском ФСБ целый кабинет забит первоклассным полиграфическим оборудованием, изъятым при обысках.

Выпили по первой. Жека Питерский захрустел местным огурцом и опять решил придавить меня взглядом.

– Если ты русский – почему ты с ними?

– Я с теми, кто за нас.

– Из них нет ни одного, кто за нас. Они все – за себя, и больше ни за кого. Если ты русский, будь с русскими и за русских.

– Красиво излагает прапорщик, – похвалили с дальнего конца стола. – Молодец.

– Уважение!

– Уважение, уважение.

– Безграничное уважение.

Я спросил:

– А кто тогда будет за них?

Прапорщик пренебрежительно пожал плечами (намекал, что я ничего не понимаю; вспомнилось знаменитое, из Льва Николаевича: «Боже, как наивен») и протянул к центру стола кружку – уже наливали по третьей. Капитан кашлянул и медленно выпрямился.

– Каждый, – сказал он, – может встать и выпить молча.

Несколькими минутами позже мрачный Жека Питерский, уже хмельной, сообщил, клонясь ко мне через стол:

– Это моя четвертая война. Я еще Афган застал. Потом Абхазию. Тут – второй раз. Нигде русских не любят. Улыбаются, а потом в спину стреляют. Мы, бля, везде оккупанты. Захватчики. Он, сука, харчи твои берет, водку берет, патроны берет, бензин берет, медицину берет, а потом домой приходит и детей своих учит, что русские – интервенты, неверные, враги...

Достали гитару. Помедлив, я протянул руку. Вдруг вспомнил, что грубый прапорщик назвался «питер12 ским», и сразу сообразил насчет репертуара.

Певец, сразу скажу, из меня никакой, но кое-что коекак могу. Я стал петь, чередуя Розенбаума с Гребенщиковым. «Извозчик», потом «Дай мне напиться железнодорожной воды». Потом «Мне пел, нашептывал начальник из сыскной». Потом «Скоро кончится век». Потом «Гопстоп», потом «Когда я кончу все, что связано с этой смешной беготней». «Утиную охоту», и сразу «Ярмарку», потом «Я не знаю, зачем ты вошла в этот дом», и сразу «Сидя на красивом холме», и сразу «Рок-н-ролл мертв» – тут ветеран четырех кампаний стал мне подпевать, хрипло и протяжно, вращая глазами и ударяя ладонью о стол, так, что миски подпрыгивали.

– Ладно. Теперь верю, что ты русский. Уважение тебе. Уважение. Налейте ему. А я устал, мужики. Отбой буду делать.

Спустя час все уже спали. За столом остались только мы с капитаном.

– Отскакивай от них, – вежливо, но твердо посоветовал он.

– От чеченов? – спросил я.

– Да.

– Ты не любишь чеченов, – сказал я.

– Не люблю, – спокойно ответил капитан. – Ты видел, как они живут? В России нигде так не живут. Трехэтажные кирпичные дома. Трехметровые заборы. Мощеные дворы. В каждом хозяйстве – или трактор, или грузовик. Обязательно – хорошая иномарка. Дети умеют управлять, не доставая ногами до педалей. У каждого по пять дядьев, по пять братьев, самому едва двадцать – а уже трое сыновей. Сами пекут хлеб, сами гонят бензин. Они богатые.

– Они трудолюбивые, – сказал я.

– Они воры.

– Они крестьяне.

– Они должны подчиниться.

– Подчиняй, – сказал я. – Что же, вся русская армия со всеми ее железяками не может завалить три тысячи бандитов?

Семенов покачал головой.

– Как ты себе это представляешь? Если ночью они головы режут, а днем у себя в огороде урюк сажают, типа мирные люди?

Я ничего не сказал, хотя прозвучавшее возражение, всем известное, лично меня никогда не убеждало. В республике пятьдесят тысяч взрослых мужчин – если бы захотели, на каждого завели бы подробное персональное дело. Не слишком трудоемко для сверхдержавы, которой вполне по карману содержать полтора миллиона граждан в тюрьмах и лагерях.

Когда все начиналось – в девяносто четвертом, – на русских кухнях много говорили о чеченской войне. И никто из моих собеседников – от заводских рабочих до кандидатов наук – не верил, что сверхдержава, пуляющая ракеты в космос и умеющая строить подводные лодки высотой в девятиэтажный дом, не может справиться с деревенскими юношами, вооруженными потертыми автоматами.

Вдруг Жека Питерский отшвырнул одеяло, сел на своей койке и выкрикнул:

– Какие они, бля, мирные? Им тут мир не нужен. Когда мир – им неинтересно! Ночью с ним перестреливаешься – а у него трассеры цветные! На три желтых – один красный! У меня знакомый есть, из ихнего чеченского ОМОНа, восемнадцать лет по паспорту... А в натуре, думаю, шестнадцать, если не пятнадцать... У меня был «макаров» трофейный – так этот пацан все умолял продать. Зачем, спрашиваю, тебе «макаров», ты и так с ног до головы увешан? А он отвечает: э, ты не панимаешь! Сматри, 12 кароче, иду я по селу, к двоюродным братьям, кароче, чай пить, дела абсудить, туда-сюда, кароче, иду, и в этом кармане у меня «тэ-тэ», и в этом – тоже «тэ-тэ», а тут, кароче, за поясом «макаров», и тут тоже «макаров» – панимаешь?

Мне удалось сдержать улыбку. Жека Питерский зевнул.

– Они не солдаты. Они маленькие дети с большими хуями.

Он отвернулся к стене и долго ворочался, но потом опять сел – взъерошенный, с острыми плечами – посмотрел на меня и с нажимом сказал:

– А тебе не понять. Тебе не понять, гитарист. Поешь ты складно, но не знаешь, что это такое – пятнадцать лет прожить со стволом в обнимку. Я солдат. Мне приказывают пойти и сдохнуть – и я иду, и подыхаю. Тебе не понять. И чеченам твоим тоже.

Он опять лег. Я ждал, что он вскинется, решит добавить что-нибудь еще, но через минуту уроженец Северной столицы уже храпел.

Я бы поспорил с ним. Сказал бы ему, что у него, профессионального солдата в погонах и казенных штанах, нет монополии на воинскую гордость, что жизнь в обнимку со стволом мне знакома. Только мне и таким, как я, приходится помалкивать об этом.

Я и сейчас промолчал, я был тут гость и хорошо понимал, как надо себя вести.

Вышел из душного кубрика на воздух, сел на узкую лавку, закурил.

Первый ствол помнишь всю жизнь. Как первую женщину.

В армии я имел дело с карабином Симонова – простым и надежным, хотя и морально устаревшим оружием. Но наши карабины были обезличены и отделены от нас, солдат. Огнестрельные машинки хранились в оружейной комнате и выдавались два раза в месяц, когда наша рота в свой черед «заступала в караул» – охранять емкости с авиационным керосином и хранилища боеприпасов. Всякий раз мне доставался другой карабин, и все они были одинаково старые, с облезшим воронением и стертым лаком прикладов, с дочерна засаленными и потрескавшимися от времени брезентовыми ремнями. То есть мы – бойцы Советской армии, русские и узбеки, грузины и латыши – не имели персонального оружия, а ведь это важно: владеть собственным личным стволом. И чтоб его не трогал никто, кроме хозяина – зато хозяин чтоб общался, когда хотел и сколько хотел.

К тому же для аэродромного служивого люда харизма стрелкового оружия не была очевидна. Что такое карабин против сверхзвукового истребителя-перехватчика? Я провел два года меж огромных, хищно заостренных, оглушительно ревущих боевых птиц и не воспринимал всерьез автоматы, пистолеты и карабины.

Зато первый собственный, личный ствол – обрез охотничьего ружья, настоящую бандитскую волыну, появившуюся двумя годами позже, – нельзя было не воспринимать всерьез.

Выстрелом из моего обреза, одним только патроном, снаряженным крупной дробью, перерубало дерево толщиной в руку.

Я отпилил оба ствола и приклад, сделал подобие пистолетной рукоятки, и машинка стала смахивать на какойнибудь дуэльный «лепаж» начала девятнадцатого века. Очень романтично.

Кстати, стрелял я всегда неважно: от рождения тонкие кости, слабые кисти. Но городская война не требует от бойца навыков снайпера. Попасть из одного угла комнаты в другой угол может всякий. В городской войне – 12 той, московской войне начала девяностых, – главное было не попасть в цель, а решиться выстрелить.

Все это было, повторяю, необычайно романтично. Больше двух лет прошло среди запахов кожаных курток и оружейной смазки. Удобный обрез подвешивался под плечо, на петле, как топор студента Раскольникова. Либо засовывался за пояс. Но чаще хранился в машине, в тайнике. А еще чаще – дома, тоже в тайнике. Ствол – все знают – берется только на конкретное дело.

Я не занимался бандитизмом в его классическом понимании, не отнимал у людей силой их имущество. Моей профессией был рэкет, выколачивание долгов. Я фанатично любил карате, посвятил ему долгие годы и вдобавок хорошо водил машину – меня быстро пристроили к ковбойской работе. Дважды или трижды я побил каких-то предпринимателей, крупно задолжавших другим предпринимателям, и особо хочу отметить, что побил бы тех предпринимателей и бесплатно, даже если бы они никому ничего не задолжали – уж больно противные были у них морды и манеры. Впрочем, первые предприниматели, нанявшие нас для избиения вторых предпринимателей, оказались не лучше; впоследствии пришлось побить и их тоже, за жадность и глупость. Еще позже часть побитых предпринимателей обратилась к услугам других бригад, с целью мести нашей бригаде, – так и завертелось.

Ковбойская жизнь приносила мало доходов, зато женщины нас любили и давали бесплатно, а предпринимателям – только за деньги. Когда тебе двадцать два года, это очень сильный аргумент в пользу выбора профессии рэкетира.

Побитых предпринимателей я не жалел. В школе мне подробно и доходчиво объяснили, что капитализм – это плохо, это безудержная нажива и эксплуатация. При капитализме человек человеку волк. Когда в августе девяносто первого молодые красивые ребята ложились под танки, я их не понимал: они дрались против коммунизма, а значит – за капитализм! За систему, при которой человек человеку волк! Возможно, они думали, что в России удастся построить какой-то особенный капитализм, не волчий? Или все проще: они плохо учились в школе? Когда капитализм победил и завернутый в одеяло Горбачев прилетел из Фороса, я уже не сомневался ни секунды. Пора тренировать волчий оскал. Меня не родили волком, но мне вполне по силам научиться хотя бы изображать его.

Если у тебя есть ствол – дома, или в лесу закопан, – ты меняешься. Ты знаешь, что у тебя есть ствол, и все вокруг тоже это знают, даже если ты помалкиваешь. Уверенность в своих силах резко возрастает. Ты защищен. Это не защищенность спортсмена, боксера с каменными кулаками. Это не защищенность милиционера, у которого всегда под задницей пистолет. Это мужицкая защищенность. Крестьянская. Крестьянин не откопает ствола без крайней нужды, но, если откопает – бойтесь тогда мирного крестьянина.

Однажды ты не удержался и попозировал перед зеркалом, в черной кожаной куртке, в черной майке, с двухдневной щетиной, с пушкой в руке. А чего, двадцать два года, один раз можно и попозировать. Точнее, ты пытался позировать, но едва подошел и посмотрел, как отшатнулся. Там такая была рожа, страсть. Немного слишком кинематографичная, чересчур много черного, перебор со стилем. Но в целом – сойдет. Настоящий бандит. Ты потом много сил потратил, чтобы уйти от этой лишней кинематографичности, живописности, от любви к черному цвету, от привычки к боевым, напряженным позам 12 и угрюмым прямым взглядам. Бандиту положено быть расслабленным и благодушным.

Раз в неделю ты едешь в уединенный овраг и там расстреливаешь десяток патронов, чтоб ладонь, рука, тело помнили, что такое вес и отдача, чтоб ухо не забыло грохота, а ноздри – сладкого запаха сгоревшего пороха.

Постоянное напряжение, жизнь с оглядкой. И наконец, главное: наличие врага. Враг может появиться откуда угодно в любую минуту, и он тебя не пожалеет. Жизнь давно поделена на две части: прошлая – до появления первого настоящего врага – и новая, в которой враг или враги уже присутствуют. Благословенны наши враги, они делают нас взрослее.

Я оглядываюсь и опять закуриваю. Кавказская ночь хороша. На северо-востоке слабое оранжевое зарево. Горят чьи-то дома или машины. Небо сразу в нескольких местах расчерчивают вертикальные следы трассирующих пуль. Красные и зеленые огоньки летят, раздвигая звезды, потом гаснут. А звезды не гаснут.

В мутном воздухе пыльного чеченского предгорья было, конечно, растворено много больше опасности, чем восемь лет назад в пропахших кошачьей мочой московских подворотнях, – но это была та же самая опасность. Смертельная. И те же самые навыки требовались, чтоб ее избежать.

Не ходи по ночам. Не ходи в одиночку. Оглядывайся. Обходи стороной подозрительных людей, особенно если их двое и больше. Не рискуй: смельчаки долго не живут. Делай вид, что вооружен, даже если не вооружен. Не раздражай представителей власти, не дерзи и не ругайся, захотят обыскать – дай себя обыскать.

На блокпостах часто раздевают подозрительных молодых мужчин, заставляют снимать рубаху, смотрят, нет ли синяков, рубцов, мозолей и отметин от лямок вещмешков, от прикладов. Я всегда показываю свои плечи и спину спокойно, потому что за всю чеченскую кампанию ни разу не прижал приклада к плечу. Ни разу не выстрелил.

И из своего обреза тогда, в Москве, тоже не стрелял. Только на природе, в тайном овраге, для тренировки. В городе, по живой цели – никогда. Даже в воздух не бабахнул. Слава богу, за два армейских года меня научили, что в комплект к стволу обязательно нужна голова. Мозги. Таким образом, со временем обрез перестал быть мне полезен, поскольку при помощи головы продвигаться по жизни гораздо проще и удобнее, чем при помощи обреза.

В первой половине девяностых в Москве убивали по три тысячи человек в год. За шесть лет, с девяностого по девяносто пятый – больше, чем за всю афганскую кампанию. Конечно, здесь, в Аргуне, я не стал бы говорить с вояками об этом – они бы не поняли, сурово одернули: э, мужик, ты не сравнивай, ты не горел заживо и тушенку со штык-ножа не жрал. Жрал, ребята, жрал. А бывало, и тушенку не жрал; вообще нечего было жрать. Никогда не жрал так плохо и не жил так бедно, как в период московской городской войны. Только, парни, вы гибли благородно, с оружием в руках, зная, что умираете как воины, – а мой товарищ Миронов однажды был избит до полусмерти за то, что не вернул барыге пятьдесят китайских пуховиков. Потом рассказывал: «Лежу, пинают меня, ломают ноги, а я думаю: вот, подохну сейчас – и за что? За пятьдесят китайских пуховиков? Лишь бы мама не узнала...»

Ему приставили ко лбу «вальтер» и велели написать расписку на огромную сумму.

Он не написал, и ему сломали ребра и ключицу.

А другого однажды били по голове железным чайни12 ком, долго били, он все не умирал никак, уже чайник согнулся и сломался, а человек все не умирал, и тогда его

выбросили из окна, с большой высоты, и он наконец умер.

А третьего, моего лучшего друга Юру, умертвили ударом по голове, и потом еще душили, чтоб наверняка; ему было двадцать три года.

И все это происходило не в горах или степях, на окраинах страны, – а в ее столице, в большом городе, среди музеев и театров, в домах с горячей водой, телевизорами и центральным отоплением.

А теперь, стало быть, выходит, что ветераны горячих точек – парни хоть куда, а жертвы бандитских войн – гнилые существа, мужчины второго сорта.

Им давали ордена – нам давали сроки. Они бережно хранят свои фотографии, а я свои выбросил, поскольку однажды их могут в уголовное дело подшить. Я уважаю их боевую славу – кто будет уважать мое бесславие? Или, может быть, я не за то сражался, когда неделями спал в машине, когда рукоятку обреза точил напильничком? Или, может быть, у кого-то появилась иллюзия того, что я сражался за деньги? Погибал за металл?

Нет, не за металл. Я бился за возможность быть собой. Человеком мужского пола.

Робин Гуда не корчил из себя. И кое-что из того, что сделал, мог бы не делать. Но сделал и не жалею.

Время, История, ситуация, обстоятельства заталкивали интеллигентного юношу, бледного начинающего литератора, поэта и музыканта, туда, где ему следовало быть: в опрятную бедность, в редакцию скромной газеты, где можно сидеть, не высовываясь, периодически прерываясь для спорта и домашних хлопот, а вечерами сочинять дерзкую повесть о бледном начинающем литераторе, вынужденном работать в редакции скромной газеты. Но юноша был против. Он сомневался, что можно к штыку приравнять перо. Все-таки штык есть штык, а перо есть перо. Он был очень решителен, этот юноша, он хотел орудовать с двух рук. И штыком, и пером. Юноша очень любил красоту и гармонию, но подсознательно понимал, что за пределами красоты и гармонии есть чтото, чем нельзя пренебрегать.

И когда один его друг погиб, а другой был избит до полусмерти, красота навсегда перестала быть для юноши божеством.

Возьмите красивое и разрушайте его. Убейте, сломайте, порвите на части. Превратите красивое в безобразное – там истина.

Легко понять красивую смерть. Горячую, чистую военную смерть от быстрой вражеской пули. А вы поймите безобразную, глупую смерть задушенного, зарезанного, забитого ногами молодого человека, который задолжал и наделал ошибок. Поймите такую смерть – тогда все поймете.

Перед красивыми смертями следует склонять головы. Но это не значит, что некрасивые смерти нужно предать забвению. Что – если бы моего друга Миронова убили за пятьдесят китайских пуховиков, это была бы глупая смерть? Я не согласен. Он очень твердо себя повел в той истории с пуховиками, пошел на принцип, до конца. И потом зауважал себя, и я его тоже зауважал.

Ночью я несколько раз просыпался от стрельбы. Хаотичной, очередями и одиночными, из разных калибров. Капитан Семенов не ложился – видимо, дежурил. Его рация хрипела, несла через эфир распоряжения высоких командиров:

– Прекратить всякую несанкционированную стрель12 бу. Как понял? Прием.

– Понял вас, – отвечал капитан. – Есть прекратить стрельбу.

Увидев, как я ворочаюсь в койке, он развел руками.

– Как ты ее прекратишь, стрельбу? Пусть они стреляют.

– Кто?

– Ребята.

Я кивнул, но капитан решил, что я не все понял, и особенным тоном произнес:

– Оружие. Оно должно стрелять.

Утром он дозвонился до Грозного и выяснил, что город открыли. Вдвоем мы дошли до рынка, и я уехал на дребезжащем, пробитом пулями такси.

Глава 13. 2009 г. Гоген, безделье и русский капитализм

Обычно я просыпаюсь около восьми утра и коротко обдумываю предстоящий день. Подробное планирование происходит, как уже было сказано, позже, в баре, за чаем, но о главном лучше размышлять сразу после пробуждения: обычно в этот момент на ум приходят простые решения самых замысловатых житейских уравнений.

Далее – если день обещает быть сложным, я встаю. Но когда дел мало, обязательно сплю еще час или даже два.

То есть, так было раньше, в прошлой жизни, вчера, позавчера и пять лет назад. Были времена – я вставал в половине шестого, и вбегал в рабочий кабинет к семи утра, и работал до девяти-десяти вечера. Сейчас такой режим кажется мне смешным. Внутренний хозяин полностью подавлял внутреннего раба и эксплуатировал его жестоко и изобретательно.

Сегодня я спал до обеда. Периодически выныривал оттуда сюда, и внутренний хозяин пытался что-то приказать внутреннему рабу; но раб со слабой улыбкой ласково посылал хозяина по известному адресу и опять задремывал себе.

Только алкоголики знают, что такое трезвость. Только тот, кто много работает, умеет наслаждаться бездельем.

Задолго до того, как у меня появился офис – тот самый, куда я рвался к семи утра, – был еще период в жизни, сразу после школы, до ухода в армию. Семнадцатилетний провинциальный парнишка только что поступил в университет, на вечернее отделение, а днем работал на стройке. Вставал затемно и ровно в восемь, облаченный в телогрейку, вливался в трудовой коллектив, трудно дымящий папиросами «Казбек».

«Беломорканал» обходился на две копейки дешевле и считался уделом низкооплачиваемых плебеев; мои же соратники полагали себя элитой рабочего класса, особенно каменщики и сварщики, и не без оснований: денег они заколачивали нехило.

Месил раствор, пилил доски. В четыре вечера – за час до конца рабочего дня – парнишку отпускали, как несовершеннолетнего малолетку; поезд в Москву уходил в пять, первая лекция начиналась в семь. Две пары, с семи до десяти вечера, далее опять поезд, назад, домой, в Электросталь. В первом часу ночи чувак добирался до дома, съедал объемистую миску горячих макарон с сыром и черным хлебом, запивал чаем и падал. 13 Так продолжалось всю неделю: котлован – электричка – лекции – электричка – спать. В электричках были прочитаны «Илиада», «Одиссея», Аристофан и Софокл. Зима восемьдесят седьмого года была холодная, парнишка мерз, комедии Аристофана не согревали нихера.

Лучшим днем считалась пятница: в полночь, дойдя пешком от вокзала до дома, парнишка переживал экстатические моменты: впереди два выходных! На подходах к родной девятиэтажке он даже позволял себе, несмотря на усталость, постоять пять минут, запрокинув голову и изучая небо, – прочувствовать момент. На самом деле по воскресеньям он зубрил, иногда весь день напролет (ему тяжело давался немецкий язык), а под отдых отводилась только суббота.

В субботу он ничего не делал, совсем. Абсолютно. Ни единого лишнего движения. Почти как иудей в праздник Йом Кипур; только иудей не пользуется механизмами, даже к телефону не подходит и клавишу не нажмет, чтобы свет включить, а парнишка уважал музыку. Вставал поздно, заворачивался в халат и брел завтракать, потом медленно набирал ванну и погружался, предварительно наладив магнитофон, где крутились у него то Стинг (»Англичанин в Нью-Йорке»), то Цой – в тот год вышел второй из двух лучших альбомов Цоя. «Звезда по имени Солнце». Весь день парнишка лежал или сидел, непрерывно пил чай, а то журнальчик листал или книжечку. Если друзья звонили ему, предлагая погонять мяч или выпить пивка, он только усмехался, вежливо отнекивался и опять возвращался в состояние полудремы.

Тот парнишка мне всегда нравился, он был неплохой человек. С тех пор и по сей день я предпочитаю пассивный отдых. Спать, жрать, валяться. Не тратить энергии.

Сейчас решаю прожить день именно так: не потратив энергии.

Пожевав – аппетита утром нет (его и вечером нет), – одеваюсь в первые попавшиеся шмотки и выхожу. Решаю навестить центр Москвы. Я там редко бываю, а сегодня первый день новой жизни – хороший повод освежить впечатления.

Перед уходом медленно нюхаю из пузырька, попутно заметив, что объем коричневой жидкости за полгода уменьшился вдвое, – конечно, я не втянул ее ноздрями, просто какое-то незаметное глазу количество снадобья испаряется, когда я открываю пробку.

В лифте со мной едет незнакомый человек, я с ним не здороваюсь, принципиально. Новичков много. В доме бурно продаются, покупаются и арендуются квартиры, едва не каждую неделю у входа стоит фургон и суетятся грузчики. Шестьдесят четыре квартиры, а старожилов – тех, кто девять лет назад заехал в пахнущее краской новое жилье и с тех пор сидит на месте, – меньше десяти семей. Моя – одна из них. Остальных мы не знаем и высокомерно поглядываем искоса. Новые люди странные, их трудно идентифицировать. Одеты дешево, лица незначительные. Мужчины низкорослы, женщины некрасивы, все средних лет, меж собой говорят о какой-то ерунде, на странном наречии: вроде бы по-русски, но ничего не понять, эдакий столичный суржик, блабла-бла-че-почем-со-скидкой-эсэмэска-турпутевкаашан-там-дешевле. Похожи на представителей особенной, чисто московской прослойки граждан, отважно продающих квартиры в центре, дабы купить более просторные апартаменты на окраине, а остаток денег прожить. Сейчас в Белокаменной это почти спорт: впарить родительскую хату на Патриарших Прудах и съехать в Марьино, выручив полмиллиона долларов наличными; 13 можно пятнадцать лет не работать.

В моем доме нет быстрых менеджеров в галстуках, нет модных молодых мужчин с мускулами и мотоциклами, нет бизнесменов на джипах. Был один, сосед по этажу, торговец металлом, моя жена приятельствовала с его женой; впоследствии решительный дядя выгнал жену и через брачное агентство выписал себе другую, внешне такую же (и нос, и волосы, и глаза), а чуть позже, еще до кризиса, перебрался в более престижный район, на Сокол, что ли; квартиру отдал матери, широкой старухе с мужским лицом.

Другие старухи в доме отсутствуют, только на первом этаже бодро существует активная и многочисленная кавказская семья, по виду и языку – дагестанская, руководимая осанистым дедом; сталкиваясь с ним на выходе или входе, я всегда открываю дверь и пропускаю аксакала вперед, а он усмехается и жестом отказывается, давая понять: «Я не настолько стар, чтобы пользоваться старческими привилегиями; я еще, может, покрепче тебя буду». Хороший старик, ему явно нравятся знаки уважения. Женщины этой семьи разбили под окнами цветник и сейчас, в сентябре, там грустно вянут неизвестные мне красные и желтые цветы, летом ежедневно поливаемые из шланга, протянутого в открытое окно, а сейчас практично брошенные умирать.

До метро десять минут.

Прозрачные двери вестибюля украшены рекламными плакатами: «Одни открывают дверь, другие – пиво». Плакаты красивые, но мне печально, плакаты лгут, такая реклама – чистое насилие над сознанием, разрушение мозга, грубое наебалово. Да я лучше сто дверей открою, чем одно пиво, потому что за дверью может ждать новая жизнь, а в бутылке пива нет ничего, кроме пива. Там сначала пиво, а потом дно, не верите – сами убедитесь. Не только двери – все переходы и вагоны увешаны рекламными лозунгами, где пиво ассоциируется со свободой, энергией, движением. Красивая реклама, запоминается – только врет, и мы тут имеем классический случай, когда безобразное маскируется под красивое. Какая там свобода, в пиве, какая энергия, окститесь, родные мои, – там только вырождение, рабство и смерть.

Вхожу в подземелье, втекаю в толпу. На меня никто не смотрит; не на что смотреть. Худой, небритый, усталый, седина в волосах, несвежие джинсы с набитыми карманами, а набитые карманы – это моветон. Идет медленно, под локтем – последний номер только что закрывшегося журнала «Русская жизнь». Лохмат, носат, среднего роста. Колец, татуировок, цепочек, перстней, браслетов и часов нет. То шаркает, то ускоряется. Вот, дал бродяге мятые десять рублей, но бродяга не рад, даже не кивнул, продолжает почесывать струпья. Очень некрасиво: один мужчина, неопрятный и сутулый, дал денег другому, совсем сгнившему. «Нет бы оба умылись, причесались и работать пошли!» – так, наверное, думают фланирующие мимо благоуханные дамы.

Нет, дамы, не пойду я работать, я свое отработал. Рекомендую прекрасное полотно Поля Гогена под названием «Не работай»: там полуголый островитянин сидит подле полуголой, с квадратными азиатскими грудями островитянки, в руке у него дымится самокрутка. Не исключено, что с каннабисом. Гоген вообще давал своим работам остроумные названия, часто на двух языках – родном французском и таитянском.

Кстати, о Гогене, – я вдруг решаю, что для полного счастья мне не хватает именно Гогена, и очень радуюсь посетившей меня идее: сегодня я иду к Гогену! В Пушкинский музей.

Не буду работать. Двадцать лет работал – и что? В су13 хом остатке босый хер. Хорошо, хоть сына поднял. А

бродяг люблю, они вне понятий красивого и безобразного. Я их после тюрьмы полюбил. Там их много, и с ними – вшивыми, грязными – считаются и воры, и авторитеты. Бродяги сидят в основном за кражу еды или – редко – за пьяную поножовщину. Меж своими подерутся, повздорят – опять же из-за еды, или бомж приревнует бомжиху и ножом ей в бок. Так пять тысяч лет назад было, и сейчас так есть. А что дамы морщат носики – это от недомыслия.

Выхожу на «Арбатской», бреду по Гоголевскому бульвару вниз; у монумента классику отдыхают несколько неопрятных хиппарей, бренчат гитаркой, поют «Дом восходящего солнца», но знают, судя по всему, только один куплет, самый простой: «O mother, tell your children...» Говорят, это песня американских арестантов.

Проникаю в музей, нахожу Поля и Винсента, смотрю на их уродливых персонажей. Я теперь без работы, учусь лентяйничать, и посмотреть на работы двух крупнейших мегаломаньков от живописи мне полезно.

Последний раз я был здесь с Мироновым, десять дет назад: едва откинулся из «Матросской Тишины», весь в ожидании чего-то нового и лучшего. Долгожданная свобода на вкус была как груша в сиропе. Тогда мы с Мироновым были пиздец какие контркультурные: возле храма Христа Спасителя вышли на набережную, отыскали спуск к воде, уединились под гранитной стеной, освоили жирный косяк марихуаны – и вперед, в музей. И нам стало хорошо, возле старых голландцев, а у Клода Моне – совсем интересно: там у него в центре висит совершенно психоделическая «Темза в Лондоне», а справа и слева – два «Руанских собора», один – «вечером», второй – «в полдень»; нас накрыло так, что пришлось спуститься в кафе и перекурить. Миронову стало страшно, а у меня начался нервный тик. «Руанские соборы», в сущности, очень страшные полотна. Каково живется человеку, если мир для него всего лишь вихрь из миллионов переливающихся перышек райских птиц?

Вот, нулевые позади, думаю я, садясь на диванчик напротив «Сбора плодов» Гогена, а мне ни разу с тех пор не пришло в голову посетить музей. Не нашел времени за сто двадцать месяцев. Кто виноват, я или нулевые? Пустое, бестолковое десятилетие. Вроде бы работали, зарабатывали, тратили, у каждого дома фотоальбомы толщиной в Малую советскую энциклопедию – «это мы в Крыму, это мы в Египте», – а что сделано? На что потратило общество целых десять полновесных лет? Новые Гогены, Лотреки и Дега незамечены – перечитайте «Учебник рисования», там про это подробно изложено. Моцартов тоже нет в наличии, сплошные Сальери. Впрочем, лучше быть хорошим Сальери, чем плохим Моцартом. Дороги не построены, жилье купить невозможно, и проститутки как стояли по обочинам, так и стоят. В стыде и досаде живем – вот вам главный итог первых десяти лет нового века. Жрать научились, покупать шкафы, дырки сверлить в стенах для художественного развешивания новоприобретенного барахла, еще – развлекаться, нюхать кокаин, многозначительно крутить вентили на газовой трубе, продавать детям пиво, нанимать голландских тренеров; иногда кто-то припоминает, что он рожден не только для того, чтобы жрать, плодиться и развлекаться, а еще для чего-то, только надо вспомнить, а голова с бодуна не работает.

Я никогда не смотрю картины подолгу, особенно гениальные, меня хватает на два часа, поживу рядом с четырьмя-пятью полотнами и убегаю с головной болью – слишком сильная энергетика, в этом смысле литература гораздо бережнее обращается с человеком: сильного пи13 сателя можно читать всю ночь, а от картин уходишь измученный, даже от самых любимых. Мне бы хотелось жить внутри «Сбора плодов», где-нибудь с краю, где собачка дремлет, рядом пристроиться и тоже задремать – но смотреть на такое более получаса невозможно. Про Ван Гога и говорить нечего: парень был столь яростен, что давил краски прямо из тюбика. «Красные виноградники в Арле», наверное, выжгут мне оба мозга (спинной и головной), если я проведу рядом с ними несколько часов подряд.

Однако в этот раз мне не дали двух часов удовольствия: едва я совпал с Полем, настроил зрение и задрожал от возбуждения – ибо его цвета похожи на мои, столь же инфантильно-яркие, – как послышалось синхронное чавканье многих юных ртов, и в зальчик просочилась группа классических «девок с жопами», тут же затеявших фотографирование посредством мобильных телефонов, причем увековечивались не картины, а подружки на фоне картин, и каждая девчонка непосредственно перед вылетанием птички ловко вынимала жвачку из зубов, а по окончании сессии засовывала обратно; ценитель инфантильно-яркого Поля Гогена расстроился, что ему помешали, и пошел прочь, а потом еще сильнее расстроился оттого, что поймал себя на рецидиве типично старческой ненависти к юному поколению. Подумаешь, жопы, жвачки, телефоны – они не виноваты, виноваты их учителя, а более учителей виноваты те, кто платит учителям слишком мало. Да и некоторые жопы, надо сказать, были вполне на уровне, круглые и восхитительно розовые, а обладательнице правильно колеблющейся молочно-розовой жопы можно многое простить.

Улица примирила меня с реальностью, и я, вынужденно переключившись с живописи на жопы, стал ловить взглядом женщин. Был седьмой час в начале – окончив труды, женщины во множестве заполнили тротуары и бульвары. Это были особенные женщины, и в них меня не так интересовали задницы и вообще фигуры, как лица, жесты, одежда и манеры; это были современницы отечественного капитализма. Именно они двигали его вперед.

Капитализм долго не протянет, это совершенно ясно.

Коммунизм, правда, тоже протянул меньше столетия. Слишком красивая была идея. Стали воплощать гениальную красоту – вышло нечто уродливое. Капитализм проще, яснее, он циничен и понятен, как кондом. Его правило простое: барахтайся – и выплывешь. Энергичные пируют, вялые доедают.

Русский капитализм дополнительно гадок мне тем, что тут ставка сделана не на рабов-мужчин, а на рабынь.

Женщины приветствовали русский капитализм, он дал им главное: модные шмотки. Капитализм завладел душами русских женщин и крепко их теперь держит. Зайдите в офис банка, издательства, рекламной фирмы – увидите рабынь всех видов и возрастов. Они красивы и доброжелательны. Их все устраивает. Вечером они соберутся компанией и пойдут пить коктейли в бар, где их обслужат женщины-официантки. Под коктейль листается цветной журнальчик со статьями о том, как правильно похудеть или забеременеть. Подходим к любому киоску, газетному лотку: на один мужской журнал приходится десять женских. Женщины прагматичны и потребляют блага гораздо охотнее мужчин.

Политику, магистральный курс любой корпорации определяют боссы-мужчины, но практически исполняют женщины. Нутро, мясо русского капитализма, материал, из которого он сделан, – это женский материал. 13

Русские женщины очень выносливы и вообще – крутые существа. Русская женщина – мировой бренд, тут вам и Валентина Терешкова, и Ирина Роднина, тогда как Запад подсовывает в качестве героини то светскую блядищу, то актрису, отягощенную пластмассовыми буферами, то минетчицу из Овального кабинета.

Ситуация с мужчинами хуже. Русский мужчина не котируется, он слишком ленив, много болтает и пьет. Наконец, он слишком охотно гибнет, а в глазах Запада героизм есть глупость и просчет менеджмента.

Я иду назад, поднимаюсь по бульвару вверх, миную кинотеатр «Художественный» – здесь народу гуще. В толпе хорошо, она возбуждает. Вроде бы все вместе, но каждый сам по себе. Людей много, но настоящее рафинированное одиночество возможно только в центре водоворота человеков. Один обдал запахом застарелого пота, другой – сверхмодным парфюмом, у третьего развязался шнурок, четвертый шумно грызет яблоко, и слюна капает на рубаху, пятый выбросил сигарету и едва не прожег мне штаны, а я в ответ едва не прожег его взглядом. Курильщик сделал извиняющийся торопливый жест, и по его лицу видно, что он отнюдь не хам и не дурак, просто не привык бросать окурки в урну (возможно, приезжий), и глаза у него печальные.

Русские мужчины быстро устали от капитализма, они его не приняли. Если нет возможности погибнуть на большой войне, русский мужчина убивает себя водкой, а в перерывах мрачно и бессмысленно вламывает на первой попавшейся тяжелой работе, меняя ее на лучшую только под давлением своей женщины. Большинство русских мужчин находятся в глухой, бессловесной оппозиции к капитализму, ибо считают его несправедливым, и считают правильно, тогда как их женщины плевали на несправедливость, они не ищут правды, им надо растить детей и лечить престарелых родителей.

Рекрутируя в свои ряды все новых и новых особей женского пола, русский капитализм сильно рискует.

У русского капитализма есть только три основных ресурса: природный (нефть и газ), географический (территории) и человеческий (женщины). Нефть и газ иссякнут еще при нашей жизни. Территории необъятны, но их трудно конвертировать в наличные. Россия пятьсот лет прирастала землями и отрезать от себя не умеет: если здесь начнется распродажа территорий, лично я сожгу паспорт и уйду в партизаны.

В нашей птице-тройке остается третья лошадь, человеческий ресурс: миллионы первоклассных здоровых рабынь, умных и дисциплинированных, не склонных к резким движениям. Они вам и денег заработают, и постирают, и в постели исполнят, и детей родят. Русский капитализм жаден и глуп, он любит сиюминутную выгоду, и можно не сомневаться, что в ближайшие десятилетия женщины будут подвергнуты жесточайшей, иссушающей души и тела эксплуатации.

Их заставят каждый день останавливать на скаку коней и входить в горящие избы, пока все избы не сгорят и все лошади не встанут.

Сегодня у меня праздник, первый день новой жизни. Я бездельничаю и сижу в питейном заведении – да, опять в баре, я ведь барфлай. В переводе – «муха-выпивоха». Даром что не пью. Медуза мегаполиса. Праздный и вялый, наблюдаю улицы, полные нарядных женщин. Они весь день работали, но выглядят свежо. Те, что постарше, спешат к семейным очагам, молодые либо незамужние – а свободных женщин огромное количество, я вижу даже юную чувиху в майке с надписью: «Я молода и свободна» 13 (правда, на английском) – оккупируют кафе и рестораны. О политике они не говорят. О спорте они тоже не говорят. Об искусствах говорят, но мало. Говорят о работе, о детях и мужчинах (мужчины тоже проходят как дети).

В моей стране мужской генофонд подорван коллективизацией, войнами, лагерями и водярой; многие лучшие погибли, а для восстановления мужской половины популяции ничего не делается. Вроде бы спорт возрождают, но как-то вяло. А женский генофонд в основном цел, и сейчас, в две тысячи девятом, я наблюдаю его расцвет, лучшее время, бельэпок русской женщины; столько красивых, юных, свежих и брызжущих энергией самочек я не видел никогда и нигде.

Все они говорят о своих работах.

Журналы – а там тоже не дуры сидят, в журналах, – навязывают им модель жизни супервумен: успей всюду, имей семью, работу, детей, машину, мужа имей, любовника тоже можно; имей отдых в Таиланде, бери все, хватай, пользуйся и наслаждайся.

Бывает, они начинают ненавидеть систему, обратившую их в рабство, и их ненависть радикально сублимируется в бегство. Супруга моего бухгалтера, скромного рыжебородого парня, подхватила старшую из трех общих дочерей, постриглась наголо и отбыла в Индию, искать гармонию и нирвану, и не в какой-нибудь Гоа, нет – в крутой высокогорный ашрам; муж остался с двумя младшими на руках и держится, кстати, молодцом. Кроме моей лавки он наяривает еще в семи местах. Очень милый, умный, некрасивый человек.

...Между прочим, я немного переоценил свою помятость и небритость – в какой-то момент одна из женщин, занимающая стратегически выгодную позицию в углу, стала в упор меня рассматривать, на ногах у нее были не совсем чистые белые носки и босоножки, и мне пришлось, оглядывая панораму, старательно огибать чувиху взглядом; к моему облегчению, искательница любви быстро переключилась на более перспективного кандидата, широкоплечего краснолицего малого, одетого под романтика, с героически недозастегнутой ширинкой; когда я, погруженный в себя, вышел в туалет, они уже установили вербальный контакт. Можно было бы понаблюдать за ними и даже порезвиться, попробовать отбить одинокую Жизель у налитого пивом конкурента, а впоследствии даже, например, подраться – но сегодня и сейчас мне интереснее с самим собой; с меня хватит пахнущих ментоловыми сигаретами жизелей и кулачных боев из-за них. Крашенная в блондинку грация как раз не рабыня, а свободная художница – мне же интересны рабыни.

Они сидят компашками, по две-три, и заняты беседой, им не нужны сексуальные приключения, они устали, они прагматичны и не носят белых носков; собственные деньги в собственных кошельках возбуждают их больше, чем мужчины.

Они загорелые и подтянутые.

Если вы откроете спортивный зал и устроите там «качалку» для суровых бодибилдеров или боксерский клуб, вы прогорите. Ключ к успеху – ориентация на женские вкусы. Танцы, йога, аэробика, к черту бодибилдеров, женщины сделают вам кассу.

Иногда у них прекрасный вкус, но не как правило; они, бывает, почитывают Орхана Памука и посещают с детьми концерты классических пианистов, но при этом в их коммуникаторах мяукает Бритни Спирс. Для понта они смотрят фильмы фон Триера, но для души предпочитают что-нибудь с участием Хабенского.

Константин Хабенский вытащит любой провальный кинопроект. И Гоша Куценко. Есть еще десяток краси13 вых, талантливых актеров. Сотни тысяч рабынь придут в

кинозалы и заплатят, чтобы посмотреть на них. Но до сих пор в России нет ни одной женщины-кинозвезды, участие которой гарантирует кассовые сборы.

Встречаются отважные и быстрые рабыни. Мои товарищи создали бизнес: организация детских праздников. Шарики, клоуны, Деды Морозы, выпускные вечера для старшеклассников; весело и сердито. Миллионером на детских праздниках не станешь, но люди и не стремились. Боссы наняли девочку, рабыню, менеджера, она поработала три месяца и вдруг переметнулась к конкурентам. И увела за собой половину клиентов. Богатые частные детские садики и школы почему-то перестали обращаться в фирму моих товарищей. Тогда боссы разыскали ушлую девицу, вежливо спросили: «Что ты творишь? Мы тебя всему научили, а ты нас грабишь?» «Отвалите, – отвечает девица, – вы ничего мне не сделаете, вы буржуи, а я бедная наемная сотрудница. И вообще, не о том думаете. Я верну вам всех клиентов и еще новых приведу, при условии своевременной оплаты наличными». Теперь хитроумная кобылка получает на новом месте работы жалованье, а на старом – премиальные за клиентуру, украденную у новых хозяев и проданную старым хозяевам.

...Я спал допоздна, и у меня хорошо работает голова. Телефон выключен и не мешает мне размышлять – я его вообще оставил дома. Я все оставил дома, кроме небольшой суммы денег. Теперь я не работаю и деньги следует экономить, и начать решено прямо с сегодняшнего дня.

В рабовладельческом обществе образца двадцать первого века все устроено очень красиво. Но только для тех, у кого есть деньги. У меня пока есть, и красивая рабыня приносит мне в красивом стакане свежевыжатый апельсиновый сок. Я подыгрываю, красиво закуриваю, пачку «Мальборо» кидаю на стол, так принято. Миронов, например, часто курит дешевый «Пегас» и недавно жаловался мне, что однажды пришел в бар и опрометчиво положил перед собой мягкую пачку «Пегаса»: просидел четверть часа, но так и не удостоился внимания персонала.

Скоро, может, и мне придется перейти на дешевые сигареты. Или бросить курить. Лучше совсем не курить, чем курить дешевое. Все или ничего – так надо жить. Я курил дорогие сигареты даже в Грозном, осенью, когда сидел без копейки в холодном здании мэрии, когда спал под окном на полу, подстелив газеты. Теплее и чище было спать на столе – но тогда в меня могла попасть случайно влетевшая в окно пуля.

Я в центре, на Тверской, тут красиво и пули не летают. Концентрация юных прекрасных рабынь невероятная. Есть и рабы мужского пола, в офисной униформе. Группа рабов с менее удавшимися судьбами покуривает возле своих такси. Цены у них тут запредельные, и клиентов нет.

Мне виден угол Тверской и Страстного бульвара, год назад меня там пытался запечатлеть фотограф из журнала «Эксперт» – попросил выйти на проезжую часть, где бок о бок стоят припаркованные машины; я повиновался, но подбежал парковочный служка и обломал нам фотосессию, заявив, что съемка стоит пятьсот рублей; герой фоторепортажа, малоизвестный писатель, был в тот день не в настроении и послал служку по матери, даже хотел побить; малый, правда, сообразил отбежать на безопасное расстояние. А писатель был взбешен – он считал этот город «своим» городом, он так иногда и провозглашал, негромко, но гордо: «Это мой город!» – и его возмутили финансовые претензии со стороны плохо опохмелившегося секьюрити в мятой униформе. 13

Чуть позже фотограф все же сумел заснять писателя шагающим по улице. Причем в этот момент мимо проезжал необычайно живописный тип на шикарнейшем мотоцикле, в немецко-фашистской каске, мотоцикл был музыкальный, из особых дыр в его теле неслись оглушительные звуки железных маршей, а следом катил черный джип – видимо, с охраной, и обладатель каски посмотрел на писателя с любопытством и обидой. Не менее двухсот тысяч долларов были заплачены за каску, мотоцикл с музыкой и джип с охраной, а фотограф ловил в объектив не джип и мотоцикл, а тощего пешехода в черной майке.

Писатель в тот момент ухмыльнулся про себя. Не сказать, что пережил момент торжества, но какие-то положительные эмоции все же согрели его.

Когда-то он тоже хотел мотоцикл, и джип, и охрану. Он не умел быть бедным и всю свою взрослую жизнь, с двадцати лет до сегодняшнего дня, ходил с полными карманами. Наладил судьбу так, чтобы не нуждаться. Всегда была хорошая одежда, и жилье, и возможность посидеть с друзьями в кабаке, а потом заплатить за всю компанию. То есть писатель умел поддерживать определенный приличный уровень жизни. Но вот большие деньги, капиталы – не покорились ему, не шли в руки, и к тридцати семи годам (роковая дата для поэта, но не для писателя) он распрощался с мыслью о капиталах. Капитал дается тому, кто согласен быть его рабом. Капитал надо любить, о нем надо думать, его положено холить и лелеять; у писателя есть богатые приятели, они очень разные люди – но все они думают о своем богатстве с утра и до вечера. А писатель так не хотел, и не смог, даже если бы захотел. Он не родился рабом, его предки не ломали шапку перед барином.

Он не согласен быть рабом бога и поэтому не крещен в популярной православной вере. Он не согласен быть рабом денег и в результате много лет ездит на метро. Он не согласен быть рабом красоты и гармонии и теперь живет в кривом пространстве, где стошнило бы самого Евклида.

Теперь он сидит, вытянув ноги, позевывает, глазеет по сторонам, размышляет о капитализме и прочей ерунде.

Чем ему теперь заняться, какому делу посвятить себя и каким образом зарабатывать на хлеб, когда кончатся его жалкие сбережения, – он не имеет ни малейшего понятия.

Так было девять лет назад, в Грозном. Настоящий день осязаем, шершав и тверд, живешь его, секунду за секундой, наслаждаясь; но гораздо более наслаждаешься завтрашним днем, который сокрыт. Счастье в том, чтобы не знать своего будущего.

Глава 14. 2000 г. Никто не лишний

Впоследствии оказалось, что я попал на свое рабочее место по чистой случайности: к вечеру город опять закрыли. Двое суток пресс-секретарь просидел в своем кабинете, выходя на рынок только за хлебом и сигаретами. Здание администрации обезлюдело: почти все сотрудники жили в соседних селах, утром они выезжали на службу, на окраине Грозного их разворачивали, и они возвращались по домам.

Спал на полу, подстелив газеты. Согревался водкой и раздумьями. Ночной стрельбы стало больше, то и дело к 14 автоматным очередям подмешивалась канонада, и вообще – осенью город изменился к худшему. Холодный,

черный и пустой, он напоминал стариковский рот; развалины торчали остатками гнилых зубов.

На третий день гражданским разрешили въезд. Ободранные, скудно освещенные коридоры мэрии заполнились неизвестными мне людьми, осанистыми и деловитыми. Я не видел их в апреле, когда город еще остывал от боев. Я не видел их в июне и в июле. В августе они стали появляться, по одному. Осенью их стало много. Это возвращались – осторожно, один за другим – настоящие хозяева чеченской столицы. Они переждали военную бучу в собственных московских квартирах. Рациональные, благоразумные, осторожные, трезвомыслящие, хитрые и дальновидные. Они смотрели на меня с недоумением и не спешили здороваться. Мне оставалось только напускать на себя независимый вид, когда пробегал, два или три раза в день, номенклатурной рысью из своего угла на второй этаж, в приемную, к единственному телефону, чтобы рассказать очередному дозвонившемуся из Москвы журналисту о том, как в мирной Чечне налаживается жизнь, как проваливается осеннее контрнаступление сепаратистов.

Спиной же чувствовал недружелюбные взгляды. Видит бог, я не считал себя местной шишкой, я ею объективно не являлся. Для обретения статуса шишки, грозненского виай-пи, здесь полагалось иметь хотя бы два джипа и пятерых сподвижников с автоматами. Своим креслом заместителя заведующего отделом печати и информации я не дорожил, не было кресла, не было никакого отдела, и я никогда не видел самого заведующего; в какой-то момент, еще летом, ко мне привели двух девчонок, по виду восемнадцатилетних, очень красивых, скромных и воспитанных, я попытался придумать им какое-то занятие, но почти ничего не придумал. Не было ни факса, ни копировальной машины, ни связи, ни компьютера, не говоря уже об Интернете. Я бы легко обошелся печатной машинкой, если б знал, где ее раздобыть. Я бы привез оргтехнику из Москвы, но поход на войну истощил мои финансы.

Я перекуривал с парнями из охраны, хохотал над местными анекдотами про «город Грязный» и искоса наблюдал, как в полном соответствии с канонами политической психологии меняется власть: авантюристов и романтиков, разного рода флибустьеров и случайных дилетантов вроде меня вытесняют уравновешенные «крепкие хозяйственники»; народ постарше, шеи потолще, голоса пониже; все меньше «стечкиных», все больше пухлых портфелей.

В Москве я имел дело с чеченцами почти ежедневно. За три года работы в моем офисе их перебывало множество. Но столичные вайнахи из коммерческой тусовки оказались детьми по сравнению с этими, местными. Осенью двухтысячного, спустя шесть месяцев после освобождения Грозного, я увидел особенных чеченцев. Огромных, как шифоньеры, с тяжелыми походками, седовласых, нестерпимо надменных, харизматичных, одетых грубо и круто. Пятидесятилетние, двухметровые, стокилограммовые фигуряли в коротеньких кожаных курточках, открывающих взору широкие поясные ремни, инкрустированные серебряными пластинами. Я слышал с пяти метров, как их мясистые ноздри втягивают воздух.

Именно такими, наверное, были вожди, лидеры племен, когда человечество переживало ранний период своей истории: не только умными и хитрыми, но и необыкновенно крепкими физически. В поздние эпохи ум стал играть более важную роль, а теперь и вовсе переоценен.

Где они все были, думал я, в мае месяце? Воевали на той стороне? А теперь, поняв, что победа ускользает, сбрили бороды и сделались законопослушными? Или, 14 скорее всего, нигде никогда не воевали, а занимались, не

обращая внимания на войну, тем, чем положено заниматься вождям: укреплением личного статуса, извлечением выгоды для своих кланов?

Я, в куцем пиджачке, метр семьдесят семь, стал проводить за своим во многих местах поцарапанным столом гораздо больше времени, чем раньше. А если куда-то шел, то очень быстро, с видом ужасно занятого человека. Боялся, что сорвусь, скажу кому-нибудь из исполинов что-то недостаточно уважительное. Мне не нравится чрезвычайная, демонстративная властность, всякий взгляд сверху вниз приводит меня в бешенство. Я и с мэром всегда говорил как с равным.

На третий день некий мощный мужчина в охуительных ботинках зашел в мою конуру, смерил меня заинтересованным взглядом, как зоопаркового гамадрила, и иронично осведомился:

– Откуда ты к нам залетел, сокол ясный?

Мощного тут все знали – но я, чужак и новичок, не имел о нем понятия. Пришлось посмотреть прямо и проскрипеть, что я пресс-секретарь мэра, замзавотделом и так далее. Незнакомец снисходительно усмехнулся и вышел. Кто он таков – я не стал ни у кого спрашивать. Он меня почти оскорбил. Я сюда не «залетел», я не «сокол», и я не «ясный». Я приехал делать дело. Я бы легко возглавил городскую газету, или радиостанцию, или сетевой портал. Ладно, не «возглавил», я отродясь не лез в начальники – но помог бы сделать. Однако из обрывков разговоров выяснилось, что в республике достаточно своих специалистов, спокойно ожидающих часа, когда Москва начнет финансирование. На фоне флегматичных и прагматичных горцев я выглядел дураком, непонятно зачем рвущим свою тощую жопу.

Здесь было не принято тащить из дома на работу последний компьютер. Здесь никто не понимал, зачем я приехал из сытых краев и пытаюсь, рискуя жизнью, сочинять информационные бюллетени в неотапливаемой комнате. Меня переставали уважать. По кавказским правилам как сотрудник администрации и личный друг мэра города я считался «большим человеком», и я ни в коем случае не должен был суетиться, много работать, приятельствовать с пацанами из охраны и угощать дорогими сигаретами каждого, кто попросит.

В тот же день, когда меня назвали соколом ясным, приехала из Гудермеса журналистка, интеллигентная взрослая женщина в черном, целый час очень мило со мною проговорившая, а напоследок задавшая вопрос:

– Вы тут единственный нормальный человек, как вас сюда занесло?

– Бислан – мой друг, – сказал я. – Он попросил меня помочь, я помог.

И на следующий день улетел.

Пресс-секретарь, конечно, был дурак, но деньги на обратный авиабилет приберег.

Я больше не был в Чечне. Я предпочитаю драться за идеи, но не за кресла и должности. Бывало, я дрался за деньги, но это были очень большие деньги, чемоданы денег, они могли составить пожизненное благополучие всех моих близких. Драка за удостоверение замзавотделом меня не интересовала. Восточная система жизни – а Чечня есть восточная страна – с ее системой авторитетов, замысловатых стандартов, семейной и родовой дипломатии показалась мне слишком сложной. Здесь надо было прожить три года, выучить язык, жениться на местной девочке – тогда, может быть, я пригодился бы понастоящему.

У меня не было лишних трех лет. Была жена в Моск14 ве, был сын. Я вернулся.

С юных лет я был глубоко убежден в собственном таланте, в собственной энергии и в собственной порядочности. Я не придумал свою исключительность – о ней мне говорили окружающие, едва не ежедневно. И не папа с мамой, нет. Друзья, учителя, случайные люди. Я расхаживал, втайне гордясь собой, и думал, что общество само должно помещать талантливых, энергичных и порядочных туда, где они наиболее эффективны. Я вырос в Советском Союзе, в патерналистской системе, где старики сами отбирали и вытаскивали молодых. Система работала плохо, вместе с действительно талантливыми и энергичными загребала и бесталанных – но она работала. Когда мне было шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, я ждал, что меня позовут. Я искал, где происходит отбор лучших. Чтобы пойти. Чтобы меня отобрали. Чтоб дали самое сложное и тяжелое дело, какое есть. Я был готов взваливать на себя ответственность, я ничего не боялся, я быстро соображал. Я считал, что общество не должно разбрасываться людьми моего склада.

Что я хотел взамен? Материальных благ? Нахер материальные блага. Я умею придумывать, я рожден, чтобы создавать, – пусть опытные и взрослые скажут в двух словах, что нужно создать, и я создам, сочиню, изобрету. Дайте пищу для мозга. Дайте элементарное. Информацию. Стол, стул. Возможность не тратить время на поиски куска хлеба. Возможность восстанавливать израсходованные силы.

Прошло время. Родина слилась в оргазме с Западом. Там, на Западе, в Европе и Америке, последние остатки патернализма были уничтожены еще в шестидесятые годы двадцатого века, во времена студенческих революций. Битники и хиппи не желали слушать стариков, они протестовали против системы отбора. Теперь там нет никакого организованного отбора. Талантливые и энергичные лезут сами. Никто никого не вытаскивает. Продавай себя, продавай активно, навязывай – и однажды тебя купят задорого. Если ты действительно того стоишь. Уступать, скромничать, соглашаться на вторые роли нельзя.

Отменная система. Уродливая и гениальная. Никто ничего не ждет, каждый сам по себе, каждый кузнец своего счастья. Непонятно только, как быть с порядочными и скромными. С теми, кто не умеет себя продавать. Я, например, не умею, совсем. Одно время пытался научиться, несколько лет потратил – не научился. Не способен. Брезгую, ясно? Сама попытка подумать о саморекламе вызывает у меня тошноту. Не умею отодвигать, пролезать, втираться в доверие, заводить «нужных друзей». Не умею ловчить и конкурировать. Я один, второго такого нет, с кем конкурировать?

Пришлось рисковать, идти на тысячи компромиссов, напрягать волю, иметь дело с ублюдками и блядями, совершать сделки с совестью – и вот, я получил то, чего хотел. Позади тюрьма и война – вот куда потрачено самое звонкое, лучшее, продуктивное время. Молодость. Я предлагал, протягивал себя: поставьте, доверьте. Но оказалось, что я никому не нужен был, кроме мамы, папы, сестры и еще одной девушки, впоследствии родившей мне сына.

Человечество вытерло об меня ноги. Страна посадила в тюрьму.

Да, и вот еще что. Вы хуй дождетесь от меня воплей о том, что я лишний человек. Онегины, Печорины, Байроны, романтические дуэлянты, чей сплин оплачивался тысчонками, исправно поступающими из родовых поместий, – они искали красивой смерти; я же ищу жизни. 14

Я прихожу туда, где, кажется, есть только смерть, и ничего, кроме смерти, – и вижу жизнь, и ничего, кроме жизни.

Никто не лишний.

Каждый рожден для выполнения определенной задачи, которую может выполнить только он, и никто другой. Каждый угоден мирозданию. Каждый любим матерью, или женой, или сыном, дочерью, другом или собакою. Полчаса, пять минут – но любим.

Не надо иллюзий – каждый убил, или солгал, или предал, или желал жену ближнего.

Никогда за пять тысяч лет истории цивилизации несовершенство и порочность человека не обнажались так наглядно и контрастно, как сейчас, в России, в двадцать первом веке. Здесь пытались вывести новую породу людей, но совершили огромную ошибку: бросили работу, когда до конца ее оставалось совсем немного. Ее бросили не на полпути – ее бросили, когда до финиша было полшага.

Я один из тех, недоделанных. На идише – шлемазл. Я сконструирован на девяносто пять процентов. Я практически идеален. И я такой не один. Я знал и знаю тех, для кого отдать последнюю рубаху – не поступок. Вырвать из груди свое сердце и с хохотом сунуть его, горячее, в руки первого встречного убогого бродяги – на! пользуйся! – и пойти дальше, наслаждаясь. Вот как мы можем. Но это никому не надо.

Я идеален на девяносто пять процентов, а на оставшиеся пять я – палач, демагог, пьянь и мошенник, пробы негде ставить. Так я живу уже сорок лет: делаю девяносто пять шагов из ста, а за пять шагов до цели во мне просыпается палач и гад, и он предает меня, ибо ничего не умеет, кроме как предавать. И мой путь теряет смысл.

Но я опять пойду.

Часть 2

Глава 1. 2009 г. Две случайные встречи

К концу второй недели я заскучал. Не по работе. Не по торговле автоэмалями или покрышками «слик». Просто надоело бездельничать, подступила особенная полезная маета, предвестница появления новой идеи. Но мне понравились эти двенадцать дней, понравилось отдыхать, я никогда в жизни не отдыхал две недели подряд. Последние годы часто мечтал отдохнуть по-настоящему, с полным выключением из действительности – и вот оно состоялось, выключение. Узнав, что я взял отпуск, жена обрадовалась, однако заметно приуныла, когда услышала, что расслабление будет тотальным, что глава семьи не намерен даже за хлебом выходить. И вообще, для начала уедет к родителям. На две недели. Ирма всегда обижалась, если я надолго – более чем на одну ночь – уезжал на малую родину. Подозревала, что в Электростали меня ждут не только друзья детства, но и подруги детства. А старинных приятельниц, одноклассниц и прочих дам из разряда «вместе росли» жены не 1 очень жалуют. Так что я отбыл в некоторой спешке, чувствуя спиной недоверчивый взгляд супруги. Нет, не поскандалил и не сбежал – но и платочком вслед мне тоже не помахали.

Совесть моя была чиста – я уехал подышать. Сменить обстановку, побыть в тишине. В начале осени мои деловитые соседи вернулись из отпусков и как-то особенно увлеклись проделыванием дыр в стенах жилищ. Наверное, их напугали слухи о надвигающейся второй волне кризиса, резком подорожании твердой валюты и росте инфляции; люди спешили обратить ненадежные деньги в надежные предметы, кастрюли, шубы и телевизоры, все это надо было размещать на полках и в шкафах, шкафы и полки требовали проделывания новых и новых дыр – я устал от грохота перфораторов и обратился в бегство.

Дом, где я вырос и где в трех прохладных темноватых комнатах на первом этаже жили – и до сих пор живут – мои отец и мать, стоит на самой окраине. Это цивилизованная чистая окраина, безо всяких обычных для провинции сараев, гаражей, помойных ям и самодеятельных огородов. Улица, тротуар, фонарь – а дальше дикий лес. Если углубиться по асфальтовой дорожке в чащу, а потом свернуть на широкую тропу, примерно через полтора километра можно выйти к озеру, окруженному соснами, в жаркое время граждане тут купаются и загорают, а немного в стороне от берега хорошими людьми построен спортивный городок: несколько разновысоких турников, брусья и прочие простые железные приспособления для желающих укрепить тело. В первое лето после армии я прибегал сюда каждый день, в штанах от кимоно, босиком – плотный ковер сосновой хвои был лучше, чем любой пол любого спортивного зала. После получаса разнообразных телодвижений прыгал в прохладную воду, прямо в штанах, плавал, далее опять махал ногами. Заниматься в мокром кимоно посоветовал мой учитель. Мокрые штаны тяжелее, работать в мокрых штанах труднее, а значит, больше пользы. Пока заканчивал обязательную программу, пока бежал назад, штаны высыхали. Мокрая одежда быстро сохнет на теле, это подтвердит любой солдат.

Благодатная аура была на том берегу, среди сосен, возле брусьев и турников, серебряная вода просвечивала сквозь ветви, одна-две птицы обменивались мнениями о жизни, и ни разу я не видел там битого стекла, или окурка, или собачьего, допустим, дерьма, хотя на озере отдыхали самые разные компании, и драки бывали, и горы мусора высились тут и там – но почему-то дрались и мусорили где угодно, только не на спортивной поляне. Наверное, ее хранил какой-то сильный добрый дух. Японцы верят, что свой дух есть у всякого предмета или места; большой любитель восточных боевых искусств, я много прочел про японскую культуру и тоже верил в добрых и злых духов. Особенно в злых.

Но и в добрых тоже.

Приехав, я первым делом отправился к озеру и нашел поляну в целости: за двадцать лет никто ничего не изуродовал, не вырвал с корнем, не построил павильона для приготовления шашлыков и распития пива; железяки были заново покрашены. В общем, мне едва удалось дождаться утра.

Увидев сына – было семь часов – облаченным в спортивный костюм, мама не удивилась. Мама давно уже ничему не удивлялась.

Босиком я не рискнул и правильно сделал. Двадцать лет прошло. Путь в полтора километра, от двери до берега, когда-то преодолевался без усилий, а сейчас я едва дотянул и вместо прыжка на турник рухнул на лавку. Тут 1 же был атакован комарами, большими любителями именно сосновых лесов.

Нет, я не начинал новую жизнь по принципу «с понедельника бросаю курить и покупаю абонемент в бассейн». Худой сумрачный чувак, отдувающийся на узкой полосе песка возле зеленой воды, неплохо себя чувствовал и в старой жизни. Он выкурил первую сигарету в двадцать четыре года. Он был очень правильный в молодости, но потом что-то произошло, и он так и не понял, почему в его жизни появилось так много разной грязи. Конечно, с возрастом мы становимся более уродливыми, изнутри и снаружи налипает всякая дрянь, ибо взрослое – синоним безобразного. Тысячи спортсменов становятся алкоголиками, и десятки тысяч одаренных юношей, которым вроде бы уготовано блестящее будущее, в итоге подыхают от передоза в заблеванных притонах. Но такие истории хороши, когда их читаешь или смотришь талантливо сделанное кино. А если это происходит с самым главным человеком – с тобой, – тогда ты очень удивлен.

На турник я так и не полез. Побродил, помахал руками для очистки совести, кое-как отжался двадцать пять раз и неловкой трусцой посеменил обратно.

Нет никакой новой жизни. Жизнь всегда одна и та же. Завтра я прибегу сюда опять, и послезавтра тоже, и однажды войду в прежнюю форму. Мышцы вспомнят, что такое напряжение, легкие опять начнут раздуваться во весь объем. Постепенно, шаг за шагом, бывший пьяница и наркоман поймет, кем он был до того, как начал пить и наркоманить.

Это бизнес виноват.

Я добираюсь до дома, подавляю желание выкурить сигарету, лезу под душ.

В моей стране коммерсант всегда должен быть начеку. У него мало прав и очень много обязанностей, и вы не найдете на территории России ни одного бизнесмена, который бы не напрягался, если в его кабинет заходит представитель государства. Нервничает и пугается каждый, от владельца цветочного ларька до хозяина нефтяной компании. Нельзя организовать свое дело и однажды не нарушить какой-нибудь закон. Если у тебя свое дело, ты боишься и живешь одним днем. Бизнесмены пьют как лошади. Конечно, русские купцы всегда пили много и крепко – они были мощные ребята и пьянствовали тоже мощно. Но я все-таки неплохо знаю историю и сомневаюсь, что в дореволюционной России банды всевозможных государевых слуг вгрызались в каждого торгового человека, непрерывно запрещая, проверяя, обкладывая налогами и грозя каторгой. Купец был купцом, фабрикант – фабрикантом, а мошенник – мошенником. Сращение статуса купца со статусом прохиндея произошло уже в новейшее время. В начале девяностых Герман Стерлигов – ныне охуенно православный мужчина – публично объявил, что намерен построить в Риоде-Жанейро памятник Остапу Бендеру, предтече российских предпринимателей (ей-богу, так и было сказано в газетах: «предтече»). Эта акция и несколько других подобных как раз и сделали слово «коммерсант» синонимом слова «плут».

Памятник так и не был построен.

Но я не плут, не комбинатор, и я не хочу, чтобы меня так воспринимали. И я такой не один.

А теперь слушайте: мне сорок лет, восемнадцать из них я занимался коммерцией. Сейчас я вылезу из ванны, досуха разотрусь жестким полотенцем и пойду пить свежезаваренный чай, а вы идите все к черту с вашими налоговыми декларациями, уведомлениями, запросами, предписаниями и прочими красивыми бумажками. Я человек дела, а не бумажная крыса. 1

Такие или примерно такие внутренние монологи, с тем или иным количеством грубых ругательств, я произносил все двенадцать дней, проведенных в родительском доме. Вставал рано, бегал – даже в непогоду, – полчаса лежал в ванне, плотно завтракал, а потом бездельничал. Иногда пытался что-то писать, но написанное не перечитывал. Вечером, к моменту возвращения родителей с работы, уходил бродить и возвращался за полночь, когда мать и отец уже спали. Я не хотел, чтобы мне задавали вопросы, – мне тогда пришлось бы напрягать мозги, придумывая ответы; а я не желал напрягаться.

На четвертый день возник-таки школьный друг, сосед по парте Поспелов. Так встречаются люди только в маленьких городках: я шел по улице, он ехал мимо на машине, притормозил, открыл окно и окликнул меня, и захохотал от удовольствия. Русским городкам, конечно, далеко до кавказских городков, где можно остановить два автомобиля на проезжей части, окно в окно, и вступить в беседу, минут на десять, пока вокруг не образуется затор и у прочих водителей не иссякнет терпение; в местечках, где все друг друга знают с детства, менее дерзкие и авторитетные мужчины на менее престижных машинах будут мирно ждать и четверть часа, и больше, пока два обладателя пыльных джипов не выкурят по сигарете, обсуждая текущие дела, и пробка обычно рассасывается только при появлении девяностолетнего аксакала на повозке, запряженной осликом; старик выкрикнет что-нибудь вроде «а ну с дороги, малолетки, не мешайте взрослому человеку дело делать!» – и сорокалетние малолетки рвут свои джипы с места.

Я сел к Поспелову в его «ниву».

– Ты чего здесь делаешь? – спросил он.

– Отпуск гуляю.

– Хо, – сказал Поспелов. – Нашел где отпуск гулять.

В его машине пахло шашлыками.

– Хорошая тачка, – сказал я.

Сосед по парте хмыкнул.

– Тесть помер; мне досталась, – он похлопал рукой по пластмассе. – Двенадцать лет, а как новая. Ничего аппарат. Только некрасивый.

– А мне нравятся уродливые машины.

Мы говорили, как будто расстались только вчера. Хотя не виделись два года.

– А чего ты здесь? – спросил Поспелов. – А не в Лондоне? Или в Париже? Последний раз, когда я тебе звонил, ты был в Греции.

»Лондон» он произнес с ударением на второе «о». А «Греция» – с сильным фрикативным «г». Специально, для забавы.

Он звонил мне редко, обычно без какого-либо повода, и его последний звонок действительно пришелся на момент, когда я поджаривал живот на острове Корфу.

Он был первый парень в классе, широкоплечий жгучий брюнет с пышными, жесткими, как проволока, волосами. Девчонки не давали ему прохода. Сейчас он по-прежнему был красив и даже не особенно располнел, только отрастил живот – рыхлый, безобразный. Настоящий.

– Хватит с меня Парижей, – ответил я. – Поищу чего-нибудь попроще.

– Чем занимаешься?

– Ничем.

Он опять засмеялся. Обаяние его было велико и с годами никуда не делось. Может быть, стало более жирным, прямым и ленивым обаянием отяжелевшего взрослого мужика.

– Узнаю Рубанова! – воскликнул он. – Человек верен себе. Я вижу его раз в два года: небритый, шурует пеш1 ком в мятых штанах. «Фигня, – говорит, – ничем не занимаюсь». А потом – хоп, и его рожа в телевизоре. То в

тюрьме, то в горах с чеченами, то в программе у Елены Ханги.

Тут уже засмеялись мы оба. Мне довелось один раз участвовать в шоу Елены Ханги «Принцип домино», тема была «Предательство друга», вместе со мной (меня объявили как «писателя») участвовал известный парикмахер, которого ограбил его возлюбленный, и шестидесятилетняя стокилограммовая женщина – у нее увела семидесятилетнего мужа лучшая подруга, шестидесяти трех лет.

– Хватит с меня Елены Ханги, – ответил я. – Останови машину, вон кафе. Пойдем, выпьем.

– Я за рулем.

– А я вообще не пью. Тебя угощу, потом сам сяду за руль и довезу тебя до дома.

– У меня дела.

– Ничего. Подождут твои дела.

Поспелов всерьез задумался. В школе он был из деловых. Однако я помню момент, когда на уроке истории одна из девочек прислала ему записочку: не может ли он достать хорошие джинсы? Вся переписка Поспелова, включая любовную, проходила через меня – я подсказывал веселые и остроумные варианты ответов. Просьба о джинсах оскорбила моего товарища, он швырнул бумажку мне, насупился и прошептал: «Я ей что, фарцовщик?»

– Нет, – с большим сожалением сказал Поспелов. – Мне в гараж надо. А потом дочку с гимнастики забирать. Бухать не будем. Но кофе попьем.

Возле заведения стояли еще три машины, из пятерых сидевших внутри горожан четверо оказались знакомыми Поспелова, и мне пришлось подождать, пока он обменяется рукопожатиями со всеми. Когда-то я ему завидовал, у него в друзьях ходил весь город.

Мы сели, я попросил апельсиновый фреш. Официантка, примерно пятнадцати лет, с примерно четвертым номером груди, не поняла, что такое «фреш», но не подала виду, убежала на кухню советоваться.

– Слышь, ты, – тихо позвал Поспелов, – давай-ка прекращай свои буржуйские шуточки. Фреш, тоже мне. Тут тебе не Лондон.

Нашей с ним манере общения исполнилось двадцать семь лет, и она до сих пор устраивала обоих. Грубый юмор, немного точного мата, полная откровенность.

– Я никогда не был в Лондоне. И не собираюсь.

Сосед по парте вздохнул.

– Все ясно, Рубанов. Можешь не продолжать. Скоро, значит, тебя опять покажут. В репортаже из Лондона.

– Вряд ли.

Он извлек хорошие сигареты, кинематографично закурил.

– Чего ты такой?

– Какой?

– Мрачный.

– Завязал с бизнесом, вот и мрачный.

– А зачем завязал?

– Надоело. Таким, как я, в моей стране никуда хода нет.

– Дурак ты, – весело ответил Поспелов. – Это мне никуда хода нет. Кроме как на родной завод. Это реальный факт. А ты... У тебя, как это говорят... весь мир в кармане.

– У меня в кармане хер ночевал.

Принесли кофе и сок; Поспелов немедленно прогнал полногрудую деваху за дополнительной порцией сахара. Он любил застолья, веселые компании, любил удовольст1 вия, музыку, вино, женщин, футбол и много сахара в кофе.

Он научил меня пить коньяк еще в девятом классе.

– Раз в два года видимся, – сварливо заметил он, – и ты все время толкаешь сказки. «Я бросил бизнес!» «Я завязал!» Еще скажи, что огород купить решил. Помидоры выращивать.

– Клубнику, – поправил я. – У нас в семье умеют растить клубнику. Бабка была чемпионка по клубнике. Я продолжу фамильное дело. Или капусту посажу. Как император Диоклетиан.

– Сначала, – сказал Поспелов, – стань императором. А потом и до капусты дело дойдет.

За что я его и любил – он видел меня насквозь. Он разглядел во мне мегаломана еще в восьмом классе.

Апельсиновый фреш вышел у них отменный, я попросил еще один и вздохнул.

– Капуста – это святое. Я в натуре завязал. Бесповоротно. Мне все говорят: «Не верим, ты не бросишь, ты родился, чтобы дела делать». Я устал это выслушивать. Я, блядь, всем назло уйду. Из противоречия. Никто не верит, что я брошу, – я брошу, и все поверят. Я устал, у меня здоровья нет и сил. Вчера вспомнил молодость, устроил пробежку, осилил километр – чуть не сдох...

– А не надо было бегать, – солидно сказал Поспелов. – Ты не мальчик, ты свое отбегал. Пусть теперь другие бегают.

И он хлопнул себя по пузу.

Когда я вернулся из армии, мы опять с ним сблизились на какое-то время. Зимой девяностого я рассекал по улицам родного города суровым дембелем и занимался исключительно совершенствованием тела. Тот год до сих пор значится в моей памяти как «год культуры тела». По утрам бегал к озеру, вечерами пропадал в спортивных залах либо в видеосалонах. Поспелов работал на заводе и обеспечивал еженедельную баню. Баня, куда мы ходили, привела бы в экстаз любого римского императора. Завод наш огромен, и в каждом цехе была своя баня, ибо чего-чего, а тепла вырабатывалось тут огромное количество. За много лет до появления в России гидромассажей и джакузи мы с Поспеловым еженедельно возлежали в огромном бассейне, куда под большим давлением нагнетался сжатый воздух, таких ощущений я не имел потом никогда и нигде; а весной того же года местные умельцы установили рядом с бассейном хитрую конструкцию: рама из труб, на вид подобная пыточному механизму, в трубах – десятки дыр, из них хлещет вода с неимоверной силой, встаешь голым в центр, нажимаешь рычаг – и весь агрегат вращается вокруг тебя, взбадривая мышцы, через три минуты погружаешься в полную прострацию и опять бредешь в парную, где ждет, ухмыляясь, друг в войлочной панаме и рукавицах, с веником наготове.

Водку не брали, только пиво, поскольку шли в баню не пьянствовать, а за здоровьем. Все-таки мы росли в Советском Союзе, нас учили ценить здоровый образ жизни.

– Не психуй, – примирительно заметил Поспелов. – Лучше возьми мне еще кофе. Отдохнуть тебе надо, это реальный факт. А завязывать или не завязывать – сам разберешься. Ясно, что ты не бизнесмен. Как и я.

– А кто бизнесмен?

Сосед по парте ухмыльнулся.

– У меня есть приятель. Он женился на дочке одного богатого, с нашего заводоуправления, баба старше на семь лет и страшная, как моя жизнь. Короче говоря, мужик женился на деньгах. Поднялся мгновенно, взмыл ракетой, за два года или даже быстрее, это реальный 1 факт. Сейчас у него два магазина. Автозапчасти. Открывает третий. Торчит в своих магазинах с утра до вечера. То в одном, то в другом. А как вечер – он лично закрывает все на ключ, садится в свой «форд» – и едет на вокзал! Таксовать, понял? Однажды я с поезда иду, смотрю – глазам не верю! Петруха, говорю, ты чего, с ума сошел? Тебе денег мало? И к нему сел. Он довез меня и говорит: с тебя сто пятьдесят. Я промолчал, дал денег, вышел. А он говорит: эй, ты что, подожди, я ж пошутил. Возьми, говорит, свои ебучие деньги. Потому что я таксую, чтобы домой попозже прийти и рожи ее не видеть... Жены в смысле... – Поспелов развел руками. – Вот это – бизнесмен. Ходит в кедах, носки воняют, на зажигалках экономит – спичкой прикуривает. А в магазинах поставил видеокамеры японские и продавцов нарядил в униформу.

– Да, – согласился я. – Реальный бизнесмен. И чего, идут у него дела?

Поспелов засмеялся.

– А по вам, бизнесменам, хрен поймешь. Кого ни спросишь – все хнычут и жалуются, это реальный факт. Он – как ты. Только ты пешком ходишь, а он приедет на «форде» своем, приглашает в кабак, возьмет сразу пузырь «Мартеля», с ихней ресторанной наценкой, то есть с двойной переплатой – и погнал на жизнь жаловаться! «Все плохо», «бизнес еле держится», «я уйду», «я закроюсь»... И так – годами.

– Значит, я не оригинален.

– Вообще ни разу не оригинален! – захохотал бывший сосед по парте. – Ты, Рубанов, правильно сделал. Вали из бизнеса, делать там нечего.

– Куда?

– Куда угодно. Только не на огород. Твоя капуста никуда не денется.

– Клубника, – поправил я.

– И она тоже.

– А лошадей завести? Собаку? Козу? Квадроцикл? Дом с камином? Теннисный корт?

– У тебя есть деньги на дом с камином?

– На дом – нет. Только на камин.

Поспелов покачал головой.

– Тебя не поймешь. Что ты конкретно хочешь?

– Не знаю.

– Понятно. Зато я знаю.

– Скажи тогда.

– Тебе, Рубанов, надо иметь дело не с лошадьми и собаками, а с людьми. Иди в политику. Там твое место.

– Ты тоже не оригинален. Меня второй раз за месяц сватают в политику. Что ты предлагаешь? Делать революцию?

– Можно и революцию, – разрешил школьный друг. – Там разберешься. Только это... – Он понизил голос и подмигнул, – когда пойдешь на баррикады – не забудь позвонить. Я сразу поднимусь. Ни минуты думать не буду. Не забудь, я ж пролетарий, а пролетариат – завсегда решающая сила. Это реальный факт.

– А зачем, – спросил я, – тебе революция, Поспелов?

На лице пролетария отразилось глубокое недоумение.

– У меня десять тыщ зарплата, три тыщи квартплата. Еды купил, дочери сапожки осенние – и все. Приехали. Неделю едим курицу, три недели – пустые макароны.

– Ага, – весело сказал я. – Вот и ты начал ныть и плакать! А над бизнесменами издевался. У тебя квартира, машина, гараж, дочка в гимнастике – чем ты не доволен?

Поспелов состроил одну из своих фирменных гримас, означающую «не надо демагогии».

– Квартиру, – тихо, но веско сказал он, – дал завод. 1 Машину – тесть. Гараж подарил отец.

– Ну? И что?

– Как «что»? А сам-то я? Чего добился лично я? Где тут – мое?

– Оно все и есть твое. Пользуйся и наслаждайся. Сейчас это главная общественная идея. Гармоничная и красивая. Учиться пользоваться и получать удовольствие.

– Нахер такую идею, – ответил Поспелов. – Гармоничную и красивую. Я не хочу пользоваться. Я хочу свое имущество иметь. Личное. Собственными силами добытое. А не родительское. Что это за жизнь, если мне хватает едва на еду? А тут, заметь, ближнее Подмосковье, благополучный регион, у Москвы под жопой сидим! А ты знаешь, как люди живут подальше отсюда?

Я вздохнул.

– Знаю. Иди, запишись тогда в какую-нибудь подпольную радикальную партию. И делай революцию. Казни, режь, кровь пускай. Если есть желание.

– А у тебя есть?

– Я уже пробовал. И казнить, и резать.

– И что?

– Не понравилось.

Он лукавил, мой товарищ Поспелов, секс-символ класса, капитан футбольной сборной и бессменный диджей школьной дискотеки. Он не слишком тянул на баррикадного бойца. Последний раз мы виделись с ним в 2007 году – он затащил меня в мини-казино, сел за игровой автомат и стал вполголоса рассказывать о железной, много раз проверенной методе, с помощью которой можно в пять минут сделать сто тыщ. В моем присутствии метода не срабатывала, друг быстро просадил все, что было в карманах, кроме последней бумажки – ее он всучил мне и долго упрашивал сесть и сыграть хотя бы один заход, ведь новичкам везет, это реальный факт. Я дал ему тыщу, он скормил ее аппарату и опять выпал из реальности. Мне понравилось в игровом клубе, там было красиво и уютно, приятный полумрак, никаких окон, чертовски умно придумано. Который час? День или ночь? Неизвестно. Еще говорят, что играть или не играть – это свободный выбор свободного человека. Только перешагни порог, и ты – несвободен, нет у тебя никакого выбора. Автоматы красивые, звуки издают дружелюбные, картинки яркие: полуголые девки, какие-то фруктики, забавные рожицы. Попросишь – принесут напитки, можно курить, тут же комфортабельный туалет. Не ходи никуда, оставайся с нами. Я тогда был немало удивлен, все-таки Поспелов всегда казался мне критично мыслящим человеком с хорошими способностями к самоконтролю. Я протягивал ему одну купюру за другой, он засовывал их в щель и продолжал, бормоча: «Подожди, сука, сейчас ты у меня все сделаешь», – а «сука» продолжала мелодично звенеть и наебывать моего школьного друга. В конце концов я закрыл ему кредит и вытащил из заведения едва не силой, проводил домой, а потом шел по пустому своему маленькому городу, смущенный и грустный. Человеку нужна свобода, но нельзя оставлять человека один на один с нею. Вот вам вопрос: кто менее всех свободен? Кто самый несвободный субъект в мире? Заключенный в тюрьме? Инвалид в коляске? Задавленный нуждой и долгами многодетный папаша? Нет. Самого несвободного мы найдем среди лучших сынов человечества, героев, мировых знаменитостей. Самый несвободный человек – это космонавт. Он даже покакать нормально не может. Поесть, помыться – очень сложно. Постоянный страх: вдруг камень пробьет борт корабля и через дыру улетучится воздух? Давайте выпихнем космонавта на территорию абсолютной, безграничной свободы, величайшей свободы во Вселенной: в открытый космос. Что произойдет с нашим парнем? Правильно: с одной стороны своего тела, на солнце, 1 где плюс сто градусов, чувак изжарится, а с другой стороны, в тени, где минус сто, – замерзнет, после чего обратится в кровавый пузырь и лопнет. Абсолютная свобода есть гибель, она взрывает человека изнутри.

Интересно, подумал я, покупая Поспелову третий кофе, а как ему живется сейчас, ведь все игровые заведения закрыты? Мучает ли его зависимость? По нему не скажешь, что его что-то мучает. Скорее всего, никакой зависимости не было – так, легкое помрачение сознания, тяга к красивой жизни, упрямая вера в чудо, ведь кто-то же выигрывал там, и много выигрывал. Это ради таких, как он, государство запретило азартные игры. Не ради профессионалов – те играли, играют и будут играть, – а ради случайных людей. Система позаботилась о моем школьном друге, и его жизнь упорядочилась. Ненамного, но стала лучше. Еще два, три, четыре грамотных, здравых закона – и он, Поспелов, перестанет думать о баррикадах. И многие люди его типа тоже перестанут.

– Сменим тему, – сказал я. – Революцию обсудили – давай теперь о бабах.

– Нет, – решительно ответил он. – Бабы надоели. Лучше про революцию.

– Не хочу про революцию. Хочу про баб. Бабы главнее.

– Согласен. Революция – это всего лишь революция, а бабы, – Поспелов поднял вверх палец, – это...

– Помнишь Таню? – спросил я.

– Твоей жены подругу?

– Конечно.

– Мы с ней иногда видимся. Она приходит к жене красить волосы. Она тебя тоже помнит. Пятнадцать лет прошло – а помнит.

– Передавай привет, – деловито сказал друг. – Кстати, я б с ней увиделся.

– Лучше не надо. Она теперь вот такая, – я развел руки в стороны. – Диабет, целлюлит, двое детей, пьющий муж выбил зубы. Ищет денег вставить новые.

– Хо! – воскликнул Поспелов, отодвигая кофе. – Говорил же – лучше про революцию. А ты – бабы, бабы.

Десять дней все шло отлично. Беглец от коммерции подъелся на маминых куриных супчиках, пропитался провинциальным кислородом и даже написал рассказ, двенадцать лет как задуманный, в главной роли – воробей: на протяжении семи страниц он страдает в февральской Москве от холода, голода и кошек, а на восьмой странице находит замечательное окно, куда чья-то добрая рука ежедневно насыпает хлебного крошева; на окне решетка, рука принадлежит заключенному. Писал по два-три часа, в сумерках, потом шел гулять – но постепенно прогулки перестали радовать. Даже в самое людное вечернее время улицы казались полупустыми. Я стал непроизвольно оглядываться. Публики слишком мало, где она? Может, что-то случилось? Война, дефолт, атака террористов, инопланетное вторжение? Слишком бедный звуковой фон угнетал. По ночам мир пребывал в немоте – только прошепчет что-то листва, колеблемая ветром, пролает пес свою жалобу или пролетит машина, обдавая пространство шансоном, как водой из лужи.

Так мои нервы требовали возвращения назад, в большой город, в людское бурление, им не хватало толпы, какофонии, толчков в плечи и спину, касаний, взглядов, обрывков разговоров на многих языках. За десять дней никто не наступил мне на ногу, никто не поинтересовался, как пройти в Гамсоновский переулок, не попросил медных денег, не ударил, при неловком развороте, сумкой, набитой помидорами, или портфелем, набитым векселями давно лопнувших банков, или ридикюлем с торчащими музыкальными проводами, или рюкзачком с учебничками. Никто не проплыл мимо, в опасной бли1 зости, стуча каблуками, как некими копытцами, в облаке парфюма и запаха свежевыбритых подмышек (люблю этот букет). Ни разу не донесся звук сшибающихся на перекрестке машин, купленных по программе льготного антикризисного кредитования, или скороговорка менеджера, втирающего абоненту за оферты, акцепты и сроки валютирования.

Я уезжал вприпрыжку. Очень хотелось туда, где людей так много, что больше не бывает.

Мама опять не удивилась, папа тем более. Наверное, они хотели видеть сорокалетнего сына бодрым и загорелым, на новеньком джипе, а сын даже не стал брать такси до вокзала, подхватил торбочку с плюшками для внука и пошагал себе.

Назад, в муравейник, в людской океан. В Москву, в Москву, куда мне без нее.

На Курском вокзале решил съесть сосиску в тесте или что-либо в этом роде. Не то чтобы я был голоден, но решил, что пора приучать себя к пище простой и некачественной, к субпродуктам и фастфудам. Денег у меня было совсем мало (не с собой, а вообще), и деньги мои находились, прошу прощения за пошлость, в обороте. В лавке. Забрать их оттуда – значило сразу погубить дело; я давно уже решил, что если и буду забирать свой жидкий капитальчик, то понемногу, частями, с единственной целью: чтобы сохранить минимально пристойный уровень жизни семьи. Машина жены по-прежнему будет стоять на охраняемой стоянке, а сын – иметь неограниченный доступ в Интернет.

Денег хватало, чтобы протянуть несколько месяцев, не ущемляя домочадцев, – за это время надо найти себе новое занятие.

Что касается собственного, моего личного уровня жизни, я на нем никогда не торчал. Слишком часто у меня периоды нужды сменялись периодами достатка и наоборот.

На первом этаже вокзала, в гулком зале с высокими – услада мегаломана – потолками, есть несколько опрятных закусочных, приспособленных для быстрого проглатывания пищи в положении стоя. Я приобрел нечто вроде хот-дога и стал, жуя, прикидывать, а не получится ли у меня жить на доходы от книг, но тут же бросил подсчеты – все было давным-давно подсчитано с точностью до рубля: надо делать по книге раз в полтора месяца, выдавая роман каждые сорок–пятьдесят дней, по десять томов в год; я так не умел.

Неподалеку мелькнуло смутно знакомое лицо в обрамлении ржаных кудрей – я узнал протеже Славы Кпсс, нового грузчика Влада, и отвернулся. Не люблю случайных встреч с малознакомыми людьми. Но должник моего тюремного приятеля – в разношенных ботинках, мягких джинсах, с рюкзаком за тощими плечами – продолжал маячить в поле зрения, приблизился к прилавку едальни, купил сендвич – между прочим, самый большой, сам я несколькими минутами ранее пожалел денег на такой сендвич, – подошел к моему столу и только потом заметил меня.

– Привет, – сказал я.

Он поздоровался и улыбнулся, но я понял, что он смущен и даже раздосадован.

Современную молодежь вообще легко просчитывать, особенно девочек, но и мальчики тоже недалеко ушли; эмоции компьютерного поколения просты и однозначны, набор их невелик, юное поколение слишком привыкло обмениваться «смайликами» и телефонными записочками-эсэмэсками; в общем, я сразу понял, что Владу не понравилась неожиданная встреча.

– Куда-то едешь? – спросил я. 1

– Собираюсь. Приценивался к билетам.

Он посмотрел на меня, я – на него. Овладев собой, он несколько секунд удерживал на лице нейтрально-вежливое выражение, а потом сделался немного озадачен: по правилам классового общества я – его наниматель и работодатель, то есть буржуй-эксплуататор, – должен был питаться не в вокзальной буфетке, а в ресторане с крахмальными скатертями.

Ел он хорошо, жадно, но не грубо, и, когда проглотил очередной кусок, тихо произнес:

– Вы не думайте ничего такого. Я никуда не уеду, пока не рассчитаюсь со Славой. И у вас на фирме не задержусь. Еще два-три дня – и уйду.

– А что будет, – осведомился я, – через два-три дня?

– Приедут друзья, я у них возьму – и все верну.

– Знаешь, – сказал я, – мне все равно. Фирма теперь не моя, я там никто. Так что можешь ничего не объяснять.

– Странно. А Саша сказал, что главный – вы.

– Саша Моряк сказал тебе, что я главный?

– Да.

Ах ты, черт, подумал я и пробормотал:

– Ладно. Разберемся.

Какое-то время молча жевали.

– Влад – это что? – спросил я. – Какой полный вариант?

– Ладомир, – ответил он. – Но лучше – Влад.

– Понимаю. Иначе все переспрашивают.

– Не в этом дело, – усмехнулся обладатель редкого имени и шумно подул в пластмассовый стаканчик с кофе. – «Ладомир» – звучит слишком пышно.

Ага, подумал я, паренек неглуп и образован. Нечасто услышишь в разговорной речи это «пышно». Даже неглупый и образованный обычно скажет не «пышно», а «пафосно». Сейчас у них это ругательный эпитет. Пафос не в моде.

Он был весь внутри себя. Услышав вопрос, вынырнет, ответит – и тут же назад. Типичный малый «на своей волне». Обыкновенное молодое лицо. Юношеский жир уже сошел, а мужицкое твердое мясо еще не наросло. Приятная русская внешность: высокий лоб, правильный длинный нос, грубо вырубленный подбородок, глубокие глазницы. Длинная шея в жилах. Смышленый взгляд. На запястье левой руки три розоватых поперечных рубца.

– Что у тебя со Славой? – спросил я.

– Ерунда, – аккуратно ответил он. – Не важно.

– Слава, – сообщил я, – жесткий человек. Попасть под Славу Кпсс – все равно что попасть под паровоз.

– Я разберусь, – спокойно сказал Влад. – Вы не думайте, я не создам проблем... Вы, кстати, извините меня.

– За что?

Он посмотрел смело.

– Вам не нужен был грузчик. Те двое, что есть, вполне справляются. Вы взяли меня, потому что не хотели отказывать Славе. Он попросил вас об услуге, да?

Я усмехнулся. Противник всего «пышного» насмотрелся фильмов про итальянскую мафию.

– Почему ты извиняешься за Славу?

– Потому что ситуацию создал я, а не Слава.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать шесть.

– Семья есть?

– Жена, – сказал он, мгновенно повзрослев на несколько лет. – И мама, – тут взрослость с него слетела. – Еще отец, но я его редко вижу.

– Жена есть, мама есть – почему ты не найдешь нормальную работу?

Он ухмыльнулся. Мне показалось – снисходительно.

– У меня есть профессия. Я электрик, хороший. С 1 дипломом. Допуск – десять тысяч вольт. Я приезжаю в

октябре – и сразу устраиваюсь на работу. По специальности. До апреля работаю. Увольняюсь, беру жену и опять уезжаю.

– Куда?

– Куда-нибудь, – с улыбкой ответил он. – В этом году на Байкале был. В Архангельске. В Амстердаме. В прошлом году – в Индии и в Карпатах. На Камчатке. В Кенигсберге два раза был.

– Теперь это Калининград, – поправил я.

– Все говорят – Кенигсберг.

Я посмотрел на его старые ботинки и вдруг понял, что это настоящие бродяжьи ботинки: крепкие, некрасивые и удобные.

– Интересно. Ты, значит, путешественник. И как? Гоа-синдром не мучает?

– Нет, – спокойно ответил Влад. – Я не люблю Гоа. Грязно там. Опять же все удолбаны, а так нельзя.

– Да, – согласился я, – когда все удолбаны – это неправильно. Нужна пропорция. Между удолбанными и неудолбанными.

Бродяга-электрик кивнул и заметил:

– Есть места получше Гоа.

– Расскажи. Я вылечу завтра же. С билетом в один конец.

– Не расскажу, – сухо сказал Влад. – Только для своих.

Ага, пронеслось в моей голове. Значит, я ему не «свой». Печально.

– Понимаете, – продолжал он извиняющимся тоном (уловил, стало быть, мое неудовольствие), – сейчас есть плохая тенденция. Два-три года катаешься в тихое место, на четвертый год приезжаешь – а там уже помойка. Мусор, наркотики, рейв-пати и так далее. Этого не люблю я. Русские опять же...

– Да, – согласился я. – Страшен русский туризм, бессмысленный и беспощадный. Так ты что же, весь мир объездил?

– Не весь. Да и не было такой цели.

– А какая, – сразу спросил я, – у тебя цель?

– Сейчас – не знаю. Думаю. Была цель – поездить. Семь лет ездил я. Сейчас понимаю: хватит ездить. Теперь меньше ездить буду. Что-то другое поищу. Мыслей много. Может, учиться пойду.

– Учеба стоит денег.

– Деньги можно заработать. Не хватит своих – жена поможет.

– Она тоже работает?

– Конечно. Только она не в Москве живет. В Перми. С мамой. А я осень и зиму – в Москве. Снимаю комнату, пополам с другом.

Интересно, как он в свои юные годы обходится без жены, подумал я. С октября по май. Однако глумливое любопытство сменилось уважением; парень, безусловно, был счастлив в браке, и жена его наверняка такая же: улыбчивая, спокойная и внутренний мир для нее гораздо важнее внешнего.

Влад аккуратно поставил пустой стаканчик на стол и засобирался; я поймал себя на том, что не хочу заканчивать разговор, и спросил:

– Значит, ты полгода копишь, а потом по миру ездишь?

– Это просто, – ответил он. – Курица – сто рублей, хватает на два дня. Бывает, и на три. Ну, чай и хлеб. Это две тыщи в месяц. Остальное откладываю. Музыку, фильмы с Интернета скачиваю. Здоровье берегу – лекарства дорогие... В метро лишний раз не пойду – пешком приятнее...

– Молодец, – сказал я, ощущая зависть. – А вино, ку1 рево?

– Вино не люблю я, – просто ответил Влад. – Иногда травки у отца возьму, покурю. Раз в год.

– Травки? У отца?

– Ну да. Он ее сам выращивает. Он хиппан. Олдовый. Это он назвал меня Ладомиром.

– Ах вот что, – с облегчением сказал я. – Ты, значит, потомственный хиппи.

– Нет, – возразил Влад. – Я не хиппи. Вырос в системе, это да. Но не хиппан я. Не разделяю взглядов. Извините, но мне пора. Завтра в десять я буду на рабочем месте, как обычно...

– Сказал же, мне все равно.

Потомственный хиппан улыбнулся мне так, словно Миронов и Саша Моряк предупредили его: «Андрей будет отнекиваться, уверять, что он не глава фирмы, но ты его не слушай, он не в себе».

Камчатка, подумал я. Карпаты. Амстердам. Кенигсберг. У парня неплохой масштаб. Я мегаломаньяк, я уважаю масштабных чуваков. Когда мне было двадцать шесть, я не думал про Амстердам. А думал о том, как унести ноги от Генеральной прокуратуры.

Что-то в нем было фундаментальное, в этом Владе. Малый не напрягал вселенную, и вселенная не напрягала его. Я бы хотел так жить.

Глава 2. 2001 г.Звезды на погонах и коньячных этикетках

В ноябре, после двух недель в Грозном, прилетел домой. Уже зная, что больше не вернусь в Чечню. Моя война закончилась. Как там у Джона Леннона? «Война закончена, если ты сам этого хочешь». Ну Джону Леннону – идолу – было проще. Его слушали миллионы. Его подняла на гребень молодежная революция шестидесятых. Та самая, последняя великая мировая революция. Бунт детей против родителей. Дети победили. Отвоевали себе игрушку. Поиграли – надоела; бросили. Игрушка называлась «весь мир».

Спустя сорок лет их потомки – дети детей – мирно жрали попкорн по кинотеатрам. Конечно, не все, но большинство.

Из аэропорта ехал на такси, сидел в подванивающем собачьей мочой кресле, слушал косноязычный (отчего они все так дурно говорят на родном, великом и могучем? чечены и то лучше владеют) монолог драйвера: череда неоригинальных жалоб, сцепленных меж собой надежно, как вагоны. Грубо думал: тяжело тебе жить? Ну влезь тогда в петлю или вены вскрой; а не можешь, так живи дальше, молча, спокойно, никто тебя не заставляет вращать руля по четырнадцать часов. Крепче за шоферку держись, баран.

Не люблю жалоб и жалобщиков. Не терплю нытья, стенаний, вздохов. Уныние кажется мне противоестественным. Дети, например, не страдают унынием. Зайди в детский сад. Обнаружишь шум, гам, беготню и хохот. Никакого уныния. Оно появляется потом, в двенадцатьтринадцать, когда набухают железы, когда кружится голова и волосы лезут, оно прямо связано с грехопадением, оно и есть грех, смертный; оно и есть смерть.

Об этом я молчал, а вслух – как раз задан был вопрос, откуда я прилетел в стольный город, – зачем-то сказал, что вернулся с войны.

Водила издал уважительные звуки.

И вроде не наврал, я действительно с войны возвращал2 ся. Только сам не воевал. Видел, но не стрелял. Поэтому

стыдно стало. Несильно стыдно, так, по касательной проехало, наподобие эмоциональной щекотки, а все равно стыдно.

Замолчал, смотрел в окно, на бурление толпы. Отвык от цивилизации, чувствовал неуют. Знобило даже.

Небоскребы. Столбы, трубы, мачты. Рекламная цыганщина. Людские водовороты. Рев и грохот. Мосты. Шикарные дороги. Цивилизация – это и есть дороги. Гладкость и ширина дорог особенно бросились в глаза. Вспомнил поруганные танковыми траками чеченские проселки, где обочины чреваты взрывами; вздохнул.

Дороги хороши. Ничем не хуже, например, греческих дорог или же испанских. Даже лучше. Просторнее и прямее.

Слишком просторные и прямые. Слишком много слишком красивых машин, слишком быстро везущих слишком ярких женщин. Да! Дороги – чепуха по сравнению со здешними женщинами! Там, в Грозном, они в свои тридцать пять уже семь раз родили, и тела их разрушены. А тут – Москва! Голые плечи, ноги, спины, животы; стринги, wonderbra, пирсинг, ботокс, коллаген, фитнес, педикюр, тотальная эпиляция; сухой мартини, тонкие «вог» с ментолом; в десять утра четырнадцатилетние девочки прилюдно лакают пиво и матерятся так, что желание отрезать им язык и губы возникает внутри тебя просто и естественно, как если бы речь шла о мытье рук перед едой.

Прожаренный солнцем человек с окраины, горец, гость из колонии, не может любить этот город. Неряшливо большой, нелогично просторный. Немерено асфальта, камня, железа и огней. И блядей. Особенно блядей. В исламе блядство побеждено, а среди православных процветает. Терпимы православные.

Захотеть завоевать – да. Захотеть ограбить – да. Убить мужчин, взять женщин. Но не полюбить. Разница чересчур велика. Там хижины, здесь дворцы. Там перебои с водой, здесь фонтаны и джакузи. Там драка за землю, здесь суета, понты, дисконтные карты. Приморенному провинциалу нечего сказать местным, снобливо пыхтящим. Разве что процитировать ныне забытого классика:

»Сдохнете от кокаина без наших сабель».

Вечером, радикально отмокнув в ванной и опрокинув добрую рюмаху, долго курил я гашиш, пока не обкурился до состояния прострации; был у меня афганский пластилин, жирный и мягкий, маленького шарика хватало, чтоб достичь состояния запредельного глубокомыслия. Нет, я не привез наркотик из Чечни, я не был так глуп; здесь купил, в столице. Курил не от страха, не от облегчения, что живым вернулся, а курил для полноты жизни. Бродил по квартире, один, вяло плавал в оранжевой закатной волне, плещущей в окна. Отсвечивали поверхности, какие-то стаканы и флаконы за стеклами шкафов; мебель у нас с женой старая, тещей подаренная. Полированные слонопотамы брежневской эпохи. На новую обстановку денег нет.

Было воскресенье, Москва отдыхала, я тоже. Дрочил пульт от телевизора.

Тридцать пять каналов. Я курнул, я полулежу, я потребляю. Я только теперь понял, что за долгие столичные годы пережрал первоклассной информации. Именно первоклассной, несмотря на визги либералов о зажиме свободы слова. Братья мои, слово всегда свободно. Есть страны, где ради свободы слова рубили головы королям за двести лет до того, как Юровский вставил патроны в свой маузер. Не нравится тебе РТР – купи тарелку, и можешь нон-стоп зырить хоть CNN, хоть BBC. Нет денег на тарелку, не знаешь 2 английского? Заработай, выучи. Хули стонать?

В Грозном ловился только второй общесоюзный канал. Реже – четвертый, НТВ. Город в низине, вокруг горы, мачту ретранслятора давно взорвали, прием плохой. Однако не в приеме беда, а в дефиците приемников. Телевизоров не было, все разбиты, сожжены либо украдены мародерами. Плохо и с электричеством. Телевизор – в одном доме из десяти. И в этот дом, ближе к вечеру, собирались по двадцать человек соседей и родственников, иные приходили за километры, кое-кто в комендантский час, с риском быть арестованными или даже подстреленными – только для того, чтоб посмотреть новости.

Информационный голод ничем не легче физического. Человек хочет знать, что он не один, тогда ему не так страшно жить. Ему нужны доказательства, хотя бы в виде рябой черно-белой картинки, что помимо в лоскуты разорванной Чечни есть другие республики, страны и континенты, где люди едят не только бараньи мозги, а дети играют не только автоматными гильзами.

На рынке продавали некие газеты, ростовские, дагестанские, месячной, двухмесячной давности – пользовались устойчивым спросом. Я привозил столичные журналы – вайнахи из охраны мэрии занимали очередь.

Терзаю пульт. Смотрю ток-шоу. Смеюсь. Человек с кругозором лобковой вши прыгнул под объектив – втирает мне, как я должен жить. Навозными мухами звенят земские эпитеты: возмутительно, незаконно, безобразно. Успокойся, дружище! Твоя проблема незаконных платных парковок на территории Центрального округа – не проблема. Катайся на метро, это необычайно демократично. А то пешком пройдись. Проблема в том, что в стране сто сорок пять миллионов, из них сто желают поселиться в Москве. Ubi bene, ibi patria. Поговорка, да, гнилая, как аппендицит, – но она есть.

Где хорошо, там и отечество.

Но я не об отечестве – оно пока со мной. Отечество славлю, которое есть, за то, что заставило вовремя сесть. Я его люблю. Может быть, когда-нибудь оно тоже меня полюбит.

Война никогда не снилась мне – очевидно, потому, что на мне нет крови. Но часто вспоминалась вечерами, если напивался. Закрывал глаза и видел: площадь, фасад дворца генерала Дудаева; балкон, где он стоял, принимая парады, показывая своим подданным портативный автомат «Борз» местного производства; стена из бетонных блоков; солнце насыщенного темно-желтого цвета, такого нигде нет; пыльные автомобили и черные женщины, их около сотни. Вдовы более спокойны – они пришли просить какой-то работы; те, у кого бесследно исчезли мужья или сыновья, отличаются, на их лицах предчувствие ужаса – но и надежда, упрямое нежелание верить в худшее. В руках какие-то листки, справки, жалкие казенные бумажки. Сегодня мэрия не принимает. И вчера не принимала. Но они приходят все равно. Они атакуют любого, выходящего из здания, особенно тех, кто одет в гражданское. Мне страшно выйти, мне нечем им помочь, я давно раздал все свои деньги, а ходить по военным комендатурам в поисках пропавших без вести практически бессмысленно: ни один военный чин никогда не уважал и не будет уважать гражданского чина.

Моя война закончилась, вместо звезд на чужих погонах я теперь считал только звезды на коньячных этикетках.

Я не увольнялся официально – просто отключил телефон. Удостоверение оставил на память. Как там у Вознесенского: «Где ваши, сенатор, люди? Исчезли, урвав караты». Почему-то все думали, что я урвал караты. По2 чему-то все думали, что я поехал туда ради денег.

Понятно, мне следовало сразу подсуетиться и найти в Москве хорошую работу. Нацепить галстук, надуть щеки. Все-таки я почти год мотался меж центром и окраиной в качестве помощника первого лица республики, это довольно высокий номенклатурный уровень, я мог бы осесть в любой корпорации, в банке. Везде, где требовались грамотные, умные люди с подвешенным языком. Скрытные и уравновешенные циники-практики. Мои акции стояли высоко. Надо было всего лишь составить резюме, пойти и продать себя. Но не пошел, не продал. Я не умел составлять резюме и продавать себя. Я вообще никого никогда не продал – и себя не стал.

Знакомые пребывали в уверенности, что Рубанова возят на черном джипе с охраной. Еще бы. Пресс-секретарь мэра Грозного! Тем временем Рубанов сидел в Москве и скромно бухал на кухне; надвигалась зима, он мучительно размышлял, куда ему податься.

Я не мог себе представить, что пойду искать работу. Я считал себя звездой, я последовательно сменил три звездных статуса – крупного бизнесмена, крупного преступника и политической шишки. Два года назад меня показали по телевизору: в наручниках, на фоне зала суда. Месяц назад меня опять показали по телевизору: в черной куртке, на фоне бронетранспортера. Теперь я сидел и сам от себя охуевал, мне было понятно одно: я не совсем такой, как другие; что бы я ни делал, в конечном итоге меня покажут по телевизору. Как злодея или героя. Не важно. Очень хотелось и дальше играть по-крупному. Не ради славы – ради ощущений. Мне всегда было положить на славу, она недорого стоит.

Я курил по две пачки в день и вынашивал монографию «Искусство информационной войны».

Однажды сын-первоклассник пришел из школы и спросил: «Папа, а где ты работаешь?» Я отшутился: сообщил, что продуваю макароны. Начальник макаронопродувательного цеха на макаронной фабрике. Оказалось, все серьезно: классный руководитель обязал всех детей уточнить профессии родителей. Мальчишка в точности передал информацию и произвел фурор.

Тем временем супруга незаурядного героя становилась все более раздражительна. Она спрашивала, что дальше, – незаурядный пожимал плечами. Она намекала насчет денег – незаурядный цитировал известную фразу Березовского: «Деньги были; деньги будут; сейчас денег нет». Герои презирают деньги, они не умеют конвертировать героизм в наличные.

Она говорила: иди работать. Я говорил: куда? Она говорила: куда-нибудь. Я отвечал: хорошо. Она говорила: чего же ты не идешь? Я говорил: докурю и пойду. Так прошла зима.

Если бы я был моей женой, я бы выгнал незаурядного еще в феврале, но она терпела до апреля. Звезда бизнеса, криминала и политики дымил трын-травой, как ямайский хулиган, вонял пивом, спал по двенадцать часов и редко менял носки. Претензий в свой адрес не принимал. Герои – вне критики.

В тот год время героев понемногу закончилось. Чечню замирили, новый президент набрал силу. Я выходил на улицу, смотрел вокруг – герои исчезли. Спрос на незаурядность резко упал. Стало выгодно быть заурядным. Система разворачивалась к людям: вставай в стойло – и будешь защищен. Москва хорошела, недвижимость дорожала. Открывались бары и бильярдные клубы. Больше не нужно было лететь четыре часа на самолете, в Париж или Прагу, чтобы хорошо провести время, отдохнуть и расслабиться. Я перестал пить водку на кухне. Новый 2 век, новые возможности – иди в бар, садись и отдыхай. В нужный момент подойдет девчонка, улыбнется, уберет пустой стакан, принесет полный. Хочешь покушать – пожалуйста. Кончились сигареты – вот тебе сигареты. Насвинячил – никаких проблем, за тобой уберут. Приходите еще.

Бывший герой, ныне барфлай, теперь являлся домой только переночевать. Он все ждал, когда откроют особенные бары, где можно не только посидеть за стойкой или за столом, но и прилечь. Где-нибудь за занавесочкой, на диванчике. Говорят, подобные заведения есть в азиатских странах. Но ресторанная культура моей родины развивалась по западному образцу: твердые табуреты, узкие деревянные скамейки. Наш герой не нажил на жопе жира и, бывало, сильно страдал, после третьей или четвертой, когда так нестерпимо хочется подпереть щеку кулаком.

Иногда тянуло что-то написать, в голове крутились слова-кремни, высекающие друг из друга оранжевые искры при соударении, – но я уже давно был натренирован, я выключал это, выбрасывал из головы. Литературой не прокормить семью. Нечего и пытаться. Стоит только шагнуть туда, и она, литература, поглотит меня полностью, заставит посвятить все время, все силы. Среднестатистический литератор порхает бабочкой и ни за что, кроме своего текста, не отвечает. Захотел – напился пьян, захотел – в Америку уехал. А я слишком привык жить под нагрузкой. Так, чтобы на меня рассчитывали. Чтобы говорили: слава богу, у нас есть Рубанов; он не подведет; все упадут – Рубанов останется стоять.

Литераторы казались мне детьми. Я пытался читать книги «современных отечественных авторов» – это были опусы чуваков, редко покидающих свои диваны. Талантливые – иногда очень – сочинения бесхарактерных сочинителей. Я звонил Миронову в Таганрог, спрашивал, читал ли он нашумевший роман такого-то. Миронов отвечал коротко, в своей манере:

– Читал.

– И как тебе?

– Эякулят.

И я думал: когда-нибудь, судя по всему, я напишу, что хотел. Две или три книги напишу. Они есть, где-то на той стороне; закрывая глаза, я могу их прочитать; их надо просто перенести оттуда – сюда. Но однажды кто-то умный, критично настроенный, кто-то совершенно беспощадный прочитает их – вдруг скажет то же самое? Избави бог.

В уютном трактирном полумраке, после пятой дозы, особенно если утром курил гашиш – а я курил гашиш всяким утром, – мне стало хотеться чего-то решительного. Разрезать себя, рассмотреть изнутри. Вынуть сердце, легкие, желудок. Внимательно изучить. Что со мной не так? Ведь явно что-то не так. Может, кровь неправильная. Например, зеленая. Или каких-то других соков недостает, или, наоборот, избыток, или не та пропорция? Вскрытие, думал я, поднимал глаза, и некрасивый седой человек за соседним столиком, бодро жующий мясцо, удивленно смотрел на меня, озаренного догадкой. Вскрытие покажет, да.

Рвался к деньгам – не прорвался. Рвался к мщению – не вышло. Рвался в бой – не пустили. Смотрю в зеркало – вроде бы смышленая рожа. Где подвох, какая такая бракованная деталь сидит во мне, мешает осуществить хоть одно начинание?

Разрезать. Разрезать. Когда заклинивает оружие, его разбирают и смотрят. Может, сточило боек? Может, надо смазать? Может, надо выбросить и раздобыть новое?

В самой середине весны ушел из семьи. Формально меня выгнала жена, по существу, решение принял я сам. 2 Спровоцировал скандал и хлопнул дверью.

Я поступил правильно. Меня никогда не было рядом с женой, я все время сидел в офисе, в тюрьме, в мэрии Грозного, черт знает где, а возле собственной подруги появлялся только в промежутках – как правило, пьяный и погруженный в собственные изощренные думы. А она была легким и жизнерадостным существом, ей хотелось цветов, фруктов и музыки – не всегда, разумеется, не каждый день, но, предположим, два раза в месяц; ей бы подошел кто-нибудь вроде обаятельного, легкого на подъем Поспелова, крупного мастера произносить тосты и рассказывать всякие истории.

Однако и бессмысленное светское безделье ее не интересовало. Иногда, собрав два чемодана сложной парикмахерской химии, Ирма выезжала на модные показы, причесывать моделей или в апартаменты эстрадных звезд, стричь и красить дивам гривы, она неоднократно давала интервью центральным каналам как «эксперт в области индустрии красоты» – но нравы в индустрии красоты не отличаются красотой, и постепенно моя жена стала попросту брезговать работой со «звездами», ибо не родилась ни сплетницей, ни интриганкой, ни дурою наивною, ни тщеславной сучкой и всегда могла сказать в лицо любому влиятельному охуятору все, что о нем думает. Порядочным девушкам с большим чувством собственного достоинства нечего делать ни в шоу-бизнесе, ни в светской жизни, даже если у них длинные ноги и огромные зеленые глазищи.

Ее спутник жизни за какие-то пять лет превратился из холеного финансиста – собирателя антиквариата и знатока льняных тканей – в немногословного безработного пьяницу, который вел себя так, словно непрерывно сам себя пережевывал и выплевывал. Весь мятущийся и байронический, он гордо ждал предложений по работе. Может быть, звонков из Кремля. Но из Кремля ни хуя не звонили, анаша кончалась, коньяк был дорог, а водку он аристократично презирал. Нервишки его шалили, он много спал, но почти ничего не ел. Варил себе овсяную кашу на молоке, поздним вечером, когда семья уже смотрела третий сон, чтобы самые близкие люди не видели его позора, – и питался. А потом и сам падал на свой тоскливый диванчик в дальней комнате. От такой еды за три месяца выросло у него отвратительное вялое брюшко иждивенца, маленькое, но особенно заметное по контрасту с худыми руками и шеей; бойтесь плохой физической формы, господа, если хотите, чтобы ваши жены вас уважали.

Я ничего не мог ей дать, я свалил. Слава богу, было что кинуть на стол – ключи от машины. Когда уходишь от женщины, надо ведь кинуть на стол какие-нибудь ключи, от машины, от квартиры, от особняка в Антибе или от ржавого железного гаража в бидонвиле близ Медведково.

Была полночь, апрель. Фиолетовый воздух, быстрые низкие облака. Шел пешком. В моей жизни многое произошло в марте и апреле. Миронов, старый пьяница и язвенник, утверждал, что это нормально. Люди с поврежденной психикой склонны к решительным поступкам именно в межсезонье.

Мокрый мусор поверх тощих черных сугробов. Собачье дерьмо. Я не говорил, что Москва – город собачьего дерьма? Бывшая столица полумира теперь загажена болонками мещан. Почему я до сих пор люблю это место? Не знаю. Не умею иначе.

Купил флягу пойла, прогулялся. На перекрестке меня, одинокого и подозрительного, остановил патруль. Изящный милиционерчик попросил паспорт. Я предложил ему хлебнуть, он отказался.

– Старшина, – спросил я, – мы где-то виделись?

– Вряд ли.

– Ты случаем в Чечне не поучаствовал? 2

– Нет, – ответил патрульный, дернув плечами в смысле «еще чего не хватало». – А ты что, поучаствовал?

– Можно и так сказать.

– Иди домой. А то привлеку за распитие.

– Ладно, – сказал я и пошел.

Добрел до набережной. В получасе ходьбы от моего дома течет река, здесь же – пологий горб марьинской эстакады, ночью украшенный гирляндой огней. Немного банально, как в американской мелодраме, – меланхолия на фоне Бруклинского моста или как там его – но ничего не поделаешь: и мост был, и меланхолия.

Поднял воротник, устроился на холодном камне.

Мегаломану нелегко в семейной жизни. Мегаломану вообще нелегко. В тоталитарных обществах мегаломания поощряется, из каждого мальчика растят великого героя, из каждой девочки – верную подругу великого героя. Но в демократиях, где каждый живет для себя и частная жизнь объявлена приоритетом, мегаломаны не находят выхода своей энергии, страдают и превращаются в психопатов и бомбистов. Допустим, я – типичный тоталитарный мегаломан, вынужденный приспосабливаться к демократической скуке.

В юности мегаломан не имеет проблем. Он ведет себя так, словно весь мир – его вотчина. Молодые мегаломаны – очень страстные мужчины, и женщины дают им с удовольствием. После соития, в минуту интимной откровенности, мегаломан делится с женщиной своими планами, и женщина опять дает ему, теперь уже из уважения к его решительности и фантазии. Далее мегаломан женится, выбирая себе либо самую яркую женщину, либо покорную и тихую скромницу. Середины не бывает. И яркие, и покорные вприпрыжку бегут замуж за мегаломана – еще бы, ведь он обещает им весь мир! Он обещает с чистой душой, он с детства полагает вселенную личной собственностью и ждет только одного – момента, когда можно будет оформить права владения.

Мегаломан сразу, в первые же месяцы совместной жизни, резко поднимает самооценку своей подруги, и это лучшее время их семейной истории. Оба убеждены в том, что им предначертано великое. Они становятся снисходительны к людям и меняют круг общения. Оба необычно одеваются и ведут себя экстравагантно. Она его ревнует, а он не способен ревновать: зачем, если он и есть самый лучший и первый? Менять его – великолепного – на заведомо более вялого и скучного самца? Глупо, дико, так не бывает.

Если жена – скромница, она полностью посвящает себя обслуживанию мужа и делает ошибку: муж понемногу начинает относиться к ней, как к мебели. Скромница переходит в статус бытовой рабыни и звонит маме, когда ее любимого Васю показывают по телевизору. В других случаях она переписывает его рукописи, как Софья Андреевна для Льва Николаевича.

Мегаломан очень быстр и добивается решительного успеха еще до того, как ему исполняется тридцать. Далее следует неизбежная катастрофа: получив мир в собственность, мегаломан не знает, что с ним делать, и сходит с ума: либо сразу, либо постепенно. Все его достоинства оборачиваются недостатками. Целеустремленность – жестокостью, решительность – грубостью. Как эгоцентрик, он во всем винит только себя и мучается, а про жену забывает. Она никак не может облегчить его страдания, ибо его жена – всего лишь его жена, она ни при чем.

Беда в том, что любовь, отношения, чувства не сильно интересуют мегаломана: он слишком занят сложными переговорами со вселенной, которая то ли принадлежит ему, то ли нет. Он уважает, ценит и жалеет жену, а себя презирает; это важный момент, и не всякая подруга способна понять несчастного.

Она часто обвиняет его в черствости, но это ошибка. Мегаломан очень чувствителен, но скрытен, его самообла2 дание велико, он все чувствует, однако не показывает виду.

Потом мегаломан погибает. В тридцать, в сорок или чуть позже. Мир, принадлежащий ему по праву, у него либо крадут, либо силой отбирают более продвинутые мегаломаны – в других случаях он сам отдает его. Швыряет в толпу: нате. Он может погибнуть физически либо духовно, переродившись в нечто другое. При этом жена, если она еще есть, вынуждена наблюдать все безобразные стадии превращения блестящего мужчины, поэта и воина, в клиента психиатрической клиники.

Помочь нельзя.

Бывает, мегаломан очень крепок и пытается договориться с собой и мировым порядком. Идет на уступки, маневрирует, держится, использует благоразумие. Чтобы разобраться в себе, он уходит от жены, покупает флягу коньяку со звездами на этикетке, идет ночью на набережную, садится на холодный камень и смотрит, как черная вода играет желтыми пятнами света уличных фонарей.

Он не понимает, в чем его проблема. Ведь у него никогда не было проблем. Он прокусывает себе руку – складку кожи повыше большого пальца, – но почти не чувствует боли. Слизывает кровь. На вкус она как настоящая, а цвета в темноте не видно. Он хочет прокусить глубже и сильнее, но понимает, что это глупо. Нужен инструмент, лезвие, нужен яркий свет и уединение, тогда можно спокойно разрезать себя и посмотреть, что не так.

Глава 3. 2009 г. Лошади, козы и травма на производстве

Миронов оторвал взгляд от разложенных бумаг.

– Ага, – сурово сказал он. – Явился. Заскучал без родного коллектива?

– Не дождетесь, – ответил я. – Налейте чаю, что ли.

– Не нальем, – произнес Моряк, углубленный в подсчеты: неловко надавливал кнопки калькулятора негнущимся указательным. – Нет чая. Мы с Мироновым пьем кофе. Чай пил только ты. Тебя нет – чая тоже нет.

– Ладно, – сказал я и огляделся.

В конторе царила идеальная чистота. Стол – бывший мой – был до блеска отполирован, но я все же заметил в углу небольшое пятно, взял с полки – бывшей моей – пакет с влажными салфетками, достал одну и устранил непорядок.

Впрочем, помещение лавки – бывшей моей, – даже освобожденное от пыли и грязи, выглядело безобразно. Тут был офис, да. Тут были компьютеры, бумаги, дыроколы, телефоны и висел на стене черно-белый лозунг «Arbeit macht frei», изготовленный мною в период беспробудного пьянства, а рядом красовалась «Почетная грамота борца за денежные знаки», выданная мною Миронову в тот же период, – но это был, наверное, самый безобразный офис на территории Москвы. Если бы сюда сейчас зашел мой бывший товарищ Михаил, с которого я когда-то предполагал снять кожу, он получил бы весомый повод для злорадства. Андрей претендовал на многое, Андрей считал себя мегаломаньяком, но так и не смог выбиться в хозяева жизни; правильно, значит, я поступил, обобрав Андрея до нитки, – так решил бы, наверное, Михаил; и был бы прав.

– К вам приятно зайти, – неискренне произнес я. – Наняли уборщицу?

Миронов оттолкнулся коленями и выкатился вместе со стулом почти в середину комнаты. Стул его был на роликовом ходу. 3

– Сами справились. Босс ушел – наша транснациональная корпорация вступила в новый этап. И мы это дело ознаменовали. Навели порядок.

Я сел в кресло, бывшее мое.

– Справляетесь?

– А тебе какое дело?

– Я серьезно.

Моряк усмехнулся.

– Справляемся.

– А тут что будет? – Я погладил пальцами столешницу, в тех местах, куда мои локти упирались почти семь лет. – Рабочее место простаивает.

– Тут ничего не будет, – ответил Миронов. – Это мемориальный угол. В память об основателе фирмы.

Я подумал и сказал:

– Плохая идея. Лучше посадить сюда какую-нибудь девушку. Босс ушел – хороший повод превратить эту берлогу в нормальное рабочее помещение. Чтоб чашечки были всегда чистые, а на стене висел календарь текущего две тысячи девятого года. А не две тысячи пятого.

– Насчет девушек, – нелюбезно заметил Миронов, – мы как-нибудь сами разберемся. Слышал, Саша? Он две недели отдыхал и теперь – вот: втирает нам за девушек.

Моряк кивнул и сказал, не глядя на меня:

– Навязал нам лишний рот, а теперь советует продолжать в том же духе.

– Ты про грузчика? – спросил я.

– Да.

– Он что, плохо работает?

– Нет. Он работает хорошо. Аккуратный юноша. Кстати, законопослушный. Попросил поставить ему печать в трудовую книжку. Только у нас нет для него работы. На прошлой неделе склад работал три дня. Кризис. Покупатель не идет.

– Черт с ним, с юношей, – перебил Миронов, закинул ногу на ногу и смерил меня взглядом. – И с кризисом тоже. Ты посвежел. По-моему, я наблюдаю даже загар...

– Три раза ходил в солярий.

– Круто, – оценил Миронов. – А зачем? Ты вроде не любитель.

Я сдул с мемориального стола пылинки.

– Ну... Денег теперь нет... И долго не будет. Отпуск на море мне не светит. Вот, решил напоследок поджарить морду.

– Что, совсем нет?

– Денег?

– Да.

– Почти. Все, что были, я разделил на девять частей – буду раз в месяц отдавать жене. Пусть думает, что я гдето зарабатываю.

– А почему именно девять месяцев?

– За девять месяцев я должен родить новую идею.

Миронов кивнул.

– Ясно. А сейчас что у тебя?

– В смысле?

– В смысле зачем пришел?

Я пожал плечами. Я не знал, зачем пришел.

– Проведать.

– У нас, как видишь, все в порядке. Говорят, ты зависал на родине? Присматривал магазинчик?

– Ты знаешь, – я щелкнул пальцами, – пытался. Магазинчик я не потянул бы, но что-нибудь в этом роде... Но там, Миронов, не Москва. Там все по-другому.

– Верю. Я сам патриот провинции.

– Если найдешь мне пакетик чая, я расскажу тебе, как живут коммерсанты в моем родном городе.

– Ладно, – произнес Миронов. – Трудно с вами, беглыми боссами. – Он полез в ящик своего стола и извлек 3 упаковку чая. – Для тебя держал.

Я налил кипятка в кружку, бывшую мою.

– Рассказ такой: отставная учительница физкультуры арендовала в школе спортивный зал. Два дня в неделю. Группа здоровья. Для женщин, которые хотят вставить себе кольцо в пупок, но не могут найти пупка. То ли йога, то ли фитнес. Под музыку из кассетного магнитофона. Тренерша плюс еще шесть красавиц, всем под пятьдесят. Занятия платные, чистая прибыль – десять тыщ рублей в квартал. Кружок просуществовал два месяца, потом на чувиху донесли в налоговую инспекцию, а также в УБЭП и участковому. Теперь она ходит на допросы, заведено дело, незаконное предпринимательство...

– Ничего удивительного, – сказал Миронов. – И что дальше?

– А то, что я все понял про малую родину. Не скрою, была идея окопаться в Подмосковье. Тихо, скромно. Детскую школу карате сделать или картинг какой-нибудь. Что-то мирное, чтоб у детишек глаза горели, а мне приходила минимальная копейка. Но такие, как я, не нужны. Активистам не рады. Сто пятьдесят тысяч народу, каждый чей-то друг или зять. Все знают, кто что делает, кто с кем спит, кто чем торгует и что с этого имеет. Открыл палатку, поставил водку на пять рублей дешевле, чем у соседа, – разорил его. Разорил – значит сделал врагом. Миллионера московского разорить не грех, потому что у него, даже разоренного, всегда отложено на черный день. А разорить владельца палатки в провинциальном городке – значит оставить его детей голодными. Там другие нравы, Миронов, там за пятьсот долларов вся местная братва съедется. И детская школа карате там уже есть, и не одна. Там хорошо, спокойно, уютно, там все свои, а какой бизнес меж своими?

– Преувеличиваешь, – возразил Миронов, опять откатываясь на своем хитром стуле. – В моем Таганроге триста тысяч человек, и там все бурлит. Конечно, есть своя специфика, но...

Тут нас прервали – открылась дверь, и появился белый, как бумага, новый грузчик Влад, держа перед собой окровавленный палец. На лбу – пот, крупно.

Боссы – один бывший и двое действительных – посмотрели на падающие с его ладони ярко-красные капли и одновременно негромко выругались.

– Вот, – слабым голосом сказал потомственный хиппи, оставаясь возле входа.

Моряк (его стул тоже имел ролики) подъехал к пострадавшему, из положения сидя изучил рану.

– Порез, – объявил он. – Не смертельно. Об стремянку, что ли, распорол?

– Да, – хрипло выдавил Влад. – Только это... Извиняюсь... Я не могу смотреть на кровь.

– А чего на нее смотреть? – удивился Моряк. – Кровь – она и есть кровь.

Я достал из кармана свой походный набор невротика, приготовил йод и салфетки. Надломил ампулу с нашатырем.

– Нюхай.

Влад потянул носом, крупно задрожал и порозовел.

– Кровь не выношу, – пробормотал он. – С детства. Сразу обморок.

– Бывает, – сказал я. – Присядь. Откуда у тебя шрамы?

– Старая история.

– Вскрывался, – небрежно ответил Миронов и пожертвовал для перевязки свой носовой платок.

– Ну да, – ответил Влад, как будто его уличили в чемто постыдном.

– Эх ты, – учительским тоном сказал я. – Папа хип3 парь, а сын вены себе режет...

Влад помолчал и тихо ответил, как бы сам себе:

– Какой он хиппарь. Сколько себя помню, они с матерью ругались. Каждый день. Гости приходят – он весь такой светлый, добрый... Портвейн... Проповеди... Делайте любовь, а не войну... Гитара, косяк с травой. А как все уйдут – начинается. Сначала просто скандалили, а потом он ее бить начал. Не хиппарь он! И никогда им не был.

– Успокойся, – сказал Моряк. – Мы поняли.

Путешественник осекся, опустил глаза.

– Мне было четырнадцать лет... Он мать избил, а я в ванной заперся – и вскрылся. Маникюрными ножницами. Сначала думал зарезать – его, но потом решил: нет, я не его порежу, я себя порежу! Это ведь одно и то же! Кровь одинаковая... Красная...

– Тут ты прав, – сказал я. – Это одно и то же. Приготовься, сейчас будет больно.

Пальцы у него были длинные, интеллигентские, с сильными и узловатыми средними суставами. Мне тут же вспомнились лопнувшие ногти Димочки Сидорова; розовые, пухлые, скользкие от пота ладони, слабые запястья, я удерживал их без труда; десять лет прошло, а я до сих пор слышу вопли и хрипение телевизора, включенного на полную громкость.

Влад состроил гримасу; я думал, закричит, и Моряк, видимо, тоже приготовился к немужскому поведению, заранее снисходительно поджал губы; но потомственный хиппи оказался молодцом.

– Когда меня зашивали, – добавил он, – я и доктору пытался объяснить, что это одно и то же. Но он не понял. А вот вы – понимаете.

– Еще как, – сказал я. – Ладно, иди. Сегодня не работай. Грузчик из тебя, прямо скажем, никакой. И я знаю почему.

– Почему?

– Потому что ты не грузчик.

Влад кивнул и осторожно скосил глаза на импровизированную повязку.

– Так ведь и вы не бизнесмен.

– Кто тебе сказал?

– Я читал ваши книги. А зачем вы с собой йод носите?

– Привычка. Со старых времен. Иди, сын хиппи. И больше без перчаток не работай. Вон, друг твой, Слава Кпсс, всегда в перчатках работает. Учись. Купи перчатки. Есть деньги на перчатки?

Влад улыбнулся.

– Нет.

Я и Моряк одинаково вздохнули и одинаковыми жестами полезли в карманы.

– Cпасибо, – сказал сын хиппи и ушел, ничего не взяв.

– Гордый, – сказал я Моряку. – А еще хиппарь.

– Он говорил, что электрик, – заметил Миронов.

– Ага, – с иронией сказал Моряк. – Электрик. Он такой же электрик, как я акушер. У него в рюкзаке ноутбук, не самый плохой, а в кармане – коробочка из-под жвачки, а в ней сим-карты от телефонов. Штук пятнадцать сим-карт. Мутный паренек. Аферист, по ходу. Выгонять его надо.

– Сам уйдет, – ответил я. – Через три дня. Если не уйдет – выгоняйте. Или нет, лучше так: я лично приеду и выгоню. Я его привел, я его и уведу.

– Логично, – сказал Миронов, подкатываясь к шкафу и отработанным жестом выдергивая папку с бумагами. – А что ты будешь делать эти три дня?

Я вздохнул. Вопрос показался мне дежурным, заданным из вежливости. Чай остыл, я поставил чашку на 3 стол – бывший мой – и ответил:

– Думать. Мне бывший одноклассник идею подал: огород завести. Ферму. Кур каких-нибудь или козу. И лошадь. Лошади – это круто. В общем, я хочу, чтоб государство не вмешивалось в мои дела. Чтоб ни ментов, ни чиновников, никого. Только козы или лошади...

Моряк презрительно усмехнулся и тоже переместился к шкафу.

Они бодро ездили туда-сюда, исполняли чуть ли не фигуры парного катания, и я видел: им хорошо вдвоем. При мне они так не ездили, места не было, я сидел на самом проходе; теперь меня нет, мужики обвыклись и даже извлекли из моего отсутствия некоторые забавные преимущества.

Так бывает, когда, допустим, выходишь из тюрьмы: тебе вроде бы рады, но все изменилось; тебя ждали, но, когда дождались, оказалось, что ты немного лишний.

Я коротко попрощался. Вышел из конторы – бывшей моей – подавленный и трагический. Тут же закурил. Прошло всего две недели – а эти охламоны уже умеют без меня. На их лицах не видно ни следов переутомления, ни особого желания точить лясы с бывшим коллегой. Как там сказано: уходя – уходи?

Два года я двигал дело в одиночку и еще пять лет – вместе с ними, а теперь они мне говорят: «А ты зачем, вообще, пришел?»

Больше не приду, решил я, задетый за живое. Конечно, ваш покорный слуга очерствел, везде был, все видел, огонь-воду прошел и так далее, но чтобы собственные друзья (с обоими знаком по пятнадцать лет) за несколько дней научились действовать самостоятельно?

Грустно, странно.

Есть такой сорт мужчин – женятся, потом разводятся, через год у него вторая, глядишь – а он и вторую выгнал, третью привел, и со всеми тремя у него гармония охуенная, поцелуи, общие интересы. Я так не умею и никогда не умел; врастаю в людей, в занятия свои, в отношения. Это как-то называется, «консерватор», «однолюб» или что-то такое.

Лошадь, да. Заведу лошадь, козу и собаку. Куплю старый японский вездеход с большими колесами и деревянный домик построю, скромно. Ни в коем случае ничего фешенебельного. Ебал я все фешенебельное. Телогрейка, сапоги резиновые. Я, конечно, мегаломаньяк, мне подавай пятнадцать гектаров, свою псарню и особняк с мрачными стенами, обвитыми плющом, – но ничего, пока обойдусь без плюща. Делянка в Ивановской области меня вполне устроит. Налажу помещичий быт, дворню заведу, двоих-троих непьющих; денег, правда, нет, но их никогда не было, а как посчитаешь – выходит, что к сорока годам наш горе-бизнесмен потратил под миллион долларов. Где-то ведь он его взял, этот миллион?

А надоест помещичья житуха – продам имение. Может быть, даже с прибылью.

Тем временем два энтузиаста, Моряк с Мироновым, пусть рулят лавкой. Дышат столичным угарным газом. Жмут кнопки калькуляторов. Работают.

Лавка (бывшая моя) вместе офисом и складом располагается в узком переулочке, в тупике, густо заставленном машинами, здесь иногда можно наблюдать совершенно специфические сценки – сейчас, допустим, происходил небольшой конфликт меж двумя молодежными компаниями: у одних машина новая, но дешевая, у других более престижная, но ржавая и мятая (разные подходы к жизни), одни – кавказцы, другие славяне; первые более современные, даже гламурные, с модны3 ми прическами и бицепсами, и в машине у них кроме трех мальчиков сидели еще и девочки, что, кстати, было недопустимо десять лет назад, тогда не устраивали качалова при женщинах; вторые – славяне – выглядели классически, под «пацанов с района»: сдобные морды, кепки, габариты, штаны с лампасами. Я, разумеется, не стал глазеть, но подслушал. Оказалось, детвора банально не могла решить, как разъехаться, кто кого должен пропустить. Сыны гор, как парни более дерзкие и с более быстрой реакцией, побеждали в перепалке, но явно проиграли бы, дойди дело до драки: славяне были массивнее и старше.

– Кто ты по жизни? – услышал я, пряча улыбку.

– Бродяга!

Слаженный хохот оппонентов.

– Тогда иди, броди, раз ты бродяга!

– А ты мне не укажешь!

И дальше в таком роде.

Подружки у кавказцев, кстати, были блондинки, очень юные и миленькие.

Я сплюнул и закурил новую. Возле грубых людей сам ведешь себя грубо. Непроизвольно обезьянничаешь.

Кто ты по жизни? «Крадун». «Мужик». «Бродяга». «Вор». Старые добрые лагерные масти. Вопрос, конечно, прямой. На него принято отвечать одним словом. Не у всех, конечно, принято – только в определенном социальном слое, в криминальной среде. Не ответил сразу, не ответил четко, коротко, не сумел сформулировать – до свидания: не наш, не серьезный, нечего на тебя время тратить.

Кто ты по жизни? Ведь не скажешь: «Я инженер», потому что не в том ведь твоя сущность, чтоб чертить чертежи. Не скажешь: «Я студент», ибо не век тебе быть студентом. Уродливая, средневековая логика, рудимент кастового сознания; но иногда, знаете, очень полезно задать себе этот коварный, некрасивый вопрос. Кто ты по жизни?

Кстати, я знаю хороший ответ. Если меня спрашивают, кто я по жизни – такое редко, но бывает, – я обычно отвечаю:

– Я по жизни людей режу. Казню и мучаю. Кожу с живых снимаю. Уши коллекционирую. Еще могу нос отгрызть или ноздрю вырвать...

Обычно такой ответ как минимум направляет разговор в более мирное русло или вовсе его прекращает, а если не прекращает, я тогда предлагаю поделиться опытом разрезывания людей и начинаю понемногу рассказывать, если кому-то из собеседников становится любопытно.

В Интернете есть ролик, интервью с Чарли Мэнсоном, там он уже совсем старый, в оранжевой тюремной робе и немного безумный. На похожий вопрос он ответил треснувшим тенором:

– Nobody.

В метро я не пошел. Ехать было некуда, домой не хотелось. Забрел в торговый центр, приземлился в кафе. Обдумал случившееся. Нет, я не переживал насчет того, что мои друзья холодно меня приняли. Самолюбие, конечно, пострадало, но не слишком. Подумаешь, самолюбие, оно всегда страдает. А вот потомственный хиппи Влад – что он там сказал, когда его рану залатали?

«Я читал ваши книги», да.

Он читал мои книги.

Давайте представим, что к вам подходит красивая молодая женщина, смотрит вам в глаза и произносит: «Слушайте, мужчина, вы такой сексуальный!» А потом наклоняется к самому уху и шепотом добавляет: «Только, извините, у вас штаны на заднице разошлись». Примерно то же самое чувствует сочинитель, когда некто со3 общает ему, что прочел его книги. Со мной такое бывает редко, я помню всех, кто подошел и сказал, что читал. Я не знаменит, поклонницы у дома не дежурят, и за пять лет лишь два раза мне прислали письма ценители моего таланта, причем один из двоих оказался зэком, осужденным на длительный срок; он хотел, чтобы я его вытащил.

Эх, братан, меня бы кто вытащил.

Какой-то человек в коридоре издательства «ЭКСМО», однажды сказал, что купил мою книгу, но еще не прочел, и я ответил: «И не читайте». Отшутился. А потом ругал себя: хули отшучиваешься, это же твой читатель. Тот, ради кого ты работал. Надо было сказать ему что-то хорошее, красивое. А ты, урод, гадость ляпнул.

А теперь – вот. Очередная шутка судьбы. Человека, читавшего мои книги, мне в скором времени придется уволить из организации, которая мне даже не принадлежит.

Я допил свой чай и попросил счет.

Мимо моего столика прошла необычайно красивая девочка, явно не читающая ничего, кроме журнала «Тэтлер», в ее нос повыше ноздри был вставлен драгоценный камушек; интересно, как она сморкается, подумал я.

Глава 4. 2002 г. Гигиена насилия

Прежде чем начать, следует очистить свое тело.

Сначала принять душ. Отдельно вымыть руки, по локоть. Специальной щеткой удалить грязь из-под ногтей. Далее – лицо, теплой водой, с мылом. Медленно. Дважды. Потом смочить одеколоном ватный тампон и протереть лицо, везде. Щеки, лоб, крылья носа, над верхней губой и под нижней. Подбородок тоже.

Тампон станет желто-серым от грязи.

Трюку с протиранием лица одеколоном меня научила жена. Я неоднократно показывал его в тюрьме. Каждый раз сокамерники бывали поражены. Сколько ни умывайся, каким мылом ни три шкуру – грязь всегда была, есть и будет.

А жены теперь у меня нет. Я от нее ушел.

Лезвие надо прокипятить. Не менее пятнадцати минут. Удобнее всего использовать полоску стали, выломанную из одноразового станка. Еще нужно зеркало и хороший свет, чтобы все видеть.

Очистив себя снаружи, приготовься внутренне. Побудь в тишине. Пять или десять минут. Расслабься. Лично я иногда позволяю себе медитацию или молюсь. Молитвослов всегда при мне. Но я редко его открываю. Чаще просто стою с закрытыми глазами, ни о чем не думая, распрямив корпус, опустив руки вдоль тела.

Можно зажечь свечи. Я не жгу свечей: на мой взгляд, это театральщина. Зато мне очень важно окружить себя нужными запахами. Наилучший вариант – ладан. У меня теперь всегда пахнет ладаном, и я удивляюсь, почему раньше не знал этого шелковистого аромата.

Смажь грудь йодом. И режь.

Не хочешь грудь – режь плечи. Я режу и то и другое, попеременно. Сегодня правую мышцу, завтра левую.

Приготовь вату или бинт, будет кровь.

Йод не убирай. Потом обработаешь рану. Вообще йод лучше всегда иметь при себе.

За один раз достаточно одного-двух порезов. Действовать следует медленно, сосредотачиваясь на сползании по коже красных капель. Волосы с груди лучше 4 сбрить.

Обратив любовь к насилию на себя, совершенствуешь и себя, и любовь, и само насилие. Выявляешь его суть, свободную от предрассудков.

Резать себя – это очень чистый поступок, его чистота стремится к абсолюту, достигает его и рвется дальше, в бесконечную пропасть, угадываемую за спиной всякого абсолюта. Ничто так не относительно, как то, что абсолютно.

В четвертом часу утра я проделал, как и предполагал, два надреза на правой грудной мышце, напустил в комнаты прохладного провинциального воздуха и ходил, голым и чистым, вдыхая запах ладана, кровь текла по мне. Так встретил рассвет.

Живу в Электростали, в квартире родителей. Они уехали в отпуск. Три недели. В отличие от своего сына, ведущего конвульсивную жизнь, они – люди старых правил. Хорошо работают и хорошо отдыхают. Их труд не связан с желанием сколотить, приумножить, задавить конкурента; они педагоги. В положенное время папа с мамой уезжают. Например, в Кисловодск. Могут себе позволить.

В конце восьмидесятых я был очень зол на систему. На страну, на государство. Из-за папы с мамой. Реформы превратили родителей в бедняков, едва сводивших концы с концами. Мне, двадцатилетнему, казалось, что они не выберутся.

Но сын преувеличивал слабость старшего поколения. Недавно, подсчитав в уме, он с изумлением понял, что в восемьдесят седьмом, когда цены пошли вверх и когда сам он отбыл в армию, его отцу исполнилось всего-то сорок два.

Им пришлось туго. Особенно в первой половине девяностых. Но они постепенно забрали свое. Трудолюбием, умом и спокойствием. В девяносто первом году сын, весь в мускулах, приходил к ним, вращая на пальце ключи от машины, и самодовольно вещал, что беспокоиться не о чем – он, мол, их надежда и опора. Папа и мама кивали головами и бросали озабоченные взгляды. Сын покорял столицу и рвался к миллионам – они делали свое дело. Прошло десять лет – несостоявшийся миллионер приполз, тощий и нищий, зализывать раны. Теперь они уехали в Кисловодск – а у сына нет ни копья, и он живет в их квартире, как некий дальний родственник, специально выписанный присматривать за имуществом.

Его растили в послушании, в уважении к старшим. Уважение не нагнеталось специально, не вбивалось, оно естественным образом следовало из заведенного семейного порядка. Сын никогда бы не рванул за тридевять земель, бродяжничать. Его хватило только на то, чтобы перебраться в Москву. Тридцать пять километров по прямой – вот вся миграция. Он не мог и помыслить о том, чтобы уехать от отца и матери на большое расстояние. Семье в любое время могла понадобиться помощь. Страна тряслась, дело шло к анархии и натуральному хозяйству – как бросить папу с мамой?

Маленький тихий город Электросталь всегда был за спиной. Сын собственных родителей мог вернуться на родину в любое время, за два часа, на поезде или автобусе. Он так и не стал своим в столице. Не нажил настоящего бродяжьего менталитета. Родительский дом, где его всегда ждали, пьяного, грязного, любого, находился слишком близко. Несколько раз он ночевал на вокзалах и однажды неделю прожил в машине – но ради позы. Или в силу любознательности. Связь с местом, его породившим, никогда не разрывалась. Оказавшись на Кавказе, первое время он больше переживал не оттого, что вокруг стреляют, а оттого, 4 что слишком удалился от дома.

Такой домашний герой – вроде бы в холоде, в голоде, но постель и горячая ванна всегда неподалеку. Отец еще в конце семидесятых называл его «альпинистом-надомником» за любовь не к приключениям как таковым, а к изящно оформленным рассказам о приключениях.

Выгнала жена – вроде бы гордо ушел в темноту, чуть ли не в трусах, а на деле поймал такси, и вот уже мамкины плюшки трескает.

Ночью, если захотеть, можно доехать за пятьдесят минут.

Может быть, вся лихорадочность маневров, смена профессий, образов жизни и приоритетов произошла оттого, что забубенность его – не настоящая. Родина – вот она, рядом. В пяти домах без лишних вопросов накормят и спать уложат. В пяти местах без раздумий дадут работу, только потому, что он – Рубановых сын и внук.

Вот вам Одиссей: десять лет на траверзе Итаки.

Дни мои хороши. Лето, солнце, нестарый девятиэтажный дом на краю леса. Я поздно встаю, беру полотенце и пешком, в тапочках, отправляюсь купаться. Есть два водоема, я шагаю на самый дальний, это примерно четыре километра с западной окраины на восточную. Смысл именно в том, чтобы в пластиковых сандалетах на босу ногу, в майке с голыми плечами, никуда не торопясь, пройти сквозь маленький свой городок в табакерке.

На мне обвисшие спортивные штаны – обычная для здешних мест одежда. Тут никто не рядится в шикарные прикиды. Тут не Москва, про каждого все известно. Некому пускать пыль в глаза.

Перед выходом выкуриваю косяк. Я делаю особенные, маленькие косяки, на три затяжки, я не сторонник глубоких погружений – предпочитаю, чтобы слегка мерцало и покачивало. Курить траву, в принципе, можно открыто, в любом месте. Милиции мало, по улицам не рыщут вооруженные патрули. А поймают – не страшно. Есть знакомые, друзья, бывшие одноклассники. Тут мой родной город, вот в чем дело. Конечно, я уехал отсюда десять лет назад, но это даже лучше, иначе каждые пять минут пришлось бы останавливаться и с кем-то болтать. А так – молодежь меня не знает, а ровесники пешком не ходят, у всех машины.

Ровесники думают, что Рубанов крутой, что он миллиардер, что он в шоколаде, в Кремле, на Ибице, в тюрьме, в Лондоне, в могиле, в пентхаусе. Ровесники едут по обсаженным старыми тополями и кленами улицам и не могут себе представить, что вялый тип в старых штанах – это тот самый «наш Рубанов».

Солнце яркое, но я не ношу темных очков. Отвык после Чечни. Там никто не носит светофильтры даже в ослепительный сорокаградусный полдень. Начнут стрелять – придется бежать, падать, очки слетят, и ты ослепнешь на несколько секунд, и станешь беспомощным, и убьют тебя тогда.

Шагаю, расслаблен. После наэлектризованной столицы тут ощущаю себя как у бабушки на печке. Иногда скучаю по Москве, по ее толпам, по сшибающимся вокруг меня энергиям молодых и старых, умных и глупых, богатых и нищих мужчин и женщин, но мой городок в табакерке слишком уютен и дружелюбен, здесь грешно скучать.

Много бодрых стариков. В девяностые им пришлось трудно, но все равно здешние старики – спокойные и опрятные. Все они – бывшие пролетарии, заработавшие в литейных цехах «горячий стаж», вышедшие на пенсию в сорок пять – пятьдесят и получившие от системы мно4 жество льгот и надбавок. Льготы и вознаграждения придумал еще Хрущев, и граждане Электростали всегда были равнодушны к Сталину, а на Хрущева едва не молились.

Бродяг и побирушек нет, деды и бабки сидят по лавкам во дворах, обсуждая малопонятные новые времена.

Сытые кошки. Теплый асфальт. Много густой листвы. Много удобных скамей – присаживайся и сигарету выкури. Тут и там летние кафе. Простые цвета: серые дома, молочно-голубое небо, зеленая трава. Цоколи зданий выкрашены вишнево-коричневым. В старых домах полноразмерные подвалы, оттуда тянет теплым, затхлым, но даже этот запах, вроде бы нездоровый, приятен, он из детства. Его, детства, декорации повсюду. Меня уже нет, а они целы.

Не следует думать, что родной город – унылая дыра. Мое пешее путешествие включает проход мимо огромного торгового центра, мимо ледового дворца, с водоемом в гранитных берегах, по центру – фонтан; сквозь парк развлечений, где дети смеются, оседлав жирафиков, слоников и прочую деревянную фауну. Мимо стадиона, где я занимался всем, чем можно, от волейбола до тяжелой атлетики. И водоем, куда я скоро намерен с разбега прыгнуть, между прочим, создан искусственно.

Пройти Электросталь с запада на восток – все равно что прогуляться по собственному дому, от кухни до спальни. Почти машинальный процесс. Здесь юный мегаломаньяк окреп. Город щедро предложил ему все условия для развития. В тринадцать лет он за полтора часа пешком обходил равноудаленные друг от друга очаги культуры – два кинотеатра и четыре клуба – для ознакомления с киноафишей и осуществления, после обстоятельных раздумий, выбора между «Дознанием пилота Пиркса» и «Козерогом-1»: первый – совместный, советско-польский, он страшнее, другой – американский, интереснее и крепче сделан; в первом человекоподобному роботу отрывают руки и вместо крови из ран вылетают шестеренки и разматываются провода, во втором главный герой в пустыне рвет зубами живую змею; такие моменты смаковались и обсуждались потом в школе неделями, даже до драк доходило, между теми, кто утверждал, что змея не настоящая, резиновая, и теми, кто настаивал на аутентичности гада.

Но наш маленький мегаломан не принимал участия в драках. Он был слабосилен и миролюбив. Лучшим моментом любой драки он полагал финальное примирение сторон со взаимным одалживанием носовых платков для вытирания крови с губ. Правда, носовые платки были не у всех.

И велосипеды были не у всех, и магнитофоны «Весна», и наручные часы «Электроника» с анодированными браслетами, и фломастеры для подчеркивания подлежащего и сказуемого, и синие кроссовки «адидас» с белыми полосками и белыми же длинными шнурками были не у всех, и даже не у многих, – но на фетишах никто не торчал. Питательная среда для зависти и ее производных (вроде детской клептомании или ущемленного самолюбия) отсутствовала. Дистанция между зажиточными и малоимущими была смехотворна и равнялась длине белого шнурка от польских «адидасов». И несовершеннолетний мегаломанчик Андрюша подпитывался не завистью, а любовью. Она была велика, и Андрюша точно знал: когда настанет время, он распространит свою любовь до пределов, ограниченных Солнечной системой. Снабженное его любовью, человечество процветет.

Если киноафиша не сулила ничего любопытного, он тогда шел в библиотеку, чтобы в пятнадцатый раз взять и перечитать «Белый отряд», «Голову профессора Доуэля», 4 «Пылающий остров» или, к примеру, совершенно умопомрачительную повесть Жемайтиса «Вечный ветер», где разумные дельфины пасли стада китов, а человечество вольготно расселилось на прибрежных шельфах и окрест Большого Барьерного рифа, извлекая, на манер капитана Немо, из океанской толщи все необходимое для удовлетворения постоянно растущих потребностей. Интересно, что впоследствии тема экспансии в моря и океаны начисто исчезла из общественных дискуссий и даже из фантастической литературы; в первой половине восьмидесятых все уже забыли про океаны, да и про космос тоже, и носились только с компьютерами. Спасителем цивилизации объявили скучный арифмометр, а не межпланетный корабль и не глубоководный батискаф.

Если дело было летом и книга о разумных дельфинах надоедала, паренек отправлялся в культурный парк, где на гигантской карусели, непристойно визжа, катались, взмывая к самым кронам деревьев, взрослые девки с развевающимися юбками, а внизу по периметру паслись, маскируясь в густых кустах, юнцы, а также взрослые пиздострадатели, пожирая глазами голые бедра и впитывая издаваемые дамскими гортанями звуки восторга. Это было очень крутое сексуальное приключение, карусель, и для подвешенных на цепях девчонок, и для затаивших дыхание наблюдателей. Развратнее и скандальнее цепной карусели считалась только зимняя забава под кодовым названием «горка»: коллективное скольжение по ледяной дорожке с возвышенности в низину, с вращениями, подножками, падениями и обрушиванием на финише всей азартно орущей и гогочущей толпы в сугроб, где можно было анонимно ухватить за грудь или за задницу какую-нибудь отважную, раскрасневшуюся и растрепанную, с оторванными на пальтишке пуговицами четырнадцатилетнюю Ленку или Наташку. Посещающие «горку» Ленки и Наташки считались падшими созданиями; чтобы крупно опорочить девочку, достаточно было распустить в школе слух, что она «ходит на горку».

Начинающий мегаломаньяк на «горку» не ходил и возле цепной карусели появлялся редко, он стеснялся, – вдобавок и там и там можно было получить по шее от взрослых пацанов. В те годы, как это ни смешно, взрослые пацаны следили за общественной моралью и пресекали неловкий детский разврат.

Дохожу до воды. Немного грязно. Мусор. Лысый берег: у воды песок пополам с мелкой пылью, чуть выше неопрятная трава. Не курортный пляж, а «место отдыха». С одной стороны мелководье, здесь почище, тучные мамаши в глупых панамах наблюдают за детьми; противоположный берег оккупирован молодежью. Тут хулиганы в карты режутся, тут собаки бегают. Тут все свои. На курорте ты чужой, а здесь – местный, разница большая.

Быть местным замечательно. В Москве, например, местных нет. Уроженец столицы не скажет тебе, что он «местный». Он встанет в красивую позу и с выражением продекламирует: «Я – коренной москвич». Только их еще найди, коренных. У семи из десяти «коренных» мамы с папами приехали в семидесятые из Пензы и Саратова, по лимиту.

Тут, в Электростали, говорят «местный». Коротко и небрежно.

«И насыпали высокую пирамиду из земли и камней, в знак того, что это место – крепко».

Я – местный, я в тапочках. Долго плаваю, потом запаливаю еще один косяк. Неподалеку шумит компания нетрезвых отроков, – унюхав дым, отроки смотрят в мою сторону и начинают рассуждать меж собой о том, что, 4 мол, грешно в одну харю раскуриваться; это сказано не мне, но с расчетом, чтоб мною было услышано. Я спокоен. Любого угомоню несколькими фразами на уголовном жаргоне.

Вдобавок грудь моя порезана во многих местах. Длинные, тонкие, коричневые отметины. Есть более старые, есть совсем свежие, они залеплены пластырем. Шрамы всегда настораживают даже самых агрессивных.

Впрочем, вероятнее всего, я уклонюсь от конфликта. Грубый скандал с юными гибкими гераклами оскорбит мой вкус. У меня интимные отношения с насилием, и внешне я намерен быть тихим и доброжелательным. Мне даже нравится, что вокруг намусорено. Это соответствует моему внутреннему состоянию. Бесшумный психопат, я спокойно принимаю реальность такой, какова она есть. Не обращаю внимания на мелкие недостатки, а достоинствам рад. Плотное пологое дно, прохладная вода, ненавязчивый ветерок, полпачки сигарет – мало, что ли? Сейчас еще поплаваю, потом будет пиво с шашлыками.

Покурив, иду в воду. Плавать забавно, но только первые две-три минуты, прохладная вода быстро отрезвляет; выгребаю к середине пруда, ложусь на спину и решаю больше не курить траву на пляже, чтоб не переводить продукт.

Допустим, не обманул бы меня мой друг, ныне враг, несостоявшийся мертвец Михаил. И имел бы я сейчас чемодан долларов и веру в красоту, гармонию и справедливость. И нырял бы не в подмосковной луже, а, допустим, в Карибском море, предварительно уплатив большие тыщи. И что? Было бы примерно то же самое. Тапочки, купания, расслабленные прогулки, жареное мясо. Ясная голова отменно выспавшегося человека...

Ладно, ладно. Это я слукавил. Конечно, совсем не то же самое. Там пальмы вместо берез. Солнце щедрее. Песок нежнее. Вода теплее и прозрачнее. И очень мало русского мата. Подмосковье – это скучно, а Карибы – это круто. Ты на Карибах, ты состоялся.

А я не состоялся, я никто. Всего лишь еще один живой. Ни на что не способный. Отовсюду или изгнан, или сам ушел. Из бизнеса, из тюрьмы, с войны чеченской. Из семьи. Днем, в знойный час на повороте к вечеру, после пива с шашлыками, после рассматривания упавшей на единственные штаны капли кетчупа (говорят, кетчуп похож на кровь, что за чепуха?), мысли о том, что я ни на что не годен, меня не одолевают. Они придвинутся потом, ближе к ночи.

Тогда войду в состояние поражения и буду думать, что я такое.

Здешние люди презирают суету. Они не ленивы и не выглядят сонными, но не выглядят и покорителями миров. «Надо будет – покорим, а пока и так нормально», – читается на их лицах. Москва рядом, все амбициозные и подвижные давно там. Или совсем уехали, или работают. Рано утром едут туда, вечером обратно. Прочие счастливы статусом местных. Юноши в кепках. Пивные животы, но есть и мускулы. Девочки большеглазые, с прямыми носами, многие – натуральные блондинки. Любят солярии, в городе бум соляриев, тут и там встречаю дочерна загорелые мордашки, это модно. Еще налицо бум бильярдных, но пока все заведения – шалманы. Я как-то зашел, и в нос ударил табачный смрад, смешанный с запахом пролитого на пол или на столы и там высохшего пива; меня тут же назвали «братаном», я кивнул и ретировался.

Возвращаюсь домой. У входа в подъезд фланирует шестидесятилетний жилистый человек Жора, мой сосед 4 сверху. Регулярно уже несколько лет он занимает у меня

на водку. Когда приезжаю в гости к родителям, он видит мою машину в окно и стремглав мчится, иногда босиком, чтоб перехватить желанного гостя в подъезде. Теперь машины у меня нет, я приехал – и не уехал, мы с Жорой видимся каждый день, Жора имеет от меня пятьдесят целковых в день и счастлив, насколько я понимаю. Он напоминает мне дядю Игоря, только на более ранней стадии. Дядька теперь совсем пропащий человек. Мои попытки навестить его, чем-то помочь глупы и бессмысленны: он открывает мне дверь не каждый раз, а если открывает, бормочет что-то и ждет, когда я уйду. Ему стыдно, что он теперь такой. Он живет в стыде и досаде, в его квартире даже запаха нет, он ничего в ней не делает, не готовит, не стирает одежду и даже, наверное, не испражняется, только пьет и спит. У него нет веника, утюга, расчески, холодильника и горячей воды. Если свет отключают за неуплату, дядька может сказать матери, и она тогда идет в банк и погашает долг своего брата. Но может и не сказать – если в нем просыпается гордость. Алкоголики вообще люди гордые.

А Жора не такой, он всего лишь выпивоха. Офицер флота на пенсии. Полгода занимает, по-черному пьет, опускается – потом приходит сухой, приносит то ведро грибов белых, то вязанку свежайшей воблы. Со словами: «Не побрезгуй». Я не брезгую. Брезгливым в моей стране делать нечего.

Зато небрезгливому очень хорошо, особенно летом, в маленьком городе, если ушел от жены и сына, если денег нет, если не знаешь, чем и как дальше жить.

Брезгливость и чистоплюйство следует, я думаю, причислить к разряду грехов. Официально, через высших иерархов церкви. Брезгливость разрушает душу, брезгливый не умеет сострадать. А в этом мире принято быть очень брезгливым. Поклоняться только тому, что красиво и гармонично.

Законам красоты и гармонии посвящены библиотеки. Безобразное и уродливое оплевано, загнано в гетто, почти не изучено, пребывает вне закона. За тысячи лет единицы отваживались проникнуть в природу безобразного. Шекспир придумал архетипического уродливого Отелло. Гюго создал другого всемирно известнейшего уродца, Квазимодо, и поселил его на чердаке. Еще бы, ведь тирания красоты тотальна. Красота безжалостна, ее власть безгранична, у красоты есть своя инквизиция и опричнина. Красивая девочка всегда королева, некрасивая – проиграла от рождения. Красивый поступок воспевается поэтами, безобразный – освистывается. Человечество брезгливо. Мы создали цивилизацию чистоплюев. Гадкое, отвратительное и кривое предоставлено само себе, не имеет канона, идеологии; никто не знает, как с ним обращаться. Ты идешь по улице, и некрасивый прохожий плюет тебе под ноги – ты содрогаешься от омерзения, но шагаешь дальше, стараясь побыстрее забыть о безобразной выходке случайного незнакомца и вновь погрузиться в свои красивые размышления о красивых идеях и предметах. Ты ничего не знаешь о безобразном и не желаешь знать. Правила и нормы диктуют красота и гармония.

Урод – всегда изгой. Моральный урод – вдвойне изгой, его сажают в тюрьму при первой же возможности. Человечество не желает ничего знать о безобразном – и отдает себя во власть профессиональных, сознательных, хладнокровных подлецов и негодяев. Профессионалы безобразных действий, моральные уроды экстра-класса делают что хотят, поскольку чистоплюи не желают изучать их методы.

Змея глотает мышь – какая гадость, шепчем мы и убе4 гаем, вибрируя от омерзения, туда, где заживо глотают

нас самих.

Искусство брезговать – вот где мы достигли великих высот. Поэтому и только поэтому уроды кормят нас дерьмом, гонят воевать, отбирают результаты труда. Тотальный культ красоты выгоден тем, кто снимает кассу со своей уродливости. Самые красивые сказки двадцатого столетия сочинялись по приказу величайших уродов, чемпионов кровожадности. Гитлера и Сталина.

Диктатура красоты должна быть низложена. Сейчас красота не спасает мир, а губит его. Она – товар, она продается. Как и гармония. Посетите психоаналитика, запишитесь на курс йоги – вам взвесят, завернут и продадут любое количество первоклассной гармонии.

Тем временем – под хор воплей о гармонии – мир вокруг становится все более безобразным. Уродливое наступает; бороться с ним нельзя, поскольку оно не изучено. Территория уродливого – величайшая терра инкогнита, куда отваживаются пойти лишь несколько смельчаков в каждом поколении.

Я не брезглив, совсем, я здоровался за руку с больными СПИДом, я могу выудить из помойного ведра окурок – если очень хочется и нет денег даже на то, чтобы купить сигареты поштучно. Мне нравится быть таким. Я совсем не против красоты – я против того, чтобы Квазимодо жил на чердаке. Пусть живет вместе с людьми, как все. Я тоже урод – но на чердак меня хер загонишь.

Возвращаюсь домой. В прохладной квартире вытряхиваю из полотенца на дно ванной песок и мелкие камешки. Пахнет сыростью – не бытовой, а пляжной. При известной фантазии, закрыв глаза, можно в такой момент представить себе, что за стеной шумят морские волны.

Телефон безмолвствует.

А что волны? Одно можно сказать с уверенностью: на Карибах я не был бы столь праздным и расслабленным, как сейчас. Минимум дважды в день звонил бы на работу. Как там? Что там? Не случилась ли в стольном граде очередная заваруха? А если случилась, что делать? Забыть о возвращении? Или, наоборот, срочно лететь обратно, чтобы в суете и бардаке наварить очередную сотню тысяч? К черту такие Карибы. Тут, в сорока верстах от Москвы, лучше. Не о чем переживать, некуда возвращаться. Я уже отовсюду вернулся. И когда я режу себя, это тоже акт возвращения. Снаружи себя – в центр себя. От внешнего – к внутреннему, от окраины – к ядру. К черту оболочки, маски, социальные роли: добытчика, бизнесмена, арестанта, высокопоставленного пиздобола. Мужа и отца. К себе, к себе. Туда, где кровь течет, где мясо пульсирует.

Десять дней режу себя, каждую ночь, а днем, праздный донельзя, валяюсь у воды, распластавшись на просторном полотенце. В кармане штанов анаши кулечек.

Смываю уличную пыль. Я необычайно чистоплотен теперь. У меня есть гель для душа, маникюрный набор и пемза для отскабливания ороговевших пяток. Мне нравится сдирать с себя, отрезать от себя.

Хорошо змеям, они регулярно меняют кожу.

Чищу зубы, пока кровь не пойдет из десен. Может, не все помнят, что зубы – древнейшее и безотказное оружие. Гораздо более древнее, чем палка или камень. А оружие нужно чистить. Каждый день. Я скалюсь перед зеркалом, выворачиваю губищи, изучаю желтоватые резцы, гулко щелкаю челюстью. Нормально, порядок. Очень похож на человека. Буквально с двух метров практически неотличим.

В комнатах тихо. Тикают часы. Наименее нужный 4 мне предмет. Я не слежу за временем, оно не следит за

мной. В специальной чистой пепельнице зажигаю комочек ладана.

Мало думаю.

За пять последних дней я произнес от силы два десятка фраз. Разговариваю только в магазине, при покупке сигарет и алкоголя. В кафе, где я ежедневно ем свой шашлык, официантка спрашивает меня: «Как обычно?» – я молча киваю.

Я отрезал бы себе язык. Не хочу говорить. Некому, незачем. Нечего сказать. Я выколол бы себе глаза, мне не на что смотреть. Ослепил же себя царь Эдип. Я бы ампутировал ушные раковины, на манер Ван Гога, у меня нет сил слышать грохот сталкивающихся над моей головой галактик, и тележный скрип земной оси, и победный рев травы растущей, и гад морских подводный ход. И мычание золотых телят. И газированный перезвон разбивающихся людских надежд.

В сумерки я обычно сижу в кресле, на балконе, и пью вино белое.

Мне хочется прочитать хорошие, точные книги, с такими, например, названиями: «Черная тетрадь» или «Гигиена насилия». Или «Йод». Чтоб там доступно были изложены процессы расчеловечивания и вочеловечивания. Чтоб там говорилось, как выжить, не убивая других или себя, полностью или частично. Но такие книги не написаны. А Библия не помогает мне.

Черные книги о борьбе с демонами, обжившими днища душ, – они должны где-то быть. Кто-то, имеющий опыт, должен был записать свои выкладки на бумаге, предать огласке. Никакой магии, никакой алхимии, мистики, масонства – доступные практические советы для обычного человека. Для меня. Как не сойти с ума от отчаяния. Самому, без бога. У бога есть дела поважнее. Для него я просто унылый нытик. Жив, здоров. Молод, сыт. Ожесточился от неудач? Ну и хули? Со временем пройдет.

У киски боли, у собачки боли.

Вспоминаю, как блеснули ее глаза, когда она объявила мне, что я должен уйти, и отхлебываю из горла. Ее лицо выражало не отвращение, или презрение, или горе по ушедшей любви, нет. Там были раздумья, она о себе беспокоилась. Вот, решилась выгнать мужа, теперь надо прикинуть, что и как делать дальше.

Вчера впал в меланхолию и мечтал перенестись во времени, лет на триста назад, во времена, когда все было честнее и проще. Тебя оскорбили – ты достаешь нож длиною в метр и отрезаешь врагу что-нибудь.

Но кому и что отрезать, если судьба против тебя?

Глава 5. 2009 г. Те же и жена

Не менее четырех часов я провел в районе Тверского бульвара, переползая из одного питейного заведения в другое, из дорогих мест в дешевые, из шумных и ярко освещенных в уютные и полутемные, из людных в полупустые, из молодежных в солидные. Бывший лавочник устроил мини-тур: прощался с удобной жизнью благополучного высокооплачиваемого горожанина.

Обычно на уединенные посиделки в различных кафе и барах у меня уходило до четверти всех доходов; я ведь хоть и плохой, но бизнесмен, считать умею, жизнь заста5 вила – а всякий, кто умеет считать, сразу скажет, что наиболее коварная и неконтролируемая статья расходов в крупном городе – это так называемый «карман». Чашка чая или кофе, пачка сигарет, журнальчик; там присел, тут расслабился, вроде бы деньги есть, в мелочах себя не ограничиваешь, утром меняешь крупную купюру, в обед еще одну, в конце дня уже пустой.

Теперь денег нет – где я буду зависать, переводить дух, брать паузы?

Я бы, наверное, дрейфовал по распивочным допоздна, но ближе к вечеру гуще пошла другая публика; одиноких задумчивых мудаков моего типа и сосредоточенных коммерсантов, наклоняющих – вдвоем, а то и втроем – головы к экрану ноутбука (так родители касаются лбами над кроваткой младенца), сменила развязная молодежь. В последнем по счету месте за соседний столик уселся благоухающий духами, дьявольски живописный юноша, большой, гладкий, в белых туфлях на босу ногу, пиджак в узорах на голое тело, цепочки, браслеты, – короче говоря, очень красивый; имея член достаточной длины, он бы наверняка трахал сам себя в задницу. Я посмотрел на него, он посмотрел мимо. Он был явно удолбан. Я встал, расплатился и свалил. Был девятый час вечера, меня ждали дома.

Из метро вытекала толпа, как будто все происходило не в центре столицы, а в спальном районе. Но в отличие от угрюмой, шаркающей, пивом пахнущей толпы, отработавшей законные восемь часов, эта толпа была почти праздничная. Удивленный, я замедлил ход. Шедшие навстречу улыбались и возбужденно перебрасывались фразами:

– Вот она молодец! Три раза крикнула – и готово!

– А менты? Этот, молодой, чуть в обморок не упал!

– А вы как думали, мужчина? Небось такого не видали.

– Мамаша, я дико извиняюсь. На это невозможно смотреть.

– Между прочим, у меня двое детей.

– Снимаю шляпу.

– А у меня – один, и мне хватает.

Возле самого входа в подземелье массы уплотнились. Событие сильно напоминало возвращение публики с футбольного матча, где наши выиграли, только без развевающихся флагов. Кого-то, плохо мне видного, уложенного на носилки, вдвигали в «скорую помощь», однако лица светились восторгом. Сильно пьяный дядя – ну, сильно пьяные бродят по моему городу в любое время суток – дико вращал глазами и хлопал всех по плечам.

– Ура! – заорали над моим ухом. – Ура!

Две дуры из категории «девки с жопами» истерично хохотали, закрывая ладошками свекольного цвета личики. Румяный паренек вдохновенно матерился. Кто-то, воздев руки – в каждой по бутылке, – выкрикнул, что всех угощает, но нужны стаканчики. Тут же, прямо из наэлектризованного воздуха, образовались и стаканчики.

– Вот так оно и бывает, Вася.

– Знаю, Гриша. Мне ли не знать?

– Ты ж бездетный.

– Мне недолго осталось.

– Наливай, наливай.

– Он был такой красный, сморщенный. Безобразный, ужас.

– Они все сначала безобразные. А потом красивые.

– Господа, дайте закурить.

– А я сам санитар.

– Мента, наверное, наградят.

– Один мужик снимал на мобильный телефон. 5

– Я тоже снял. Сегодня же в Интернет выложу.

Внизу, в трубе подземного перехода, гулял жестокий сквозняк. Возле стеклянных дверей прогуливалась милиция, хрипели рации, отсвечивали кокарды, но такую милицию я отродясь не видел. Смущенные морды, заломленные фуражки. У стены валялись какие-то одеяла. Пахло нашатырем.

– Ужас! Ужас!

– Это не ужас, девушка. Это жизнь.

– Я бы так не смогла.

– Надо будет, сможете.

Я поймал за рукав одного, менее других возбужденного, но не угадал – незнакомец, вроде бы спокойный, экзальтированно завибрировал, заблестел глазами и заорал:

– Родила! Пацана! Пиписка, яйца – все как положено! Сам видел! Прямо тут и родила! Муж вез в роддом и не довез! Мент роды принял! Перочинным ножом пуповину перерезал! Сам видел!

И он сделал ладонью резкое простое движение, показывая, как именно перерезали пуповину.

– Граждане, расходитесь! – зычно призвал один из милиционеров. – Концерт окончен!

Ответом был хохот и аплодисменты. Столько возбужденных и довольных людей – может, даже и счастливых – в одно время и в одном месте я давно не встречал. Лица женщин были все залиты краской стыда за свою подругу, вынужденную прилюдно исполнить то, что полагается исполнять в стороне от чужих глаз. Мужчины же пребывали в эйфории; явно незнакомые друг с другом существа разных возрастов едва не братались. Маленькая бабушка под шумок попросила у меня копеечку. Я тут же дал. Постепенно стало свободнее, прилично одетые рассасывались, посмотрели – и будет, пора по делам бежать, остался народ попроще, – эти веселились более шумно, и улыбки были более открытые. Я цинично подумал, что им только повод дай – будут неделю праздновать, и тут же отругал себя за нелюбовь к собратьям по биологической нише. Всего лишь еще один новый человек – а им вон как хорошо.

Да и мне хорошо. Немного жаль, что пропустил самое интересное, но не страшно. При всем любопытстве и жадности до событий я никогда не причислял себя к зевакам. Женщина родила в метро, люди помогли, милиционер находчиво применил перочинный ножик, все обошлось, замечены пиписка и яйца – замечательно. Немного непонятен папаша – зачем не приготовил денег на такси, если жене вот-вот в больницу? С другой стороны, что лично мне до папаши? К бедным бог благоволит.

Забавно было прислониться плечом к стене возле самых стеклянных дверей, когда в спину гонит сентябрьской прохладой, а в лицо – порциями – подземным, чуть затхлым теплом, и наблюдать за людьми, совершенно разными, но вдруг одновременно пришедшими в веселое расположение духа. Им дали понять, что они еще живы, что их женщины еще умеют в любой обстановке рожать детей, им напомнили, что колесо продолжает вращаться, и они радовались. И мне, зависшему среди них, резко расхотелось иметь на лице свою обычную бледную мрачность, она вдруг стала мне противна, эта бледная мрачность, она надоела. Этот сплин, эта непрерывная отъединенность, эта отравленность глубокими познаниями о человеческих пороках вдруг показалась мне глупой, как будто понял, что стою посреди зловонной лужи, в то время как окружающие бойко шагают по сухой удобной тверди. Хули быть бледным? Хули быть мрачным? Хули шить тетрадки из кожи вра5 гов? Пять тысяч лет умнейшие из нас всегда печальны. Умножая познания, умножаешь скорбь – так сказано. Но я не желаю скорбеть и не буду больше. Желаю умножать познания – и не скорбеть. Меня тоже родили, и тоже, наверное, отметили мои яйца. Дело в том, что у новорожденных они всегда слегка опухшие, яйца. А отец мой, кстати, появился на свет в телеге, на полпути к больнице. Дед самолично перегрыз пуповину зубами. Мы рождены, мы несовершенны, мы рожаем столь же несовершенных, как мы сами. Мы предаем, убиваем, обманываем, сжигаем друг друга в печах, постреливаем друг в друга из установок реактивного залпового огня, мы казним и режем, мы отвратительны, безобразны – и вдобавок ко всему мы умираем. Но скорбеть на сей счет – нет, хватит. Я свое отскорбел, отгоревал. Теперь хочу знать, что там, дальше, за краем скорбей, за чертой последней горечи.

Пока ехал – думал о сыне и о доме. О доме для сына. Я ведь тоже родил одного такого же, с яйцами. И с некоторых пор собственная квартира воспринимается мной как временное пристанище. Между приключениями и беготней за деньгами потомок незаметно вырос. Я не из тех мужчин, которые везут жену рожать в метрополитене, я дальновидный папа, продвинутый, и в скором времени я, по идее, должен буду предоставить сыну отдельное жилье. Личную берлогу. Купить – денег нет, единственный вариант – поменять трехкомнатную на две однокомнатные. Остаться то есть на склоне лет вдвоем с женой в тесной конуре. Жалкие подсчеты неудачника, трезвомыслящего сорокалетнего дядьки, который все про себя понял. А что делать, сын у меня один.

Квартира ветшала, требовала вложения сил, денег и времени, но зачем с ней возиться, если через несколько лет ее придется покинуть навсегда?

Вот у Миронова не так; бывший его тесть, отец первой жены, торжественно завещал единственному любимому внуку просторные апартаменты в престижном районе у метро «Аэропорт». Сам Миронов в данный момент снимал хату на окраине Москвы, в доме, населенном пролетариями, тогда как его сын наследовал недвижимость ценой в миллион долларов напрямую от дедушки, минуя папу. Однажды мы с Мироновым это поняли и были немало озадачены, даже смеялись.

У меня было две модели отношения к сыну. Обе отражали мою любовь к крайностям, типичную для мегаломанов: все или ничего. В девяносто пятом, когда продолжатель фамилии появился на свет, его вечно полупьяный и мучимый недосыпом папаша фигурял по кондиционированному офису владельцем состояния и всерьез прочил для отпрыска Оксфорд. Или Кембридж. Продолжатель фамилии так ничего и не узнал про Кембридж, он еще ходил в детский сад, когда папа все потерял.

Потерял, но не растерялся, мегаломаньяки находчивы; пусть тогда парень сам рубится, решил папа. Только сам! Я не дал ему «все» – пусть тогда не получит ничего. Пусть идет работать с пятнадцати лет. Своими руками строит судьбу.

Пристраивать его в лавку, с младых ногтей обучать тонкостям торговли автомобильными эмалями и покрышками типа «слик» я не собирался – мальчишка вырос гуманитарием, много читал, пытался музицировать, и я меньше всего на свете хотел для него судьбы приказчика в отцовской конторе. Так профессиональные воры и преступные авторитеты заставляют сыновей получать дипломы врачей или юристов. Куда угодно, только не ко мне в бизнес, там нет ничего интересного – ни счастья, ни покоя, ни воли. Тупик. Я бы остался в лавке, никуда не уходил, если бы видел хоть какую-то, минимальную 5 перспективу. Для себя, для ребенка. Нет, пусть он лучше сам шагает.

Но жилье для сына – тут я обязан. Иначе малый долгими годами будет работать на квартирных хозяев. Как я работал. Эпоха сменит эпоху, небо упадет на землю, а московские квартиры будут стоить больших денег. Мнето хули, я вырос в доме без горячей воды и телефона, надо будет – уеду обратно в такой же дом, их и сейчас много в моей просторной стране, а что касается сына – было бы неплохо, если б он жил чуть лучше, чем его родитель. Иначе смысл существования системы, страны, цивилизации будет для меня окончательно утрачен. Что это за система такая, что за цивилизация, если дети не живут лучше родителей?

Правда, в раскладах придется учесть мнение жены, но тут я был спокоен. Ирма не занималась стратегическим планированием семейной жизни.

Я ее обманул. Не хотел, но так вышло, что обманул. Она выходила замуж за умного, целеустремленного, правильного и серьезного молодого человека. Подразумевалось, что он «далеко пойдет». И он действительно далеко пошел, но оказался слишком резвый – пока окружающие уважительно бормотали, что Андрей далеко пойдет, многообещающий Андрей шустро сбегал туда и сюда, повсюду проникая весьма далеко, и к тридцати двум годам вернулся в точку старта, раздраженный и разочарованный, с голой задницей и побитой мордой; в одних местах в него стреляли, в других рукоплескали, это было очень круто, но никак не отразилось на наполняемости семейного холодильника.

И сейчас бывший многообещающий юноша размышлял, сказать ей – жене – про бегство из лавки или не сказать. Он берег ее нервы, но ему хотелось совета. Ум ее был практический и ясный, – собственно, благодаря этому они и прожили вместе почти два десятилетия. Муж был рефлексирующий, сомневающийся, мыслил объемно и извилисто, а жена умела сводить сложные уравнения к простейшим формулам. Икс, деленный на игрек, равняется зет, и нечего тут переживать по пустякам.

Она знала, что он устал и хочет уйти, что ему не нравится его работа. Но ей тоже не нравилась ее работа, и мимо них ежедневно пробегали многие тысячи таких же людей, которым не нравилась их работа, – однако все работали и не жужжали. Он возражал. Не верил в королевство торжествующей виктимности, где каждое утро миллионы мужчин и женщин собирают волю в кулак, стискивают зубы и заставляют себя идти туда, куда не хотят идти, чтобы делать то, чего не хочется делать. Он считал, что миллионы поступают таким образом из равнодушия, – а он не был равнодушен к своему труду, он его ненавидел.

Он любил жену, он любил сына, он любил друзей, с которыми делал дело, но не любил само дело, и свести такую коллизию к комбинации икса и игрека не умел.

Дома меня ждали гости.

Миронов и Саша Моряк.

Они сидели на кухонном диванчике, бок о бок, два брата-акробата, один широкий, другой узкий. Шумно пили кофе, пересмеивались с женой. Уже много лет ее круг общения состоял в основном из моих товарищей при минимальном числе собственных подруг, причем подруги менялись раз в пять-семь лет, тогда как моя креатура была одна и та же: из года в год один и тот же Миронов, или Иван, или даже Слава Кпсс. Что касается Моряка, он не любил ходить по гостям и вдобавок издалека побаивался мою жену; Ирма всегда, с первого рукопожатия, сама управляла отно5 шениями, выбирала, насколько близко ей следует сходиться с человеком, одних приближала, с другими сохраняла дистанцию, умела быть благожелательной, сердечной и при этом чуть высокомерной, отделяла друзей от добрых приятелей, добрых приятелей – от просто приятелей, просто приятелей – от знакомых. Саша Моряк не попал в число приближенных. Остался «парнем, который работает с мужем».

Я не возражал. Жене не следует слишком много знать о тех, с кем работает муж. Мало ли с кем он работает?

– О! – сказал я. – Давно не виделись.

Гости ухмыльнулись. Я скинул ботинки и присоединился к застолью.

– Твои любимые компаньоны уже час здесь сидят, – сказала Ирма. – А ты где был?

– Сидел в кафе. Думал.

– Пришел бы домой и думал.

– Мне тут плохо думается.

– А в офисе?

– А в офисе, – вставил Миронов, – ему мешаем мы с Сашей.

– Ему все время кто-то мешает, – сказала жена, жуя конфету.

– Продолжайте, – разрешил я. – Мне очень интересно. Значит, вы целый час говорили обо мне?

Супруга ухватила вторую конфету (подарок визитеров, они и мартини принесли) и ответила:

– Не считай себя центром вселенной. Мы говорили о любви.

Я развеселился.

– Нашла с кем говорить о любви. Один – двоеженец, а второй выбросил будущую жену за борт собственного корабля.

– А что, – спокойно возразил Моряк. – По-моему, очень романтично.

Миронов пояснил, специально для жены:

– Однажды наш Саша обнаружил на вверенном ему корабле незаконную пассажирку. Девушку. Она попросилась к матросам на речной буксир покататься, а матросы, сама понимаешь, тоже не дураки, устроили гостью тайно от капитана... скажем, э-э... на заднем полубаке...

– Заднего полубака не бывает, – поправил Моряк. – На носу есть бак и полубак, а на корме – ют и полуют.

– Ладно, пусть будет полуют. В общем, Саша был капитан, поведение дерзкой незнакомки ему не понравилось, и он швырнул ее, так сказать, в набежавшую волну...

– Я был с бодуна, – добавил Моряк. – Я спросил ее: «Плавать умеешь?» Она кивнула. До берега было метров сто. Никакого риска.

Миронов развел руками.

– Но он все равно прыгнул следом.

– А потом? – спросила жена, довольная сюжетом.

– А потом пароходство обанкротилось, – ответил я, – и Саша сошел на берег. С женой, но без денег и работы.

– Черт! – воскликнула жена. – Действительно романтично. А что, бывшим капитанам трудно найти работу?

– Саша не простой капитан, – авторитетно объяснил Миронов. – Он, видишь ли, настоящий капитан. Природный. От бога. Он родился не в то время. Его место в шестнадцатом столетии. Фрегаты, пассаты, пиастры, абордажные крючья, пятнадцать человек на сундук мертвеца и все такое. Или, допустим, Октябрьская революция. Пулеметные ленты крест-накрест, даешь Перекоп! Саша родился, чтоб свистать всех наверх. Когда свистать некого и некуда, он мучается и грустит. Саша, 5 ты мучаешься?

Саша кивнул.

– По-моему, – произнесла жена, – это типичная мужская отговорка. Вы же все слабаки. Волосатые, мускулистые нытики. Особенно Рубанов. Нельзя жить не в свое время.

– В общем, ты права, – сказал Миронов и процитировал: – «Времена не выбирают. В них живут и умирают».

– А ты? – быстро спросил я жену. – Ты живешь в свое время?

– Мне все равно, – небрежно ответила Ирма.

– Да, – согласился я. – Твой тип – вечный. Роковая женщина. Такие выживают при любой системе.

– А мы нет, – сказал Миронов. – Мы вымрем, как динозавры.

– Учитесь жить, – снисходительно посоветовала жена. – Или никому не будете нужны.

Миронов покачал головой.

– Лично я не собираюсь учиться. Да и поздно уже. Сейчас хорошо живется тем, кто умеет сидеть на чужом... э-э...

Он щелкнул пальцами.

– Я поняла, – сказала жена.

– Нет, не поняла. На чужом ресурсе! На заемном. Заемные деньги. Заемные мозги. Заемные эмоции. – Миронов решительно отодвинул блюдце, как будто это была заемная эмоция. – Я не умею безопасно созерцать чужие страсти под пиво и попкорн. Мне предлагают взять чужие деньги, заплатить и смотреть на чужие приключения. Меня уверяют, что можно жить полноценной жизнью, не имея ничего своего. А так не бывает. Я не пожиратель попкорна, я привык быть не снаружи жизни, а внутри. Желательно в центре.

– Слушайте, – воскликнула жена, – я так не играю! Мы говорили о любви, а не о попкорне.

– Да, – сразу ответил Миронов. – Извини, Ирма. Я люблю брюзжать.

– Вот и не брюзжи, – приказала жена. – Мне и без тебя хватает брюзжания. Рубанов каждый день брюзжит. Ноет. Жалуется, что ему надоела работа. Грозит уйти из бизнеса.

– Да? – удивился Миронов, очень натурально. – И что ты ему отвечаешь?

– Я отвечаю: либо уходи, либо продолжай – только молча. Без нытья. Вон Саша, сидит сейчас и молчит. Не жалуется, что родился в плохие времена.

– Могу пожаловаться, – ответил Моряк. – Если надо.

– Не надо, – попросила жена. – Вы, наверное, с утра соберетесь в офисе – и давай друг другу жаловаться.

– Зря ты так о нас, – серьезно ответил Миронов. – Я, бывает, жалуюсь. Саша иногда жалуется. Но Андрей ни разу не жаловался. И ни разу не сказал, что собирается уходить из бизнеса. Так что для нас это сюрприз. Скажи, Саша?

– Еще какой, – подтвердил Моряк, глядя в чашку с кофе. – Я реально изумлен.

– Правда, – продолжил Миронов, – недавно был разговор насчет конюшни в Ивановской области. Андрей решил делать поместье. Коневодческую ферму.

– Конюшню? – воскликнула изумленная супруга. – Пусть сначала лампочку в коридоре вкрутит!

– Вкручу, – пробормотал я. – Не волнуйся.

– Но уйти он не уйдет, – продолжал Миронов. – От нас так просто не уйдешь. Кстати, куда он собирается 5 уйти?

Жена усмехнулась.

– Он не знает. Он говорит, что ему скучно. Он говорит, что видел все на свете и бизнес ему надоел...

– А что, не так? – спросил я. – Да, мне скучно. Да, я видел все на свете. После тюрьмы и войны мне грустно нажимать кнопки калькулятора.

Ирма презрительно вздохнула.

– «Тюрьма», «война», «все на свете». Объясните хоть вы ему, что он ничего не видел.

– Ну, кое-что видел, – примирительно заметил Миронов. – Но не все, конечно.

Жена повертела в пальцах очередную конфету, но фантика не развернула.

– А я видела, как мой папа бил мою маму. Почти каждый день. Два года подряд. Потом мама развелась с папой. Лучше пять раз посидеть в тюрьме и побывать на пяти войнах, чем видеть, как родной отец бьет родную мать. Так что не надо мне этого... «тюрьма», «война»...

И она оттопырила мизинцы и указательные.

– Понял, – тихо произнес я. – Пойдемте в коридор, покурим.

– Конечно, – кивнул Миронов. – Но вообще, Андрей, мы с Сашей расстроены. Мы, можно сказать, в шоке. Оказывается, ты решил уйти, а мы, твои партнеры, узнаем об этом случайно, последними. Это некрасиво. Скажи, Саша?

– Это очень некрасиво, – сказал Саша. – За такое бьют. Ногами.

– А я не люблю красивое.

– Нельзя не любить красивое, – заметила жена.

– Можно, – сказал я и повторил: – Пошли, покурим. Заодно побьете меня ногами.

– Курите здесь, – величественно разрешила Ирма, вставая. – И еще одно. Последнее. Не надо ломать передо мной комедию. Я живу с ним, – супруга небрежно указала на меня, – восемнадцать лет. И давно привыкла, что новости доходят до меня в последнюю очередь. Он уже год говорит мне, что хочет уйти, и я не поверю, что вы об этом не знаете. Если ты, Миронов, будешь держать меня за дуру, я обижусь. Но конфеты ты принес замечательные.

– Целый час выбирал, – скромно ответил Миронов.

– Полтора часа, – добавил Моряк.

После ухода Ирмы мы некоторое время слушали уличный шум – регулярно повторяющиеся автомобильные сигналы и визг резины. Возле моего дома сложный и глупый перекресток, здесь бывает минимум две одинаковые аварии в день. Наконец я сказал:

– Ладно. Говорите, зачем пришли.

– Так, – ответил Миронов.

– Проведать, – добавил Моряк.

– Проведали?

Миронов кивнул.

– Да. Почему бы не проведать друга и его семью?

– Вы ничего не добьетесь. Я устал, я хочу все поменять.

Моряк иронически покачал головой.

– Построить конюшню?

– Хотя бы.

– Ты уже строил гараж. Твоя жена знает, сколько ты на этом потерял?

– Нет. Я сам точно не знаю. Но продавать автоэмали больше не хочу...

– Это мы поняли, – спокойно сказал Миронов. – Зря ты думаешь, что мы будем тебя уговаривать. Мы просто зашли в гости.

Докурить мы не успели. Вбежала жена, протянула мне 5 телефон.

– Плохие новости, – тихо сказала она. – У тебя дядя умер.

– Слава богу, – ответил я.

Глава 6. 2002 г. Гигиена насилия. Продолжение

Дверной звонок сделали еще в шестидесятые. Возможно, раньше. С тех пор он ни разу не ломался. Черная, на мощном грибовидном основании, круглая клавиша толстой пластмассы, некогда именуемой неприличным термином «эбонит». Радикальная трель зуммера подняла бы и мертвого.

Я долго давил клавишу, периодически прерываясь, пока не услышал шорохи и скрипы. От кровати до двери восемь шагов. Дядька полз минут десять.

– Это я, Андрей. Открывай.

Он достиг двери, но силы путешественника явно истощились. Я услышал, как скребут по дереву, на уровне моих коленей, его ногти.

– Открывай. Я принес пожрать.

Он издал звук. Мычание, стон, рык, сначала тихо, потом громче, еще громче, и снова тихо, горлом, и опять стал скрестись, беспорядочно и слабо ударяя ладонями и локтями по двери и по стенам в попытке встать. Я перехватил пакет с едой. Хлеб, молоко, весомый кусок вареной колбасы и – особый презент – сигареты «Винстон»: пусть человек пофорсит хорошим табаком перед приятелями; у ханыг тоже есть свои понты.

Однако, подумал я сейчас, переминаясь с ноги на ногу, дядька, судя по всему, давно вышел из статуса ханыги. Ханыга пусть и болеет «асфальтовой болезнью» (когда нос и лоб разбиты от частых падений лицом в тротуарную твердь), но все же умеет перемещаться в пространстве. А брат моей матери только ползает и мычит, тоскливо, хрипло, нутром. Выблевывает звуки беды и стыда. Уродливое родное существо. Некогда член сборной завода по футболу, жизнерадостный бас, богатырь каких мало, кровь с молоком, щеки, губы, глаза, шея, улыбка, сорок шестой размер ноги. Бог отмерил ему здоровья на пятерых таких, как я. Но за двадцать лет ценой непрерывных, упорных, все возрастающих усилий он смог-таки пропить все, что было отмерено, и еще прихватил от матери и сестры. Мать померла, теперь уже и сестра махнула рукой, посылала сына с хлебом. Меня то есть.

Ключа не было. Уезжая в отпуск, мать забыла отдать мне ключ. Ломать дверь я не стал. Повесить мешок с харчами на дверную ручку – сразу сопрут; лучше зайти завтра. Или послезавтра. Или через полгода.

Двадцать лет бабка и мать боролись с ним. Ругались, увещевали, грозили, умоляли, обещали, сулили, рыдали. Содержали. Ничего не вышло.

Внизу, во дворе, я закурил. Посмотрел на окна дядькиной квартиры – под форточкой кухни висела, на манер замерзшей сопли, драная сетчатая кошелка с пакетом кефира. Это был мой пакет, это я принес кефир десять дней назад. Картонка, наверное, не была даже вскрыта.

Вот так бы пить, подумал я. Допиться до обрыва всех связей с миром. До вселенского одиночества, до состояния простейшей амебы. Когда-то летела себе амеба, вмерзшая в кусок космического льда, в анабиозном сне, бесконечно долго, пока не рухнула на теплую девственную планету Земля, пустую, как мои карманы; пока не оттаяла и не размножилась. Вернуться к ней, к амебе, в 6 ее состояние, назад, через миллиарды поколений людей, обезьян, динозавров, инфузорий, в бессмысленный и бездеятельный ступор, в путешествие через мрак, через абсолютную пустоту, которая и есть абсолютная свобода.

Буду пить, травить себя дрянью, вскрывать шкуру лезвием, пока не доберусь до последнего рубежа, до простейшей правды. Все с себя срежу, оставлю только правду свою.

Мычать буду, ползать, стенать ржавой гортанью, гнить буду, в досаде и стыде, как в лепрозории, пока не отгниет и не отвалится лишнее, пока старая кожа не слезет. И только потом выйду к людям, новый, липкий, дрожащий, совсем другой, знающий анабиозную истину первой реликтовой амебы-родоначальницы. К жене, к сыну, к матери и отцу, к друзьям.

Но это будет не сегодня.

Сегодня я опять жгу ладан, тяну конопляный дым, пинцетом выхватываю из кипятка белые полоски металла. Гляжу на себя в зеркало.

Разрежь себя, разрежь.

Тетрадь из кожи врага – чепуха, детский сад. Тетрадь из собственной кожи – вот куда следует записывать первые фразы моей черной книги.

Разрежь себя сам. Не жди, пока другие сделают это с тобой.

Разрежь себя в чистое время, на рассвете.

Используй йод. Его запах хорош, он необычен и остр, он очищает мозг.

Разрежь себя так глубоко, как только сможешь. Посмотри – ты тонок и слаб, кожа рвется, как бумага, и видно зерна жира под ней. Белое мясо, красная кровь. Наблюдай. Скатай шарик ваты – на ней кровь неправдоподобно яркая.

Смотри, как она густеет, соприкасаясь с воздухом, и меняет цвет.

Я делаю надрезы глубиной около трех миллиметров. Кровь останавливается через двенадцать минут. Думаю, это хорошее время.

Первый раз я разрезал себя шестнадцатого июля. Долго вспоминал, что это за день, потом понял: день рождения друга. Не того, который меня предал, а того, который давно погиб.

Одного убили, второго я сам собирался убить – вот мои друзья.

Через десять дней порез полностью зажил, длина его была один сантиметр, глубина – около миллиметра.

Впоследствии я резал много глубже.

Боль возникает только в первый момент, при погружении лезвия. Когда кожа уже рассечена, все идет легко.

Кожу не следует сильно натягивать, иначе надрез окажется более глубоким, нежели предполагалось. Натянуть необходимо едва-едва. Возможно, от излишнего натяжения кожа лопается сама по себе, а лезвие лишь помогает при этом. В общем, нужен навык, я приобрел его только с пятого или шестого пореза.

Если резать грудь, важно проследить за тем, чтобы в свежий надрез не попали волосы. На волосах грязь, пот и жир, можно занести заразу. Будешь наклеивать на рану пластырь – потом его неприятно отдирать.

Уединение обязательно. Порезы, даже самые маленькие, очень заметны и вызовут вопросы домочадцев. Родные, члены семьи, подруги – все будут показывать пальцем и спрашивать, что это и откуда. Следы насилия на теле вызывают у людей большое любопытство. Чужая испорченная шкура интереснее своей, неиспорченной.

Поймут не все. Если поймут – значит, ты счастливый человек и резать себя, в общем, незачем.

Мне легче, у меня нет домочадцев. Я уединен так, что 6 дальше некуда.

Не следует считать себя извращенцем или маньяком. В рассечении своего тела нет ничего извращенного или маниакального. Те, кто так говорит, сами крупные извращенцы. Также нет тут ничего от мазохизма в вульгарном понимании этого термина. Мазохизм – это сексуальное удовольствие от собственной боли. А боли не будет.

Удовольствия, кстати, тоже.

Не обольщайся – ты не безумен.

Не подставляй шрамы под прямые солнечные лучи. Не загорай сегодня, если позавчера ты рассек себя. Рана заживет гораздо медленнее.

Крестообразные надрезы интереснее обычных. Крови больше. Дольше заживают. Сильнее болят. Крест – сакральная фигура. В точке пересечения любых двух прямых возникает энергетический колодец. Это хорошо понимали древние.

Окружи себя хорошими ароматами. Зажги благовония. Лучше всего – ладан.

Иногда я выползаю поздним вечером – пройтись. Предварительно выпив вина. Запрокидываю голову, смотрю в погасшее небо. В Москве нет такого неба, там оно даже глубокой ночью в зените – нездоровое, темно-пепельное, а по краям мышиного оттенка, с примесью индустриального розового. Слишком усердно подсвечено миллионами ярких фонарей. А здесь окраина маленького города, местные власти экономят энергию, здесь нет никакого зарева, здесь надо мной купол глубокого фиолетового оттенка. Под тем, столичным небом – тревожно, а под здешним – ну, тоже тревожно, однако тревога совсем другого порядка: потревожился несколько мгновений и дальше пошел. Носом дышишь.

Брожу по темным пустым улицам. Бывает, встречаю пьяных хулиганов с криминальными физиономиями. Сначала пугаюсь, а потом вспоминаю, что я тоже пьяный хулиган с криминальной физиономией. Еще, может, и попьянее буду, и покриминальнее. Вдобавок взрослый дядя на четвертом десятке. И прохожу мимо, расслабленный. Или даже, развлекаясь, небрежно прошу: «Шпана, дайте огня». Зажигалки и спички появляются мгновенно. Шпана любит, когда ее называют шпаной, и уважает, если не чувствует исходящих от потенциальной жертвы флюидов страха.

Иногда напиваюсь, а потом курю гашиш. Но в последнее время редко. Жалко гашиша, и полубессознательное состояние алкогольно-наркотического аута, которое еще недавно считал панацеей, когда лежишь, уставившись в потолок, и слушаешь пронзительный свист собственных мыслей, перестало мне нравиться. Лучше просто напиваться. Водкой или коньяком. Неторопливо, стограммовыми рюмками. В основном коньяком, водку я никогда не любил, она пахнет спиртом, а коньяк – виноградом, большая разница.

Или никуда не хожу, и не пью ничего, и не курю; в конце концов, я не могу себе позволить курить гашиш каждый день, а пьянствовать противно. Тогда смотрю телевизор, без звука. Говорят, так делал Джон Леннон. Мужские и женские головы разевают рты, одни – широко, другие – как бы нехотя. И те и те производят комическое впечатление. Вместо того чтобы вслушиваться в смысл сказанного, обращаешь внимание на мимику, прически, на то, как образуются и исчезают складки на щеках и лбах. Смотрю в глаза – у кого взгляд пройдошливый, у кого с безуминкой. Фальшиво-значительные позы. У меня остро развилась в последние годы, после войны особенно, чувствительность к любой фальши, но одновременно развилась способность прощать эту фальшь. Десять лет назад я всем верил и ничего никому 6 не прощал. Теперь я почти никому не верю и почти все готов простить.

Простить другому легко. Простить себе – невозможно.

Насилие над собой – наивысшая и самая благородная форма насилия. Тому, кто умеет убивать себя, неинтересно убивать кого-то еще. Убиваемый никогда не расскажет о своих ощущениях. Можно убить многих – и почти ничего не знать о смерти.

Я не раб. Я не людоед. Остальное не важно.

В двух своих затеях я хочу зайти максимально далеко: в саморазвенчивании и в честности к тем, кто рядом.

Я никогда не издеваюсь над чем-либо в людях, не поиздевавшись предварительно над тем же самым в себе.

Раны заживают. Пока затягиваются – приятно чешутся, каждую секунду я ощущаю все свои порезы. На месте самых первых уже образовались розовые нежные шрамы. Отметины. Однажды в тюрьме я видел особенные, искусственно сделанные шрамы, они поразили меня. Тот парень был темнокожий, по имени Марвис, уроженец какой-то особенно бедной и бестолковой страны типа Уганды. Он потом давал мне почитать свой «объебон»: официальное, на бланке прокуратуры обвинительное заключение. По арестантской традиции манускрипт надо предоставить всякому, кто попросит, чтобы в камере знали, что ты действительно тот, за кого себя выдаешь; вдруг ты Чикатило – а изображал благородного разбойника.

Марвиса, парня из Уганды, взяли за кокаин. Парень из Уганды помещал дозу порошка в особый пластмассовый контейнер размером с карамельную конфету, три или четыре контейнера совал за щеку и прохаживался в ожидании покупателя по всем известной улице Миклухо-Маклая, возле общежития Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы – там в те времена много таких марвисов бродило. Берет у покупателя деньги, отходит на десять шагов и выплевывает контейнер на землю. А заподозрил подставу или облаву – проглотил. Просто и хитро, но милиция тоже начеку: Марвиса повязали, в отделении накормили слабительным, и улики вышли естественным путем. Далее в присутствии понятых куча свежих теплых фекалий досконально изучается – и вот вам вещдоки, господа присяжные. Следователю Марвис выдал остроумную легенду: заболел, мол, от холодного русского климата, пошел к землякам, нашел врачевателя-шамана, шаман дал шарик, велел за щекой держать, что внутри шарика – не знаю и вообще по-русски плохо говорю, начальник... Не поверили, дали пять лет. Но до того мы с ним несколько раз беседовали. На его груди я увидел пять кожных наростов в мизинец толщиной, горизонтально над сердцем. Я спросил зачем. Африканец сказал, что он колдун, потомственный, а шрамы сделал дедушка, еще в детстве. Взрезал кожу и особой мазью мазал. Когда заживало – снова резал и мазал, и так несколько месяцев. От изложения подробностей колдовского знания чувак уклонился: сделал серьезное лицо и покачал головой. Фактурный, словно маслом намазанный; развитые мускулы – такие бывают только у темнокожих. С ним обходились вежливо. Арестантская братия немного робеет колдунов, эзотериков, всяких служителей культа. Разумеется, только в тех случаях, когда колдун настоящий и может показать свою силу. Марвис показал: однажды приятной поздней осенью (а поздняя осень в общей камере всем приятна, она приносит прохладу, ее приход празднуют) я проснулся от громких восклицаний; была непривычная тишина, сто человек во все глаза смо6 трели, как коричневый африканец творит сеанс экзорцизма над соплеменником, тоже темнокожим (их сидело у нас до десятка душ). «О, Джизус! О, Джизус!» – восклицал Марвис, потом причитал на своем суахили, гладил пациента по голове и плечам, плакал, крутил головой, и глаза его закатывались, и большие капли пота летели в стороны. На диковинное действо пришел посмотреть даже вертухай – зырил в открытую кормушку. Покричав и повибрировав примерно десять минут, колдун упал без чувств, а подопечный стеснительно признался на ломаном английском, через переводчика Димочку Сидорова, что ему полегчало; уж не знаю насколько, но впоследствии ему впаяли семь лет, тоже за кокаин.

В романе «Американский психопат» цитируются слова Акселя Роуза: «Когда у меня стресс, я прихожу в ярость и направляю эту ярость на себя. Я резал себя бритвенными лезвиями, а потом понял, что иметь шрам – это еще хуже, чем не иметь стерео...» Наверное, певец хотел сказать, что шрамы – последнее дело. Странные существа американцы, особенно люди искусства, извилисты и чудны их метафоры. Иметь стерео, не иметь стерео. Вся логика базируется на инстинкте собственника, на обладании тем или иным предметом. Привет тебе, брат мой Аксель Роуз. Ты рок-звезда, я хуй с бугра, но оба любим лезвия.

Где-то писали, что и Джонни Депп в молодости уважал порезать себя. В практичном английском языке есть даже термин «self-harm» – болезненное членовредительство.

А стерео есть – не мое, конечно, родительское. Я люблю музыку, громкую, качественно записанную, но за годы скитаний по чужим квартирам приучил себя к домашней тишине. Если занимаешься черт знает чем, хранишь дома и оружие, и мешки с наличными – незачем лишний раз привлекать внимание соседей. Теперь оружия нет, денег тем более, – включаю аппарат и наслаждаюсь целыми вечерами.

Диск Павла Кашина – первый, где «Песня китайских цыган», – затер до дыр. И «Massive Attack» – тот, где «Karmacoma». Две недели прожил под эту шаманскую «Кармакому», и не надоело.

Или Высоцкого ставил. «Серебряные струны».

Перережьте горло мне, перережьте вены.

...Впоследствии, когда у нас с женой, после восьми лет жизни среди чужих диванов и шкафов, появилась собственная квартира, я то и дело порывался купить приличную аудиосистему и регулярно посещал магазин, вооружившись пачкой бабла и решительным намерением исполнить наконец мечту молодых лет, но спустя пять минут прерывал на полуслове подробный монолог продавца и с ужасом выбегал из лабиринта полок, уставленных черными и серыми ящиками всех размеров и форм, не в силах сделать окончательный выбор; хотеть, мечтать и достигать в тысячу раз интереснее, нежели обладать, достигнув.

Иногда я думаю, что в самом факте обладания предметом или вещью есть что-то ущербное. Любители вещей растворяются в вещах. А в другие моменты – например, когда вижу какого-нибудь симпатичного мускулистого дядьку, вылезающего из мощной машины, – возражаю себе: тот, кто презирает вещи, в глубине души труслив; он не хочет привыкать к хорошему, потому что не уверен в себе; потому что боится однажды все потерять и испытать боль. Спокойные и сильные люди с удовольствием окружают себя удобными и полезными предметами и механизмами – сегодня имею, завтра не имею, какая разница? А всякого рода нервные бессребреники, 6 презирающие барахло, попросту слабы духом.

Неделю назад ехал из Москвы, поддатый, небритый. В кармане лежал аккуратный пакетик с несколькими комочками коричневого вещества. На Курском вокзале патруль остановил меня и велел показать содержимое карманов. Увидев пакетик, сержанты едва не подпрыгнули от радости. Думали – гашиш.

– Это что?

– Ладан, товарищ сержант.

– Верующий, что ли?

– Так точно. Я его дома жгу, ладан. Чтоб бесов выгнать.

Один из двоих открыл пакетик, понюхал. Вернул. Поинтересовался:

– И что? Выгнал?

– Вообще-то, – сказал я, – это трудно.

А гашиш лежал в ботинке, под стелькой.

Резать себя любил великий Врубель. Который всю жизнь рисовал демона. Я бы хотел изобразить на холсте своего демона, в деталях, или описать его словами. Но, как только я пытаюсь увидеть своего демона, я вижу себя.

А самого слова «демон» не люблю, сразу вспоминаю тюрьму и улыбаюсь. Там демонами в шутку называют самых диких, неопрятных и бестолковых арестантов. В памяти всплывают фигуры наиболее колоритных «демонов» – спутанные сальные волосы, кайма под ногтями, в мелко дрожащей руке кружка с кипятком или пайка хлеба, – и я начинаю хохотать.

Резать себя любил американский психолог Альфред Кинси, основатель сексологии.

Ну, положим, я при сем не присутствовал. С Акселем Роузом и Джонни Деппом не знаком, с Врубелем – тем более. Утверждаю с чужих слов. Где-то читал – и запомнил. Может, это все легенды, специально сочиненные, чтобы пощекотать нервишки обывателю. Все равно чтото подсказывает мне, что я такой не один – любитель распилить собственную шкуру. Не может быть, чтобы никто другой не додумался. Уж больно простая процедура. Нет лучшего способа облегчить муку, когда доподлинно убеждаешься в ничтожности всего, содеянного тобой за все лучшие твои годы.

Вот, Врубель писал злого духа. Замечательного, кстати. Плечистого красавца, на молодого чеченца похожего. На Северном Кавказе таких много ходит, жилистых, огнеглазых. Наверное, живописец хотел сотню разных духов увековечить или тысячу, но не смог, изобразил лишь единственного и погрузился тогда в депрессию, разуверился в себе, возненавидел свою слабосильность – и в результате взялся за лезвие. Что же говорить обо мне? Я не предъявил людям ни демона своего, ни ангела. Всю юность пробегал, лицом бледен, взглядом дик. В семнадцать, восемнадцать лет ничего не хотел, кроме как сжечь себя. Ночей не спал, рифмы нанизывал, клялся проложить дорогу к воздуху, солнцу, красоте. Отсюда – и точно по прямой, туда, где дети смеются, где женщины любимы, где сыты старики. Столько силы в себе чуял, столько здоровья душевного, что казалось: пожелаю – и пробью вселенную насквозь, дыру проделаю на ту сторону. Сила звенела, я чувствовал пламя и слышал гудение, если подносил ладонь к ладони на расстояние несостоявшегося аплодисмента. Но не проложил, не пробил, зря растратил. Нигде не пригодился.

Вышел ко всем, говорю: вот сердце, вот голова, вот энергия, вот вся кровь моя – берите, пользуйтесь! Кив6 нули, поблагодарили, но повели себя странно. Кто закурить попросил, кто денег, кто еще чего-то, по мелочи.

Самый хитрый украл все деньги и сам сбежал. Ну вас теперь нахуй, всех.

Вчера звонил Миронову, в Таганрог. Пригласил приехать. Не могу, ответил Миронов, бухаю страшно, по два литра в день. Бросай, сказал я, бухать, приезжай. Ладно, ответил он, брошу. Так и поговорили.

Пьет – пусть пьет. Лучше убивать себя, чем кого-то еще.

Он опять собрался жениться. Он лирический человек, и вдобавок гордец – гремучая смесь, действует практически безотказно, особенно на женщин определенного типа, на тех, кто любит стихи, а не деньги.

Пишешь что-нибудь, спросил я. Пишу, и много, ответил друг. Два-три дня пишу, потом перечитываю – и нажимаю «delete». Ага, сказал я, ты сразу в компьютер вбиваешь, так нельзя. Пиши от руки и сохраняй. А если вбиваешь в машину – сразу распечатывай и опять же сохраняй.

Он всегда восхищал меня своим размахом. Что бы он ни затевал, это всегда было нечто глобальное и непременно за чужие деньги. Даже в лучшие свои времена я терпеть не мог делать бизнес за чужие деньги, мне казалось, что, если я не выполню обязательств, я потеряю лицо; Миронову наплевать было на потерю лица, сейчас он покупал пятьдесят машин, устанавливал в них пятьдесят радиостанций и собирался раз и навсегда решить транспортную проблему города с населением в триста тысяч человек. Я, давно погруженный в упоительное безделье, наслаждающийся, впервые в жизни, молчанием телефона, отсутствием обязательств, переставший беспокоиться о чем-либо, не связанном с добычей куска хлеба, слушаю рассказы Миронова со слабой улыбкой. Судя по всему, он сильно преувеличивает – или насчет пятидесяти машин, или насчет двух литров в день. Но недоверие не мешает мне продолжать любить своего последнего друга. Когда друзей мало, их бережешь.

Иногда я боюсь, что Миронов сопьется, но потом думаю, что каждый убивает себя так, как ему хочется. И перестаю бояться, что он сопьется. Он пьет все время, пока я его знаю, больше десяти лет пьет – и все никак не спивается.

Я режу себя и курю гашиш. Мой друг пьет. Мы хорошо понимаем друг друга.

Я режу себя каждый день, на рассвете, любуюсь кровью, нюхаю йод и ладан, чтобы увидеть мир цветным и угловатым, и у меня получается, и новый день я провожу в возвышенной праздности, будучи кротким и бессловесным.

За неделю до приезда отца и матери я решил усовершенствовать процесс. Не поленился доехать до Москвы и купил в специализированном магазине хирургический скальпель. И тонкие резиновые перчатки, для антуража. Они вкусно пахли тальком. Продавщица в белом чепчике не задала вопросов, хотя я, опухший от лошадиных доз каннабиса, меньше всего походил на хирурга. Даже на ветеринара.

Скальпель привел меня в восторг. Он был в десятки раз острее любой бритвы. Завернутый в плотную бумагу и помещенный в карман штанов, через две минуты пешего хода он под тяжестью собственного веса прорвал и бумагу, и карман, змеей скользнул вдоль бедра и едва не поранил мне щиколотку. Я приехал домой, дрожа от нетерпения.

В первый раз сгоряча едва не проделал в себе сквозную дыру. Боже мой, он был такой острый! К тому же держать в пальцах увесистый инструмент было гораздо приятнее, чем узкую полоску металла. Бритвенные лезвия теперь каза6 лись мне игрушками. Скальпель возбуждал одной своей формой, с него многозначительно слетали блики.

Мне казалось, что вот-вот начнется новый этап. Я разрежу себя всюду, где смогу. Это вылечит меня.

Я срежу с себя всю кожу и обрасту новой, свежей плотью, я переживу полное обновление.

На третий день я понял, что достиг такого уровня мастерства, что имею право уважать себя. Порезы были хороши. Они выглядели произведениями искусства.

Так прошло две с половиной недели из трех – пора было думать, как жить дальше. Вернутся отец и мать – невозможно заниматься самоистязанием в их присутствии. Всю ночь бродить; кипятить, звеня кастрюлями, свои приспособления; надежно прятать пластырь, бинты и вату; спать до полудня, вяло что-то жевать, гипнотизировать телеэкран – мама вполне могла заподозрить во мне наркомана, настоящего, героинового. Чтобы продолжить практику, мне следовало съехать. Поселиться, как положено взрослому человеку, отдельно ото всех.

Чтобы так жить, требовались деньги. Чтобы найти деньги, надо было развернуть себя на сто восемьдесят градусов и пойти туда, откуда сбежал. Обратно к людям. Выбраться в столицу, к друзьям, к брату. Просить, предлагать, суетиться. Опять привыкать к регулярным телефонным звонкам. Наконец, перестать килограммами курить гашиш.

Миновал Ильин день. Похолодало. Походы в тапочках на городской водоем прекратились сами собой. Прохладные ветры выдули из города пляжный дух. Позвонила жена, напомнила, что на носу первое сентября, ребенку нужна новая одежда. Начались дожди. Я был в смятении.

Еще через три дня Миронов все-таки приехал. Не специально ко мне, а для каких-то переговоров в столице – то ли кредит пытался взять, то ли машины в лизинг, то есть опять-таки в кредит; но за проведенные вдвоем сутки мы ни разу не употребили в беседе слово «лизинг», как и другие сексуально-коммерческие термины. Говорили друг о друге, о литературе, о лоббировании законопроектов на Юге России, о дикорастущей краснодарской конопле, о театре, о новороссийских ветрах, о женах и детях, о компьютерах «Эппл», о сериале «Бригада», о широкофокусных объективах, о Есенине, о барбитуратах, о калмыцком буддизме, о турецкой контрабанде, о ростовских маньяках, о грузинских жуликах – о многом, но не о бизнесе. На двоих у нас было четверть века практики в разных бизнесах, о чем тут говорить?

Масштаб Миронова, повторяю, был огромен, его мегаломания превосходила мою на два порядка, но он не торчал на масштабе и даже о нем не думал. У интеллигентов не принято выпячивать масштаб, а Миронов был классический интеллигент, из тех, что входят в гостиную чужого дома и первым делом начинают изучать полки с книгами – а те дома, где совсем нет полок с книгами, стараются не посещать, даже если их приглашают на интимное свидание.

Вечером мы с ним выпили и разошлись по разным комнатам, спать, но, когда я, мучимый жаждой, за полночь выбрел на кухню, гость сидел там в сигаретном дыму, с томом Хемингуэя. Лохматый, костлявый, на груди и руках длинные шрамы – не мои жалкие царапины, а настоящие, длинные, бледно-багровые рубцы со множеством круглых отметин по краям, в тех местах, где хирург стягивал раны нитками.

– Не спится, – пробормотал он.

– Хем не поможет. Чтоб заснуть – рекомендую Набокова. 6

– Ничего, – улыбнулся Миронов. – Я как раз перечитываю «Убийц». Единственный рассказ Хемингуэя, который нравился Набокову.

Я тоже взял сигареты и сказал:

– Набоков его ревновал. Хема. Они ведь были ровесники. В литературе, как в армии, год разницы в возрасте много значит. Два года – вообще пропасть. Три года и больше – другое поколение. А Набоков был старше Хемингуэя всего на три месяца.

– А ты кого больше уважаешь? – спросил гость. – Хема или Набокова?

– Миронова.

– Я серьезно.

– Я тоже. Набоков, разумеется, глыба. Бабочки опять же... Хемингуэй – ему ровня. Красивый и мужественный. С необычайно красивой судьбой. Только лично я люблю писателя Миронова.

Миронов отмахнулся, брезгливо и досадливо.

– Брось. Я ничего не написал. А Хем создал стиль. Вынес мозг миллионам. Как и Набоков.

– Создал, да, – кивнул я. – И вынес. Не спорю. Набокова трогать не будем, а вот насчет старины Хема надо разобраться. Чай будешь?

– Кофе.

– Три часа ночи; какой кофе?

– Самое время для кофе. А как ты хочешь разбираться с Хемингуэем?

– Я не буду разбираться с Хемингуэем. С ним будет разбираться Миронов. Не смейся, я серьезно. Смотри: в девятнадцать лет Хемингуэй поехал добровольцем на войну, несколько месяцев прослужил на итало-австрийском фронте, получил осколочное ранение в пах и был списан. Само собой, вернулся героем. Написал первые рассказы – их мгновенно опубликовали. Ясный перец, красивые молодые герои на дороге не валяются. Теперь возьмем тебя, Миронов. В восемнадцать ты пошел в армию. После страшной подростковой травмы, с плохо сросшимися костями. Ты мог оформить инвалидность и получать от государства пенсию – но не оформил. Скрыл проблемы со здоровьем. Служил в Армении. Ликвидировал последствия землетрясения в Спитаке. Вытаскивал человеческие кишки из развалин. Месяцами ходил покрытый толстым слоем мазута; мыться было негде. Сам рассказывал! Было такое?

– Было, – признал Миронов.

– Но в мазуте и кишках нет ничего красивого и героического. И ты вернулся домой обыкновенным дембелем. И рассказов сочинять не стал. Потому что в русской литературе другая традиция. Россия не Америка, здесь кишками и развалинами никого не удивишь. А мазутом покрыт каждый пятый взрослый мужчина. Пойдем дальше. Первая мировая война кончается. Побыв немного дома, Хем опять едет в Европу. Это модно. Послевоенная Европа погрязла в нищете и инфляции, все стоит копейки. Американцы валят толпами, арендуют трехэтажные виллы семнадцатого века и скупают по дешевке полотна гениальных живописцев. Итак, героический Хем и его жена живут на гонорары за статьи для американских газет. Этих денег хватает, чтобы – внимание! – снимать в парижском отеле два номера: один – для семьи и еще один – для уединенной работы. Питание скудное: белое вино, кофе со сливками, круассаны, устрицы...

Миронов улыбнулся. Возможно, ему захотелось кофе со сливками. Или устриц. Мне тоже захотелось.

Сглотнув, я продолжил:

– В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хем пишет, что однажды несколько дней почти ничего не ел. 6 И вдруг получил небольшой гонорар. Он немедленно

идет в кафе, берет картофельный салат и литр пива. Ест, пьет. Потом перемещается в другое заведение, заказывает кофе и садится писать рассказ. Ты в это веришь?

– Конечно нет, – сразу ответил Миронов. – Если бы я не ел два дня, а потом выпил литр пива и заел картофельным салатом, я бы не стал ничего писать. Вся кровь отлила бы к желудку. Я бы лег спать, и все.

– Ага. Но мы простим великому писателю эту маленькую натяжку, да?

– Тебе виднее.

– Продолжим. Писатель голодает, но периодически ездит с женой в Германию, кататься на горных лыжах. Иногда играет на бегах. Так живет наш бедный гордый писатель. Так мог бы жить ты, Миронов, если бы уехал из Твери в Индию, в Гоа. И присылал оттуда репортажи для «Тверской правды». За пятьдесят долларов в месяц. Но ты после армии едешь не в Гоа, чтоб уединенно сочинять прозу, а в Москву, где прозаики на хер никому не нужны. И живешь не в отелях, а в общагах и коммуналках. И твои друзья – не гениальные художники, а казахи, банкующие анашой. И ты ходишь пить чай не к Гертруде Стайн, а ко мне. И ты не пишешь романа, а сутками напролет ищешь, где бы поднять копейку. Некрасиво, правда? Зато у Хема красиво: он публикует первый роман, «Фиеста», и опять возвращается в Америку, и опять героем. Тут он, не будь дурак, разводится с первой женой и женится на очень богатой женщине, старше себя. Она вводит его в светские круги, где наш герой мрачно бухает и периодически бьет морды приятелям своей супруги, потому что они не нюхали пороху. Все это снимают папарацци, и вот – Хем в моде. Реальный мачо, боксер, ходячий пузырь тестостерона. Альфа-самец. Срочно пишет второй роман. Естественно, опять про войну. «Прощай, оружие!» В тридцать он знаменит и обеспечен. Дальше происходит вот что: целых десять лет он ничего не пишет. Бухает, бьет морды критикам и всем, кто не нюхал пороху. Живет строго во Флориде. Пальмы, океан и так далее. Хотя нет, вру: одну книгу он написал. «Иметь и не иметь». Роман повсеместно признан худшей вещью Хемингуэя. Тут, Миронов, ваши пути расходятся. Ты не богат, не знаменит, не бьешь морды и не женат на богатой женщине старше себя...

– Я бухаю, – возразил Миронов.

– Но не под объективами светских фотографов.

– Это да.

– Согласись, одно дело – просто бухать, а другое дело – бухать под объективами светских фотографов.

– Лучше просто бухать, – убежденно сказал Миронов.

– Ты прав, брат! Ты прав. Но давай проследим за дальнейшей судьбой красивого героя. В тридцать девять он снова летит через океан, в Испанию. И привозит оттуда антифашистский роман «По ком звонит колокол». Новая порция денег и славы! Голливуд экранизирует все его книги! Хем уезжает на Кубу. Покупает яхту. Идет Вторая мировая война, люди горят в печах, под Сталинградом заживо замерзли триста тысяч немцев и гораздо большее, но неуточненное количество русских. В это время героический писатель мужественно патрулирует курортное Карибское море в поисках немецких подводных лодок. Это как если бы мы с тобой, Миронов, сейчас, в две тысячи втором, сели в «хаммер» и стали патрулировать подмосковные леса в поисках чеченских диверсантов. В перерывах между патрульными заплывами Хем бухает, бьет морды и пишет роман «Острова в океане». Роман пишется плохо, и со временем герой решает опубликовать одну из частей как самостоятельную повесть. «Ста6 рик и море». За эту повесть смельчаку, герою, ветерану и борцу со злом тут же дают Нобелевскую премию. Но лауреат уже заскучал. Он пытается осваивать Африку. Охотится на львов, а целая орава слуг таскает за ним багаж. Пишет знаменитый рассказ «Снега Килиманджаро», где обливает грязью своего друга Фицджеральда, проклинает женитьбу на богатой женщине и отдельно проклинает ее приятелей, которые приучили его к безделью. Непрерывно бухает. Его можно понять. Все сделано. Львы застрелены, фашисты побеждены, морды набиты. Всемирная слава и авторитет. Красивая судьба должна быть красиво увенчана сильным финалом – и чувак стреляет себе в рот. Настоящий мужчина, несгибаемый борец. Что скажешь?

Миронов усмехнулся.

– Скажу, что он видел реальную жизнь только в бинокль.

– Ты опять прав! Но почему тогда миллионы людей во всем мире считают его эталоном мужчины? Миллионы не могут ошибаться.

– Могут, – сказал Миронов. – Миллионы тоже видят реальную жизнь в бинокль. Или, чаще, по телевизору. Миллионы побаиваются реальности. Миллионы хотят не реальную жизнь, а еще более качественный телевизор. И они правы, миллионы. Каждому отдельно взятому человеку вполне хватает своего личного фрагмента реальной жизни. Семьи, работы, квартиры. Детей, родителей, друзей. Внутри этого персонального фрагмента отдельно взятый человек полностью компетентен. Зачем ему остальная реальная жизнь? Она может больно ударить. Достаточно того, что о ней рассказывает телевизор. Или Хемингуэй.

– А ты? – спросил я.

– Что?

– Почему ты, Миронов, не ограничился одним личным фрагментом реальной жизни?

– Пошел ты к черту, – грубо сказал Миронов. – Ты тоже не ограничился. Тебе тридцать три – какую по счету судьбу ты живешь? Третью? Четвертую? Ты знаешь ответ. Ты не веришь телевизору. И Хемингуэю. Ты сомневаешься. И я тоже. А это, знаешь, великая благодать. Сомневаться. Не каждому дано. Ты сомневаешься даже в красоте...

– Очень, – сказал я. – Очень сомневаюсь. Красивое всегда лжет. Даже самая искренняя красота, самая чистая, внутренняя, душевная, нравственная красота немного привирает. Только безобразное всегда абсолютно правдиво.

Тут мы с Мироновым крупно вздрогнули – под самыми окнами кухни прошли несколько возбужденных аборигенов: судя по голосам, молодых людей в сильных стадиях опьянения. Пьянство в моей стране тотально, оно внутри и снаружи, ты пьешь в доме, люди в это же самое время пьют на улице ту же самую водку, это веселит и объединяет.

Я сдернул через голову майку.

– Смотри. Видишь?

– Вижу, – спокойно ответил Миронов. – Какая гадость. Зачем тебе это?

– Не знаю. Но помогает.

– Ты только вены не режь, – спокойно предупредил Миронов. – Во-первых, с первого раза не получится. А во-вторых, не сезон.

Глава 7. 2009 г. Похороны 7

В городском морге дали справку: причина смерти – отек легких. То есть брат моей матери задохнулся. Его нашли дома, уже остывшим. Наверное, заночевал где-то на холодной земле, спьяну, и получил воспаление. Соседка сверху сказала, что много дней подряд слышала тяжелый кашель. Но, в общем, кашель и прочие детали никто не обсуждал, все понимали, что человек умер от водки, и больше ни от чего.

Уже не один год его смерти ждали. Родственники – спокойно, а соседка сверху, наверное, менее спокойно – в доме были газовые плиты и она боялась однажды взлететь на воздух.

Скорбящих набралось едва десять человек: я, мать с отцом, соседи и три старухи, тетки умершего, а мои, значит, двоюродные бабки.

В моем городе, как теперь и в любом другом, похороны, слава богу, давно уже не сопровождались напряжением сил и нервными перегрузками. Пришел, уплатил, и тебе все сделали: и венки, и транспорт, и домовину, и яму. «Вам назначено на двенадцать, в половине первого опускаем, не опаздывать». «Пройдите согласовать меню поминального стола».

Я развалил бы Советский Союз и установил самый циничный и грубый капитализм только для того, чтобы дать возможность людям вот так, без беготни и унижений, закапывать своих мертвых.

Четверо чуваков с постными лицами вытащили дядю из автобуса, поставили гроб во дворе, на серый, очень старый асфальт, помнивший, может быть, еще Сталина и, безусловно, помнивший меня. Здесь я прожил целый год, первый наш год после переезда из деревни в город. В квартире бабушки – там же, где умер дядька Игорь.

Я огляделся. Двадцать пять лет назад в нескольких шагах отсюда, на углу дома, я каждый день по часу, а то и больше, разговаривал с другом по дороге из школы; трепались о мушкетерах, об инопланетянах, о теореме Ферма. О топологии, о спутниках Юпитера, о романе Клиффорда Саймака «Кольцо вокруг Солнца».

Я вырос. Дядя умер. Солнце и асфальт остались на своих местах.

Первыми приблизились тетки.

– Нормальный, – удовлетворенно сказала старшая, ей было под восемьдесят. – Хорошо выглядит. Все ж таки Филиппыч – молодец.

Филиппыч был известный на весь город умелец обрядить и накрасить покойника. Ему полагалось заплатить отдельно, в руку сунуть. Покойники Филиппыча выглядели очень красиво.

Средняя тетка долго смотрела, качала головой, поправила племяннику волосы на лбу, подоткнула покрывало, словно спящему – простыню. Потом придирчиво осмотрела ящик и пробормотала:

– Ай, хорош гробок. И мне б такой же.

Поискала глазами, кому адресовать сказанное, посмотрела на меня; пришлось коротко кивнуть – мол, сделаем.

– Ладно болтать, – презрительно сказала старшая. – Вон, как коза бегаешь. Я давеча видела, как ты за автобусом припустила, вприпрыжку, навроде Брумеля.

– Эх, дорогая, тебе б такую припрыжку.

Я отвернулся, чтоб никто не заметил улыбки. Великий легкоатлет Валерий Брумель закончил карьеру полвека назад. Старухи жили в своем времени, для них Брумель был современником, о котором говорили по радио только вчера. Ну позавчера.

Третья тетка, младшая, пришла позже всех – узнала о 7 смерти родственника почти случайно, в последний момент. Жила в деревне, без телефона, мой отец приехал на

машине, стучал в калитку, а бабка ковырялась в огороде и не слышала, и оставленную записку прочла только через два дня, когда пошла за хлебом. Извиняясь, объяснила, что выходит со двора едва раз в неделю. Не потому что старая, а незачем.

Постояли, повздыхали. Повезли отпевать.

В храме, совсем новом, сквозь дымы благовоний пробивался запах сырой штукатурки; иконостас показался мне бедным, образа, на мой вкус, очень скромными. Я впервые был здесь и оглядывался со смешанными чувствами. Десять лет назад на месте храма стоял дом культуры – колонны, лепнина, в здешнем спортивном зале я два года занимался карате, а впоследствии, бодрым корреспондентом многотиражной газеты, приходил брать интервью у легендарного барабанщика Китаева, игравшего с еще более легендарным гитаристом, гениальным рокером Владимиром Кузьминым, другом Аллы Пугачевой, – дом культуры был то есть не последнее место на земле, во всяком случае, лично для меня, и строительство на его фундаменте храма я, в общем, не приветствовал. Но тут уж ничего не поделаешь, все произошло в полном соответствии с причудами национального характера. Сначала ломаем храмы и строим библиотеки, потом действуем строго наоборот.

Пока стояли в притворе и ждали очереди, выяснилось, что легендарный Филиппыч недоработал. Покойному забыли сложить руки на груди. Оставили вытянутыми вдоль тела. Я подумал, что Филиппыч, как любой другой мэтр, занимался, конечно, только лицами своих безгласных клиентов, а элементарные действия вроде связывания рук передоверял помощникам – и вот, помощники подвели. До начала таинства полагалось вставить свечу в пальцы усопшего – я попытался исправить дело, но дядька уже окоченел. Со стороны это выглядело так, словно я делаю мертвецу искусственное дыхание, и мне казалось, что вот-вот кто-нибудь подойдет и тихо скажет: «Перестань, друг! Все кончено, ему уже не помочь». Я раздвигал ледяные, пахнущие формалином суставы, чтоб сцепить их в замок, но не получалось, окаменевшие желтые клешни сами собой расходились в стороны, как будто дядя извинялся. В конце концов батюшка – молодой, в редкой русой бороде – метнул в меня красноречивый взгляд и состроил быструю, совершенно светскую гримасу – мол, бог с ней, со свечой, оставь человека в покое.

Я отошел. Руки пахли смертью.

Когда забивал гвозди в крышку, поранил палец и вдруг испугался заражения, попадания в кровь трупного яда. Тут же вспомнился Базаров. Еще не хватало помереть от случайной инфекции.

Шепнул о своих опасениях отцу – он усмехнулся в усы.

– Не говори ерунды. Возьмешь в машине аптечку, прижжешь йодом.

– Свой имею, – с достоинством пробормотал я.

У нас с отцом всегда был отдельный язык. В молодости я, начинающий автолюбитель, часто просил у папы отвертку или домкрат и каждый раз непременно получал суровый ответ: «Свое имей». После чего, естественно, отвертка или домкрат немедленно выдавались.

Я еще немного поразмышлял на тему трупного яда, потом перестал. Надо сказать, что я иногда пытаюсь предугадать свою смерть и часто вижу ее нелогичной, странной или даже нелепой; мне кажется, что меня заберут быстро, в неурочный час. Хоп – вчера был, сего7 дня нет. Я не заигрываю с дьяволом, мне нравится жить; даже такому, как я, – нищему психопату, уставшему ото всего и всех, включая и себя самого, – очень нравится жить. Размышления о смерти есть не поза, а часть моей личной культуры – как размышления о любви, насилии, родном языке, детях или звездах. И кстати, похороны родственника, прикосновения к его твердой, глиняного цвета плоти вовсе не вызвали во мне дополнительных мыслей о смерти. В конце концов, похороны так же нужны здравствующим, как и покойникам, и весь их процесс со стороны выглядит очень живописным. Даже, может быть, немного слишком живописным: и путешествие всей семьей в ритуальное бюро с подбором венков и сочинением надписей на лентах, и перемещение деревянного ящика из одного положенного места в другое, и читаемые грудным басом красивые молитвы, и погружение в планету.

Вдвинули гроб в автобус. Тащили я, отец и два его товарища по работе. В общем, я и приехал главным образом для того, чтобы гроб таскать. Двое взрослых сыновей дяди отсутствовали по уважительным причинам: старший сидел в тюрьме, младший несколько лет как эмигрировал в Восточную Европу, батрачил то ли на чехов, то ли на венгров. А друзей у покойного не было – у горьких пьяниц не бывает друзей.

Своенравный и грубый человек, он никогда никого не слушал, ни мать, ни сестру, а меня, племянника, всерьез не воспринимал. Однажды я принес ему бутылку хорошей водки, и он, тогда еще достаточно вменяемый человек, посмотрел на меня, как на идиота. Подарок презрительно повертел в руках. Сколько ж она теперь стоит? Я сказал, и дядька издал вздох, полный скорби и сожаления – и по поводу зря потраченных денег, и по поводу меня, полжизни прожившего, но так и не усвоившего главных истин. Зачем покупать алкоголь в магазине, если можно пойти к самогонщику и на те же деньги взять в три раза больше?

Ссохшийся, едва не шелудивый, он тогда даже и не курил почти. Не говоря уже о пище: хлебе, мясе и молоке. Только пил.

Когда отъезжали, я посмотрел на храм и подумал, что вот, зашел, но так ничего и не сказал богу. Не попросил, пользуясь случаем. Я редко у него просил. Штука в том, что я стараюсь ничего для себя не просить у бога. И не только у него. Мне глупо просить, мне и так отсыпано куда как щедро. Сейчас, как и всегда, я попросил здоровья для родных. Кстати, искренне попросил, страстным шепотом, даже глаза прикрыл. У маловеров вообще очень искренние отношения с высшими силами.

Закапывали в десяти километрах от города, в селе, откуда вышла родом вся моя родня по линии матери, – с краю погоста, заросшего березняком, имелось местечко, группа разномастных надгробий – от железных пирамидок эпохи разоблачения культа личности до серьезных мраморных плит новейшего времени, – повсюду на них значилась одна и та же фамилия. Родовое кладбище. Дяде достался большой кусок земли, рядом с матерью, моей бабкой. Старухи не упустили случая поправить цветы, выбить излишне разросшуюся кое-где травку. Всех сестер было восемь, и все дотянули до девятого десятка, там текла кровь крепчайшая, на старых фотографиях сестры выглядели королевами: высокие, плечистые, грудастые, красавицы с гордыми крупными лицами. Пережили войну, оттепель, застой и перестройку. Пережили Сталина, Хрущева, Брежнева и Ельцина Бориса Николаевича.

Опустили, засыпали. Средняя тетка придирчиво ос7 мотрела могилу, прошлась вдоль ограды, с удовлетворением сказала старшей:

– Ну вот. И для нас с тобой местечка хватит. Я вот здесь, а ты с краю.

– Чего-то я с краю? Ишь ты, деловая. Сама давай с краю.

– Ладно вам, – сказала младшая. – Кто как приберется, тот так и ляжет.

После некоторого приличного количества скорбных вздохов пошли к автобусу, а я, городской хлыщ, слегка оглохший от непривычной тишины, отбрел в сторонку. Черно-белая березовая роща венчалась полем, граничившим в свою очередь непосредственно с небом, и линия, отделяющая верхнее бледно-голубое от нижнего серого, притягивала взгляд, гипнотизировала. Картинка была слишком простой, чтобы рассудок поверил в нее сразу. Морской горизонт выглядит иначе. Его вид не вызывает тоску – только возбуждает фантазию. Моря и океаны существуют сами по себе, их не пашут, не сеют. А это бесконечное поле было землей; сейчас, в середине сентября, здесь полагалось вызревать урожаю, но нигде ничего не вызревало, и вообще не проглядывали следы разумной деятельности, и ни единый механический звук не долетал до меня – только листья шумели за спиной, как бы иронически аплодируя человеческой лени.

Русского трудно заставить работать. Еще труднее убедить его обогащаться. Он уже изначально богат. У него есть главное – пространство. Место для жизни. Места неприлично много. Среднестатистический европеец или американец, разбогатев, немедленно расширяет жизненную территорию. Ареал. Приобретает просторное жилье или участок земли. Пространство умиротворяет и вообще очень мощно влияет на сознание. Однако моему соотечественнику не нужно тратить десятилетия, чтобы прикупить лишний акр. Достаточно выйти за околицу, чтобы узреть бесконечность.

Его упрекают в бесхозяйственности – а хули хозяйствовать? Вскопал, посадил – не выросло; пошел копать в другом месте. Земли много.

Достаточно посмотреть на тесные французские или немецкие города и села, где шаг с пешеходной дорожки означает вторжение на чужую территорию, где всякий квадратный метр кому-то принадлежит, передается из поколения в поколение и приносит прибыль или как минимум пользу, чтобы понять: русскому незачем быть трудолюбивым.

Он, разумеется, не глуп. Он знает, как возделать гектар, или десять гектаров, или десять тысяч гектаров – но как возделать универсум?

По той же причине русский человек, внутренне богатый, одновременно ощущает себя абсолютно незащищенным. Он не верит в закон и никогда не поверит. Никакой закон не сумеет защитить от этой черной, дико свистящей ветрами бездны – там, за околицей. Буря мглою небо кроет, сплошная метафизика, ничем не отгородиться от неба, бури и мглы.

Над простейшими салатами поминального банкетика, над бутылками (старухам взяли винца сладкого, а водку выставили по инерции или по традиции, ее никто и не открыл) очень легко, по касательной к основной теме разговоров (где, как и что поделывает дальняя родня) прозвучали полуфразы о квартире, о наследстве. Квартира теперь была ничья. При жизни бабушка наотрез отказывалась оформлять жилье в собственность, запретила даже намекать, сразу бледнела и хваталась за сердце. Считала, что как только получит официальную бумажку, утверждающую владение двухкомнатными апартаментами в центре города, так ее тут же из-за этой бумажки убь7 ют. Цветной телевизор ежедневно рассказывал ей подобные истории. Теперь выходило, что квартира отойдет сыну покойного – когда тот откинется с зоны. Моя мать оставалась ни с чем.

В свои шестьдесят, когда ее сверстницы растят морковку, она управляла системой образования целого города. Тридцать тысяч детей. Пятнадцать школ и столько же детских садов. Ее ежедневно показывали по городскому телевидению. Ее считали миллионершей. Она не возражала. У нее не было ничего. Она и отец жили на окраине, на первом этаже. Она и отец десять лет ездили на машине, подаренной мною, их сыном, еще в середине девяностых. Разумеется, она, мать моя, и мой отец, сорок лет работавшие не покладая рук и выучившие, от первого класса до десятого, на двоих примерно пять тысяч мальчиков и девочек и за это получившие от государства десяток почетных грамот и некоторую ежемесячную сумму, чтобы с голоду не умереть, – разумеется, она и не собиралась претендовать на бабкино наследство. Будь оно оформлено по всем правилам – может быть, она бы не отказалась. Но нанимать стряпчих, комбинировать, суетиться по инстанциям – нет. Не дай бог за спиной хоть раз произнесут что-нибудь вроде «наложила лапу». А ведь произнесут. И не такое произнесут. И вот квартира, в две просторные комнаты, с окнами в тихий зеленый двор, с потолками в лепнине, на главной улице (адрес произносится в четыре легких звука: «Мира, восемь») – эта самая квартира, полученная бабкой от завода за то, что всю войну она провела в «обдирочном цехе», – эта квартира без каких-либо проблем доставалась моему двоюродному братцу, чуваку с двумя судимостями, мелкому незадачливому вору, не отягощенному гражданской профессией. Доброму, в принципе, парню.

Жуя и глотая, я быстро прогнал это все в уме – из Москвы приехавший циничный коммерсант, большой умелец измерять жизнь деньгами – и подивился тому, как ловко играют с нами обстоятельства.

Я никому тут не сказал, что бросил коммерцию, – меня бы никто не понял. Особенно старухи. Они привыкли думать, что внуки, приезжающие из Москвы на собственных машинах, – сплошь бизнесмены. А иначе зачем тогда живешь в ентой Москве и откудова машина? Да и момент был неподходящий, кому-то что-то объяснять.

Папа, впрочем, водки выпил – потом, дома, когда развез старух по избам. И далее, до позднего вечера, юмористически морща свой с горбиной нос, обсуждал с матерью, где же, собственно, мне, их единственному сыну, закапывать своих родителей. То ли в городе Электростали, где сейчас происходило дело, то ли в деревне Узуново Серебряно-Прудского района, где просторно, в первоклассном черноземе лежала родня отца.

Я помалкивал и кивал. Ладони до сих пор пахли формалином. Когда мама ушла спать, отец закурил очередную сигарету, спросил:

– Как дела, вообще? Бизнес двигается?

– Еще как.

– А чего такой задумчивый?

– Решил землю купить. Лошадей завести. Козу, собаку.

Отец усмехнулся в усы.

– Даже и не начинай, – сказал он. – Лошади, козы – это очень сложно. Это тебе не бизнес. Деньги потеряешь, навозом провоняешь, ничего не добьешься.

– Папа, ты не понял. Мне сорок лет. Я больше не хочу ничего добиваться. Я просто хочу лошадь, собаку и козу. 7

– Забудь, – миролюбиво посоветовал папа. – Животные... Они болеют, они воняют, их кормить надо, возле них жить надо, постоянно... Понимаешь?

– Да.

– Так что не блажи, сынок. Понял? Не блажи.

Он понизил голос:

– С утра тебе звонили. Я матери не сказал. Чтоб не волновалась. Мужик из КГБ. Оставил адрес и телефон. Велит тебе зайти. Ты опять, небось, по-крупному набедокурил?

– КГБ давно нет, – сказал я, тоже едва не шепотом. – Есть ФСБ.

– Ну оттуда. Вызывают тебя. На беседу.

– Зачем?

– Сходи, узнаешь.

Ночью бродил, из кухни в комнату, пытался читать газеты, потом решил написать что-нибудь, создал два ублюдочных абзаца, выбросил в мусор.

Тишина здесь была хороша. Замечательная провинциальная тишина, ее очень хотелось употребить по прямому назначению. Пропитаться ею, расслабиться и чтонибудь сочинить.

Вот схоронил брата мамы. Вот постоял на краю русской пустоты, засасывающей бесконечности. Вот мысленно поплакал над добром, нажитым двумя поколениями великих тружеников и попавшим теперь в лишенные мозолей руки наименее достойного. Вот собрался все это как-то выразить, словами, на бумажном листе. Зачем? Для кого? С какой целью?

Хожу по комнате. Останавливаюсь, потом продолжаю. В тысячный раз смотрю в пропасть между искусством и реальностью. Она меня не пугает, пропасть. Я к ней привык, я стою на самом краю – и рад. Если я разбегаюсь и прыгаю с намерением достать до противоположного края – я всегда терплю неудачу. Падаю, лечу – чтоб спустя время очнуться на том же месте, на краю. Реальная жизнь всегда напротив. Ее призрак преследует меня. Я повсюду ее ищу. Я все время среди тех, кто чужд искусству. Мои дни наполнены встречами с людьми, не читающими книг и не посещающими картинные галереи. Они грубы. Некоторые вызывают во мне восторг, они прочно укоренены на своем участке действительности. Они реальны, а я – никто. Легкий утренний ветерок. Прилетел и улетел, прихватив с собой на память несколько молекул. Два-три впечатления. Два-три поверхностных взгляда. Я ничего не знаю про «реальную жизнь». Я мечтатель, мне благоволит судьба. Я добывал и добываю свой хлеб без особых усилий, и, когда я написал книгу, меня тут же объявили «крупным», «настоящим», «очень талантливым». Что может понимать в реальной жизни такой, как я? Что я могу знать о людях, которым в детстве отцы твердили: у тебя нет ни мозгов, ни таланта, твои шансы равны нулю, поэтому пристройся где-нибудь в спокойном месте, возле приличных людей и делай, как они, – авось, получится... Мне так никогда не говорили. Чаще я слышал: ты не от мира сего. Или: брось книгу, иди погуляй. А я не шел. Теперь жалею. Там, в реальной жизни, люди смеются, с удовольствием кушают, ходят в кино. А я не бываю веселым, и мой первейший товарищ – наполовину исписанная тетрадка. Я хочу в реальную жизнь, я тоже желаю смеяться и извлекать удовольствие из простых вещей. Но другой край пропасти недостижим.

Глава 8. 2002 г. Хорошее отношение к обезьянам

Они стояли и молчали. Мальчишки, человек десять. Шестнадцать, семнадцать лет. А я орал. Надсаживался. Морда моя, наверное, была красная от гнева. Или, наоборот, белая. А может, пятнами; не знаю. Вряд ли они разглядели детали, в вечернем полумраке, в стороне от несильного уличного фонаря.

Что я кричал – ну, мне самому половина слов была не до конца понятна. Подгоняемые коньячными парами готовые конструкции из многих фраз сами вылетали из глотки. Вместе со слюной. А, бля? Что, бля? Кто, бля? Ты, бля?

Шестнадцать лет или не шестнадцать – а половина из них была выше меня и крепче. Хорошее питание. Кто бы что ни говорил, а при капитализме дети из нижних слоев населения стали кушать лучше и разнообразнее.

Они не возражали. Дядя был прав. Дядя был пьян. Он тут жил. Первый этаж, окна прямо у входа в подъезд.

Мальчишки собирались тут почти каждый вечер. Местный подростковый клуб. А куда пойти? Вокруг одни жилые девятиэтажки. Никаких вариантов для досуга. Мать жаловалась мне много раз. Хотя они, в общем, ничего особенного не делали. Обыкновенные провинциальные парни, любители пообщаться. Смеялись, матерились, пили пиво. Иногда ругались – однако не дрались. Оставляли после себя битые бутылки, окурки и семечки.

В конце осени я снял квартиру, но съемная берлога быстро надоела, я в ней тосковал. По субботам стал ночевать у родителей. Приходил ради самого простого: съесть что-то, приготовленное женскими руками, посмотреть телевизор, пошелестеть газетой. Ближе к десяти вечера старики уходили спать, а я доставал бутылку коньяку и поэтапно нажирался. Ежевечерние пацанские сходки под окном очень раздражали. Слишком близко, слишком хорошая слышимость. Особенно надоели молодецкие плевки, когда через нос с поросячьим хрюканьем втягивается воздух.

Пьянствовать следует в уюте и покое, чтоб звуковой фон соответствовал, чтобы негромко звучала музыка или бормотал, поглядывая с экрана, какой-либо высоколобый знаток текущей политической ситуации. А если в трех метрах от тебя Вася многословно требует с Вовы должок в тридцать рублей ассигнациями – это обламывает.

В один из дней я сделал им замечание. Открыл окно, предложил прекратить гонять малолетские порожняки и делать расход. Может быть, я недостаточно много выпил или они недостаточно хорошо расслышали, но через несколько дней все повторилось.

Я не люблю считать до трех. Максимум – до двух. Один раз предупредил – достаточно. К тому же день выдался плохой. Сегодня утром я вдруг понял, что пол-литра в день мне мало. И литра тоже мало. Если куришь столько гашиша и марихуаны, а потом резко бросаешь, вдобавок осенью, когда холодно, серо и солнца нет, – литра в день никак не хватает. Я, правда, пью благородный коньяк, это поднимает меня в собственных глазах, но одновременно и опускает, потому что я не идиот и знаю: на самом деле нет никакой разницы между благородным коньяком и смрадной копеечной сивухой, если главное – опьянеть.

В общем, я выскочил на улицу и закричал.

Постепенно компания поредела. Шагом, медленно, по двое, по трое, сохраняя видимость свободного выбора – но вняли, переместились куда-то в другое место. Может быть, к соседнему дому. Нелегко выслушивать пьяную блатную тираду, исполняемую небритым мужи8 ком в дырявых штанах и майке-алкоголичке. Прояви они агрессию – я бы грыз их зубами. Я был готов. Они не стали связываться. Подумали, наверное, что-то вроде «да ну его на хер, дурака». И ушли. Я был прав, я им выписал по полной программе, я им втер, всех на жопу посадил, это был мой дом, тут жила моя мама; я пообещал проломить им головы, если увижу хотя бы еще одну разбитую бутылку.

Победил. Постоял, сигарету выкурил. Вернулся в квартиру. Удивлялся сам себе. Ах, какой я опасный. Какие штуки умею вытворять. Накатил пару стаканов, три раза вокруг себя обернулся и – опа! – предстал зверем. Вервольф хуев.

Заперся в туалете, сел на пол, оперся локтем о доску унитаза и дрожал от отвращения. Хотелось выскочить, догнать по сырой темноте малолетних бесенят и воскликнуть: «Друзья, парни, братья, я не такой, я не злой, я добрый, я человек, я статьи в газетах публиковал, я последнюю рубаху отдам... уже отдал... сам не знаю, что на меня нашло...»

Отвага. Опыт. Умение выживать. Стремление знать жизнь с изнанки. Какое дерьмо это все. Как это далеко оказалось от того, что я искал. Человека искал – нашел зверя, и где? Внутри себя. А то много ума надо, чтобы запугать группу лентяев громогласной воровской феней. Дрянь, грязь, все не то, еще выпить хочу.

Допьюсь до точки, потом брошу. Поеду к жене, мириться. И это время близко.

Наверное, всякий мужчина, крепкий и неглупый, имеющий – в свои, допустим, двадцать восемь или тридцать – надежную доходную профессию, регулярно думает примерно так: ладно, если все рухнет – пойду шоферить. Или кирпичи класть. Руками работать. Не пропаду!

Я тоже так думал. И когда сидел, в кителе от Кензо, перед компьютером, передвигая из банка в банк миллионы. И когда умничал под объективами НТВ во дворе мэрии Грозного, в окружении камуфлированных вайнахов. И в другие моменты. Не пропаду! Фантазируя, я представлял себя мрачным, почему-то в вязаной шапочке, натянутой на уши, или в спортивном балахоне с капюшоном, такой аутсайдер, похуист небритый, водитель грузовичка, весь в мозолях, в себя погруженный. В ушах – музыкальные провода, какой-нибудь лаконичный лаунж. Девиз: «Проиграл, но не сдался». Поэтому, когда Иван, блестя очками, однажды предложил мне развозить по магазинам тряпичные игрушки, я только кивнул, я все знал наперед и через неделю уже имел и шапочку, и тусклый взгляд аутсайдера.

Иван не нажил капиталов на торговле игрушками. Но и не голодал. Я гордился своим братом. У брата был офис, компьютер, пиджак, прямые поставки из Шанхая, кресло с подлокотниками и карта Москвы, где вонзенные флажки обозначали дружественные магазины, согласные выставлять на дефицитнейших площадях тряпичных шанхайских пупсиков, аляповатых «гарри-поттеров» и подозрительно быстро линяющих обезьянок. От голой идеи до первого заработанного рубля у Ивана прошло не более года, мизерный срок даже в избалованной мгновенными прибылями столице. Пупсики, обезьянки, свинки и медведики приводили в мгновенный восторг любого несгибаемого директора, при условии, если директор – женщина. За шесть месяцев Иван подписал пятьдесят контрактов. Его глаза блестели, как анодированные запонки. На Рождество он предполагал удвоить оборот, а ко Дню святого Валентина бесповоротно разбогатеть. Он трудоустроил своего опухшего бедного родственника за две минуты. 8

Родственник тогда уже снимал квартиру. Не в Москве, конечно. Он не хотел покидать городок в табакерке. Мать помогла, нашла по случаю однокомнатный апартамент за смешные деньги. Я хотел жить в мрачном логове – под стать самоощущению, чтоб раковина с облупившейся эмалью, чтоб отбитый кафель и окна без штор, чтоб на заднике жирно дымили черным индустриальные трубы, – но в итоге заехал в свежее, чистое жилье с новой мебелью и красивой кухней. Под окнами – детский садик. Мама подарила чайник и нарядное одеяло.

Здесь я ни разу себя не порезал. Не стало времени.

Для развоза игрушек пришлось купить машину, за триста долларов. Понятно, что это была за машина, но я провел наедине с нею четыре дня и кое-как подремонтировал (у нас говорят «подшаманил», это точнее, ведь машине надо посвятить не только время и навыки, но также некоторое количество нервной энергии: отругать ее, пнуть ногой бампер или погладить по крыше, произнося слова любви; тогда она вывезет тебя к лучшей жизни).

Просыпался в пять тридцать, в шесть стартовал, в восемь добирался, в девять загружался. Пять мешков, в каждом по пятьдесят обезьянок.

Обезьянки были с секретом, при нажатии на пузико они декламировали: «Я люблю тебя!» По-русски; даром что китайские. Если набить обезьянками полиэтиленовый чувал, плотно, и нажать сверху, обезьянки начинают гомонить хором, мультипликационными фальцетами, на десять–пятнадцать голосов.

»Я люблю тебя». «Я люблю тебя». «Я люблю тебя».

Подъем российской экономики я наблюдал изнутри; из кабины натужно рычащей тачки. На самом деле это был подъем китайской экономики. Они производили – мы потребляли. Настоящим символом экономического бума для меня стала тряпичная китайская обезьянка, поющая о любви на чистом русском языке. Ведь на самом деле, как легко догадаться, людям нужны вовсе не джипы, не микроволновые печи и не плазменные панели. Не мезотерапия, не сумочки змеиной кожи, не фуфайки от Тома Форда. Не аэрография, не выдержанные шотландские самогоны и не вертикальные турбосолярии. Люди хотят, чтобы их любили.

Сдать товар в супермаркет – целая история. У грузового портала всегда очередь. Грузовики. У кого пельмени, у кого сосиски, у кого чипсы. Стоят по полдня, иные с четырех утра. Облака дизельного выхлопа, глаза слезятся, как в Чечне, рядом с танковой колонной. Сунешься без очереди – легко могут рыло начистить. Но Иван умел и любил учитывать сексуальную составляющую бизнеса: в каждом магазине был менеджер, молодая женщина, получающая, согласно приватному уговору, бесплатную обезьянку. Вдобавок в каждый магазин шло не более одного мешка. Взвалив такой мешок на спину и сделав зверское лицо (это у меня легко получалось), я бежал вдоль очереди из грузовиков, к служебному входу, требовал позвать Машу или Наташу, обезьянки вопили о любви, Маша-Наташа таяла и расписывалась в накладной.

Четыре-пять точек в день. Бензин оплачивался отдельно.

Первый месяц был ужасен. Несколько раз я ночевал в офисе. Если оставались силы, возвращался домой, за восемьдесят километров, добирался в полночь, выпивал стакан и падал.

Ездить на работу за восемьдесят километров, два с половиной часа туда и столько же обратно, все время в пробках – отличный масштаб для мегаломаньяка.

Но деньги грели, я их копил. Они, правда, копились, бля, медленно.

Превращение высокопоставленного пресс-секретаря 8 в сутулого шоферюгу далось мне легко. В конце концов,

на любвеобильных шанхайских обезьянах я зарабатывал больше, чем в мэрии Грозного. Кроме того, в Москве не стреляли и курицу гриль продавали на всех углах.

В выходные спал до упора. Часами лежал в ванной. Иногда пытался что-то написать. В голове крутились фразы. Какие-то любопытные люди смутной внешности выступали из тумана, чтобы обменяться ловкими репликами. Но, перенесенные на бумагу, обращенные в значкибуковки, они представали чужеродными существами, инопланетянами, никак не совпадавшими с заоконной реальностью. Я не понимал, кому могут быть интересны мои персонажи. Наверное, так чувствовал себя Грин, когда среди тифа и лязганья маузеров сочинял сказки про алые паруса, полные упругим соленым ветром.

С шести утра до полуночи меня окружали грубые, с сухими телами люди и машины, и сам я был такой же. Пропитался бензином, табаком и перегаром, запахи нельзя было отмыть никак и ничем.

Машина вымогала мелкого ремонта. Рука привыкала к отвертке, отвыкала от авторучки. Даже от вилки отвыкала: я варил густые похлебки, с мясом, перцем, макаронами, хлебал, заедая мощными скибками черного хлеба; глотал не жуя.

Полюбил чай с водкой, стакан того, стакан этого; в любой последовательности.

С железной кормилицей установились особые отношения. Ее не было жалко. Я даже не закрывал на ночь двери. Однажды в пробке меня несильно ударил едущий следом кабыздох под управлением наголо бритого мальчишки. Ткнул бампером. Я даже не вышел посмотреть. Паренек какое-то время катился рядом, проделывал жесты извинения, смотрел уважительно. А я криво улыбался. Остынь, приятель. Лучшая машина из всех, что я знаю, – это танк Т-90. Все остальное – детский сад.

Через пятьдесят дней авто развалилось, под этим предлогом я с облегчением взял отпуск.

Был октябрь две тысячи второго, сын ходил во второй класс. Я иногда жалел, что отправил его в школу с шести лет. Все его приятели были на год старше, для их возраста – существенная разница. Мальчишка непрерывно попадал под чье-то влияние, его обманывали, им пользовались. Зато если я замечал, что с ним, маленьким, всерьез считаются и уважают – меня переполняла гордость.

Отпуск неприлично затянулся, но брат не возражал. Он понимал мои цели. За пятьдесят дней манипуляций с обезьянками я сделал сбережения, купил новые ботинки и все альбомы «De Phazz». Отнес приличную сумму жене и получил в ответ несколько хороших улыбок. Правда, еще не был забыт ватный, голубой с зеленым июль, дремотные дни на пляже. Хотелось назад, в лето, в теплую воду, в безделье.

Осень не пожалела, обрушилась всей своей артиллерией – лужами, дождями, сквозняками, грязью под колесами, я все время мерз.

В первое воскресенье октября решился и пошел в лес, за грибами. Собрал два десятка шляпок, отбирал только самые крупные, размером не менее чайного блюдца. Высушил и ежедневно заваривал. Начинал с половины шляпки, постепенно увеличил дозу вчетверо, но так и не добился полноценных галлюцинаций. Видимо, подмосковные мухоморы слабоваты. Или надо было заваривать крепче? Не знаю. Посоветоваться было не с кем. Водку пить – в моей стране каждый второй профессор и академик, а насчет мухоморов народ совсем неграмотный.

На полной дозе удавалось добиться только слуховых иллюзий – зато чрезвычайно четких. Слышал звуки каких-то сражений, средневековый кольчужный звон, ржание обезумевших лошадей, дикие вопли сшибающихся ватаг. Потом приходил в себя и печально размышлял: вот, опять 8 битвы, драки, кровопролития – почему мне везде одно и то же? Почему не уловил ангельского шепота, или младенческого смеха, или птичьих голосов? Колокольчиков благозвучных? Каких-нибудь мелодий чистых, возвышенных? Что же мне, всю жизнь посреди бури маяться? Тридцать три года прожил, и всегда меня устраивали бури и драки. Вне драки зачахнуть норовил. А теперь, после мухоморов, муторно было и себя жалко, до такой степени, что хотелось сложить стихи, простые и плавные.

Но не складывались стихи, ничего не складывалось.

Горевал и пьянствовал.

К середине месяца мухоморы все вышли. И резать себя не было никакого желания, совсем. Скальпель и йод спрятал подальше. Вспоминал кровавое лето, рассматривал бледные отметины на плечах, на груди и удивлялся – как же надо было себя презирать, чтобы дойти до такого? Нет, я продолжал себя презирать, но иначе, на другом, более высоком уровне; теперь я презирал и себя недавнего, летнего. Голого, обкуренного, с рассеченной грудью, дрожащего в пароксизме самоуничижения. Все было чрезмерно кинематографично, сплошные понты. Рисовка перед самим собой. Нюхал йод, бодрствовал до рассвета – охуенно красиво. Ах, как ты, братец, себя любишь! Ты пореже к зеркалу бегай – авось, пройдет.

Подумаешь, лишился денег. Подумаешь, не смог пойти на убийство. Подумаешь, не пригодился на войне.

Пей, и полегчает.

Банкуй обезьянками.

Вон, с Миронова бери пример. Вчера звонил ему в Таганрог, приглашал приехать. Не могу, сказал друг, бухаю страшно. По три литра в день. А в выходные – по четыре.

В ноябре опять были обезьянки, и частые поездки в семью, и сухие разговоры с серьезной женой, и подаренный сыну футбольный мячик, и подыхающий автомобиль, и звонки старых знакомых – есть классный таджикский пластилин, с двух затяжек обездвиживает, сорт называется «смерть чабана», будешь брать?

Нет, спасибо.

Зиму как-нибудь переживу, переторчу на водке, к лету брошу, а следующей осенью соберу солидный урожай и посижу на грибах. А там видно будет.

Или жизнь повернется лучшим боком и грибы совсем не понадобятся.

Так или иначе наркотики в России – экзотика. А водка – повсюду. К началу зимы я пил каждый день. Извинился перед братом и уволился. Машину продал, за квартиру уплатил до весны. Гашиш надоел, его надо было искать, созваниваться, ехать куда-то, платить большие деньги. Опять же перевозить покупку величиной с шарик для пинг-понга (особо крупный размер) в метро и электричке, в моей куртяйке ободранной, в моих обвисших штанах, с моей бледной рожей – опасно.

И времени жалко. Я стал очень занят. Лежал на диване, бездельничал. Обезьянок вспоминал с ужасом. Не так надоели обезьянки, как регулярные бдения в отцовском гараже, наедине с кашляющим и чихающим автомобилем. Гараж не отапливался, но там было уютно и удобно. Гараж был слишком шикарен для моего ржавого омнибуса, в такой гараж надо въезжать на чем-то новом и блестящем. Когда-нибудь так и будет, думал я и наливал себе еще.

Глава 9. 2009 г. Дорогая Наташа

Приезжая в Электросталь, я всегда закатываю машину в гараж. Если приезжаю на машине. Хотя в последнее время предпочитаю пешком. Машину беру, только если хочу предстать перед родителями «преуспевающим сыном». Или если едем всей семьей.

Бывает, ленюсь, решаю оставить свой широкий крейсер во дворе, на всю ночь, но тогда отец и мать, ближе к десяти вечера, начинают ходить вокруг меня кругами, постепенно их сужая, и говорить – между собой или в пустоту – о том, что технику надо беречь, тем более дорогостоящую; в конце концов я сдаюсь и еду в гараж.

Гаражи в Электростали – настоящие дворцы. Более того – это субкультура. Во времена позднего Леонида Ильича людям в моей стране дали дышать, разрешили иметь загородные домики, цветные телевизоры, а главное – наладили производство общедоступных дешевых автомобилей. Железного коня полагалось держать в стойле, и в семидесятые годы мой городок в табакерке пережил бум гаражного строительства, причем строились не ржавые сараи, а шикарные по тем временам (да и по нынешним тоже) комплексы в два или три уровня, с охраняемым въездом и так далее; народ жил не бедно, у каждого за спиной маячил родной завод, денег не жалели. В период гибели Империи мать подсуетилась и тоже успела организовать для семейства гараж, в одном из последних возводимых дворцов; спустя год или два цены рванули вверх, и людям стало не до гаражей. Но мама с папой успели. Впоследствии мама много лет гордилась своей дальновидностью.

Часть кооперативной доли внесли деньгами, остальное натурой – сын, то есть я, ходил по выходным месить раствор и класть кирпичи; в итоге новую площадь обжил отец.

Чужаки, приезжая на ночь, тоже могли пользоваться. Ставили свои машины в проездах. За деньги, естественно. С разрешения сторожа. Я тоже одно время ставил – строго напротив ворот принадлежащего папе бокса.

Постепенно времена изменились, машин стало больше, потом еще больше, потом – ближе к концу нулевого десятилетия – каждый уважающий себя отрок двадцати лет норовил купить в кредит новенький японский аппарат, иначе девочки не давали; все это стояло везде, где можно и нельзя, на газонах, тротуарах, детских площадках. Угонщики сделались элитой преступного мира и не унижались до возни с малолитражками, предпочитая статусные внедорожники, и я мог спокойно оставлять свою пузатую и просторную, однако совершенно не статусную колымагу где угодно. Но ставил, как правило, в гараже. Иначе зачем я его строил, в мои семнадцать, зачем шуровал мастерком и лопатой вместо распития пива, игры в футбол и на гитаре? Меня вырастили послушным сыном, да.

Этаж был третий; войдя в ворота, поднимаешься по наклонному въезду, потом еще раз, идешь вдоль ряда одинаковых стальных дверей – и вот, в полумраке твоя тачила в целости.

Правда, в это утро здесь бурлили события: толпились люди, чей-то грязный шарабан вкатили поперек проезда, кто-то вскрикивал, кто-то кого-то нецензурно увещевал, слышались удары в гулкое железо; в стороне возле сине-белого, тоже поперек стоявшего милицейского седана прохаживались двое с автоматами. Здесь же покуривал сторож – я пожал ему руку.

– Шапито, – негромко объяснил он. – Чистое шапито. Один дурак привез ночью бабенку и устроился с ней в боксе. А утром – хлоп! – сторож захихикал, – приходит жена и накрывает обоих с поличным...

– Круто, – сказал я, прикидывая, как бы не опоздать 9 на разговор в ФСБ.

Сторож схватил меня за рукав:

– Ты дальше слушай. Она устроила скандал. Муж выбежал, а жена заперлась внутри и угрожает убить любовницу. Открыть не могут – она отвертку в замок сунула...

– Соображает, – оценил я.

Группа участвующих состояла из собственно мужа – багрового, обильно потеющего супербизона со свежими царапинами на низком лбу и щеках, – его товарища помоложе, с татуированными пальцами и физиономией патентованного мудилы, плюс два вызванных сторожем милиционера, один в новом, другой в поношенном, плюс сам сторож и еще один, в пятнистом ватнике дядя из разряда «шел мимо и остановился посмотреть».

– Наташа! – крикнул муж, ударяя ладонью по воротам. – Успокойся, ради бога! Все, что хочешь, Наташа!.. Только открой!.. На колени встану!

– Иди на хуй! – ответила Наташа, судя по голосу – решительная дама с мощной гортанью. – Вместе с коленями! Я твою шалаву голыми руками задушу!

Я сунул руки в карманы.

От мужа, лицом дикого, шел густейший запах перегара. Его приятель тоже не благоухал. Раздвинув толпу плечом, мент в поношенном вразвалку приблизился и пнул железо носком ботинка.

– Гражданка! – позвал он.

– Иди на хуй! – заорала гражданка.

– Открывайте, милиция!

– Ага! – донеслось из-за двери. – Щас, бля! – и в сторону, тоном ниже: – Вылезай, сука, хуже будет!

– Заложница в машине закрылась, – сказал мент в поношенном менту в новом. Тот кивнул, сплюнул и посмотрел на приятеля мужа.

– А вы кто будете?

– Свояк евонный, – грубо отрекомендовался приятель. – Не ссы, командир, мы ее успокоим. Не впервой уже.

– Давай, – разрешил мент в новом. – Успокаивай. Только быстро.

– Наташа! – позвал муж, подобрав длинную соплю и приблизив лицо к щели меж створками. – Не надо, слышь? Открой, поговорим нормально!

Из-за двери донеслись глухие удары, брань и визг.

– Пытается тачку открыть, – предположил сторож.

– А что за тачка?

– «Девятка», – хором сказали муж и свояк.

– Новая, – добавил свояк.

– Почти, – поправил муж и шепотом выматерился.

– Штурмовать надо! – бодро воскликнул дядя в ватнике. – Раз приехала милиция, надо штурмовать.

Мент в новом удивился:

– Штурмовать? Дурак, что ли? Счас собров вызовем, пусть штурмуют.

– А сами чего? – спросил свояк. Судя по всему, он был настроен решительно, но не был способен ничего решить.

– А сами, – строго сказал мент в поношенном, – мы можем только по ушам тебе накидать, резиновой дубиной, чтоб не пиздел. Устроил нам веселье, и еще я штурмовать должен. Я счас вообще могу оружие применить, понял? Застрелю его жену буйную и прав буду, понял? За создание угрозы жизни гражданам! Тут захват заложника, серьезная канитель! Ясно тебе?

– Вот именно, – добавил мент в новом. – Так что давай думай, как ворота открыть. Это в твоих интересах.

– А может, вы газ какой запустите? – предложил мимошедший в ватнике. – Как в этом, в «Норд-Осте». 9

Милиционеры отвернулись.

– Наташа! – заорал муж, обрушив на дверь кулак. – Открывай, не дури! Разберемся по-хорошему! Ну я гад, да! Признаю! Прости меня!

– По-хорошему? – Жена захохотала, как ведьма. – Сначала я эту тварь изуродую, рожу изрежу, а потом с тобой разберусь! И по-хорошему, и по-плохому! По-всякому!

– Не изрежет, – сказал я сторожу. – Женщина резать не будет. Рука не поднимется. Ногтями вцепится, а нож не возьмет.

Мент в новом услышал окончание фразы и смерил меня взглядом.

– Позови вторую женщину, – велел мужу мент в поношенном. – Пусть голос подаст. Жива она там или нет?

– Не получится, – ответил муж, собираясь разрыдаться. – Ее тоже Наташа зовут.

– Позови по фамилии.

– Откуда я, бля, знаю ее фамилию?!

– Красавчик, – вздохнул сторож. – Сам не знает, кого ебет.

– Позвони по мобильному, – предложил мент в новом.

– Телефон в машине остался.

– Позвони с чужого.

– Я номера не помню!

Сторож опять вздохнул.

– Хули ты вздыхаешь? – прорычал свояк, оттолкнул сторожа и прыгнул к дверям. – Слышь, э! Наташка! Это я, Тимоха!

– Ага! – азартно взвыла жена. – Еще один кот гулящий! Это ты, скотина, моего дурака блядовать научил?!

– Клянусь мамой, не я! Он сам научился! Не трогай ту бабу! Пусть она что-нибудь скажет!

– Погоди, найду чем стекло разбить – она у меня скажет! Не волнуйся, услышишь.

– Старшой, – тихо позвал я. – Хочешь, я изображу, типа я муж той, второй Наташи.

Мент в новом подумал и сказал:

– Не надо. Когда много народу, террорист нервничает. Переговорщик должен быть кто-то один.

– Какой она тебе террорист? – сказал муж.

– Один хрен, захват заложника налицо.

– Наташка! – позвал свояк. – Бля буду, он тебя любит и все такое. Завязывай гнилые движения, выходи! Раскидаем тему по-тихому, как люди!

– Надо вспомнить телефон второй Наташи, – сказал я. – Если она заперлась в машине, пусть мотор заведет. Через минуту им там будет нечем дышать, обе сами выскочат.

– Точно, – мент в поношенном кивнул и повернулся к мужу. – Эй, ты! Ебарь-террорист! Вспоминай телефон своей подружки.

– Не вспомню.

– Он себя не помнит, – в нос прогудел мимошедший в ватнике. – А вы ему – телефон.

– Завали пасть! – крикнул ему свояк.

– Эй, эй, – сурово сказал мент в новом. – Давай-ка без этого. Лучше соображай, чего делать.

– Можно свет вырубить, – предложил сторож. – Так мы ей создадим проблем. И успокоим.

– Наоборот, – сказал я. – Разозлим. Она какой-нибудь факел придумает, и через пять минут все будем полыхать до неба.

– Да, – сказал мент в новом. – Согласен.

– Лучше, – я показал пальцем, – вызвать хозяина соседнего бокса. Перегородки тут тонкие. Полкирпича. Два раза кувалдой двинуть – и все. 9

– Ты что, строитель? – осведомился мент в новом.

– Я строил этот гараж.

– Эй! – выкрикнул свояк, отводя локти в стороны. – Строитель! Хули ты лезешь?

– Я не строитель.

– А кто ты вообще?

– Никто, – ответил я.

– Ага, – мрачно усмехнулся свояк. – Сам никто и звать никак?

– Точно.

– А хера ли здесь трешься?

– Трутся яйца о штаны, – ответил я вежливо. – Твоя машина мне проезд загородила. Я выехать не могу.

И показал пальцем.

Свояк посмотрел в указанном направлении и сплюнул.

– Говоришь – «никто», а на такой тачке ездишь!

– Успокойся, – сказал свояку мент в поношенном. – А то примем счас тебя, до кучи с бабами.

Из-за двери опять послышался стук и истошный визг.

– Наташа! – воззвал муж, багровея, и поскреб по металлу грязными ногтями. – Наташа, я тебя прошу! Не надо! Остынь, дверь открой!

– Не говори, что мы здесь, – шепотом велел мент в новом. – Скажи, что мы уехали.

– Наташа! – послушно позвал муж. – Выходи! Все тихо! Мусора уехали!

– Никуда не выйду! Суку твою порежу, глаза выколю, потом буду бить, пока не сдохнет, а потом сама повешусь!

Дальше был оглушительный звук удара, железом об железо. Муж и сторож отпрянули, менты переступили с ноги на ногу и перехватили автоматы. Я потянул свояка за рукав.

– Отойдем на два слова.

Мы шагнули в сторону.

– Ты сам-то кто? – спросил я.

– Пацан местный. С Грибаново.

– Знаю Грибаново, – кивнул я. – Хорошая деревня. У меня там двоюродная бабка живет. Слушай сюда, пацан местный. Дай ментам денег, пусть отвалят. У меня тут свой бокс, есть «болгарка» и все прочее. За пять минут петли срежем, створку ломом отожмем и обеих баб за волосы вытащим. Дальше сами разберетесь. Без ментов. А то они ей в натуре захват заложника пришьют, а это особо тяжкое. Десять лет повесят, мало не покажется...

– У меня нет лавэ, – сокрушенно прохрипел свояк.

– Звони товарищам, пусть подвезут.

– Рано еще. Они все пьяные спят.

– Дело твое, – сказал я. – Если ты деревенский, у тебя небось лошадь есть?

– Лошадь? – удивился свояк. – Какая лошадь?

– Ничего. Это я так.

Через стальной лист донеслось азартное восклицание и звон. Я и свояк бросились к остальным.

– Стекло разбила, – предположил сторож. – Боковое.

– Не, – сказал мент в поношенном. – Фару.

– Стекло, – с довольным видом возразил сторож. – Я этот звук знаю.

– Наташа! – завыл муж, молотя кулаками по металлу. – Наташа! Я тебя прошу!

Наташа номер два тем временем завизжала в полную силу – не иначе гневная Наташа номер один добралась до цели. Звук сокрушаемых пластмассово-стеклянных деталей повторился.

– Наташа! – завыл муж, вдруг завибрировал и ударил стальную воротину потным лбом:

– Не трожь тачку, сука! Не трогай, сука, тачку! Все зубы вышибу, тварь! Похороню заживо, поняла, кобыла драная?! 9

Несколько секунд за дверью была тишина, потом замок заскрипел, створка распахнулась, и прямо на мужа прыгнуло оскаленное, бледное, лохматое.

– Кто, бля, кобыла драная?! Кто кобыла?! Кто драная?!

Буйную даму распластали на асфальтовом полу в шесть рук – ментам помогал свояк. Изменщик, не обращая внимания на супругу, рванулся внутрь бокса, завывая. Я, сторож и мимошедший зевака попятились; когда муж вытолкал Наташу номер два, дебелую девку с совершенно красным лицом и растекшейся по нему тушью – красное и черное, классика, – я хотел было помешать, но не успел. Наташа номер два получила сильный пинок и упала, после чего муж бросился то ли помогать решительным ментам вязать жену, то ли помогать жене спастись от милицейской решительности.

Правильно, подумал я. Хочешь вывести даму из себя – усомнись в ее красоте. Скажи, что она уродлива, что она безобразна. Что она кобыла драная.

В итоге оформили четверых: мужа, свояка и обеих Наташ. Для перевозки задержанных вызвали вторую машину. С женщинами случилась истерика, их пришлось приковать наручниками к распахнутым воротам – Наташу номер один к правой створке, а Наташу номер два – к левой, в этом была своя символика: жена всегда права, а к любовнице ходят – куда? Налево. Они поменялись ролями: буйная захватчица теперь только беззвучно рыдала, сидя на корточках, а бывшая ее пленница ругалась страшными черными словами, плевалась и хрипло грозилась местью. Обе были нелепые, некрасивые бабищи.

– Мужчина, – сказал мне мент в поношенном. – Вы тоже с нами. Пойдете понятым.

– Извини, товарищ лейтенант, – ответил я. – У меня через десять минут допрос в ФСБ. Не хочу опаздывать. Одиннадцатый кабинет, можешь проверить.

Лейтенант покачал головой.

– Говоришь, «никто», а в ФСБ ходишь. На допросы.

– Я и есть никто. Мелкий коммерсант московский. Попал в неприятность по недоразумению. Сюда к родителям приехал. Могу паспорт показать.

– Не надо.

– А с этой буйной что будет? Неужели захват заложника пришьют?

– Сомневаюсь, – сказал мент. – Но пятнадцать суток точно повесят. Всем четверым. У нас в отделе как раз забор надо красить.

Глава 10. 2002 г. Оригинальный рецепт

Утром не пил, решил бросить. Я теперь бросаю пить не реже двух раз в неделю. В прошлый раз все закончилось вызовом «скорой помощи». Но я не теряю надежды.

Побрился, принял душ, обтерся одеколоном. Поехал в Москву, по делам. Алкоголики – очень деловые люди.

С похмелья воздух колюч. Голова необычайно ясная. Курить не хочется. Думаю, как быть. Денег нет, работы нет. С наркотиками покончено. Грибы не помогли. Вчера что-то написал. Я теперь пишу каждый день; это дает мне некую иллюзию движения вперед.

Поехал на автобусе. Это дороже, чем по железной дороге, и на полчаса дольше, но зато в автобусе ты сидишь в кресле. До вокзала шел пешком, в длинной веренице со10 братьев: воротники подняты, руки глубоко в карманах. Это

не московская толпа – разноцветная и шумная, – тут люди мрачны и молчаливы. На полпути стало хуже, но я себя пересилил. Подышал носом. Корвалол всегда со мной. И еще кое-какие снадобья. Полный карман. Там же и йод, без него никуда. Как накрыло – так и отпустит, перетерпим. Утренние часы всегда трудные, к середине дня разбегаюсь. С ударением на «е». Занял место согласно купленному билету. Сердце колотится. Ничего, я не один такой. Вон, мужик пивом похмеляется. А тот, что у окна, бледный, как смерть, и от его перегарного дыхания стекло запотело. Плохо, что душно. В принципе, не так уж и нужна мне сегодняшняя поездка. Могу выйти прямо сейчас. Позвоню, отменю встречу. Люди поймут. Меня знают как очень обязательного человека – если не приехал, значит, причина в самом деле уважительная.

Мне почти дурно. Суживаются сосуды, поднимается давление. Так мне объяснил доктор. Пытаюсь расслабиться, но не выходит. Подкатывает страх, это особенный, новый для меня страх; еще несколько месяцев назад я не знал, что бывает такой страх. Боязнь потери самоконтроля. Его нельзя победить. Но он может уйти сам.

Поехали; водитель включает радио, несколько минут я концентрируюсь на песенках, но песенки таковы, что лучше не концентрироваться, – безусловно, тексты сочинены с глубокого бодуна. На следующей остановке салон уже полон, люди стоят в проходе, плотно. Крепкие подмосковные существа, они согласны стоять до самой Москвы. Вдруг я понимаю, что автобус – ловушка. Надо было ехать на поезде. Если я упаду в вагоне, машинисту сообщат, он по радио вызовет врача, меня ссадят на ближайшей станции и спасут. А автобус будет тащиться в пробке, и высадить меня смогут в лучшем случае на обочину – и что дальше? Страх переходит в панику – мне совершенно ясно, что надо бежать отсюда прямо сейчас. Прорываюсь к двери. Наступаю на чьи-то ноги. Пострадавший недоволен, но мне все равно. Если что, любому выпишу по полной программе, на жопу посажу. Отодвигаю плечом девушку красивую. Она смотрит с удивлением, у нее прекрасный здоровый румянец – такие юные чистые девушки с бокальчика вермута пьянеют в хлам. А с моей обычной дозы она отравится, и ей придется делать промывание желудка. Вываливаюсь, и мне тут же становится легче. Мгновенно, в течение трех-четырех секунд. Никакой паники. Автобус отчаливает, я смотрю на его пыльную корму и проклинаю себя. Надо было перетерпеть. Вот, нормально же стало! Даже курить захотелось. Если хочется курить – это верный признак того, что давление в норме. Надо вернуться на вокзал и сесть в следующий автобус. Или в поезд. Мне надо в столицу.

Шагаю обратно. Забыл сказать: я страшно упрям и у меня сильная воля. Сегодня я доеду до цели, чего бы мне это ни стоило. Принимаю компромиссное решение: отсидеться дома и выйти с новыми силами через два-три часа.

Дома пью чай. Болит желудок. Помаявшись, решаю выпить. Это взвешенный, осознанный поступок. Нельзя одновременно бросать пить и начинать работать. Слишком большая нагрузка.

Выпиваю сто пятьдесят. Что происходит дальше – не комментируем. И так все понятно. Через четверть часа я совсем другой человек. Не имею ничего общего с трясущимся серым доходягой, совсем недавно потевшим от страха в общественном транспорте. Сейчас я суров и собран, как римский гладиатор, и убежден, что при желании могу дойти до Москвы и пешком. Не какая-то пьяная эйфория, а спокойная уверенность в собственных 10 силах. Для укрепления сил надо еще накапать корвалола, и станет совсем хорошо.

Теперь – оригинальный рецепт, новинка. Прошу внимания. Незабываемые ощущения. Гарантирую эксклюзив. Только для продвинутых и решительных. Только для мегаломаньяков, которым снится по ночам крик несчастного Димочки Сидорова. Только для тех, кто пьет годами, кто умеет – из горла без закуски, кто не считает вино и пиво за алкоголь.

Выпивается двести граммов крепкого. Водка, коньяк, виски. Можно больше, но нет смысла. Далее – сорок капель корвалола или валокордина, любых сердечных капель, на рюмку горячей воды. Наконец, главное: берется шприц и делается укол магнезии в мышцу. Пять кубов.

Лично я колю в мягкое место, в положении стоя. Но потом лучше присесть – может закружиться голова.

Чередование составляющих не имеет решительного значения.

Разумеется, строго натощак.

Вот мой дядя, самых честных правил, уже давно ничего не ест, только пьет, и ничего, прекрасно себя чувствует. Еще неизвестно, кто кого похоронит.

Я бы назвал это «коктейль Рубанова» по аналогии с «коктейлем Молотова», но неблагозвучность формулы помешает ей привиться в массах; в моем языке «л» никогда не стоит перед «р». Было когда-то коммунистическое словечко «ГОЭЛРО», но кто сейчас помнит, что это такое?

В общем, копирайта на рецепт у меня нет и не будет. Пусть пробует любой, кому жизнь не дорога. К черту копирайты.

Не буду врать, больше двух доз упомянутого коктейля в день я не принимал. Да и две дозы больше не буду принимать. Эта штука посильнее «Фауста» Гете.

Через полчаса я в порядке. Утренняя попытка насухую прорваться в столицу кажется мне наивной. Почему не похмелился, не сделал укол? Выхожу из дому, едва не пританцовывая. Сульфат магния оказывает на организм расслабляющее действие. Мне хорошо.

Доктор сказал, что от комбинации алкоголя и сульфата магния можно умереть.

Я покупаю на вокзале журнальчик и еду с комфортом. Очень пьян – и спокоен. Помирать не намерен.

В автобусе тепло. Люди дремлют.

Если б я любил писать на стенах, я написал бы на стене свой лозунг: «Чтобы что-то создать, надо что-то разрушить». Лозунг хорош, хотя, наверное, страдает типичным недостатком всех лозунгов. Избыточно хлесткий – слова звенят, как монеты в кастрюле, – он может оправдать или опровергнуть все что угодно.

Журнальчик показался скучным. Иные статьи наверняка сочинены с глубокого бодуна. Особенно умиляют стенания по поводу отсутствия национальной идеи. Еще год, ну два – и отсутствие национальной идеи станет главной национальной идеей. Лично я, покачиваясь в брюхе автобуса, после дозы самолично изобретенного коктейля, в качестве главной человеческой идеи могу предложить только насилие. Разрушение. Или борьбу с ним. Это одно и то же. Пропить, прогулять, растратить, обменять на портянки от Дольче и Габбаны, пустить на ветер, шлюхам под резинку засунуть, украсть украденное, убить миллионов десять или, там, пятьдесят, своих, чужих – не важно, – вот это у нас очень уважают. Отправить на войны и стройки, в лагерях сгноить, казнить, ногами забить, кожу живьем снять.

Милые, кто ж вам создаст идею? Всех местных созидателей идей большевики вырезали еще в семнадцатом году. Кого не вырезали – отвезли подыхать в порт Ванино. 10

Так я прибываю в Москву, в полдень. Погода наладилась. Говорю шоферу: «Спасибо». Он кивает со специальным шоферским достоинством. Иду к метро, щурясь. В карманах пусто. Хмельной, счастливый. Не хочу трезветь. Не хочу никаких идей, не хочу драк за идеи, не желаю удобрять родные черноземы чужой кровью. Только своей, господа. Только своей. Вот моя национальная идея.

Часом позже – встреча старых приятелей. Ресторанчик без претензий. Такой, где можно пройти в зал, не снимая куртку. Такой, где бармен выглядит так, словно он с глубокого бодуна, и смотрит телевизор: программу, интересную лично ему. В данном случае – футбол.

В текущем сезоне футбол катит за национальную идею, как будто Россия – Бразилия, только без мускулистых девичьих задниц.

Саша Моряк уже ждет. Большой, розовощекий. Не человек, а кусок гранита. Уклоняется от предложения выпить за встречу. Говорит, что за рулем. Разумеется, у такого красивого мужчины не может не быть автомобиля.

Мы не виделись много лет. Смотрим друг на друга. Моряк заметно разочарован. Он думал, что я вбегу, необычайно элегантный и энергичный, бросая горящие взгляды на платиновый хронометр: излагай суть дела, у меня для тебя десять минут. Саша помнит меня именно таким. Мне стыдно, что я теперь не элегантный. Примерно два раза в год знакомые из старой, дотюремной жизни, из середины девяностых, ищут со мной встречи, и, когда я прихожу, их лица искажает грусть и горечь. Я хуево выгляжу, я все время пьян и удолбан. Одет под люмпена. Гадко ухмыляюсь левым углом рта. Дядя в затянувшейся черной полосе. Чудаки, они не понимают: я счастлив, что уцелел. Я сам себе крашу полосы – черная, белая.

Мне заметно, что Моряк на ходу меняет загодя составленный план разговора. Он купил грузовичок и рассчитывал, что блестящий финансист Андрей даст совет. Как наладить бизнес. А блестящий теперь не блестит, даже наоборот, слегка пованивает гнилыми зубами, он сам не прочь покрутить баранку. Моряк неуловимо меняется. Теперь мы на равных. Более того, я заинтересован в нем больше, чем он во мне.

Я пью скотч и привычно ругаю себя за узость мышления и цинизм. Всякий контакт человека с человеком рассматриваю с точки зрения практической пользы. Той или иной, бля, выгоды. Заинтересован, не заинтересован – скучно, плоско. Так нельзя, это подход сутенера. Люди прекрасны именно в те моменты, когда действуют вопреки выгоде. Я бы вырезал нахер из жизни всю выгоду, весь прагматизм, как цензор вырезает из текста площадные слова. Оставил бы главное. Любовь, смерть. Может быть, что-то еще, что-то между любовью и смертью; соленый, пахнущий йодом сквознячок, задувающий в щель, – там, где любовь и смерть прилегают друг к другу не слишком плотно.

Но Моряк, кстати, не прагматик. Он очень стихийное существо.

В зале много солнца, лимонные квадраты света лежат на полу. Лед в стакане быстро тает. Почему-то я точно знаю, что сегодня сильно напьюсь. Не как обычно, а до обморока.

Наконец Моряк делает красивый суровый жест и формулирует предложение:

– У меня грузовик. У тебя опыт. Давай зарабатывать.

– Давай, – отвечаю я.

– А как?

– Не важно. Сейчас я выпью, грамм двести, и все тебе расскажу.

Пока я жду свои двести – усиленно думаю про грузовик. Он меня не возбуждает. Грузовик – это слишком 10 скучно. Я бы предпочел иметь пятьдесят грузовиков.

Или лучше один самолет. Еще лучше – танк. Но когда принесли и я выпил половину, все придумалось само собой.

– Будем, – говорю я, – продавать этот, как его... товар.

– Какой?

– Все равно. – Я выпиваю вторую половину, моя голова работает все лучше и лучше. – Тебе что по жизни нравится? Тачки, наверное? Красивые быстрые тачки?

– Ну, – Саша медлит, – типа того, да. Тачки.

– Надо делать то, что тебе нравится. И продавать.

– Машины?

– Не обязательно. Детали к машинам. Или краски, которыми их красят. Тебе нравятся красивые машины, а машины надо красить. Займемся красками. Автомобильными эмалями.

– Почему именно эмалями?

– Не важно. Я просто привел пример.

– По-моему, – неуверенно говорит Моряк, – этих эмалей сейчас везде немерено.

– Значит, они всем нужны.

Моряк разочарован, он ожидал гениальной идеи, а услышал нечто простое и скучное.

– Как-то это... странно, – бормочет он. – Эмали, краски...

– Ничего странного. Надо любить то, что ты делаешь. И тех, с кем ты это делаешь. Вот и все. Ты не волнуйся. Главное – начать, а потом само пойдет. Конечно, года четыре уйдет на подъем...

– Четыре года! – сокрушенно восклицает Моряк. – Долго.

– Может быть, уложимся в три.

– А нельзя ли, – осторожно спрашивает мой товарищ, – побыстрее?

– Нельзя. И учти, – я поднимаю вверх палец, – в любом деле главное – не деньги. Главное – чтобы мы были сами себе хозяева. Можно и за год все организовать. Но тогда ты станешь рабом своей работы. Ты будешь при деньгах, и ты будешь раб. Хочешь этого?

– Нет, – сразу отвечает Моряк, и я испытываю к нему чувство благодарности.

– Я тоже. Я бы, знаешь... – Мне становится грустно. – Я бы хотел работать, допустим, осень и зиму... а на лето уезжать.

– Куда?

– Не имеет значения. В разные места. Путешествовать. Кататься по белому свету. Хотя бы по России. На Камчатку. На Байкал. Или в этот, как его... Кенигсберг.

– Калининград, – поправляет Моряк, думает и кивает:

– Да. Это было бы круто.

– Круто? Забудь это слово. Оно устарело. Сейчас так не говорят.

– А как говорят?

– Никак.

Коктейль бродит по моим венам, мне то жарко, то холодно, периоды дурноты сменяются секундами невесомости.

– Сейчас никто никому ничего не говорит. Каждый молча делает что умеет. «Круто», «не круто» – все это слова. Займемся делом – будет не до слов.

Моряк смотрит на меня с небольшим сомнением.

– Да, – говорю я. – Ты прав. Это кажется смешным. Тощий, нищий, пьяный, сидит умничает... Но я пьяный, потому что сам так хочу. Я сейчас нищий, потому что хочу быть нищим.

Моряк опять думает и бормочет:

– А я не хочу. 10

– Я тебя понимаю.

– Когда начнем?

– Мы уже начали, Саша, – деловито провозглашаю я. – Сейчас ты угостишь меня, и я напьюсь. Потом ты отвезешь меня домой на своем замечательном грузовике. По дороге позвоним кое-кому. Нам понадобится третий человек. Со знанием бухгалтерии и прочей ерунды. Нам придется играть по правилам системы. Платить налоги и так далее. Тот человек – мой лучший друг. Миронов. Он тоже пьет. Он тоже хочет быть нищим. Он думает, что так – честнее. Он не работает за деньги. Он работает только в одном случае: если ему интересно. И он работает только с теми, кого уважает и любит.

Моряк кивает.

– А теперь, – мне кажется, что я лечу сразу во все стороны, – я выпью. За тебя, Саша. Я в тебя верю. И в твой грузовик тоже. Будьте здоровы оба.

Проглатывая дозу, я думаю, что было бы неплохо поверить еще и в себя.

Дальше я запомнил только фрагменты. Было удобное сиденье и высокая кабина – из нее легковые автомобили казались несерьезными. Был поход в магазин – чтоб сэкономить деньги нового компаньона, я предложил ему покинуть ресторан, купить в супермаркете целую бутылку и вручить мне, чтоб я пил, пока едем.

Была дорога, черная, прямая, она успокаивала. Были моменты выпадения из реальности и моменты просветления. Хотел напиться до беспамятства, но не вышло. Когда приехали, сам дошел до квартиры. Пока шел, понимал: наверное, это все. Вот оно. Дно. Пьянство больше не интересно мне.

Потом умывался, сопел, кашлял. Думал, что убивать себя алкоголем стало скучно. Алкоголь не убивает. Все, что не убивает меня, делает меня сильнее, сказал тот парень и ошибся. Он формулировал слишком шикарно, в этом его ошибка. Философ должен говорить сложно и загадочно, тогда его любят и боятся. А безумного Фридриха не любили.

Именно то, что убивает меня, делает меня сильнее.

Безвредное, неопасное не может меня закалить.

Тому, что не убивает меня, неинтересно противостоять.

Что бы я ни делал – я ищу то, что меня убивает; пусть оно попытается.

Глава 11. 2009 г. Допрос и последствия

Федеральная служба безопасности в моем городе располагается скромно. Не на окраине, но и не в центре, в старом двухэтажном доме, такие у нас называют «немецкие дома», их строили военнопленные сразу после войны; вход со двора. Но внутри – высокие потолки, лепнина, запах как в музее Набокова на Большой Морской; деревянные панели темного дерева, массивные дверные ручки, ковровая дорожка, бордовая с зеленым, пиздец как великодержавно; молодцы, в общем. В искомом кабинете скучал некрасивый, средних лет человек типично жандармской внешности, то есть решительно без каких-либо примет.

– Михаил Николаевич, – представился он и почесал дурно подстриженную голову. – Садись. И паспорт давай. 11

Я хотел обронить, что последний Михаил Николаевич, которого я знавал, кинул меня на все мои деньги и мне до сих пор хочется живьем снять с него кожу, но, разумеется, не обронил. С этими ребятами надо быть начеку. С другой стороны, я впервые в жизни явился в правоохранительную контору, не чувствуя за собой никакой вины. Ни страха, ни даже недоумения – только любопытство. Чем бы я ни занимался, моя деятельность никак не угрожала безопасности системы, и сейчас мне понравилось мое новое оригинальное состояние: сидеть напротив государева слуги и не дрожать.

– Как матери здоровье? – осведомился Михаил Николаевич.

– Спасибо. Вашими молитвами.

– Привет передавай.

– Непременно.

Разумеется, мою мать – крупного городского чиновника – все они хорошо знали.

– Значит, так, – начал жандарм, опять почесав затылок. – Из Москвы тобой интересуются. У тебя вроде есть какая-то фирма...

– А в чем, собственно, дело?

– Ты не напрягайся, – спокойно посоветовал владелец кабинета, продолжая действовать «по-свойски», и по слогам произнес:

– «Авто-хим-торг».

– Ага, – сказал я.

– Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Говорит.

– Твоя фирма?

– Ну... – Я шмыгнул носом. – Допустим, моя.

Государев слуга поморщился.

– Слушай, Андрей. Давай быстро закончим и разбежимся. У меня дел куча. На пять вопросов ответишь и уйдешь. «Допустим», «не допустим» – перестань, ладно?

– Понял.

– Это твоя организация или не твоя?

– Сложный вопрос.

– Что ж тут сложного? – раздраженно спросил Михаил Николаевич. – Послушай, мне до твоей фирмы дела нет. Чем она занимается, как, куда и сколько – плевать. Ты имеешь к ней отношение?

В казенных кабинетах моя голова соображает быстрее, чем обычно, и мне удалось сформулировать правдиво, но и обтекаемо:

– Я ее создал.

– Так, – сказал жандарм. – А такого Ладомира Данилова – знаешь?

Я ожидал чего угодно, только не вопросов про сына хиппи. Аккуратно кивнул.

– Знаю. Грузчик. Молодой парень. А что он натворил?

Михаил Николаевич заглянул в некую бумагу и обрадовался.

– Правильно! Грузчик, восемьдесят третьего года рождения. Отлично, Андрей. Ты на правильном пути. А то – «сложно ответить»... У этого Ладомира Данилова изъята трудовая книжка. Там указано последнее место работы: «Автохимторг», общество с ограниченной ответственностью. Твоя подпись?

Я взял протянутый мне документ, бледную копию, присланную явно по факсу, и увидел знакомый оттиск печати и подпись: собственную фамилию. Подписывал не я – Миронов. Вот дурак, подумал я и ответил:

– Моя. А чья же еще? И фирма, и печать, и подпись. И Данилов мой. Я его нанимал. Фирма у меня маленькая, все решения принимаются мною единолично. Я лояльный гражданин, я все расскажу.

– Очень хорошо, – благосклонно произнес жандарм. 11

Я принял более непринужденную позу. Хотел даже закинуть ногу на ногу, но в последний момент передумал.

– А что этот Данилов? Оказался маньяком? Людей режет? Кожу с живых снимает и тетради шьет?

– Хуже, – пробормотал государев слуга. – Статья номер двести восемьдесят Уголовного кодекса. И еще – номер двести восемьдесят два.

– Я не силен в Уголовном кодексе.

– Верю, – сухо произнес Михаил Николаевич. – Этот твой грузчик, короче говоря, замешан в политике. Я его в глаза не видел и, чего он натворил, не знаю. Но статьи... – Он достал из ящика стола потрепанный томик, раскрыл и процитировал: – «Публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации». Это номер двести восемьдесят. Плюс «Возбуждение национальной, расовой и религиозной вражды». Понял, что за фрукт?

– Понял, – сказал я. – Подпольный революционер.

– Почему ты решил, что он подпольный?

– Если б он не был подпольный, я бы знал. А я не знаю. Мне он сказал, что путешествует.

– Куда?

– По просторам родины.

– А ты? – спросил Михаил Николаевич.

– Что «я»?

– Ты – революционер?

– Нет, – сурово произнес я, вложив в ответ всю свою мегаломанию. – Абсолютно. В гробу я видел это все. И революцию, и контрреволюцию. Самая большая революция, возможная в моей стране, – это строительство приличной автомобильной дороги от Петербурга до Сочи. Здесь надо не митинговать, а построить хотя бы тричетыре дороги. Научиться жить не по-свински. Для начала, допустим, не ссать по подъездам...

Жандарм засопел и спросил:

– У тебя в подъезде ссут?

– Ссут.

– И у меня ссут, – вздохнул хозяин кабинета и неловко положил бледную ладонь на клавиатуру компьютера.

– Слушайте, – спросил я, – а он, этот Данилов, арестован, да? Сидит?

– Не знаю. Может, и сидит. Мне велено снять с тебя объяснения, и все.

– Он не похож на революционера.

– Вы все не похожи, – небрежно сказал Михаил Николаевич, вглядываясь в экран. – Все хорошие, честные, добрые. А потом оказывается, что один – террорист, другой – изменник. Сейчас ты мне улыбаешься, а завтра окажется, что ты тоже член организации «Черная рота». Как твой Данилов.

– «Черная рота», – повторил я. – Круто. И чем она занимается, эта «Черная рота»?

– Не твое дело. Зачем тебе знать, если ты не революционер?

Я все-таки закинул ногу на ногу.

– Михаил Николаевич, зря вы так. Я никогда не был революционером. Даже в молодости. В девяносто первом, когда люди бросались под танки, я работал. Искал человека, задолжавшего моим нанимателям сорок тысяч долларов. В девяносто третьем, когда жгли Белый дом, я тоже работал. Продавал вино. Я терпеть не могу митинги и знамена.

– Молодец.

Пока слуга системы вбивал в протокол мои паспортные данные, я догадался, что к разговору он не готов. Он знает, что я Андрей Рубанов, сын Маргариты Николаевны, но больше ничего не знает. Он не знает, что я был осужден за уголовное преступление, что меня обвиняли в краже пяти11 десяти миллиардов, что я работал в Чечне, что я автор шести книг. Весьма подходящая биография для подпольного карбонария, желающего насильственно изменить конституционный строй.

Как бы мне не загреметь, с веселым ужасом подумал я, вместе с этим Ладомиром, сыном хиппи. С них станется – сначала посадят, а потом будут разбираться.

Они, кстати, всегда не готовы к разговору. Приглашают на допрос, а самим лениво выяснить основные факты биографии. Явишься в налоговую милицию – а тебя там пугают, как ребенка: пойдешь под суд, получишь год условно, будет пятно на всю жизнь.

– Значит, фирма твоя?

– Так точно.

– Ты учредитель?

– Да.

– И директор?

– Да.

– А что за бизнес?

– Торговля автомобильными эмалями. Соберетесь красить машину – звоните. Много денег сэкономите. Я на работе каждый день с десяти до шести, кроме воскресенья. Еще мы продаем резину для спорткаров и делаем финишную балансировку.

– Позвоню, – серьезно ответил слуга государев. – Давай визитку.

Я запустил руку в карман. Точно припомнил, что свои визитные карточки отдал Саше Моряку при уходе. Символически вручил. Но бог воров и коммерсантов, греки звали его Гермес, мне помог, одна карточка нашлась, именно в том кармане, куда я сунул ладонь, то есть мне не пришлось суетливо искать, обхлопывая себя.

– Спасибо, – произнес Михаил Николаевич. – Значит, насчет политики вы с Даниловым не говорили?

– Нет. Мы говорили о путешествиях. Он сказал, что объездил всю страну. От Байкала до Кенигсберга.

– Ты имеешь в виду Калининград?

– Это он имел в виду Калининград. Говорю вам, он никакой не революционер, это все ошибка.

– Поясни.

– Недавно он при мне палец порезал. И тут же в обморок упал. Сказал, что не выносит вида крови. Он безобидный парнишка, тихий, интеллигентный, какой из него подпольщик?

– Одно другому не мешает, – хмыкнул жандарм. – Это первое. И второе: он же мог, так сказать, инсценировать! И обморок, и прочее! С целью ввести в заблуждение. И еще третье: ты все это придумал, потому что сам такой же.

– Я не такой.

– Тогда зачем, – хозяин кабинета оторвал взгляд от экрана и внимательно посмотрел в мой левый глаз, – ты его выгораживаешь?

– Я не выгораживаю. А сообщаю свое мнение.

– Сообщишь, когда я попрошу, – строго сказал Михаил Николаевич, и мне показалось, что он подавил зевок. – Ты многого не знаешь. Появляются антиправительственные организации нового типа. Действуют тихо. Безо всяких митингов, без драк с ОМОНом. Даже в Интернете себя не афишируют. Конспирация на высшем уровне. Все молча, бесшумно. Только учти – я тебе этого не говорил. И про «Черную роту» тоже не говорил.

– Впервые слышу про «Черную роту».

– Вот и хорошо.

– А этот Данилов – он там типа командира? В «роте»?

– Ты дурак, что ли? – сурово пробормотал Михаил Николаевич. – Какой он командир, ему двадцать шесть лет. Пешка, исполнитель. 11

– Я в двадцать шесть лет миллион долларов в руках держал.

Мой собеседник пожал плечами. Наверное, он держал в руках и бо´льшие суммы. Все-таки сотрудник ФСБ.

Вдруг я сообразил, что своими разглагольствованиями подкидываю жандарму пищу для размышлений, а значит, сливаю парня. Влада, сына хиппи. И решил заткнуться. Впрочем, дальше беседа пошла строго по существу: как долго мальчишка работал, чем занимался, круг общения. С меня была взята клятва представить характеристику на грузчика Данилова в свободной форме. Стандартную справку с места работы. Понемногу Михаил Николаевич стал посматривать на часы, никаких хитрых вопросов я не услышал и вскоре подписал готовый протокол, а также получил пропуск на выход.

– Стой, – сказал слуга системы, когда я уже отодвигал задом стул.

Вот оно, подумал я, крупно вздрагивая. Сейчас начнется главное.

– А что такое эта, как ее... – Михаил Николаевич пощекотал пальцами воздух, – финишная балансировка?

– Долго рассказывать. Если вы не ездите быстрее двухсот, она вам не нужна.

– А ты ездишь быстрее двухсот?

– Раньше ездил.

– А сейчас?

– А сейчас вообще не езжу.

– Почему?

– Некуда.

– В смысле?

– Пешком нормально успеваю.

– Понятно.

– Кстати, на вашем месте я бы только и делал, что гонял под двести.

Михаил Николаевич не понял и удивился:

– Это еще почему?

– С вашей ксивой все можно.

Жандарм посуровел:

– Иди давай. Лишнего болтаешь. Мы что, опричники? Нас знаешь как ебут? Беспредельно. Во все дыхательные и пихательные. Каждый день по два раза. А теперь – шагом марш отсюда.

Я щелкнул каблуками и повиновался.

Машина стояла в ста метрах отсюда. Возле местного супермаркета. Я не настолько легкомыслен, чтобы подъезжать на хорошей машине под окна ФСБ. Особенно в маленьком городе, где у тебя непременно внимательно рассмотрят каждую гайку на колесе. Социальная маскировка – важная штука. Скромнее надо быть.

Конечно, я не поехал в Москву со скоростью двести километров в час. Даже ста километров не развил. Я был слишком удивлен. Для начала позвонил Славе Кпсс, назначил встречу, потом набрал номер Миронова.

– Он два дня как уволился, – сказал Миронов. – Я думал, ты знаешь. А что с ним такое?

– Потом поговорим, – ответил я. – Ничего страшного. Но надо увидеться. Жди меня в офисе.

– Понял, шеф, – ответил Миронов весело.

Вот гад, подумал я.

Революция как таковая меня не волновала. Как минимум одну – настоящую – я наблюдал лично. Намотанных на танковые гусеницы людей не видел, врать не буду, но толпы, флаги, водку, всеобщую эйфорию, пустые улицы, разбитые витрины, страх обывателей, запах соляра и тлеющих тряпок, и черно-белых маленьких лебедей, и бесславный конец ГКЧП, и выходящего из самолета Горбачева – сутулого, завернутого в одеяло – по11 мню, да.

Однажды в «Матросской Тишине» я угодил в карцер, на пятнадцать суток, и, когда меня подняли обратно «домой», то есть в камеру, я вошел в дверь наподобие Михаила Сергеевича Горбачева: с виноватой полуулыбкой, глаза в пол. Тогда мой товарищ Слава Кпсс грубо отругал меня.

– Разве после трюма в хату так заходят? – шепотом негодовал он. – Надо заходить вот так, понял?

Он расправил плечи, выпрямился и гордо поднял голову.

– Героем надо возвращаться, ясно? Отовсюду! Тем более из трюма.

Я сказал Славе, что понял.

Горбачев не вернулся героем. У той революции не было героев, и спустя год, когда рьяные коммунисты попрятались по углам, когда на каждом углу уже продавали доллары, гондоны, бухло и поддельные спортивные штаны, когда по обочинам встали эскадроны блядей, а в бывших книжных магазинах обосновались казино и кабаки – я понял, что правильно сделал, когда не поверил в революцию девяносто первого года.

Впоследствии мое отвращение к революции год от года все увеличивалось. Я знал, что революция пожирает своих детей, но не подозревал, что это будет происходить на моих глазах, и мне будет слышно чавканье и урчание жрущей революции, и мне будет видна обильная слюна, текущая по липким губам революции, и ее сладострастно зажмуренные глаза.

Прошло восемнадцать лет, нулевые годы закончились, и мне сейчас ясно: когда революция сожрет своих детей, она захочет сожрать моих.

Думаете, я не был романтиком? Спросите у моей мамы. У соседа по парте Поспелова. К восемнадцати годам у меня накопилось пять тетрадок стихов и песен. Я был настолько романтичен, что лишился девственности только в двадцать два года. Но даже в самые пылкие и романтические периоды я предпочитал сосредотачивать пыл и романтизм в одной точке: там, где было мое дело. Там, где трудился. А трудился я всегда – с четырнадцати до сорока, на протяжении двадцати шести лет – над созиданием чего-либо. Строил, изобретал, мастерил, придумывал. Все остальное мне неинтересно.

Могу казнить, резать, под пулями бегать, в тюрьме могу сидеть – но не от любви к революции, а просто я уродливый человек. Слишком жестокий. Таким, как я, нельзя сублимировать жестокость в разрушение – только в созидание.

Есть знаменитая скульптура Шадра «Булыжник – оружие пролетариата». Мускулистый мужчина, мощно напрягши торс, выламывает из мостовой камень. Скульптура очень красива и абсолютно лжива. Таких атлетически сложенных пролетариев не бывает. Однообразный физический труд уродует тело. Пролетарии в массе своей худощавы и угловаты. Но главная ложь – в форме камня. Мускулистый отрывает от земли бесформенный, дикий камень, тогда как булыжник – это обтесанный кусок гранита правильной прямоугольной формы. То есть сначала рабочий человек, созидатель, в поте лица трудился, прикладывая руки к дикому камню, придавая ему форму, скалывая углы, вбивая в мостовую, – и только потом революционный пролетарий изуродовал, разгромил, выломал этот камень, дабы швырнуть в сатрапов.

Революция очень красива, а я не верю красоте, я верю истине.

Слава Кпсс сильно горевал.

– Гадом буду, я не знал, – горько простонал он и даже, перегнувшись в поясе и уперев руки, сделал попытку 11 удариться лбом о капот моей машины. – Выходит, я тебя собственными руками подвел под мусоров!

В его дворе было некрасиво, но тихо и зелено, клены начинали желтеть, в распахнутом окне второго этажа маячило лицо старухи – она смотрела в переулок, как в телевизор. Я извлек из кармана пакет с салфетками, присел, протер фары. Удаление грязи с собственного автомобиля очень успокаивает; в свое время регулярные манипуляции с вытиранием разнообразных доступных поверхностей помогли мне избавиться от невроза. Надо все-таки попробовать завести лошадь, подумалось мне. Я бы ее каждый день чистил, скреб кожу щетками, причесывал гриву. Угощал сухарями. Мы бы дружили.

– Все в порядке, брат, – ответил я. – Просто мне показалось, что я должен поставить тебя в курс.

– Так он что, хотел кого-то взорвать? Или чего похуже?

– Не знаю. Но ФСБ фуфлом не занимается.

– Как я могу загладить вину? – сурово спросил Слава.

– Завязывай, – попросил я, еще более сурово. – Я тебе что, прокурор? Еще раз скажешь про «вину» – я с тебя спрошу как с понимающего.

Несмотря на осеннюю прохладу, Слава был в шортах, на его коленях красовались синие воровские звезды. В центр Москвы он не рисковал ездить в таком виде, но у себя «на районе» мог ходить хоть в римском хитоне, хоть в костюме алеута-китобоя, сшитом из рыбьих кишок (кстати, ему бы подошло), ибо авторитет его в пределах улиц, примыкающих к метро «Выхино», был необъятен.

– Этот подпольщик, – Слава сплюнул, – прикинь, два дня назад нарисовался, на пять минут, весь такой с понтом деловой, принес лавэ, рассчитался по долгам, под ноль... Расстались нормально, как люди... Я еще подумал: вот, порядочный пацан, таких бы побольше...

– Он и есть порядочный, – сказал я. – Извини за любопытство, а с каких делов он тебе задолжал?

– Он не задолжал. Он чужой долг на себя переписал. Какой-то старый пень меня на дороге притер, крыло поцарапал... Слегка. Ну, мы его нагрузили сразу. А вечером приходит подпольщик. Рожа мрачная, руки в шрамах. Он типа того старика дальний родственник. Отпускайте, говорит, человека, у него семеро по лавкам и денег нет, а у меня есть; в течение суток отдам, а не отдам – отработаю. Стал звонить кому-то, лавэ собирать, но не до всех дозвонился. В общем, я его сразу на слова поставил, да и он на принцип пошел: обещал отработать – покажите, где работать, и я отработаю... Утром поехали к тебе.

Слава сунул пальцы в карман рубахи, вытащил несколько купюр.

– На. Возьми. Типа ущерб возмещаю.

– Убери, – сказал я.

Слава тут же спрятал деньги, помолчал и предложил:

– Хочешь, я его найду? Из-под земли достану. Спросим с него. Выпишем. По полной программе.

Я улыбнулся.

– Казним и порежем? Ногами забьем?

– Можно и так.

– Перестань. Он революционер. Законспирированный борец с режимом. Таким нельзя выписывать. Они все равно не поймут. И потом, этого Влада, по ходу, закрыли уже. На тюрьму.

– На тюрьме найти, – небрежно хмыкнул мой товарищ, – еще проще.

– Забудь.

– Эх, – посетовал Слава. – Мне надо было догадаться. Что-то в нем было такое. Мутное. Типично подпольное. Вежливый, голоса не повысит, матом не ругнется... Все в масть!

Расслабленный, в пластмассовых тапочках, в домашней 11 кофте, пузатый и спокойный Слава сильно напоминал моего одноклассника Поспелова – оба были увесистые мужчины, с сильными характерами, склонные к флегме, тяготеющие к своему дому, двору, улице, тяжелые на подъем, даже ленивые, но в своей лени последовательные и обаятельные. Мои антиподы. А вот Саша Моряк – тоже флегматик и тоже с годами обзавелся пузом, но он не ленив, и он не человек одной территории, географически его масштаб гораздо больший, чем даже у меня, мегаломана, он умеет сесть в машину и куда-то ехать на протяжении суток, устроить себе маленькое приключение. А Миронов – антипод и Моряка, и Славы Кпсс, и Поспелова, он тощий и злой, он терпеть не может путешествия, но объездил половину страны; и число его жен не поддается точному учету, тогда как у меня и у Моряка – по одной законной супруге, а Поспелов давно развелся, а у Славы жены никогда не было. У Миронова, Поспелова и у меня – темные волосы и глаза, татарская капля в кровь подмешена, или цыганская, или греческая, а Слава и Моряк – стопроцентные русаки, но тоже разные, Моряк – голубоглазый красавец с прямым носом и голливудской челюстью, тогда как у Славы голова подобна бильярдному шару, а глаза серые. Или Иван, мой брат: он тоже светловолосый и круглоголовый, но он на полметра выше Славы Кпсс, и он интеллигентнейший человек с двумя высшими образованиями, а Слава, я думаю, потерял интерес к школьным наукам примерно лет в десять, предпочитая науки сугубо уличные. Я бежал с третьего курса университета, Миронов – со второго, Моряк – дипломированный судоводитель. Что нас всех объединяет? Почему жизнь пододвинула ко мне именно этих людей, а не каких-то других?

Потому что свободы нет – каждый выбирает из того, что ему предложено. Я выбрал друзей из тех, кого подвела ко мне судьба. И она правильно сделала – их можно и нужно любить, моих друзей.

– Ладно, – вздохнул я. – Проехали. В принципе, он ничего такого не сделал. Подумаешь, печать в трудовой книжке. Его можно понять. Подпольщику не помешает законное место работы. Официальное. Я не в претензии. Тем более человека закрыли. Но если он еще на воле и ты его встретишь – привет передавай. И спроси, не нужна ли помощь.

Слава усмехнулся.

– А ты что, за революцию?

– Нет, – ответил я, – но революционеров уважаю. Они – несгибаемые идейные борцы, а мы с тобой – обыкновенные синие урки.

– Дурак ты, – печально сказал Слава. – Уважать надо не только других, но и себя.

– А мне, – ответил я, – себя уважать не за что.

– Дурак, – повторил мой друг. – Кстати, признай, что в прошлый раз ты меня развел.

– Насчет чего?

– Насчет того, что фирму свою бросил и с коммерцией завязал.

– Почему развел? Я действительно хотел уйти.

– Но не ушел, – сказал Слава.

– Да. Не ушел.

Я посмотрел на свою машину, на синие звезды на коленях друга, на старуху в окне, на грязную салфетку в своей руке – и повторил:

– Не ушел. Пока. Но у меня еще все впереди.

Глава 12. 2003 г. Назад и дальше

Когда-то я был совсем другой. Юный, пластичный, крепкий. Возвышенный. Сочинял мелодии. Считал себя поэтом. Длинные волосы завязывал сзади в хвостик. Не скажу, чтобы волосы были слишком длинные, но достаточные, чтобы завязать хвостик. Впоследствии жена, дипломированный специалист по внешнему виду, растолковала мне, что у меня низкий лоб и о длинных волосах лучше забыть. Однако жена появилась позже, в период резкого разочарования в поэзии. В период хорошо смазанных пистолетов и купюросчетных машинок, смазанных еще лучше. А во времена стихов и песен я расхаживал девственником. Девственность касалась не только женщин, но и всего остального мира. Грубый и вещный, он простирался с той стороны оконного стекла. Я смотрел поверх тетрадки со стихами, выглядывал пугливо, и зрачки мои, наверное, были расширены от возбуждения. Выглядывал, пока не понял: больше всего мне хочется пойти прямо в центр этого мира. Именно там находится моя поэзия.

Восхищаться любовью, красотой, женщинами, закатами и рассветами может каждый. Я хотел восхищаться тем, от чего воротят нос утонченные книжные юноши. Я хотел восхищаться жизнью как таковой, во всем ее разнообразии. Я не хотел утончаться. Я хотел стать тертым.

Я уважаю башни из слоновой кости, но мне жалко слонов.

Мир жесток, говорил я себе, – отлично. Я сам сделаюсь жестоким. Ловким, тертым. Я мимикрирую. Научусь ориентироваться в чиновничьих коридорах. Входить в зашторенные кабинеты, где по ночам решаются судьбы народов. Я поселюсь в офисах черствых банкиров, в преступных малинах. Среди прагматиков, циников и подонков. Так поклялся себе поэт и немедленно приступил к выполнению клятвы.

Теперь поэту тридцать четыре, и он невыносимо тертый. Еще бы полшага – и обожаемый поэтом, сурово слаженный, беспощадный и сверкающий реальный мир перетер бы поэта в порошок. Он это умеет. Он почти перетер, все мясо по краям ободрал. Дурень едва успел спасти собственную сердцевину.

Гнался за самой сутью миропорядка – и не уловил. В иные моменты казалось, что уловил, а секундой позже плакал от разочарования: ничего, ничего не уловил!

Хотел понять, узнать, максимально близко подойти ко всему, что есть. На каждом перекрестке вселенной сигарету выкурить. В итоге превратил собственную судьбу в экскурсию. Турист – здесь забежал, там покрутился.

Да, восхищался. Было. Захлебывался от восторга. От любви. От счастья. Платил не считая, лишь бы еще раз захлебнуться. В конце концов отдал все, что имел. Судьбу отдал.

Сейчас шел к жене домой и думал: хватит, достаточно. Мир исхожен. Познан, изучен, ясен. А сам я где? Испитой, темноликий, мутноглазый, костлявый, мучимый приступами дурноты, едва переставляющий ноги, прикуривающий сигаретку, загородясь от ветра острым плечом, – это я, что ли? Не может быть. Вроде был поэт, сочинитель, музыкант, осанка, взгляд, интересная бледность – а теперь что это такое перед нами, господа?

А это он самый и есть. Поэт, сочинитель, интересная бледность.

Нет, он не Синдбад, несомый по волнам хуй знает куда. Он в дерьме – но в порядке. Так тоже бывает. Он в смятении, он уродлив, он чувствует стыд и досаду – но точно знает, что делать. Все, что он сотворил с собой, – он сотворил по своей воле, сознательно, целенаправленно. И гашиш, и распил собственных кожных покровов, 12 и коктейли из магнезии.

Захотел мужик в грязи поваляться – пошел и лег. Надо ему. Потребность ощутил. Помереть не помрет, не та кость, да и нет ему пока знака, не пришло время. Однажды встанет, рожу мокрую оботрет, улыбнется и дальше пошагает.

Уже шагает.

Правда, не улыбается, потому что пока ему больно, да. Но это ненадолго.

И не просто шагает, а в семью возвращается. Сейчас придет, будет что-то жене объяснять. Переживает: вдруг не поймет жена? Но в глубине души уверен, что поймет.

Шагал и думал: я хочу вернуться, я не могу не вернуться. Кроме нее, мне никто не нужен, не будет у меня второй семьи никогда. Заново вить гнездо, привыкать, обрастать мифологией, совместными привычками, традициями, интересами, особым словариком для двоих – я на это не способен. Мне положена одна подруга. Она же мать моего ребенка. Мне тяжело с ней, но без нее еще тяжелее. Если хотите, называйте это любовью. Лично я это никак не называю. Остерегаюсь присваивать определенное имя. Присвоишь, назовешь – потом хуже будет. Может, это и не любовь вовсе, а страх перед будущим. Крайняя степень душевного истощения. Желание накрепко вцепиться в того, кто рядом.

Смотрел вокруг и видел, что люди держатся друг за друга с единственной целью: не пропасть. Вот бабушка гуляет с внучкой, обе боятся разойтись дальше чем на три метра, внучке страшно – мимо идет мрачный бледный дядя (это, стало быть, я), но и бабушке страшно – если бабушка перестанет заниматься внучкой, то дети отправят бабушку обратно в деревню. Вот два молодых злодея, сидят плечом к плечу в черной машине, оба в черных очках, черных пальто – понятно, что чувакам очень боязно, иначе для чего этот маскарад, эти штуки из серии «не тронь меня»?

А вот у входа в подъезд – дети влюбленные. У нее волосы фиолетовые, у него серьга в ухе, она к нему льнет, он ее к себе прижимает, руки вроде бы еще не на попке, но все-таки уже не на талии; обнял, страшно отпускать; друг, не отпускай ее, никогда, лучше вместе пропасть, чем поодиночке.

Ничего у нас нет, один ужас первобытный, который и есть родитель, создатель, отец любви.

Шел и думал: какая гадость, все вижу в черном цвете, разучился радоваться и наслаждаться; доктор сказал, что надо лечить нервы, что случай запущенный и я должен привыкать, – а сам был еще угрюмее, чем пациент. Я ушел шокированный. Привыкать? Да я скорее прыгну в окно головой, чем привыкну видеть страх и безверие там, где когда-то видел любовь.

Жена впустила меня не как гостя, постороннего человека – впустила как старого друга. Мое предполагаемое возвращение обсуждалось уже месяц. Я не спешил. Скрывал масштабы своего пьянства. Не хотел, чтобы кто-то видел, как я падаю в обморок от одной рюмки. Что касается жены, она, разумеется, выдерживала характер.

Как будто я ничего не знал про ее характер.

Зато мне удалось показать свой: я разулся, но не стал снимать куртку.

Говорят, иногда полезно пожить отдельно друг от друга. Говорят, нет ничего страшного в том, чтобы разойтись и опять сойтись. Говорят, время лечит. Много чего говорят. Что бы с нами ни происходило – это уже произошло, тысячу раз, с кем-то, когда-то. Опыт накоплен, 12 и пословица готова. Соответствующая. Народная мудрость раздражает, она лишает каждую отдельную судьбу уникальности. У меня никогда не было столько советчиков, как в период развала семьи. Каждый норовил прокомментировать. Один дурак сказал: если ты вернешься, она начнет вить из тебя веревки. Я едва не дал ему в лоб. Не важно, кто и как вьет веревку, – важно, насколько она крепка.

Мне всегда думалось, что есть что-то над семьей, над любовью, сексом, продолжением рода; в самом слове «вдвоем» угадывалась бесконечная волшебная сила. Есть что-то, что можно сделать вдвоем, и только вдвоем. Например, прожить жизнь. Я провел полтора года в липком, мутном одиночестве, это были странные и дикие полтора года. Чем дольше я жил один, тем более странным и диким мне казалось все, что со мной происходит. В последний раз, когда ко мне в гости пришла женщина, я был близок к истерике. Оставив гостью одну, я выбежал за сигаретами, а когда вернулся – увидел, что посуда вымыта, кухня блестит. И испытал сильнейший приступ ярости и отвращения. Едва удержался от крика. Меня приняли за мужчину, которому нужна хозяйка. Постирать, погладить, все такое. А мне не нужна была хозяйка, я всего лишь мечтал иметь рядом живое существо, человека теплого, мне плевать было на социальную роль, «хозяйка», «любовница» – ради всего святого, не надо ничего, лишь бы была живая, белая, лишь бы иногда произносила какие-то слова. Гостья, кстати, сразу все поняла, как будто такое произошло с ней не впервые. И очистила помещение. Больше я не звал никаких женщин, и, когда одна, самая мне приятная, на все согласная, непрерывно намекавшая, что мне стоит только позвать, и едва не потерявшая из-за этих намеков мое уважение, грустно поинтересовалась, почему я больше не хочу ее видеть, – я ответил, что возвращаюсь в семью; она сказала «понятно» и перестала звонить.

Но как вернуться? Я превратился в тень. Жизнь крошилась, как черствая корка – не размочишь ничем, кроме слез. В аду живет не тот, кто пьет, а тот, кто бросает пить. Моя берложка, еще полгода назад казавшаяся уютной – я даже завел себе гантели, – превратилась в больничную палату. Сердечными каплями пахло уже у лифта. Обычная доза – литр в день, стаканами через каждые два часа, – теперь была не по силам. Упившись вечером, я просыпался в пять утра вроде бы бодрый, в семь ходил вдоль стеночки, в восемь вызывал неотложку. Перестал пить стаканами, пил рюмками. Крепился, держался, пытался работать. Собственно, работал только Моряк – я в лучшем случае давал советы, не вылезая из кабины грузовика. Стал есть, в основном мясо. Что-то жирное, калорийное. Глотал витамины. Спать на левом боку, где сердце, не мог. Приступы паники наползали один на другой. Иногда казалось, что все, конец. Может быть, меня спас Миронов: когда становилось хуже, я звонил ему, и он говорил, что делать. Он был запойный, мог воздерживаться и неделю, и две, потом срывался, а я был бытовой, мне требовался постоянный уровень алкоголя в крови. Но я никогда не валялся по канавам и не попадал в вытрезвитель.

Трезвые одинокие вечера были ужасны. Магазин – с большим выбором, всегда в продаже молдавский «Квинт», благословенный чистый виноград, – находился в соседнем доме, я видел из своего окна разноцветные витрины, выходящих из дверей мужчин, у каждого – бутылка, как минимум банка пива; презирал и завидовал.

Один дурак посоветовал мне завести собаку. Я едва не дал ему в лоб. Я бы сам стал собакой.

Вместо пачки сигарет курил две с половиной. Утром 12 выпивал рюмку или две, в обед – не более двух, вечером –

либо одну, либо ничего. Спал со снотворным. Перед сном пытался читать несгибаемого Шаламова. Кто бросает пить, тот зол, презрителен и радикален. Я перетряхнул библиотеку и выбросил многих, кого еще недавно уважал. Отчислил Толстого, Бунина, Булгакова. Всех великодушных, добрых, спокойных и рассудительных. Я никогда не был столь беспощаден к родной литературе, как в те месяцы, когда завязывал с пьянством.

Звонил жене каждый день. Ни к чему не обязывающий разговор, полминуты. Все ли в порядке. Что у сына в школе. Иногда она звонила сама, но редко. Мне было наплевать, это все женские игры, кто кому первый позвонит. Какая разница! Чаще звонил Миронову. Друг советовал: не сиди один, иди к людям, иди в компанию, общайся, бывай в кино, гуляй по улицам, все что угодно – только не оставайся наедине с самим собой! Я пытался, но каждый божий вечер обнаруживал себя в своей конуре уставившимся в стену.

Страх сменялся накатами раздражительности. Один дурак сказал, что я завязал слишком резко, – я дал ему в лоб и получил в ответ в ухо.

Спустя несколько дней гулял с сыном, услышал вопрос: «Папа, а ты что, больше не любишь маму?» – и понял, что утвердительный ответ взорвал бы и его жизнь, и мою. Нельзя, чтобы папа не любил маму. Сидели в кафе, я выглядел как типичный отец-одиночка и внутренне бесился от этой мещанской типичности; посмотрел на своего девятилетнего собеседника, в ожидании ответа взросло теребившего в пальцах чайную ложечку, потом огляделся. Стены, пол, потолок, окна, столы, стулья, вазочки с мороженым, стаканчики с яблочным соком, посетители, официанты, зубочистки – все имело смысл только в одном случае: если папа любит маму. А потом, в тот же вечер, когда отвел мальчишку домой, понял еще одно: возвращаться в семью только ради ребенка, только ради любви папы к маме – нельзя. Возвращаться надо только тогда, когда папа действительно любит маму. Не ради ребенка, а ради всех троих. И ради себя, да. Вот зачем мне понадобились эти дурные полтора года: чтобы понять, что я действительно ее люблю.

Когда решил, что пора, возвращаюсь, – никому не сказал ни слова. Даже не намекнул. Однако спустя две недели об этом знали все: мать, отец, теща, жена, сын. Все.

– Ты мрачный, – сказала жена. – Что-то случилось?

– У меня все хорошо. А когда мы помиримся – будет еще лучше.

– А мы помиримся?

Вопрос почти не содержал иронии, но все же содержал. Мы много и бурно ругались, особенно в первые совместные годы, и столь же бурно мирились; чистый детский сад, ничего удивительного, она пошла за меня восемнадцати лет. Сейчас мне было тридцать четыре, ей тридцать, в таком возрасте невозможно произносить слово «помиримся» без некоторой взрослой иронии.

Прошли в комнату. Сели, я – на край стула, она – свободно, даже живописно. Спросила:

– Хочешь чаю?

– Я не хочу чаю. Я хочу вернуться.

У меня имелись опасения, что она заплачет или начнет, повышая голос, обвинять меня в тех или иных проступках, действительных или воображаемых, – но она была тиха и доброжелательна и поощряла меня взглядом к откровенным и решительным словам, и я тогда вздохнул и признался:

– Но я... боюсь. Мне страшно. 12

– Ты боишься – меня?

– Себя.

– А что с тобой не так?

– Все не так.

– Расскажи. Может, я помогу.

– Нет. Ты сильная, крепкая и морально здоровая девушка, – (тут она улыбнулась, а мне от ее искренней улыбки стало еще горше), – и ты не поймешь. Я маньяк и урод. Я очень любил жизнь и хотел иметь ее как можно больше. Я очень любил людей. Мечтал понять, что же это такое: человек. Почему одни люди строят храмы и школы, а другие – режут головы? Причем часто это одни и те же люди. Почему одни сидят в грязи и смеются, а другие живут в золоте и плачут? Почему?

Она хотела что-то ответить, она иногда умела отвечать простыми словами на сложные вопросы, но сейчас я не ждал от нее ответа, я хотел выговориться.

– Путешественник хочет дойти до края земли – так я хотел дойти до края человека. До его границ. И посмотреть, что там. За краем. Я пошел. Я был везде, где люди перестают быть людьми. Ты это помнишь, все было на твоих глазах...

Она кивнула. Я воодушевился:

– И вот я дошел. Заглянул. Я думал, что там, за краем – бог. А там – зверь. Теперь я не понимаю, что мне делать. Я точно знаю, бог – есть... Ведь я в него верю... Хотя ни разу не видел... Зато видел зверя. И теперь верю и в него тоже. Но есть кто-то, в кого я совсем не верю. Это я сам. Я так любил жизнь, что отравился ею. Я очень хочу к тебе, к сыну, я хочу вас, хочу семью, одну – и навсегда, я не умею без семьи... Это хорошо, это значит, что я человек. Я знаю, что я человек – но не знаю насколько. Я бы хотел обещать тебе, что мы будем счастливы...

– Не обещай, – разрешила она. – Я бы тоже не хотела, чтобы ты что-то обещал.

– Дело не в тебе. Во мне. Я не могу обещать. Я ничего не могу, вообще. Я думал, что я сильный. Оказалось, вся сила во мне – от зверя... Это не моя сила, это его сила! От него – сила, от мамы с папой – характер, от бога – талант... А сам-то? Сам я – где?

– Ты здесь, – сказала жена. – Со мной.

– Я не знаю, кто я. Я не знаю, что мне делать. Я не верю в себя.

– А ты возьми и поверь, – спокойно посоветовала она.

– Не могу. Когда бог хочет, чтобы в него поверили, он совершает чудо. Я не бог. Всякий раз, когда я собираюсь сделать чудо, я делаю всего лишь глупость.

Она подняла ладонь.

– А ты не спеши. Устал, запутался – бывает. Начинай верить – понемножку. От малого – к большому...

Я закрыл лицо руками. Она так просто и свободно верила в себя и в произносимые слова. Она так хотела мне помочь. Она так спокойно и прямо смотрела.

– Я ничего, ничего не могу. Я хотел бы, очень... Знаешь, как хочу... Особенно сейчас, когда ты сидишь на расстоянии вытянутой руки... Я бы вытянул – но не могу. Это не рука, это ее остатки. Я смотрю на тебя остатками глаз, я думаю остатками мозгов.

– Послушай, вокруг тебя есть люди – они в тебя верят.

– Например?

Это «например» прозвучало плохо, враждебно, и опять я не смог удержать кривой, жалкой ухмылки.

– Например, – сказала она, – я. И еще твой сын. Он всегда в тебя верил и будет верить. Он по-другому не может.

Я сглотнул. Я бы бросился, простерся, я бы целовал ей руки. Это только бог принимает веру как должное. А 12 человек не таков. В отличие от бога он умеет быть благодарным. Но я не двинулся с места.

– Прости. Я счастлив, что ты в меня веришь. Но мне надо... самому. Только самому! Без тебя, без ребенка... Ты говоришь, что веришь в меня, – а меня нет, я развалина. Я «Титаник», я пошел ко дну. Я наркоман, алкоголик и неудачник. Нельзя верить в того, кто не верит сам в себя.

Она сказала:

– Можно.

У меня зачесались шрамы на плечах и груди. Я встал.

– Наверное, мне пора. Я не знаю, когда вернусь. Я бы очень хотел сказать: дорогая, давай начнем заново, я все для тебя сделаю... Но это был бы обман. Я очень слаб сейчас. Ни ты, ни тем более сын не должны видеть меня таким. Никто не должен видеть меня таким. Я сам себя не должен видеть таким. Мне стыдно. Это надо пережить в одиночку.

Жена кивнула. Она казалась озадаченной, но не была разочарована или напугана – а я очень боялся, что напугаю ее, и теперь, не видя в ней страха и разочарования, нашел в себе силы подмигнуть и ободряюще махнуть рукой.

Возвращался, не чувствуя ног. Не верить в себя – особенная беда. Я делал шаг – и не верил, что подошва коснется земли. Делал вдох – и не верил, что последует выдох. Я не знал, что так бывает. Хотел рухнуть на колени и молиться, прямо тут, на асфальте, посреди города, на виду у людей, я точно знал, что молитва дойдет до адресата, – но не верил, что подберу нужные фразы. Я хотел вспомнить времена, когда был сильным, но не верил, что вспомню.

Я думал, что саморазрушение – это приключение. Я думал, что буду убивать себя – и так докажу, что жив. Не убил. Ни себя, ни врага. Золото, тюрьма, война – я растлил себя этим. Я сегодняшний есть пепелище меня вчерашнего. Как мне быть? Что осталось от меня, обожравшегося жизни? Крови, драк, смертей, любви, денег, насилия, потребления, страстей?

Что делать «Титанику», если он утонул? Как быть тому, кто жил быстро, но не умер молодым, потому что духа не хватило?

Слишком много жизни, настоящей. Великий избыток всего самого великого. Поэзии и прозы, почвы и судьбы – до хуя этого всего. В моей стране особенно. Желающие жить на всю катушку пусть приезжают в Россию, тут им все объяснят. Здесь каждый второй сам себе Генри Миллер, каждый десятый сам себе Чарли Мэнсон.

О земля моя, нет сил вынести твою любовь; на мне язвы от твоих лезвий; была лоза – теперь зола; желтые ножи лучей вижу, утром оборотясь на восток.

Миронов и Моряк ждали меня в кабине грузовика.

– Ну что? – спросил Миронов. – Тебя можно поздравить? Вы договорились?

– Да. С женой – договорились. Почти. Осталось договориться с самим собой.

Старый друг рассмеялся.

– Эх ты! Вроде бы умный человек. Договориться с самим собой практически невозможно.

– Поехали, – сказал я.

– Мы поедем, да. А ты – иди.

– Куда?

– Домой. К жене и сыну.

– У меня тахикардия. У меня скачет давление. Я теряю сознание по три раза в день. У меня нет денег. Я забыл, когда в последний раз смеялся. Я забыл, когда в по12 следний раз просыпался и был рад новому дню. Моей

жене не нужен такой муж. Моему сыну не нужен такой отец.

– Подумаешь, – сказал Миронов.

– Действительно, – сказал Моряк. – Нужен или не нужен – они разберутся.

Я вздохнул.

– Спасибо, люди. Я вернусь, да. Но не сегодня. Давайте поедем. Слушай, Саша, в твоей машине есть аптечка?

– Была где-то.

– Дай мне йод.

– Ты поранился?

– Не важно.

Мне протянули пузырек.

Отвернул пробку, втянул ноздрями. Пахло смертью и любовью.

Глава 13. 2009 г. Моя вера

В лавку поехал уже во второй половине дня. Дорожная обстановка показалась мне нервной. Ах да, вспомнил я. Кризис же. Денежная жопа! Сотни тысяч некогда благополучных граждан полетели мордами в грязь. Куплены в кредит лакированные вездеходы, а денег нет, и свирепствуют увольнения. Я огляделся, посмотрел на лица шоферов соседних машин, жалости не испытал. Лица были скучны. Впрочем, и сам я, наверное, со стороны выглядел точно так же. В меру озабоченный, скромно одетый. Хотя лично мне мировые экономические неурядицы не показались Армагеддоном. Машин на трассах не стало меньше, и не выстроились очереди за бесплатным супом. И когда полгода назад лопнул один из банков, где я держал некоторую сумму, – я не поехал и не снял живьем кожу с хозяина банка. И даже витрину не разбил. И никто не разбил – все пострадавшие вяло списались меж собой в Интернете и успокоились.

Кризис был нужен, и он состоялся. Не знаю, нужен ли он был Европе, или Австралии, или государству Бенин, – но моей стране он был необходим. Только крупный болван мог поверить в рост отечественной экономики. Экономика, делающая ставку на потребителя, но равнодушная к созидателю, обречена. Русские финансисты, охуенные умники, решили копировать методы Рейгана, в восьмидесятые годы вытащившего Америку из ямы за счет стимулирования потребления, – но как все плагиаторы, они упустили главное. Америка десятилетиями стимулировала производство, созидание, а в России созидателей вырезали и сгноили в лагерях еще в первой трети двадцатого века.

В стране, родившей гениальных изобретателей, инженеров, физиков, химиков и врачей, с шулерской ловкостью построили экономику, работавшую под девизом: «Нефть в обмен на телевизоры». Людям предлагали покупать «феррари», когда следовало покупать трактора и асфальтоукладчики. Был шанс создать экономику тружеников – создали экономику жлобов. Сейчас кризис разваливал карточный домик экономики жлобов, и в этом не было ничего плохого, и повисшая на улицах угрюмая озабоченность в завтрашнем дне вызывала во мне то особенное злорадство, которого не стыдишься.

Когда я вошел, они повернули ко мне лица, заблагов13 ременно снабженные особыми презрительно-снисходительными гримасами, причем Моряк, мужчина более

сдержанный, лишь слегка кривил губу, тогда как Миронов пребывал в позе Наполеона – сидел, вытянув ноги и скрестив на груди руки, – но, в отличие от Наполеона, еще и курил, откинув голову назад и выпуская дым вертикально вверх. Гримасы и позы означали: давай, вываливай свои плохие новости, мы их быстро обсудим и найдем решение любой проблемы, включая ядерную войну.

Домашние беды, вроде болезней жен, детей и родителей, в нашей лавке бедами не считались, они происходили регулярно и побеждались без истерик. Проблемы житейского характера, вроде автоаварий или спонтанных драк с превосходящими силами противника, проходили как курьезы. Что касается коммерческих неприятностей всех видов и калибров, они преследовали нас постоянно, однако после пятой налоговой проверки и десятого допроса в отделе экономических преступлений мы привыкли и пообтерлись; в углу кабинета даже стоял специальный портфель для походов на допросы, поцарапанный динозаврик из кожзама с ручкой, скрепленной ржавым гвоздем.

По мере того как мой рассказ продвигался к кульминации и развязке, приятели стали фыркать и в конце концов разразились смехом облегчения.

– Я думал, что-то случилось, – сказал Моряк, прервав веселье. – А тут такой сюжет. Подпольный революционер!

– Надо проверить склад, – вторил ему Миронов. – Может, он там в дальнем углу уже станок соорудил. И печатал газету «Искра».

Я разозлился и повысил голос:

– Хватит. А если завтра к нам придут и перевернут вверх дном всю контору? В поисках прокламаций или взрывчатки?

– Пусть ищут, – небрежно произнес Моряк.

– А если найдут? – крикнул я.

Миронов зевнул.

– Если найдут, мы немедленно обанкротимся. И всем кредиторам скажем: парни, нас подставили, втянули в политику, ничего не поделаешь. Деньги отдадим после возвращения из ссылки...

– Из Шушенского, – подсказал Моряк.

– Нет, – возразил Миронов. – Лично я – в Разлив. В шалаш, батенька! Тихо, свежий воздух. Но чтобы к моему приезду был броневичок! Я не согласен толкать речь без броневичка.

– Вам весело, – произнес я, – а у меня до сих пор очко играет.

– А у тебя оно всегда играет, – усмехнулся Моряк. – Остынь, босс.

– Я тебе не босс.

– Все равно остынь. Присядь, чайку выпей. Нюхни йода.

Мне вдруг стало хорошо. В одиночку плохо, вдвоем лучше, а когда втроем – иногда бывает совсем хорошо.

– Салфетку дать? – осведомился Миронов.

– Зачем?

– Чего-нибудь протрешь.

Я глубоко вдохнул и выдохнул.

– Все видел. Везде был. Все про людей знаю. Но живого подпольщика не видел.

Моряк покачал головой, посмотрел на Миронова и сказал:

– Опять он за свое.

Миронов развел руками.

– Да. Поза ветерана. А ты думал, что наш босс две не13 дели отдохнет – и изменится?

– Вы о чем?

– О том, что тебе надо прекращать.

– Что прекращать?

– Думать, что ты ветеран всего на свете. «Везде был, все видел» – хватит этого. Скажи, ты до сих пор с собой йод носишь?

Я достал из кармана пузырек, протянул. Миронов отвинтил крышку, потянул носом.

– Больницей повеяло. Родной травматологией города Западная Двина. Я там полгода провалялся. – Миронов еще раз поднес склянку к ноздрям. – Ты говоришь, что все видел. Тюрьма, Чечня, страсти, предательства – круто, Андрей. Но скажи мне вот что: ты знаешь, что это такое, когда ныряешь в воду, и тебя засасывает в трубу коллектора, и гонит по бетонным трубам пятьдесят метров, а с обратной стороны труба извергает водопад, внизу – голые острые камни, и ты, в узел завязанный, – Миронов вывернул локти и шею, – вываливаешься из этой трубы... А там – рыбаки сеть раскинули, и ты в эту сеть заместо рыбы падаешь, с восемью открытыми переломами, и именно эта сеть блядская спасает тебе жизнь? А потом лежишь в гипсе с ног до головы, шесть месяцев, и врачи тебе – тринадцатилетнему – говорят, что ты никогда не сможешь бегать и прыгать? И даже, может быть, ходить? Что быть тебе калекой, инвалидом, хромым уродом? Ты видел свою ногу, синюю, воняющую гноем, замкнутую в аппарат Илизарова?

– Нет, – сказал я. – Этого не видел.

– Значит, ты не все видел. А вот напротив тебя сидит Саша, – тут Саша помахал мне рукой, а Миронов опять занюхал йоду, – он служил в десантуре. Спроси его, что такое прыгать из самолета в четыре потока. Два потока из хвостового люка, один с правого борта и один с левого. Приземлились, а тебе говорят, что красивая местность вокруг тебя называется Нагорный Карабах. Потом выкатывают бобину электрического кабеля толщиной с черенок лопаты, нарезают этот кабель кусками в метр, дают тебе один кусок и приказывают идти усмирять армян и азербайджанцев, причем надо усмирить так, чтобы и тем и другим мало не показалось... Так ведь было, Саша?

Моряк пожал плечами.

– Ну не совсем так, но в целом... А что, я об этом рассказывал?

– Один раз, – ответил Миронов. – По пьяному делу. Еще был тот банкир, на «порше», он у нас резины купил на семь тыщ евро...

– «Порш» помню, – сказал Моряк. – Банкира тоже помню. Но, как рассказывал, не помню.

– Зато я помню. Ты одному активисту дал кабелем по голове, и кабель согнулся под углом сорок пять градусов, и тогда ты перевернул его другой стороной и опять по той же голове, чтоб выпрямить...

– А банкир? – спросил Моряк.

– Он не стал слушать. Испугался и уехал.

– Это он правильно сделал.

Миронов развел руками.

– Конечно, правильно. Но я не об этом. Скажи, Андрей, ты разве бил человека куском кабеля по голове по прямому приказу вышестоящего командира?

Я не ответил.

– Кстати, Саша тоже сидел в тюрьме, в два раза дольше, чем ты. За то, что вынес из комнаты сейф весом в сто килограммов и пронес его мимо комнаты охранников, а те смотрели по телевизору футбол и ничего не заметили. Ты так умеешь? А друган твой, – Миронов опять мощно понюхал из моего пузырька, – Слава Кпсс в прошлый 13 раз, когда тебя ждал, сидя вот на этом стуле, рассказывал нам, как однажды мертвого человека облил бензином и поджег, но ничего не получилось, бензин быстро выгорел, а сам мертвец только обуглился и потух, но тот бензин, который затек в его рот и ноздри, продолжал гореть, – труп лежал на спине, черный, и дымился, а изо рта и носа вырывались оранжевые язычки пламени, маленькие, красивые... Ты такое видел?

– Нет.

– Ну и запах, – пробормотал Миронов, рассматривая пузырек. – Саша, хочешь понюхать?

– Еще чего, – сказал Моряк.

Миронов подмигнул мне.

– А твой брат Иван, мирный и добрый человек, служил в Казахстане, охранял зэков в голой степи, где зимой снегу наметает так, что колючку не видать. То есть зимой зона не огорожена, любой может идти куда хочет, если жить надоело... А после двух лет в степи, уже в Москве, уже в эпоху бизнеса, брата твоего украли, и он две недели сидел на бандитской хазе, заложником... И ты сам, Андрей, обзванивал морги, искал его. Ты был когда-нибудь у братвы в заложниках?

– Нет.

– А я был. Три раза. Два раза ничего, но на третий было хуже, наручниками приковали к батарее, пришлось ссать в трехлитровую банку. Трое суток.

– Ты мне не рассказывал.

– Нет, не рассказывал, – согласился Миронов. – А зачем? Тебя же интересуют только свои ощущения. Ты типа весь израненный. Профессор саморазрушения. У тебя же копирайт. Эксклюзив на трагические познания о человеческом естестве.

– Нет у меня, – пробормотал я, – никакого копирайта.

– А раз у тебя нет копирайта, тогда не надо вставать в позу ветерана. Каждый из нас что-то видел. Каждый гдето был. Но мы помалкиваем и спокойно работаем. Мы все взрослые мужики, у всех были свои приключения – надо дальше жить, а не изображать вселенский сплин. На, забери свой пузырек. А лучше я его выкину в ведерко мусорное. Можно?

– Нельзя, – грубо сказал я. – Отдай.

– Ладно, – миролюбиво согласился Миронов. – Я не настаиваю. Но как твой друг советую подумать.

Я бережно опустил снадобье в карман.

– О чем?

– О нас. Обо мне. О Саше. О нашей лавке. О своей семье, кстати. О жене и сыне. И о себе, естественно.

– Я уже думал.

– И что?

– Не знаю. Честно – не знаю. Вы хотите знать, с вами я или не с вами?

– Да.

– С вами.

– Слава богу.

– Но я устал. От бизнеса.

– Это мы уже слышали, – тихо вставил Моряк.

– Все устали, – сказал Миронов. – И дело вовсе не в бизнесе.

– Да, – сказал я. – Дело в вас. Я хочу быть с теми, в кого верю. Вокруг меня много людей. Но верю я только в вас. Вы мне друзья, я в вас верю... и отсюда...

Я обвел руками стены и замолчал.

Миронов подождал, вздохнул и попросил:

– Скажи это. Скажи.

– Хорошо. Скажу. Мне отсюда идти некуда.

– Я тоже так думаю, – произнес Моряк. – И это было давно ясно.

– Но я не верю в эту лавку. В эту помойку, в дебет, кре13 дит, в покрышки типа «слик»... В то, что когда-нибудь это

даст нам шанс... В вас верю, в себя верю, но должна же быть какая-то лучшая жизнь... Чище, чем эта. Честнее, свободнее.

– Ее нет, – произнес Миронов. – Нет никакой чистой жизни. Твоя жизнь – тут. Согласен, здесь грязно, неинтересно и воняет. Ты хотел уехать в деревню, завести козу, но от козы тоже воняет. Успокойся и не дергайся. Ты не можешь один.

Я встал.

– Ладно. Мне надо подумать. Учтите, я еще ничего не решил.

– Насчет возвращения?

– Да.

Миронов оттолкнулся ногами и проехался на своем стуле-самокате от стены к стене.

– Решай, – произнес он. – Твой стол тебя ждет. И мы тоже ждем.

– Я понял.

– Куда сейчас идешь?

– К Ван Гогу. В Пушкинский музей. Хочу расслабиться.

– Круто.

– Посмотрю, что не рассмотрел в прошлый раз. «Виноградники в Арле». А потом Лотрека и Шагала.

Миронов опять сложил руки на груди.

– Давай. А вообще, подожди меня. Я сейчас закончу, и вместе пойдем. Ты правильно сказал. Кое-что лучше рассмотреть внимательнее. Главное не то, что ты видел, а то, что ты внимательно рассмотрел.

Друг криво улыбнулся.

– Я вот видел перед собой настоящего подпольщика – но не рассмотрел. Теперь жалею. Очень. Я б нашел о чем с ним поговорить.

– О чем? – спросил я. – О революции?

– Нет, – ответил Миронов. – Не о революции. Революция нынче дело интимное. О таком не говорят. Делают – и помалкивают.

Я кивнул.

Рассмотрел, как будто впервые, созданную мною лавочку.

Пожал руку Моряку. Кивнул Миронову.

– Подожду тебя снаружи. Покурю.

Улица пахла осенью, в мелких серых лужах плавали желтые листья. Не стал курить, расхотелось.

Да, я все видел. Да, я везде был. Да, я бывший поэт, банкир, мелкий политикан, наркоман, пьяница, психопат и неврастеник, посредственный отец и хуевый муж, я жил быстро, но не помер молодым, и я пока еще здесь.

Нет, ребята. Я пока с вами. Секрет «Титаника» в том, что он не может утонуть. И если сегодня он утонет, будьте уверены – завтра опять поплывет.

Что делать тому, кто разрушен? Боже мой. Все что угодно. Только ничего не разрушать.

Не хочу разрушать и не буду. Ни себя, ни мир вокруг. Пусть даже само это «не хочу» – татарское, чавкающее, чмокающее, все в слюне слово, не люблю его – тоже чтото разрушает, в данном случае одно намерение в угоду другому намерению; все равно не хочу.

Чтобы внимательно рассмотреть и понять предмет, или человека, или картину Ренуара, или кровь, текущую из-под лопнувшего от удара ногтя, нужно приблизиться, потом отойти подальше, потом подойти вплотную, и так несколько раз. Забыть, потом вспомнить.

Мои друзья, семь лет подряд наблюдаемые мною с близкого расстояния, казались мне унылыми торгашами, согласными сидеть в маленькой комнатке и скучно 13 торговать не самыми нужными вещами. Но стоило мне

посмотреть издалека, а потом опять сократить дистанцию, как я понял, что мое место – рядом с ними. Потому что я их люблю.

Моя жена переживала за меня, за нашего сына, за наш дом. Я отходил подальше, и мне казалось, что она совершенно права. Но, когда я приближался вплотную к своей жене, меж нами происходило то, что должно происходить меж мужем и женой, когда они сходятся вплотную, и мы тогда успокаивались. Если есть жена – значит, все остальное тоже есть.

Моя страна, бестолковая и ленивая, много лет тешилась иллюзиями процветания, обменивала природные богатства на утюги и стиральные машины, и что-то подсказывало мне, что она и дальше будет обменивать золото на барахло; так индейцы обменяли Манхэттен на стеклянные бусы; приблизившись к моей стране настолько близко, насколько это возможно – на расстояние длины милицейской дубинки, длины бензинового шланга, длины протянутой руки нищей старухи, длины электрического провода купюросчетной машинки, длины танкового ствола, длины тормозного пути бронированного лимузина с мигалками, длины пуповины, перерезанной перочинным ножом, – я ощущал великий стыд. Однако стоило мне разорвать дистанцию, как я понимал: это тянется тысячу лет; мою страну ведет вперед ее природа.

Моя страна может деликатно накалывать ломтики на вилочку, но, когда ей надоедает, она выхватывает засапожный нож, отрезает огромные куски и глотает не жуя. Кто жил во времена ножей, тот спокоен и весел во времена вилочек.

Она не лучше и не хуже других, страна моя, никогда не находил я в ней ничего слишком особенного. Часть мира, всего лишь. Каков весь мир, таковы и все его части.

Миронов хлопнул меня по плечу.

– Пошли. Куда двинешь после музея? Домой?

– Да, – сказал я.

– Как твои соседи? Все сверлят?

– Пусть сверлят. Я не в убытке. Когда они сверлят, я представляю себе, что нахожусь не в Москве, а в Грозном. Воображаю, как люди построили новые дома, на месте развалин. Просторные и светлые дома. И теперь для них каждый вбитый гвоздь – праздник. Когда я так думаю, то перестаю раздражаться.

Друг кивнул, посмотрел в небо.

– Скоро зима.

– Еще не скоро, – сказал я.

Плотнее запахнув свою безбожно заношенную замшу, пошел. Миронов рядом, шагает широко, покашливает. Его некрасивый пиджачок топорщится.

Вращаемся в людской гуще. Кого-то обгоняем, кто-то обгоняет нас. Кто-то красив, кто-то уродлив. Мы часть толпы, идеально замаскированы, сливаемся с фоном. Мы молчим, нам все ясно.

Во многой мудрости много печали? Да ладно вам. Во многой мудрости много всего разного. Если долго и пристально смотреть на прекрасное, оно покажется отвратительным. Если годами изучать безобразное, можно возлюбить его и слиться. Бога никто не видел, не касался, не беседовал, но в него верят, его любят и поклоняются, он – олицетворение гармонии. Человек изучен, изнутри и снаружи, дотошно и детально, и в него не верит никто.

Поверить в бога нетрудно. А вы в человека поверьте.

В бога верят миллиарды. Скажи, что веришь в бога, – тут же благодарно примут, объяснят, что и как делать. 13 Вот так входи, вот так кланяйся. Снабдят понятными

книжечками. Но, заикнись только о вере в человека, – засмеют, а впоследствии закидают камнями. В честь бога возводят храмы, снаружи белые, внутри и сверху золотые. А человеку достаются норы, ямы и берлоги. Еще бы, ведь он – животное.

Иду. Смотрю. Поверишь ли в человека? – спрашиваю себя. Вот в этого поверишь ли? Кривоногого, грязного, влачащего сальный мешок, все его сторонятся, а он ковыляет. Бездомные бродяги любят вести себя вызывающе, такова их защита. Веришь ли в такого?

Верю.

А в эту поверишь ли, в молодую, некрасивую, коротконогую, отвратительно модную, фиолетовые волосы, темные очки (в ненастный день), зеленые кеды с розовыми шнурками, сзади из штанов модно выглядывает бледная задница, хоть клей туда ярлык «дура набитая», именно набитая, потому что внутри пустая и заполнена содержанием, за нее другими людьми придуманным, – поверишь ли в такую, жвачкой чавкающую?

И в нее поверю.

А вот в этих двоих, что столкнулись на перекрестке – у одного красивая машина, у другого еще красивее, обе куплены явно по программе льготного антикризисного кредитования, у первого прекрасная одежда, у второго великолепная, и лица, в общем, симпатичные у обоих, но гримасы настолько отвратительны, и настолько гадки выкрикиваемые слова (смешны перебранки меж чистой публики), что вся красота лиц, одежд, изощренно изогнутого металла исчезает, словно чернилами плеснули на шедевр, – уверуешь ли в них, жалких и разъяренных?

Уверую.

А уверуешь ли в Димочку Сидорова, своего сокамерника, замечательного интеллигентного парня, с высшим образованием, с неплохим английским, – когда заезжали иностранцы, в основном темнокожие, за кокаин взятые, Димочку звали переводить; уверуешь ли в Димочку, который сразу тебе понравился, с первой минуты, поскольку был очень похож на твоего брата, такой же круглоголовый добродушный блондин; поверишь ли в Димочку, однажды не стерпевшего голода и вытащившего из чужой сумки пачку масла сливочного, и тихо, отвернувшись к стенке, сосавшего это масло неделю, как младенец мамкину грудь? Поверишь ли в него?

Поверю.

И в себя поверю, тогдашнего, стиснувшего обеими руками его запястье, плотно прижимающего его ладонь к столу, чтобы владелец пачки масла сумел ударить литровой эмалированной кружкой, популярной арестантской посудиной, с полного замаха, по Димочкиным пальцам; именно так, по старинному обычаю, поступают на тюрьме с теми, кто чужое берет; громко закричал Димочка, лопнули два его ногтя, на среднем и безымянном пальце, и прыгнула быстрая кровь, ее потом долго пытались оттереть с деревянной столешницы.

Поверю.

Бог всесилен. Захочет – и мы, сколько нас есть, распадемся на атомы, вместе с нашей уютной планетою. Не захочет – еще побарахтаемся. Но недолго: каждому отмерено, никто не уцелеет, все закончат одинаково, в толпе ли, поодиночке ли. Нам ли – рожденным, чтобы сгинуть, – не верить в себя?

Хочу верить в человека. Хочу верить – значит, уже верю. В себя, в семью, в друзей, в язык свой, в землю, в пространства пустые и гулкие, в пьяных и трезвых, в проклятых и прославленных.

Эта книга взорвет ваш мозг. Эта книга рассказывает о том, как Москва заросла травой высотой с телебашню. Эта книга рассказывает о том, как русские сдали Сибирь в аренду китайцам. Эта книга рассказывает о том, как люди превращаются в растения. Эта книга рассказывает о временах, которые наступят, если каждый будет думать о своих аппетитах. Добро пожаловать в Москву! Добро пожаловать в Хлорофилию!

«Живая земля» – новое событие Андрея Рубанова и продолжение взрывающей мозг «Хлорофилии».

Это история о твоем будущем.

Это история о том, как столицу России перенесли в Сибирь.

Это история о том, как можно изменить мир при помощи стакана воды.

Это история о том, как любовь бережет тех, кто умеет любить.

Это твоя история.

Это твоя жизнь.

Это твоя живая земля.

Это твоя книга.

Content

Андрей Рубанов
Йод

Часть 1

Глава 1 2009 г. Последний дюйм

Глава 2 2000 г. Путь палача

Глава 3 2009 г. Так будет.

Глава 4. 2000 г. Трудоустройство палача

Глава 5. 2009 г. Поездка к родителям 5

Глава 6. 2000 г. Национальный вопрос

Глава 7. 2009 г. Хороший парень – не профессия

Глава 8. 2000 г. Привет, оружие!

Глава 9. 2009 г. Культпоход

Глава 10. 2000 г. Чеченский Геббельс

Глава 11. 2009 г. Не хочу быть серфером

Глава 12. 2000 г. Крайняя плоть как аргумент

Глава 13. 2009 г. Гоген, безделье и русский капитализм

Глава 14. 2000 г. Никто не лишний

Часть 2

Глава 1. 2009 г. Две случайные встречи

Глава 2. 2001 г.Звезды на погонах и коньячных этикетках

Глава 3. 2009 г. Лошади, козы и травма на производстве

Глава 4. 2002 г. Гигиена насилия

Глава 5. 2009 г. Те же и жена

Глава 6. 2002 г. Гигиена насилия. Продолжение

Глава 7. 2009 г. Похороны 7

Глава 8. 2002 г. Хорошее отношение к обезьянам

Глава 9. 2009 г. Дорогая Наташа

Глава 10. 2002 г. Оригинальный рецепт

Глава 11. 2009 г. Допрос и последствия

Глава 12. 2003 г. Назад и дальше

Глава 13. 2009 г. Моя вера