Джулия Куин

Красавица и герцог

Глава 1

Грейс Эверсли вот уже пять лет служила компаньонкой у вдовствующей герцогини Уиндем и за это время успела неплохо изучить характер своей госпожи. Главное, что ей удалось усвоить: за суровой властностью и надменностью ее светлости отнюдь не скрывалось золотое сердце. Не то чтобы пресловутый орган был чернее черного. Ее светлость вдовствующую герцогиню Уиндем нельзя было назвать истинным исчадием ада. Она не отличалась особой кровожадностью, злобой или мелочностью. Однако Августа Элизабет Кандида Дебнем Кавендиш была дочерью герцога, женой герцога и матерью герцога. Ее сестра с некоторых пор принадлежала к захудалой королевской семье одного из государств Центральной Европы (Грейс никогда не удавалось правильно произнести его название), а брат владел большей частью Восточной Англии. Одним словом, многоярусный мир герцогини подчинялся жестким, неумолимым законам иерархии.

Уиндемы, а в особенности те из них, что принадлежали к ветви Дебнемов, прочно обосновались на самом верху пирамиды.

Занимая столь блистательное положение в обществе, ее светлость ожидала от своего окружения надлежащей почтительности. Скупая на доброту, она терпеть не могла человеческую глупость и презирала показную любезность. (Злые языки поговаривали, что герцогиня за всю жизнь не сказала никому доброго слова, однако Грейс дважды слышала собственными ушами, отрывистое «неплохо», брошенное ее светлостью, и позднее пыталась рассказать об этом, но ей никто не поверил.)

И все же герцогиня вызволила Грейс из беды, заслужив этим вечную признательность, уважение и безусловную преданность компаньонки. Тем не менее ее светлость никак нельзя было назвать приятной собеседницей, поэтому, возвращаясь после бала при Линкольнширской ассамблее домой в элегантном экипаже, легко скользившем по темным ночным дорогам, Грейс нисколько не сожалела о том, что ее хозяйка крепко спит.

Сказать по правде, вечер выдался чудесный, грех жаловаться. Прибыв на празднество, герцогиня тотчас заняла почетное место среди ближайших друзей, и компаньонке не пришлось постоянно находиться при ней. Весь вечер Грейс танцевала, весело болтая со старыми знакомыми, с лица ее не сходила улыбка. Вдобавок Грейс выпила три бокала пунша и получила бездну удовольствия, подшучивая над Томасом – тот носил герцогский титул, так что раболепия в его жизни хватало с избытком, Грейс всегда нравилось осыпать его насмешками. Она улыбалась так часто, что к концу бала у нее уже сводило скулы.

После неожиданно удачного вечера ее не покидало радостное оживление. Совершенно счастливая, Грейс сидела в темноте кареты, прислушивалась к тихому посапыванию вдовствующей герцогини и улыбалась своим мыслям. Карета плавно катилась вперед. Грейс закрыла глаза, хотя ей вовсе не хотелось спать. Но мерное движение экипажа и ритмичное цоканье лошадиных копыт навевали сон. Веки Грейс отяжелели. «Удивительно… Глаза устали, а остальное тело – нисколечко. Впрочем, короткий сон, пожалуй, не повредит, ведь как только карета прибудет в Белгрейв, надо будет помочь герцогине с…»

Бабах!

Грейс выпрямилась и, моргая, уставилась на герцогиню, но та, как ни странно, продолжала мирно похрапывать. «Что за непонятный грохот? Неужели кто-то…»

Бабах!

На этот раз карета резко накренилась и остановилась так внезапно, что ее светлость, сидевшая, как обычно, лицом по ходу движения, слетела с подушек на пол.

Грейс мгновенно опустилась на колени рядом с госпожой и заботливо обняла ее за плечи.

– Какого дьявола?! – рявкнула герцогиня, но тут же осеклась, заметив выражение лица компаньонки.

– Стреляли, – прошептала Грейс.

Губы ее светлости сжались в тонкую полоску. Одним молниеносным движением герцогиня сорвала с шеи изумрудное ожерелье и сунула его Грейс.

– Спрячьте, – приказала она.

– Я? – взвизгнула Грейс каким-то чужим писклявым голосом и все же послушно схватила ожерелье и затолкала под сиденье.

В голове ее билась единственная мысль. «Не помешало бы вправить мозги достопочтенной Августе Уиндем, потому что, если меня убьют из-за того, что у старухи не нашлось драгоценностей…»

Дверца широко распахнулась.

– Кошелек или жизнь!

Грейс в ужасе застыла, скорчившись на полу рядом с герцогиней. Потом медленно подняла голову и увидела серебристое дуло – круглое, грозное, нацеленное прямехонько ей в лоб.

– Сударыни, – послышался тот же голос, но на сей раз он звучал иначе, почти учтиво. Говоривший выступил вперед из тени и изящным движением описал рукой в воздухе дугу, приглашая дам выйти из кареты. – Почту за счастье, если вы соблаговолите присоединиться к нам.

Грейс испуганно стрельнула глазами по сторонам. Попытка отыскать выход оказалась тщетной. Бежать было некуда. Она повернулась к своей спутнице, ожидая увидеть разъяренную тигрицу, но герцогиня, белая как полотно, тряслась от страха. И тогда Грейс вдруг осознала, что тоже дрожит. Госпожа и компаньонка дружно стучали зубами.

Разбойник наклонился вперед, прижавшись плечом к раскрытой дверце кареты. По лицу его медленно расплылась ленивая улыбка, придавая ему какое-то дьявольское очарование. Грейс и сама не понимала, как ей удалось это разглядеть, ведь пол-лица злодея скрывала маска, и все же она отчетливо отметила главное: бандит был молод, силен и смертельно опасен.

– Мадам, – пролепетала Грейс, слегка толкнув локтем герцогиню. – Думаю, нам лучше сделать, как он хочет.

– Люблю здравомыслящих женщин, – кивнул грабитель и снова улыбнулся, все в той же неподражаемой манере, но на этот раз одним лишь краешком рта. Однако дуло его пистолета по-прежнему смотрело Грейс в лоб, отчего улыбка незнакомца теряла всю свою привлекательность.

И тут разбойник вытянул вперед руку, подавая ее дамам, как будто те прибыли на званый вечер и сам он был вовсе не вооруженным незнакомцем в маске, а деревенским сквайром, готовым завести любезный разговор о погоде.

– Могу я помочь вам? – галантно предложил он.

Грейс яростно замотала головой. Она не могла себя заставить прикоснуться к разбойнику. Сама не зная почему, она была уверена, что стоит ей опереться на его руку, и не миновать беды.

– Как вам будет угодно. – Грабитель тихонько вздохнул, сокрушенно качая головой. – Современные дамы слишком независимы. Это разбивает мне сердце. – Он наклонился вперед и доверительно добавил, понизив голос: – Обидно чувствовать себя ненужным.

Грейс молча смотрела на него во все глаза.

– Стараешься быть вежливым и учтивым, а в ответ одно лишь ледяное молчание, – пожаловался разбойник, отступая в сторону, чтобы дамы могли выйти из кареты. – Вот так всегда. Откровенно говоря, мне бы следовало держаться подальше от женщин. Похоже, я вас только раздражаю.

Этот человек – опасный безумец. Это единственное объяснение, решила Грейс. Не важно, какие у него манеры, он сумасшедший. И в руках у него пистолет.

– А впрочем, – задумчиво проговорил бандит, небрежно откинув голову назад, в то время как рука его твердо сжимала оружие, – кое-кто наверняка возразил бы, что в немой женщине нет ничего плохого.

«Томас так и сказал бы», – подумала Грейс. Давным-давно, устав от бесконечного рефрена «ваша светлость, мисс Грейс, ваша светлость», герцог Уиндем предложил отбросить церемонии и звать его по имени. Томас терпеть не мог пустой болтовни.

– Мадам, – шепнула Грейс, настойчиво потянув за собой герцогиню.

Ее светлость не сказала ни слова, даже не кивнула, но послушно вышла из экипажа, опираясь на руку компаньонки.

– Ну вот, так намного лучше. – Разбойник широко улыбнулся. – Какая удача, что я наткнулся на двух очаровательных, прекрасных леди. А то я боялся, что придется иметь дело с каким-нибудь заскорузлым старым джентльменом.

Грейс отступила в сторону, не сводя настороженного взгляда с лица бандита. Он не был похож на преступника, по крайней мере Грейс не так себе представляла грабителей. У него был выговор человека образованного, получившего хорошее воспитание, и если одежда его и не отличалась чистотой, то по крайней мере немытым телом от него не пахло.

– Или с одним из этих кошмарных молодых хлыщей, втиснутых в непомерно узкие жилеты, – продолжал незнакомец, глубокомысленно потирая подбородок. – Вы ведь встречали подобных фанфаронов? – обратился он к Грейс. – Красные физиономии, пьют слишком много, а в голове ни единой мысли.

К своему собственному удивлению, Грейс согласно кивнула.

– Я так и думал, – с явным удовольствием отозвался грабитель. – Людишек этого сорта хоть пруд пруди, как это ни прискорбно.

Грейс растерянно моргнула, глядя в рот незнакомцу. Это единственное, что она могла рассмотреть, ведь верхнюю часть его лица скрывала маска. Но великолепно очерченные губы разбойника были удивительно подвижны и до того выразительны, что Грейс не оставляло ощущение, будто она видит все лицо целиком. Странное чувство. Завораживающее и, пожалуй, пугающее.

– Ну что ж, – вздохнул грабитель и добавил тем нарочито скучающим тоном, к которому обычно прибегал Томас, желая сменить тему разговора: – уверен, сударыни, вы уже поняли, что это не просто светская болтовня. – Он задержал взгляд на Грейс, и губы его растянулись в дьявольской ухмылке. – Точнее, не совсем.

Рот Грейс удивленно приоткрылся. Глаза незнакомца в прорезях маски весело сверкнули и прищурились, от их взгляда Грейс бросило в жар.

– Мне нравится совмещать приятное с полезным, – шепнул разбойник. – Не часто выпадает подобный счастливый случай, здешние дороги буквально наводнены тучными молодыми людьми, путешествующими в каретах.

Грейс понимала, что следует возмутиться, возразить, запротестовать, но звучный голос грабителя опьянял, словно великолепный бренди, которым ее как-то угостили в Белгрейве. Едва уловимая певучесть указывала на детство, проведенное вдали от Линкольншира, и, вслушиваясь в мелодию этого чарующего голоса, Грейс покачнулась, готовая оторваться от земли, взлететь к небесам и опуститься далеко-далеко отсюда.

В следующее мгновение рука разбойника уже сжимала локоть девушки.

– Вы ведь не собираетесь падать в обморок, правда? – осведомился грабитель. Его хватка была вовсе не грубой, но достаточно крепкой, чтобы не дать Грейс упасть или вырваться.

Она покачала головой и тихо сказала:

– Нет.

– Искренне признателен вам за это, – откликнулся разбойник. – Я бы с радостью подхватил вас, но тогда мне пришлось бы выпустить из рук пистолет, а этого мы никак не можем допустить, верно? – Издав короткий смешок, он повернулся к герцогине: – Оставьте эти мысли, сударыня. Я буду счастлив поддержать и вас, но сомневаюсь, что вам придется по вкусу, если мои товарищи возьмут вас на мушку.

И тут Грейс впервые заметила еще троих разбойников, стоявших поодаль. Ну конечно, один человек не сумел бы устроить засаду. Грабители хранили молчание, предпочитая оставаться в тени, а Грейс не могла отвести глаз от их вожака.

– Наш кучер не пострадал? – испуганно спросила она, в ужасе оттого, что только сейчас вспомнила о бедняге. Поблизости не было видно ни кучера, ни лакея, сопровождавшего карету верхом.

– Его раны исцелит лишь крохотная толика любви и нежности, – заверил ее разбойник. – Этот малый женат?

«О чем это он?»

– Не… не думаю, – растерянно ответила Грейс.

– В таком случае пошлите его в пивную. Там есть одна славная пышечка, которая живо… Впрочем, о чем я только думаю? Я ведь в обществе леди. – Грабитель озорно рассмеялся. – Вашему кучеру потребуется теплый бульон и, возможно, холодный компресс. А потом непременно выходной, чтобы найти утешение в любви и ласке. Кстати, другой наш приятель здесь, неподалеку. – Он выразительно кивнул в сторону ближайшей рощи. – Цел и невредим, спешу вас заверить. Хотя веревки, которыми его связали, пожалуй, могут показаться ему слишком тугими.

Грейс, вспыхнув, повернулась к герцогине. Странно, что ее светлость не осадила распоясавшегося наглеца, как только тот начал говорить непристойности. Но герцогиня, все еще белая как простыня, смотрела на грабителя с ужасом, словно видела перед собой привидение.

– Мадам! – Грейс поспешно взяла герцогиню за руку. Ее ладонь была холодной и влажной. Рука висела безвольно, как плеть. – Мадам?

– Как вас зовут? – прошептала герцогиня.

– Меня? – пролепетала Грейс, со страхом глядя на хозяйку. Неужели ее хватил удар? Бедняжка потеряла память?

– Ваше имя, – повторила герцогиня чуть громче, и на этот раз стало понятно, что она обращается к грабителю.

Но тот лишь рассмеялся в ответ:

– Весьма польщен, что прекрасная дама интересуется моей скромной персоной. Надеюсь, вы не думаете, что, совершая преступление, которое карается виселицей, я открою вам свое имя.

– Мне нужно знать ваше имя, – настойчиво повторила герцогиня.

– А мне, увы, нужно забрать ваши драгоценности, – отозвался грабитель. Почтительно склонив голову, он указал глазами на руку ее светлости. – Будьте любезны, передайте мне вон то кольцо.

– Пожалуйста, – прошептала герцогиня, и Грейс вытаращилась на нее в немом изумлении. Ее светлость чрезвычайно редко произносила слово «спасибо», а «пожалуйста» не употребляла вовсе.

– Мадам нужно присесть, – взволнованно вмешалась Грейс, обращаясь к разбойнику, потому что старуха определенно чувствовала себя совсем скверно. Ее светлость отличалась отменным здоровьем, но ей давно перевалило за семьдесят. Похоже, перенесенное потрясение доконало бедняжку.

– Мне вовсе не нужно присесть, – сурово отрезала герцогиня, стряхнув руку Грейс. Потом сорвала с пальца кольцо и протянула разбойнику. Тот выхватил добычу и повертел драгоценный перстень перед глазами, прежде чем спрятать в карман.

Грейс молча наблюдала за этой сценой, ожидая, что бандит потребует остальные украшения. Но, к ее удивлению, герцогиня заговорила первой.

– В карете у меня есть еще одна сумочка, – произнесла она медленно, с непривычной почтительностью в голосе. – Пожалуйста, позвольте мне взять ее.

– Мне искренне жаль огорчать вас, – любезно откликнулся разбойник, – но я вынужден вам отказать. Подозреваю, под подушками кареты спрятаны два пистолета. – Грейс похолодела, вспомнив об изумрудах. – А вы, должен вам сказать, – почти игриво добавил грабитель, – принадлежите к особому типу женщин, способных свести с ума любого мужчину. – Вздохнув с нарочитой театральностью, он одарил герцогиню коварной улыбкой покорителя сердец. – Признайтесь, вы сочетаете в себе массу талантов. Вы великолепно ездите верхом, отменно стреляете и можете продекламировать наизусть всего Шекспира. – При этих словах герцогиня побледнела еще больше. – Ах, будь я на двадцать лет старше, – со вздохом заключил бандит, – я бы ни за что не дал вам ускользнуть.

– Пожалуйста, – взмолилась герцогиня. – Я должна вам кое-что передать.

– Какая приятная неожиданность, – задумчиво заметил грабитель. – Человеческие существа крайне редко добровольно расстаются с вещами. Отсюда столько огорчений и обид. Людям кажется, что их обделили любовью.

Грейс робко коснулась руки ее светлости.

– Пожалуйста, позвольте мне вам помочь, – настойчиво заговорила она. Герцогиня явно была не в себе. Покорность и униженная мольба совсем не в ее характере, должно быть, ей совсем худо…

– Берите ее! – внезапно выкрикнула герцогиня и, схватив Грейс за локоть, толкнула ее к грабителю. – Можете даже приставить пистолет к ее голове, если хотите. Обещаю, я только достану сумочку… У меня нет оружия.

Грейс покачнулась, едва устояв на ногах. Казалось, она вот-вот лишится чувств от потрясения. Но спустя мгновение грабитель подхватил ее и крепко прижал к себе одной рукой, словно пытаясь защитить. Похоже, он был изумлен не меньше девушки.

Оба они оторопело уставились на герцогиню, которая, не дожидаясь разрешения, проворно забралась в карету.

Грейс задыхалась. Она прижималась к грабителю спиной, его огромная ручища лежала у нее на животе, пальцы легко обхватили ее правое бедро. От разбойника исходило тепло, и Грейс бросило в жар. Силы небесные! Никогда, никогда в жизни ей не приходилось стоять так близко к мужчине. Вдыхать его запах, чувствовать, как его теплое дыхание касается шеи.

И вдруг разбойник совершил нечто поразительное. Прижавшись губами к уху Грейс, он прошептал:

– Мадам не следовало этого делать. – Его голос звучал… ласково, едва ли не сочувственно, и немного строго, словно грабитель не одобрял обращения герцогини с компаньонкой. – Я не привык силой удерживать женщин, – шепнул он. – Обычно я предпочитаю близость другого рода, а вы?

Грейс не ответила. Она боялась, что лишилась голоса.

– Я не причиню вам зла, – пообещал разбойник, касаясь губами ее уха. Грейс перевела взгляд на оружие в его руке. Зловещий, устрашающий пистолет прижимался к ее бедру. – У каждого из нас своя броня, – заметил грабитель и вдруг неожиданно взял Грейс за подбородок. Медленно и нежно он обвел пальцем контур ее губ, а потом наклонился и поцеловал ее. Грейс потрясенно застыла, не в силах пошевелиться. Разбойник выпрямился и с улыбкой добавил: – Как быстротечно, вот жалость. – Он отступил на шаг, взял руку Грейс и поднес к губам. – Возможно, в следующий раз, – шепнул он.

Он так и не позволил Грейс отнять руку и, даже когда герцогиня вернулась, продолжал сжимать ее пальцы, нежно поглаживая кожу.

Он пытается ее соблазнить! Грейс едва дышала, не в силах собрать разбегающиеся мысли, но это она отлично поняла. Через несколько минут их пути разойдутся, незнакомец всего лишь поцеловал ее, но поцелуй навсегда изменил ее жизнь. Теперь Грейс Эверсли уже не будет прежней.

Герцогиня подошла ближе. Если ее и встревожило, что грабитель поглаживает руку ее компаньонки, то она ничем этого не показала.

– Пожалуйста, – взмолилась она, протягивая разбойнику какой-то маленький предмет. – Пожалуйста, возьмите это.

Грабитель неохотно выпустил пальцы пленницы и вытянул вперед руку. Грейс с изумлением поняла, что герцогиня держит миниатюру, портрет своего второго сына, давно умершего.

Девушка хорошо знала эту вещицу, вдова никогда не разлучалась с ней.

– Вам знаком этот человек? – взволнованно прошептала герцогиня.

Разбойник бросил взгляд на крохотное изображение и покачал головой.

– Посмотрите внимательнее.

Но незнакомец лишь снова мотнул головой.

– Может, эта штука чего-то стоит? – проворчал один из разбойников.

Вожак пристально посмотрел в лицо герцогине.

– Эта вещь никогда не будет для меня такой же драгоценной, как для вас.

– Нет! – вскричала старуха, пытаясь вложить миниатюру ему в ладонь. – Вглядитесь, заклинаю вас. Посмотрите на глаза, на подбородок, на рот. Это ваши черты.

Грейс испуганно затаила дыхание.

– Мне очень жаль, – мягко возразил грабитель. – Вы ошиблись.

Однако герцогиня не собиралась сдаваться.

– У вас тот же голос, – настаивала она. – Те же манеры, то же остроумие. Мне знаком этот тон, эти жесты. Мне ли не знать, ведь на медальоне изображен мой сын. Мой сын.

– Мадам, – вмешалась Грейс, заботливо обнимая герцогиню. Обычно ее светлость не позволяла подобных вольностей, но сейчас с ней творилось нечто невообразимое. – Мадам, уже темно. А этот человек в маске. Он не может быть вашим сыном.

– Разумеется, не может! – раздраженно рявкнула старуха, яростно отталкивая Грейс и бросаясь вперед.

Мужчины тотчас вскинули оружие, и Грейс похолодела от ужаса.

– Не смейте ее трогать! – крикнула она, но в этом не было нужды. Герцогиня уже схватила разбойника за руку и сжала с отчаянием и мольбой, словно он был ее единственной надеждой на спасение.

– Это мой сын, – пролепетала она, трясущимися пальцами сжимая миниатюру. – Его звали Джон Кавендиш, он умер двадцать девять лет назад. У него были каштановые волосы, голубые глаза и родимое пятно на плече. – Она судорожно глотнула, голос ее упал до шепота. – Он обожал музыку и не переносил клубники. А еще он мог… мог… – Голос ее сорвался, но никто не произнес ни слова. В воздухе повисла напряженная тишина, все взгляды были прикованы к старухе. И наконец она заговорила, тихо, чуть слышно: – Он мог заставить смеяться кого угодно. – Будто ища подтверждения своим словам, она неожиданно повернулась к Грейс и добавила: – Даже меня.

Время словно замерло. Тишина сгустилась, тяжелая и зловещая. Грейс почудилось, что все вокруг затаили дыхание.

Она посмотрела на вожака разбойников, на его выразительный, дьявольски соблазнительный рот и поняла, что здесь что-то не так. Его губы приоткрылись и, что самое примечательное, застыли. Впервые этот подвижный, живой рот казался вялым и оцепенелым. В серебристом свете луны краски расплывались, однако Грейс готова была поклясться, что грабитель побледнел.

– Если это что-то для вас значит, – со спокойной решимостью произнесла герцогиня, – вы можете найти меня в замке Белгрейв. Я буду ждать.

Затем она отвернулась (согбенная, дрожащая, совершенно не похожая на вдовствующую герцогиню Уиндем, которую так хорошо знала Грейс) и, сжимая в руке миниатюру, взобралась в карету. Компаньонка замерла, не представляя, как поступить. Как ни странно, она больше не ощущала опасности, хотя три пистолета по-прежнему были нацелены на нее, а четвертый, принадлежавший разбойнику, ее разбойнику, смотрел в землю – державшая его рука безвольно повисла. Однако грабителям удалось заполучить всего одно кольцо – не слишком-то щедрая добыча для банды отпетых головорезов, – и Грейс не была уверена, что может вернуться в карету без разрешения. Она нерешительно откашлялась.

– Сэр… – начала она, не зная, как следует обращаться к разбойнику.

– Я не ношу имя Кавендиш, – произнес тот так тихо, что его могла расслышать одна лишь Грейс. – Хотя когда-то носил.

Грейс изумленно раскрыла рот, но в следующее мгновение незнакомец в маске одним быстрым движением вспрыгнул в седло и, прежде чем пришпорить лошадь, отрывисто бросил:

– Здесь нам больше делать нечего.

Грейс осталась стоять, потерянно глядя в спину удаляющемуся всаднику.

Глава 2

Несколько часов спустя Грейс сидела на стуле в коридоре возле двери, ведущей в спальню герцогини. Измученная, чуть живая, она мечтала лишь о том, чтобы доползти до постели, хотя и знала, что, несмотря на усталость, будет до утра ворочаться без сна. Герцогиня, сама не своя после пережитого приключения, то и дело дергала за шнур звонка, вызывая компаньонку, и Грейс, оставив надежду добраться до кровати, поставила стул в коридоре. За минувший час она успела принести лежавшей в постели госпоже пачку писем, спрятанных на дне запертого ящика комода, стакан теплого молока, бокал бренди, еще одну миниатюру с изображением давно умершего сына герцогини Джона, носовой платок, определенно представлявший какую-то сентиментальную ценность, и второй бокал с бренди взамен первого, который старуха смахнула с подноса, когда нетерпеливо отсылала Грейс за платком.

Прошло минут десять с того момента, как герцогиня звонила последний раз. Десять минут Грейс сидела на стуле, ждала и думала, думала…

Думала о разбойнике. О его поцелуе. И о Томасе, герцоге Уиндеме, которого считала другом.

О покойном среднем сыне герцогини и о человеке в маске, с пренебрежением отмахнувшемся от своего сходства с Кавендишем и от своего имени.

Имя. Грейс тяжело вздохнула. Его имя.

Господь всемогущий, она так и не рассказала герцогине о последних словах разбойника! Оцепенев, она стояла посреди дороги и смотрела, как в серебристом свете луны тает силуэт грабителя. А потом, когда способность переставлять ноги вернулась к ней, пришло время позаботиться о возвращении домой. Прежде всего следовало развязать лакея и привести в чувство кучера. Что же до герцогини, то происшествие вконец ее доконало: старуха не произнесла ни слова жалобы, даже когда Грейс усадила раненого кучера в карету напротив нее.

Заняв место на козлах рядом с лакеем, Грейс сама взяла в руки вожжи и погнала лошадей к дому. Прежде ей не приходилось выступать в роли возницы, и все же с грехом пополам она справилась.

Пришлось справиться. У нее не было другого выхода. Кто-то же должен был управлять лошадьми. К тому же в умении справляться, преодолевать и осиливать ей не было равных.

Она доставила карету домой, подняла на ноги слуг, чтобы те оказали помощь кучеру, затем принялась ухаживать за герцогиней и все это время непрестанно думала об одном: «Кто же он, этот таинственный незнакомец?»

Разбойник, вот кто. Он сказал, что когда-то носил имя Кавендиш. Неужели он приходится герцогине внуком? Грейс слышала, что Джон Кавендиш умер, не оставив наследников, но внебрачные дети молодых отпрысков знатных семейств в деревне не редкость, они рассеяны во множестве по всей Англии. Возможно, и Джон Кавендиш не был исключением.

Впрочем, грабитель сказал, что носил имя Кавендиш. Точнее, когда-то носил. А значит…

Грейс с сомнением покачала головой. Она так устала, что мысли с трудом ворочались в голове, и все же ей не оставалось ничего другого, как думать. Итак, прежде он звался Кавендишем. Что это может означать? Вправе ли незаконнорожденный сын носить имя отца?

Грейс понятия не имела. Она никогда раньше не встречала ни одного внебрачного ребенка, вдобавок знатного происхождения. Но кое-кто из ее знакомых сменил имя. К примеру, сын викария еще ребенком уехал жить к родственникам, и когда наведывался в Белгрейв в последний раз, назвался совершенно другой фамилией. Конечно же, побочный сын может взять любое имя, какое пожелает. А если у него и нет на это никакого права, вряд ли разбойника станут смущать подобные мелочи, верно?

Грейс коснулась пальцем губ, вспоминая поцелуй незнакомца, и когда по телу прошла дрожь восторга, нахмурилась, старательно притворяясь, что ничего не чувствует. Разбойник поцеловал ее. Это был ее первый поцелуй, а она даже не знает, как зовут человека в маске.

Она помнила его запах, тепло его кожи, бархатистую нежность его губ и не знала его имени.

– Грейс! Грейс!

Грейс с усилием поднялась на ноги. Она оставила дверь открытой, чтобы лучше слышать герцогиню, и отчетливо различила, как госпожа дважды ее окликнула. Должно быть, старуха так и не пришла в себя – она редко называла компаньонку по имени, предпочитая сухое обращение «мисс Эверсли», вполне соответствующее ее требовательному, не терпящему возражений тону.

Грейс опрометью бросилась в спальню ее светлости.

– Могу ли я чем-то помочь? – спросила она как можно дружелюбнее, стараясь скрыть усталость и обиду. Герцогиня сидела на постели, вернее, полулежала. Над подушкой возвышалась одна лишь ее голова. Поза была страшно неудобной, но в последний раз, когда Грейс попыталась поправить старухе подушки, та едва не откусила ей голову.

– Где вы были?

Грейс сочла вопрос риторическим и все же ответила:

– В коридоре, за вашей дверью, мадам.

– Я хочу, чтобы вы мне кое-что принесли. – Вместо обычных повелительных ноток в голосе герцогини звучало волнение.

– Чего бы вам хотелось, ваша светлость?

– Мне нужен портрет Джона.

Грейс непонимающе уставилась на госпожу.

– Не стойте столбом! – пронзительно взвизгнула старуха.

– Но, мадам, – возразила Грейс, поспешно отскочив от кровати, – я принесла вам все три миниатюры, и…

– Нет! Нет! Нет! – вскричала герцогиня, яростно мотая головой. – Мне нужен его портрет. Из галереи.

– Портрет?.. – растерянно повторила Грейс. Часы показывали полчетвертого утра, она валилась с ног от усталости, а герцогиня только что приказала ей снять со стены выполненный в натуральную величину портрет и протащить вверх на два лестничных пролета.

– Вы отлично знаете этот портрет, – проворчала старуха. – Джон стоит возле дерева, и у него блестят глаза.

Грейс моргнула, пытаясь переварить услышанное.

– Думаю, там всего один портрет милорда.

– Да! – рявкнула герцогиня срывающимся от нетерпения голосом. – На этом портрете у него блестят глаза.

– Вы хотите, чтобы я принесла его сюда?

– Ну разумеется, у меня ведь нет другой спальни, – раздраженно пробурчала старуха.

– Хорошо. – Грейс с усилием сглотнула. «О Боже, ну и задачка! Что же делать?» – Это займет какое-то время.

– Принесите стул и снимите со стены чертов портрет. Вам вовсе не надо…

Герцогиня скрючилась в приступе мучительного кашля, и Грейс тотчас кинулась к ней.

– Мадам! Мадам! – Обняв старуху за плечи, она попыталась усадить ее на постели. – Пожалуйста, мадам, постарайтесь успокоиться. Вы себя убиваете.

Откашлявшись, герцогиня глотнула теплого молока, чертыхнулась и поднесла к губам бокал с виски.

– Скорее я убью вас, – хмуро отрезала она, с грохотом поставив бокал на столик, – если вы не принесете мне этот портрет.

Грейс испуганно кивнула:

– Как пожелаете, мадам.

Она торопливо вышла из комнаты и, убедившись, что герцогиня ее не видит, тяжело привалилась к стене.

Вечер начинался так чудесно, и вот чем все закончилось. Сначала ей направили в лоб пистолет, потом ее поцеловал мужчина, по которому виселица плачет, и вот теперь герцогине приспичило, чтобы компаньонка приволокла ей громадный портрет из галереи. В полчетвертого утра.

– Она мне явно недоплачивает, – угрюмо пробормотала Грейс себе под нос, плетясь вниз по лестнице. – Никаких денег не хватит…

– Грейс.

Девушка резко остановилась и едва не потеряла равновесие, оступившись на нижней ступеньке.

Мгновенно чьи-то крепкие руки схватили ее за плечи, не давая упасть. Грейс подняла глаза, уже догадавшись, кто это мог быть. Томас Кавендиш приходился внуком ее светлости и носил герцогский титул, что, бесспорно, делало его самым могущественным человеком в округе. Едва ли не половину времени он проводил в Лондоне, бывая в Белгрейве лишь наездами, но за пять лет службы у герцогини Грейс успела неплохо его узнать.

С Томасом ее связывала дружба. Это могло показаться странным, принимая во внимание разницу в их положении, и все же они были друзьями.

– Ваша светлость, – пробормотала Грейс, хотя Томас просил ее в Белгрейве обращаться к нему по имени.

Герцог Уиндем отступил на шаг, вытянув руки по швам, и Грейс устало кивнула ему. Час был слишком поздним, чтобы подыскивать подобающие вежливые приветствия.

– Какого черта вы до сих пор на ногах? – возмутился Томас. – Уже третий час ночи.

– На самом деле четвертый, – рассеянно заметила Грейс и замерла, потрясенная внезапной мыслью. «Силы небесные, это же Томас!»

Сонливость слетела с нее в мгновение ока. Что ему сказать? И стоит ли вообще упоминать о случившемся? Конечно, нелепо скрывать, что на карету герцогини напали разбойники, но нужно ли рассказывать Томасу, что у него, возможно, объявился двоюродный брат, который рыщет по окрестностям, облегчая кошельки местной знати?

Грейс вовсе не была уверена, что герцогу следует об этом знать. Незнакомец в маске скорее всего обыкновенный грабитель с большой дороги. К чему напрасно волновать Томаса?

– Грейс?

Она тряхнула головой, словно пытаясь прогнать назойливые мысли.

– Простите, что вы сказали?

– Почему вы бродите по коридорам?

– Ваша бабушка неважно себя чувствует, – объяснила Грейс и поспешно добавила, желая сменить тему: – Поздно же вы вернулись.

– У меня были кое-какие дела в Стэмфорде, – отрывисто бросил Томас.

Значит, был у любовницы. Если бы речь действительно шла о делах, он не отвечал бы так уклончиво. И все же странно, что он вернулся домой среди ночи. Обычно Томас оставался у любовницы до утра. Несмотря на почтенное происхождение, Грейс в Белгрейве исполняла роль служанки, и до нее доходили все сплетни. Если герцог не ночевал дома, она обычно об этом знала.

– У нас выдался… беспокойный вечер, – осторожно заметила Грейс и нерешительно замолчала.

Томас выжидающе посмотрел на нее, и ей не оставалось ничего другого, как продолжить:

– На нас напали разбойники.

– О Господи! – всполошился герцог. – Как вы? Надеюсь, все обошлось? А как бабушка?

– Нам обеим не причинили ни малейшего вреда, – заверила его Грейс. – Хотя у бедняги кучера ужасная шишка на голове. Я взяла на себя смелость дать ему три свободных дня, чтобы он мог прийти в себя.

– Разумеется. – Томас на мгновение зажмурился, словно пересиливая боль. – Я должен извиниться перед вами. Мне следовало настоять, чтобы вас сопровождало больше верховых.

– Не глупите. Здесь нет вашей вины. Кто мог знать заранее… – Грейс внезапно умолкла. «Действительно, к чему искать виноватых?» – Мы не пострадали, это главное, – повторила она.

Томас тяжело вздохнул.

– Что они забрали?

Грейс снова замялась. Не могла же она сказать Томасу, что грабители удовольствовались одним лишь кольцом. Герцог не идиот. Естественно, он спросит почему. Похоже, сегодня все предпочитают отвечать туманно и уклончиво. Она натужно улыбнулась.

– Не слишком много. У меня ничего. Думаю, нетрудно догадаться, что я небогата.

– Должно быть, бабушка в бешенстве.

– Герцогиня немного расстроена, – слукавила Грейс.

– На ней были изумруды, верно? – Томас удрученно покачал головой. – Смешно, но старая брюзга обожает эти камни.

Грейс подавила в себе желание отчитать герцога за эпитет, которым он наградил бабушку.

– Ее светлость сохранила изумруды. Она спрятала их под подушками кареты.

Томас изумленно поднял брови.

– В самом деле?

– Вообще-то это сделала я, – поправилась Грейс, неохотно разделив славу с герцогиней. – Ваша бабушка передала мне изумруды до того, как грабители открыли дверцу экипажа.

Легкая улыбка скользнула по лицу Томаса. После короткого неловкого молчания он заговорил:

– Вы так и не сказали, почему до сих пор не в постели. На дворе ночь, вы безусловно заслужили отдых.

– Я… хм… – «Похоже, придется ему сказать. Все равно он увидит завтра пустое место на стене в галерее». – Ваша бабушка высказала очень странное пожелание.

– Все ее пожелания довольно странны, – немедленно отозвался Томас.

– На этот раз… – Глаза Грейс гневно сверкнули. И как она только докатилась до такой жизни? – Не думаю, что вам захочется помочь мне принести портрет из галереи.

– Картину?

Грейс кивнула.

– Из галереи?

Еще один безмолвный кивок.

– Полагаю, речь идет не об одном из тех квадратных полотен скромных размеров?

– Вы говорите о натюрмортах с фруктами?

Томас кивнул, испытующе глядя на Грейс.

– Нет. – Не дождавшись ответной реплики герцога, она добавила: – Она хочет портрет вашего дядюшки.

– Которого?

– Джона.

Томас понимающе склонил голову и невесело усмехнулся:

– Он всегда был ее любимчиком.

– Но ведь вы его даже не знали, – заметила Грейс. В голосе Томаса ей послышалась отчужденность, словно он сам был свидетелем особых милостей, оказываемых герцогиней любимому сыну.

– Разумеется, не знал. Он умер еще до моего рождения. Но отец рассказывал мне о нем.

Лицо герцога приняло замкнутое, непреклонное выражение. Было ясно, что он не желает обсуждать эту тему.

Грейс растерянно замолчала, не зная, что сказать, ожидая, пока Томас соберется с мыслями.

Наконец, очнувшись от оцепенения, он поднял голову и заговорил:

– Но этот портрет выполнен в натуральную величину.

Грейс тотчас представила себе, как, едва держась на ногах, снимает тяжелую картину со стены.

– Боюсь, что да.

На мгновение Грейс показалось, что Томас готов повернуть в сторону галереи, однако в следующий миг он надменно вскинул голову, выпятив подбородок, и снова превратился в грозного, неприступного герцога Уиндема.

– Нет, – твердо возразил он. – Вы не станете возиться с картиной посреди ночи. Если старуха непременно желает заполучить этот чертов портрет, пусть дождется утра и попросит одного из лакеев принести его.

Грейс силилась улыбнуться, ведь Томас пытался встать на ее сторону, но усталость обратила улыбку в вялую гримасу. Вдобавок Грейс давно усвоила, что герцогине лучше не перечить.

– Уверяю вас, больше всего на свете мне хочется сейчас улечься в постель, и все же проще выполнить пожелание ее светлости.

– Вовсе нет, – непререкаемым тоном отрезал Томас, а затем, не дожидаясь ответа, повернулся и зашагал вверх по лестнице.

Проводив его усталым взглядом, Грейс пожала плечами и поплелась в сторону галереи. В конце концов, не так уж и трудно снять картину со стены.

Но не успела она сделать и десяти шагов, как услышала отрывистый окрик герцога.

Грейс со вздохом остановилась. Ей бы следовало знать, что Томас не сдастся. В упрямстве он не уступал своей бабушке, хотя вряд ли ему пришлось бы по вкусу подобное сравнение.

Едва сдерживая раздражение, Грейс пустилась в обратный путь. Со стороны лестницы раздался новый окрик, и ей пришлось прибавить шагу.

– Я здесь, – недовольно проворчала она. – Боже милостивый! Вы перебудите весь дом.

Томас выразительно закатил глаза.

– Только не говорите мне, что собирались собственноручно снять картину со стены.

– Если я этого не сделаю, ваша бабушка будет дергать сонетку всю ночь и мне вообще не удастся поспать.

Герцог воинственно прищурился.

– Внимательно следите за мной.

– Следить? Зачем? – удивилась Грейс – Что вы задумали?

– Я оборву шнур ее звонка, – заявил Томас и с новой решимостью устремился вверх по лестнице.

– Оборвете шнур?.. Томас! – Грейс бросилась вдогонку за герцогом, но, разумеется, тот оказался куда проворнее, бессмысленно было и пытаться его настигнуть. – Томас! Вы не можете!

Он обернулся. На лице его сияла улыбка, и это еще больше встревожило Грейс.

– Это мой дом, – отрезал он. – И здесь я могу делать все, что мне вздумается.

Пока Грейс пыталась осмыслить его слова, он стремительно пересек холл и ворвался в спальню герцогини.

– Что вы тут вытворяете? – услышала Грейс его сердитый окрик. С тяжким вздохом она поспешила вслед за Томасом, его взволнованный возглас застал ее на пороге спальни. – Силы небесные! Вам плохо?

– Где мисс Эверсли? – пробормотала герцогиня, безумным взглядом обшаривая комнату.

– Я здесь, – торопливо отозвалась Грейс.

– Вы принесли портрет? Где картина? Я хочу видеть моего сына.

– Мадам, уже поздно, – попыталась объяснить Грейс, неуверенно, маленькими шажками продвигаясь вперед. Она понимала, что не сумеет остановить старуху, если той взбредет в голову рассказать внуку об удивительном сходстве напавшего на них разбойника с Джоном Кавендишем. И все же рядом с кроватью герцогини Грейс чувствовала себя увереннее, как будто, не спуская глаз с миледи, могла предотвратить беду. – Мадам, – мягко, увещевающе повторила она.

– Утром вы сможете приказать лакею доставить вам портрет, – чуть сбавив тон, заметил Томас, – но я не желаю, чтобы мисс Эверсли надрывалась, перетаскивая картины, да еще среди ночи.

– Мне нужен этот портрет, Томас, – прошептала герцогиня, и Грейс с трудом удержалась от желания взять ее за руку. Голос ее светлости звучал жалобно и глухо. Это был голос старой, больной женщины, в которой невозможно было узнать прежнюю герцогиню Уиндем, особенно когда она добавила: – Пожалуйста.

Грейс посмотрела на Томаса. Он казался смущенным.

– Завтра, – проговорил он. – Первым делом, если вам так этого хочется.

– Но…

– Нет, – оборвал старуху Томас. – Мне очень жаль, что на вас сегодня напали, и, конечно, я готов сделать все от меня зависящее, в пределах разумного, чтобы успокоить вас и утешить, однако это не означает, что я стану потакать вашим вздорным, нелепым капризам. Вы меня понимаете?

Бабушка и внук обменялись долгим тяжелым взглядом, и Грейс испуганно попятилась. Потом герцог резко бросил, не повернув головы:

– Идите спать, Грейс.

Грейс медлила, ожидая сама не зная чего. Должно быть, возмущенного вопля герцогини. Или грома небесного и молнии в придачу. Но ничего не последовало, и компаньонке оставалось лишь покинуть комнату. Медленно бредя по коридору, она слышала, как Томас с бабушкой препираются. Их голоса звучали приглушенно, ни исступленного гнева, ни страсти. Впрочем, Грейс это нисколько не удивило. Дикая, необузданная ярость Кавендишей уступила место вялости и равнодушию, сейчас они скорее склонны были обмениваться ледяными колкостями, чем злобными криками.

Грейс прерывисто вздохнула. За пять лет пребывания в Белгрейве она так и не сумела привыкнуть к бесконечным стычкам герцогини с внуком. Их нескрываемая враждебность и неприязнь друг к другу пугали ее.

И самое ужасное, для этого не было никаких причин! Однажды Грейс отважилась спросить Томаса, откуда эта ненависть. Тот лишь пожал плечами, сказав, что так было всегда. Герцогиня терпеть не могла его отца, а отец невзлюбил сына, так что сам Томас испытывал отвращение к обоим.

Грейс не могла скрыть изумление, услышав такое. Разве родственники не должны любить друг друга? Ее семья была дружной и сплоченной. Мама, отец… Она зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. Надо же было так расчувствоваться! А может, всему виной усталость? Грейс давно перестала оплакивать своих близких. Она скучала по ним – ей всегда будет их не хватать. Но глубокая рана в душе, зияющая пустота, терзавшая ее после смерти родных, с годами затянулась.

А теперь… что ж, Грейс Эверсли нашла себе новое место в этом мире. Не о такой судьбе она мечтала, не к такой жизни готовили ее родители. Но служба в замке давала ей крышу над головой, пищу, одежду и возможность время от времени видеться с друзьями.

И все же иногда Грейс охватывала безысходность, и по ночам, без сна ворочаясь в постели, она не могла избавиться от тягостных мыслей. Грейс не хотелось быть неблагодарной, ведь, слава Богу, она жила в герцогском замке. Но полученное воспитание не подготовило ее к роли служанки, да еще в доме, где царили бесконечные раздоры и ненависть. Отец Грейс был деревенским сквайром, ее мать хорошо знали и любили все в округе. Грейс росла, окруженная вниманием и любовью, в доме Эверсли всегда звучал смех. Иногда по вечерам они сидели втроем у зажженного камина, и отец, вздыхая, говорил, что Грейс ждет участь старой девы, потому что во всем графстве не найдется мужчины, достойного его дорогой доченьки.

– А как насчет остальной части Англии? – со смехом спрашивала Грейс.

– И там с женихами из рук вон плохо, – притворно сетовал отец.

– А во Франции?

– Господи помилуй! Еще чего надумала!

– Может, в Америке?

– Ты хочешь убить свою матушку, девочка? Ты же знаешь, от одного только вида моря у нее начинается морская болезнь.

Конечно, все трое верили, что когда-нибудь Грейс создаст собственную семью, найдет себе мужа дома, в Линкольншире, и будет жить неподалеку от отца с матерью. Ее ждет счастливый брак, потому что, разумеется, она выйдет замуж по любви, как и ее родители. У нее будут дети, ее дом наполнится смехом и радостью. Грейс считала себя самой удачливой девушкой на земле. Но смертельная лихорадка унесла жизни ее родителей, оставив Грейс сиротой. Семнадцатилетняя девушка, одна в пустом доме, едва справлялась с обрушившимся на нее несчастьем. Оглушенная горем, Грейс не задумывалась о своей дальнейшей судьбе, пока семейный поверенный не разобрал бумаги отца и не огласил завещание.

Завещание… Грейс горько усмехнулась и, стянув измятое платье, принялась готовиться ко сну. После объявления последней воли покойного все стало еще хуже. Оказалось, что отец оставил после себя долги. Не слишком большие, но достаточные, чтобы Грейс ощутила всю тяжесть этого бремени. Супруги Эверсли всегда жили не по средствам, надеясь, что любовь и удача помогут им преодолеть любые испытания.

И они были правы. Любовь и удача освещали их жизнь, легко сметая с пути все препятствия. Все, кроме смерти.

Силсби, дом, где Грейс родилась и выросла, считался неотчуждаемым имуществом. Об этом она знала, но бешеный напор кузена Майлса, желавшего во что бы то ни стало прибрать имение к рукам, оказался для Грейс полной неожиданностью. Не подозревала она и о том, что Майлс оставался холостяком. Когда кузен внезапно притиснул ее к стене и попытался поцеловать, Грейс на мгновение оторопела. Этот слизняк ожидал, что она позволит ему поцеловать себя, да еще будет благодарна за милостивый и великодушный интерес к ее персоне!

Вместо того чтобы позволить Майлсу поцеловать ее, Грейс заехала локтем ему под ребра и двинула коленом прямо… Это здорово охладило пыл Майлса. Грейс и сейчас с улыбкой вспоминала ту сцену, остальное же больше напоминало кошмар.

Взбешенный полученным отпором, кузен вышвырнул Грейс из дома. Она осталась ни с чем. Ни крова, ни денег, ни родни (после случившегося Грейс отказалась считать Майлса родственником).

Тут-то и пожаловала вдовствующая герцогиня Уиндем.

Слухи о несчастье Грейс быстро разнеслись по округе. Герцогиня явилась внезапно, словно могущественная ледяная богиня, и забрала сироту с собой. Разумеется, Грейс не обольщалась надеждой, что в замке Белгрейв ее примут как дорогую гостью. Герцогиня прибыла в сопровождении пышной свиты. Майлса она смерила долгим презрительным взглядом, отчего тот испуганно съежился и едва не заскулил, точно побитая собака (Грейс навсегда запомнила это чудесное мгновение), а затем решительно провозгласила: «Мисс Эверсли, вы станете моей компаньонкой».

И прежде чем Грейс успела принять или отклонить предложение, герцогиня повернулась и покинула комнату. Это лишь подтвердило известную всем истину: у сиротки Эверсли с самого начала не было выбора.

Случилось это пять лет назад. Теперь Грейс жила в замке, наслаждалась превосходной кухней, а ее одежда если и не была скроена по последнему слову моды, отличалась добротностью и элегантностью (уж в чем, в чем, а в скупости герцогиню нельзя было упрекнуть).

Грейс жила неподалеку от деревушки, где выросла. Большинство ее друзей и подруг по-прежнему обитали там же, Грейс часто виделась с ними в деревне или в церкви, ходила к ним в гости. Если у нее и не было собственной семьи, то по крайней мере ей не пришлось против собственной воли выйти замуж за Майлса.

Грейс дорого ценила все, что сделала для нее герцогиня, и все же ей хотелось чего-то большего.

Впрочем, возможно, даже не большего, а просто чего-то еще.

«Пустые мечты», – вздохнула Грейс, рухнув на постель. Для женщины ее круга существовало всего два пути – служба или замужество, и она в своем положении могла рассчитывать лишь на место прислуги в богатом доме. Линкольнширские мужчины трепетали перед герцогиней, никто не осмеливался бросить заинтересованный взгляд в сторону Грейс. Все хорошо знали, что Августа Кавендиш не намерена тратить время на поиски и обучение новой компаньонки.

Вдобавок ни для кого не составляло секрета, что у мисс Эверсли нет ни фартинга.

Грейс закрыла глаза и мысленно напомнила себе, что лежит на тончайших дорогих простынях, а свеча, которую она только что задула, отлита из чистого воска. В замке есть все, чего только душа пожелает. Ее окружают богатство и роскошь.

Но того, чего бы ей хотелось…

А впрочем, какая разница, чего ей хочется? С этой мыслью Грейс наконец уснула. И во сне ей привиделся разбойник.

Глава 3

В пяти милях от замка Белгрейв, в номере маленькой почтовой гостиницы сидел одинокий мужчина. Из обстановки комнаты его внимание привлекали лишь бутылка дорогого французского бренди, пустой бокал, небольшой саквояж, где помещалась смена одежды, и женское кольцо.

Его звали Джек Одли, в прошлом – Джон Одли, капитан армии его королевского величества, прозывавшийся прежде Джеком Одли Батлерсбриджем из графства Каван, Ирландия, а еще раньше – Джеком Кавендишем-Одли оттуда же, и давным-давно, еще при крещении нареченный Джоном Августом Кавендишем.

Миниатюра герцогини ничего для него не значила. Он едва разглядел ее в сумраке ночи, вдобавок надо еще поискать портретиста, которому удалось бы передать особенности человеческого лица в миниатюрном изображении. Но кольцо…

Трясущейся рукой Джек налил себе еще бренди.

Он не присматривался к кольцу, забирая его из рук старой леди. Однако позднее, в уединении гостиничного номера, смог как следует его разглядеть. И увиденное заставило его содрогнуться.

Джек прежде видел это кольцо. На своем собственном пальце. Его перстень был мужским, но выглядел точно так же. Изящный цветок изгибался, образуя крохотную витую букву D. Джек понятия не имел, что это значит. Насколько он знал, его отца звали Джон Август Кавендиш, в его имени не было ни одной заглавной буквы D[1].

Джек так и не сумел разгадать тайну вензеля, но старая леди, похоже, знала ответ. И сколько ни уговаривал себя Джек, что это всего лишь странное совпадение, в нем все больше крепла уверенность: нынче вечером на безлюдной линкольнширской дороге он повстречался с родной бабушкой. О Господи!

Он снова посмотрел на кольцо. Оно лежало на столе и, точно насмехаясь, поблескивало в сиянии свечей. Резким движением Джек сдернул с пальца собственный перстень. Рука без него выглядела до странности голой. Джек не мог припомнить, когда в последний раз снимал кольцо. Тетя просила никогда не расставаться с ним, ведь это единственное, что у него осталось на память об отце.

Это кольцо сжимала дрожащими пальцами его мать, когда ее вытащили из холодных вод Ирландского моря.

Джек медленно вытянул руку и положил перстень на стол рядом с его двойником. Потом склонил голову набок и прищурился, уголки его губ дрогнули. Чего он ожидал? Что кольца окажутся разными, если их сравнить?

Джек почти ничего не знал об отце. Кроме, разумеется, имени, да еще того, что Джон Кавендиш принадлежал к состоятельному английскому семейству, был одним из младших сыновей. Тетя Джека всего дважды встречалась с Джоном, и у нее сложилось впечатление, что тот не слишком-то ладил со своими родственниками. Он говорил о них со смехом, в той легковесной манере, к которой обычно прибегают, когда не хотят сообщить ничего существенного.

Отец не был богат, по крайней мере так решила тетя. Его одежда выглядела дорогой, но поношенной, словно молодой Кавендиш довольно долго скитался по городам Ирландии. Он объяснил, что приехал на свадьбу школьного друга, но, познакомившись поближе с этой чудесной страной, решил остаться. У тети не было причин сомневаться в его словах.

В конечном счете Джек мог рассказать об отце совсем немного. Джон Август Кавендиш, знатный английский джентльмен, путешествовал по Ирландии, влюбился в Луизу Гэлбрейт, женился на ней, а затем погиб – судно, увозившее его с женой в Англию, затонуло у побережья Ирландии. Луизу вынесло волнами на берег. Израненную, дрожащую от холода, но живую. И лишь месяц спустя стало ясно, что она беременна.

Луиза была очень слаба, вдобавок горе подтачивало ее силы. Молодая вдова угасала с каждым днем. «Неудивительно, что бедняжка умерла при родах, – сетовала ее сестра, женщина, воспитавшая Джека как собственного сына. – Чудо, что Луизе удалось выносить ребенка».

Вот и все, что было известно Джеку о мужчине и женщине, подаривших ему жизнь. Временами он задумывался, какими они были и кому из них он обязан своим насмешливым нравом и неизменной улыбкой. Но, сказать по правде, он никогда не стремился узнать о них больше. Двух дней от роду он был передан Уильяму и Мэри Одли, и если те и любили собственных детей больше племянника, то ни разу за всю жизнь этого не показали. Джек рос как настоящий сын деревенского сквайра, с двумя братьями и сестрой; в его распоряжении было двадцать акров холмистого пастбища, будто специально созданного, чтобы скакать по нему на лошади, бегать, прыгать и вытворять все, что только может взбрести в голову бесшабашному мальчишке.

У него было чудесное детство. Черт возьми, о лучшем и мечтать нельзя. Так что если Джек вел не ту жизнь, которую подобало, и иногда, лежа в постели, не мог взять в толк, за каким дьяволом грабит экипажи под покровом ночи, ему некого было в этом винить, кроме себя самого. К добру или к худу, он сделал свой выбор.

И большей частью Джек был вполне счастлив. Он всегда отличался веселым, жизнерадостным нравом, а на свете бывают занятия и похуже, чем разыгрывать из себя Робин Гуда на сельских дорогах Британии. По крайней мере в его жизни появилась хоть какая-то цель. Решив, что с армией ему не по пути, Джек никак не мог придумать, чем себя занять. Возвращаться к солдатской жизни он не желал, а ничему другому обучен не был. И что прикажете делать? Похоже, лучше всего ему удавались две вещи: Джек держался на лошади так, словно родился в седле, и в умении вести беседу ему не было равных. Обладая редким остроумием и блестящим красноречием, он мог очаровать самого отъявленного грубияна и задиру. Сложив вместе эти два таланта, Джек вывел вполне логичное заключение: из него выйдет первоклассный разбойник с большой дороги.

Свой первый налет Джек совершил в Ливерпуле, увидев, как молодой щеголь пнул ногой однорукого бродягу, бывшего солдата (бедняга осмелился попросить у него монетку). Укрепив дух доброй пинтой крепкого эля, Джек проследовал за хлюстом до ближайшей темной подворотни, приставил ему пистолет к груди и отправился дальше с его бумажником в кармане.

Содержимое бумажника он позднее раздал нищим на Куинс-Уэй – большинство из них храбро сражались за славный английский народ, очень быстро позабывший своих героев.

Впрочем, если быть честным, десятую часть добычи Джек оставил себе. Ему ведь тоже нужно было что-то есть.

После того случая перейти к грабежу на дорогах оказалось совсем нетрудно. Гнать коня во весь опор, преследуя карету, куда увлекательнее и поэтичнее, чем нападать на пешего из-за угла. И вряд ли кто-то станет отрицать, что удирать верхом на лошади намного удобнее.

Джек сам выбрал такую жизнь. Если бы он вернулся в Ирландию, то скорее всего был бы сейчас женат и довольствовался бы одной женщиной, одной постелью и одним домом. Но крошечный мирок графства Каван был для него слишком тесен.

Дух бродяжничества, неутолимая жажда странствий гнали его все дальше и дальше от родного очага. Вот почему он так и не добрался до Ирландии.

Джек плеснул в бокал еще немного бренди. Он мог бы перечислить сотню причин, помешавших ему вернуться. Ну, полсотни уж точно.

Он сделал глоток, потом другой, запрокинул голову и вылил в себя остатки бренди. Теперь он был слишком пьян, чтобы продолжать себе лгать.

Причина, почему он не поехал назад, в Ирландию, была всего одна. Вдобавок там остались четыре человека, встречи с которыми он бы не вынес.

Поднявшись из-за стола, Джек подошел к окну и выглянул во двор. Смотреть было особенно не на что: небольшая постройка, где держали лошадей, да дерево с пышной кроной по ту сторону дороги. Туманная дымка, пронизанная лунными лучами, густым мерцающим облаком окутывала землю. Стоит переступить порог, и туман поглотит тебя, сделает невидимкой. Джек мрачно усмехнулся. Мелькнувшая в голове мысль показалась ему заманчивой. Чертовски заманчивой.

Он знал, где расположен замок Белгрейв. Джек промышлял в графстве уже неделю, невозможно прожить в Линкольншире так долго, не прослышав, где стоят самые богатые дома, даже если ты вовсе не собираешься грабить их обитателей. Пожалуй, стоит взглянуть на замок, решил Джек. Ну нет, он просто обязан это сделать. Ради кое-кого. А может, и ради себя самого, черт побери.

Джек не слишком интересовался своим отцом… и все же временами его одолевало любопытство. К тому же он здесь, совсем рядом. Кто знает, когда еще судьба занесет его в Линкольншир? Джек слишком дорожил своей головой, чтобы задерживаться надолго в одном месте.

Ему не хотелось разговаривать со старой леди. Не хотелось называть свое имя, пускаться в объяснения или притворяться, что он вовсе не тот, кто есть на самом деле…

Опытный вояка.

Разбойник с большой дороги.

Негодяй.

Идиот.

А порой – сентиментальный болван, которому хорошо известно, что от жалостливых юных леди, ухаживающих за ранеными, добра не жди… Иногда ты просто не в силах вернуться домой.

Но, Господь всемогущий, чего бы он только не отдал, чтобы взглянуть хотя бы одним глазком…

Джек зажмурился, словно пережидая приступ боли. Родные были бы рады его возвращению. Это мучило его сильнее всего. Тетя обняла бы его. Сказала бы, что здесь нет его вины. Она такая чуткая, понимающая.

И все же она не смогла бы понять.

С этой мыслью Джек и уснул. Во сне он видел Ирландию.

Следующий день, словно в насмешку, выдался солнечным и ясным. Будь он дождливым, Джек и не подумал бы двинуться с места. Слишком уж часто приходилось ему, промокшему до нитки, скакать верхом под проливным дождем, притворяясь, что это его нисколько не заботит. Теперь он мог себе позволить не мокнуть под дождем без особой необходимости. По крайней мере денег у него хватало.

Джек собирался встретиться с сообщниками лишь с наступлением темноты, а до тех пор ему решительно нечем было себя занять. Поразмыслив, он не нашел предлога, чтобы не ехать в Белгрейв. Кроме того, Джек намеревался всего лишь взглянуть на замок. И, возможно, поискать способ вернуть кольцо старой леди. Джек подозревал, что старуха дорожила этим кольцом. Он мог бы выручить за него кругленькую сумму, но знал, что никогда не сможет заставить себя продать его.

В придачу к обильному завтраку Джек проглотил и дьявольское пойло, услужливо поданное трактирщиком – пройдоха поклялся, что его снадобье кому угодно прочистит голову. Джек успел лишь угрюмо буркнуть: «Яичницу», и трактирщик тотчас выпалил: «Я мигом принесу то, что вам нужно». Поразительно, но варево подействовало (что и позволило Джеку справиться с не в меру щедрым завтраком). Взгромоздившись на лошадь, мистер Одли неспешной рысью потрусил в сторону замка Белгрейв.

Последние несколько дней Джек много разъезжал по округе, но только сейчас с любопытством вгляделся в окружавший его пейзаж. Деревья, не вызывавшие у него прежде особого интереса, по какой-то неведомой причине вдруг привлекли его внимание. Его заинтересовала необычная форма листьев, темно-зеленых, с нежной серебристой изнанкой, беззащитно открывавшейся навстречу порывам ветра. Здесь повсюду пестрели цветы. Некоторые из них были ему знакомы – такие же росли и в Ирландии. Но другие он видел впервые. Должно быть, эти встречаются только в болотистых долинах Линкольншира.

Странное чувство охватило Джека. Хотя кто знает, о чем думают люди в такие минуты? Может быть, тот же самый пейзаж видел его отец всякий раз, отправляясь на верховую прогулку по этой дороге. И возможно, если бы не злосчастный шторм в Ирландском море, сам Джек играл бы ребенком среди этих цветов и деревьев. Джек понятия не имел, где обосновались бы его родители – в Англии или в Ирландии. Отец собирался представить молодую жену своим родственникам, Кавендишам, он вез Луизу в Англию, когда корабль пошел ко дну. Тетя Мэри говорила, что Джон хотел сначала показать жене Линкольншир, а уж потом они решили бы, где остаться.

Джек остановился и, поддавшись неясному порыву, сорвал с дерева лист. «Дома, в Ирландии, листья куда зеленее», – тотчас заключил он. Сущая ерунда, конечно, но каким-то непостижимым образом Джека это задело.

Швырнув лист на землю, он нетерпеливо фыркнул и пришпорил коня. Как ни смешно, но Джек испытывал легкое чувство вины, оттого что задумал взглянуть на замок. Силы небесные, он ведь даже не собирался знакомиться с обитателями Белгрейва, не то что искать себе новую семью. Он был обязан Одли слишком многим.

Он хотел лишь увидеть замок. Издалека. Узнать, что могло бы случиться и, к счастью, не случилось. К счастью? А может, к несчастью? Джек понесся вперед галопом, позволив ветру подхватить воспоминания и унести прочь, будто пригоршню сухих листьев. Яростная скачка несла с собой очищение, почти искупление, и, сам того не заметив, Джек неожиданно оказался в конце подъездной аллеи. Остановив лошадь на всем скаку, он смог лишь изумленно выдохнуть: «О Боже!».

Грейс едва держалась на ногах от усталости.

Минувшей ночью ей удалось немного поспать, но сон был коротким и прерывистым. Хотя герцогиня провела в постели все утро, компаньонка не могла позволить себе подобную роскошь.

Старуха упрямо требовала, чтобы ей поправляли подушки, выравнивали их по горизонтали и вертикали, располагая под определенным углом.

Она беспокойно ворочалась с боку на бок, отказываясь даже слегка приподнять голову, и все же умудрилась вызвать Грейс звонком шесть раз… В первый же час после пробуждения.

Наконец герцогиня углубилась в чтение писем, хранившихся в письменном столе ее покойного мужа, – Грейс выудила их со дна ящика; перевязанная лентой пачка лежала в коробке с надписью «Джон, Итон».

Спасена благодаря листкам, выдранным из ученической тетрадки. Кто бы мог подумать?

Однако передышка оказалась недолгой. Не прошло и двадцати минут, как драгоценный отдых Грейс был безжалостно прерван появлением леди Элизабет и Амелии Уиллоби, прелестных белокурых дочерей графа Кроуленда, давних соседей и – что всегда с удовольствием отмечала Грейс – добрых подруг.

С Элизабет Грейс связывала особенно тесная дружба. Девушки были ровесницами и, до того как положение Грейс резко изменилось из-за смерти родителей, проводили немало времени вместе. Тогда Грейс считалась вполне подходящей компанией для графской дочери. Разумеется, все вокруг понимали, что Грейс не приходится рассчитывать на блестящее замужество, которое ждет девочек Уиллоби, а уж о лондонских сезонах ей нечего и мечтать. Но здесь, в Линкольншире, подруги если и не считались ровней, то, во всяком случае, принадлежали к одному кругу. На балах при Линкольнширской ассамблее никто не чванится друг перед другом.

Когда же девушки оставались одни, различие в общественном положении для них попросту не существовало.

Амелия была всего на год моложе Элизабет, но в детстве эта разница в возрасте казалась девочкам непреодолимой пропастью, поэтому Грейс не так хорошо знала младшую из сестер Уиллоби. Впрочем, совсем скоро все должно было измениться. Амелия с самой колыбели считалась невестой Томаса. На ее месте вполне могла бы быть Элизабет, но старшая сестра еще во младенчестве была обещана другому молодому лорду (граф Кроуленд предпочитал ничего не оставлять на волю случая). Однако жених Элизабет умер совсем молодым. Леди Кроуленд, не отличавшаяся тонким чувством такта, тут же заявила, что это создает ужасные неудобства, но бумаги, скреплявшие союз Амелии и Томаса, были давно подписаны, и оба семейства сочли за лучшее оставить все как есть.

Грейс никогда не говорила с Томасом о его помолвке. Хоть они и считались друзьями, герцог никогда не стал бы обсуждать с ней такую личную тему. И все же Грейс давно подозревала, что Томаса вполне устраивает нынешнее положение дел. Звание жениха удерживало на почтительном расстоянии девиц, мечтающих о замужестве, равно как и их мамаш. Тем не менее благородные английские леди считали нужным подстраховаться, и беднягу Томаса повсюду окружали толпы женщин, стремившихся показать себя в наилучшем свете, на случай если Амелия вдруг исчезнет с горизонта. То бишь умрет или решит, что не желает становиться герцогиней. «Как будто у нее есть выбор», – вздыхала про себя Грейс.

Но хотя жена – куда более надежное средство устрашения, чем невеста, Томас упорно тянул с женитьбой, за что Грейс мысленно упрекала его в ужасающей бесчувственности. Амелии едва исполнился двадцать один год, и, по словам леди Кроуленд, в Лондоне к ней охотно посватались бы по меньшей мере четверо мужчин, если бы не видели в ней чужую невесту, будущую герцогиню Уиндем.

(Элизабет утверждала, что возможных женихов скорее трое, чем четверо, но несчастная неприкаянная Амелия по-прежнему уже не первый год болталась между небом и землей.)

– Книги! – объявила Элизабет, входя в холл. – Возвращаем, как и обещали.

Леди Кроуленд по просьбе дочери взяла у герцогини почитать несколько книг. Вообще-то графиня не увлекалась чтением, помимо колонки светских сплетен в газете ее мало что интересовало, но возвращение книг служило хорошим предлогом для визитов в Белгрейв, а леди Кроуленд никогда не упускала случая устроить так, чтобы Амелия лишний раз попалась на глаза Томасу.

Ни у кого язык не поворачивался сказать графине, что Амелия почти не видит Томаса, бывая в Белгрейве. Чаще всего бедняжке приходилось составлять компанию вдовствующей герцогине. Впрочем, выражение «составлять компанию» вряд ли способно передать, что в действительности происходило в гостиной замка, когда Августа Кавендиш удостаивала беседой юную леди, собиравшуюся влиться в семью и продолжить род Уиндемов.

В искусстве выискивать недостатки и разносить жертву в пух и прах вдовствующей герцогине не было равных. Пожалуй, здесь старуха проявляла подлинный талант.

И Амелия всегда была ее излюбленной мишенью.

Но на этот раз юной леди Уиллоби несказанно повезло. Герцогиня пребывала у себя в спальне, разбирая школьные каракули (спряжения латинских глаголов) покойного сына. Так что Амелия, оставшись в обществе Элизабет и Грейс, с удовольствием прихлебывала чай, пока те болтали.

Впрочем, болтала в основном Элизабет. Грейс способна была лишь кивать, изредка вяло вставляя какую-нибудь подходящую к случаю фразу. Со стороны могло показаться, что в ее усталой голове нет ни единой мысли, но как бы не так! Все было наоборот. Грейс никак не могла перестать думать о разбойнике. О его поцелуе, о том, кто он на самом деле, и о том, встретятся ли они снова. И опять о поцелуе, и…

«Пора прекратить думать о нем. Это полнейшее безумие». Грейс окинула взглядом чайный поднос. Не будет ли слишком невежливо, если она съест последнее печенье?

– …ты уверена, что хорошо себя чувствуешь, Грейс? – спросила Элизабет, взволнованно сжав руку подруги. – Ты выглядишь такой усталой.

Грейс растерянно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на лице дорогой Элизабет.

– Извини, – машинально пробормотала она. – Я действительно устала, хотя это и не оправдывает моей невнимательности.

Элизабет состроила кислую гримаску. Она хорошо знала характер вдовствующей герцогини. Все его знали.

– Старуха не давала тебе уснуть до поздней ночи?

Грейс кивнула:

– Да, хотя, сказать по правде, она не виновата.

Элизабет покосилась на дверь, желая убедиться, что никто не подслушивает, и затем проворчала:

– Она всегда виновата.

Грейс криво усмехнулась:

– Нет, на этот раз действительно ее вины здесь нет. На нас… – Какой смысл скрывать случившееся от Элизабет? Все равно Томас уже знает, а к вечеру о происшествии будет уже судачить вся округа. – На нас напали разбойники, я не шучу.

– О Господи! Грейс! – Элизабет поспешно поставила чашку на поднос. – Неудивительно, что у тебя такой расстроенный вид!

– Хм? – Амелия, безучастно смотревшая в пространство, как всегда, когда Грейс и Элизабет пускались в разговоры, неожиданно оживилась. В глазах ее мелькнул интерес.

– Я вполне оправилась, – заверила подругу Грейс. – Просто немного устала. Плохо спала.

– Что случилось? – спросила Амелия.

Элизабет раздраженно пихнула сестру локтем.

– На Грейс с герцогиней напали грабители!

– Правда?

Грейс кивнула:

– Прошлой ночью. По дороге домой, после бала при ассамблее. – Внезапная мысль заставила Грейс похолодеть. «Господи, если этот разбойник действительно внук герцогини, вдобавок рожденный в браке, то что же будет с Амелией? Но нет, он не может быть законным ребенком Джона. Это невероятно. Хотя по крови, может, он и Кавендиш. Сыновья герцогов не разбрасывают законных отпрысков по городам и весям, точно сор. Это просто немыслимо».

– Они что-нибудь забрали? – с любопытством спросила Амелия.

– Как ты можешь быть такой бесчувственной? – возмутилась Элизабет. – Грабители наставили на Грейс пистолет! – Она живо обернулась к подруге. – Я не ошиблась?

Грейс снова вызвала в памяти эту картину: холодное круглое дуло пистолета, насмешливый чарующий взгляд разбойника. Он никогда не выстрелил бы в нее. Теперь Грейс в этом не сомневалась. И все же тихо пробормотала:

– Ну да, разумеется.

– Вы, наверное, жутко испугались? – выпалила Элизабет. – Я бы точно умерла со страху. Упала бы в обморок.

– А я не упала бы в обморок, – встряла Амелия.

– Ох, ну конечно, ты бы не упала, – недовольно пробурчала старшая сестра. – Ты и бровью не повела, когда Грейс рассказала о разбойниках.

– Звучит захватывающе. – Амелия восхищенно вздохнула. – Было увлекательно? – Боже милосердный! Грейс почувствовала, что краснеет. Амелия наклонилась вперед, глаза ее оживленно сверкнули. – Так он был красив?

Элизабет посмотрела на сестру как на умалишенную.

– Кто?

– Разбойник, разумеется.

Грейс пролепетала что-то невнятное и притворилась, что пьет чай.

– Значит, был, – с торжеством заключила Амелия.

– Он был в маске, – затравленно пискнула Грейс.

– И все же ты поняла, что он красив.

– Нет!

– А его акцент наверняка был ужасно романтичным. Французский? Итальянский? – Глаза Амелии восторженно округлились. – Испанский.

– Ты обезумела, – вскрикнула Элизабет.

– У него не было никакого акцента, – запротестовала Грейс и тут же подумала о певучем, дьявольски обольстительном выговоре незнакомца: он слегка тянул гласные, что придавало его речи непередаваемое очарование. – Ну разве что совсем легкий. Может, шотландский. Или ирландский. Точно не знаю.

Амелия со счастливым вздохом откинулась на спинку стула.

– Разбойник. Как романтично.

– Амелия Уиллоби! – гневно отчеканила Элизабет. – На Грейс напали бандиты, ей угрожали пистолетом, и ты называешь это романтичным?

Амелия открыла было рот, чтобы ответить, но тут со стороны холла послышались шаги.

– Герцогиня! – шепнула Элизабет подруге с таким видом, будто ей страстно хотелось ошибиться.

– Не думаю, – отозвалась Грейс. – Она была еще в постели, когда я спускалась. Она выглядела совершенно… хм… разбитой.

– Еще бы, – вздохнула Элизабет и тут же испуганно ахнула: – Они похитили ее изумруды?

Грейс покачала головой.

– Мы их спрятали. В карете, под подушками.

– О, как умно! – восхитилась Элизабет. – Ты не согласна, Амелия? – Не дожидаясь ответа, она снова повернулась к Грейс: – Наверняка это была твоя идея, я права?

Грейс открыла было рот, чтобы возразить (ей самой ни за что не пришло бы в голову спрятать изумруды), но в это мгновение мимо открытой двери в гостиную прошел Томас.

Разговор тут же оборвался. Элизабет посмотрела на Грейс, Грейс на Амелию, а Амелия не сводила глаз с пустого дверного проема. Наконец, справившись с замешательством, Элизабет повернулась к сестре:

– Думаю, он просто не заметил нас.

– Мне все равно, – заявила Амелия, и Грейс ей поверила.

– Интересно, куда он отправился? – задумчиво пробормотала она себе под нос. Сестры, похоже, ее не слышали; они смотрели на дверь, ожидая возвращения Томаса. Из коридора послышалось невнятное ворчание, затем грохот. Грейс нерешительно встала. «Может, стоит посмотреть, в чем там дело?»

«О, дьявол!» – раздался раздраженный возглас Томаса. Грейс вздрогнула, беспомощно глядя на сестер Уиллоби. Они тоже поднялись. Все трое молча уставились на дверь. «Поосторожнее с ним!» – рявкнул Томас. И вслед за этим мимо двери медленно проплыл портрет Джона Кавендиша. Двое лакеев пытались держать его прямо, но тяжелая картина предательски кренилась то в одну, то в другую сторону, и лакеи виляли вместе с ней, с трудом сохраняя равновесие.

– Что это было? – спросила Амелия, когда портрет скрылся из виду.

– Средний сын герцогини, – промямлила Грейс, – он умер двадцать девять лет назад.

– А зачем переносить портрет?

– Герцогиня захотела, чтобы его подняли наверх, – ответила Грейс, не собираясь вдаваться в подробности. Мало ли что могло взбрести в голову ее светлости?

Видимо, Амелию вполне удовлетворило это объяснение, потому что больше вопросов не последовало. А может, ее отвлекло появление жениха: именно этот момент выбрал Томас, чтобы показаться в дверях.

– Леди. – Все три девушки присели в реверансе. Герцог кивнул и, прежде чем исчезнуть, добавил подчеркнуто вежливым тоном, в котором, однако, сквозило безразличие: – Прошу прощения.

– Ну, – протянула Элизабет, то ли выражая возмущение грубостью Томаса, то ли стремясь хоть чем-то заполнить тягостную паузу. Впрочем, последнее ей явно не удалось: в комнате повисло неловкое молчание. – Пожалуй, мы лучше пойдем, – добавила она наконец.

– Нет, – огорченно возразила Грейс, чувствуя себя виноватой оттого, что приходится сообщать подругам дурные новости. – Герцогиня хочет видеть Амелию.

Амелия застонала, скорчив плаксивую гримаску.

– Мне очень жаль, – вполне искренне вздохнула Грейс.

Амелия опустилась на стул, обвела угрюмым взглядом чайный поднос и объявила:

– Я доедаю последнее печенье.

Грейс сочувственно кивнула. Амелии следовало подкрепиться перед суровым испытанием.

– Я попрошу принести еще, – предупредительно предложила она, и тут в гостиной снова появился Томас.

– Мы чуть не уронили картину на лестнице, – сердито пожаловался он, обращаясь к Грейс. – Эта махина завалилась вправо, выступ на перилах едва не проткнул холст насквозь.

– О Господи!

– Вышло бы забавно. Словно старине Джону забили кол в сердце, – мрачно усмехнулся Томас. – Пожалуй, стоило попробовать. Хотел бы я посмотреть на бабушкино лицо.

Грейс выпрямилась, собираясь встать из-за стола и отправиться наверх. Если герцогиня не спит, значит, чаепитие с сестрами Уиллоби подошло к концу.

– Так ваша бабушка уже встала?

– Только для того, чтобы лично проследить, как перенесут картину. Можете пока передохнуть, вы в безопасности. – Томас покачал головой, выразительно закатив глаза. – Не могу поверить, что старухе хватило безрассудства потребовать среди ночи, чтобы вы притащили ей портрет. А вы, – Томас выдержал многозначительную паузу, – всерьез надеялись справиться с ним в одиночку.

Грейс решила, что следует внести пояснения:

– Ночью герцогиня попросила меня принести ей картину из галереи.

– Но она огромная! – воскликнула Элизабет.

– Моя бабушка всегда отдавала предпочтение среднему сыну, – заметил Томас, и его губы скривились в гримасе, которую Грейс не рискнула бы назвать улыбкой. Он медленно обвел глазами гостиную и, будто только сейчас обнаружив присутствие невесты, недоуменно воздел брови. – Леди Амелия.

– Ваша светлость.

Но Томас, похоже, ее не слышал. Он уже снова повернулся к Грейс:

– Вы, разумеется, поддержите меня, если я отправлю ее в дом для умалишенных?

– Том… – начала было Грейс, но тут же осеклась. Элизабет и Амелия знали, что герцог просил ее дома, в Белгрейве, обращаться к нему по имени, и все же называть его Томасом в присутствии посторонних было бы невежливо. – Ваша светлость, – решительно заговорила она, чеканя каждое слово. – Сегодня вы должны быть особенно терпеливы к герцогине. Она расстроена.

Грейс мысленно попросила прощения у Господа за этот невинный обман: она пыталась внушить Томасу, что простое ограбление способно лишить его бабушку присутствия духа. В конце концов, она ведь не солгала, просто утаила часть правды. Иногда одно маленькое прегрешение позволяет предотвратить куда большее зло. Она заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла вымученной.

– Амелия? Тебе дурно?

Грейс обернулась. Элизабет с тревогой вглядывалась в бледное лицо сестры.

– Я чувствую себя превосходно, – огрызнулась Амелия, отчетливо демонстрируя, что дело обстоит как раз наоборот.

Сестры, обменявшись колючими взглядами, о чем-то заспорили, настолько тихо, что Грейс не смогла разобрать ни слова, затем Амелия поднялась и буркнула что-то насчет недостатка воздуха.

Грейс тоже встала. Амелия стремительно направилась к двери и уже пересекла комнату, когда Грейс вдруг поняла, что Томас вовсе не собирается последовать за невестой.

О Господи, ну и манеры! Для герцога подобное поведение просто безобразно! Грейс сердито пихнула Томаса локтем под ребра. Кто-то же должен был это сделать, сказала она себе. Никто и никогда не осмеливался перечить герцогу Уиндему.

Томас смерил ее свирепым взглядом, но, должно быть, понял, что она права, потому что повернулся к Амелии и слегка кивнул. Брюзгливо поджатые губы выражали его недовольство.

– Позвольте мне сопровождать вас.

После их ухода Грейс с Элизабет молчали не меньше минуты. Наконец с тяжким вздохом Элизабет произнесла:

– Они не слишком-то подходят друг другу, как по-твоему?

Грейс продолжала смотреть на пустой дверной проем.

Потом медленно покачала головой.

Ну и махина! Конечно, замку полагается иметь внушительный вид, и все же Белгрейв поражал своим размахом. Несколько долгих мгновений Джек стоял разинув рот.

Вот это громадина!

Странно, но Джек никогда прежде не слышал, что его отец принадлежал к герцогскому роду. Может, никто из его ирландской родни и не знал об этом? Джек всегда считал, что его родитель – сын какого-нибудь славного деревенского сквайра, возможно, баронета или барона. Ему говорили, что имя того, кому он обязан своим рождением, Джон Кавендиш. А не лорд Джон Кавендиш, как его, должно быть, следовало величать на самом деле.

Что же касается старой леди… утром Джек сообразил, что она так и не назвала своего имени, но это, несомненно, была сама герцогиня. Для незамужней тетушки или вдовой родственницы она держалась слишком властно и надменно.

Силы небесные! Так он, оказывается, внук герцога! Но как такое возможно?

Джек изумленно смотрел на Белгрейв. Он вовсе не был наивным провинциалом. Во время службы в армии ему пришлось порядочно попутешествовать по свету, а в школе он учился вместе с сыновьями самых благородных семейств Ирландии. Среди его знакомых было немало представителей высшей знати, и Джек вполне уверенно чувствовал себя в кругу аристократии.

Но это…

Замок был действительно огромен.

Интересно, сколько же в нем комнат? Должно быть, больше сотни. Любопытно, какова его история? Не похоже на средневековую постройку, несмотря на зубчатые башни, но архитектура определенно дотюдоровская. Кто знает, какие тайны хранят эти древние камни? Наверняка в этих стенах произошло нечто значительное. В таких огромных домах вечно случаются какие-нибудь важные исторические события. Может, здесь был когда-то подписан мирный договор? Или гостило королевское семейство? Подобную чепуху заставляют зубрить в школе, поэтому-то Джек ничего и не помнил. Он никогда не был прилежным учеником.

Издали невозможно было разглядеть истинные размеры замка. Пробираясь сквозь густой парк, петляя между деревьями, Джек видел, как далеко впереди мелькают башни и башенки, то исчезая, то снова появляясь в толще листвы и ветвей. И лишь в самом конце подъездной аллеи полоса деревьев резко обрывалась, открывая взору Белгрейв, величественный и ошеломляющий. Замок был сложен из серого камня с легким оттенком желтизны, и строгий фасад его, несмотря на сглаженные углы, вовсе не казался скучным и унылым. Он простирался вширь и ввысь, выдавался вперед и незаметно отступал, теряясь в зелени деревьев. Этот фасад ничем не напоминал вытянутую стену со множеством окон, характерную для зданий георгианской эпохи.

Джек не мог даже приблизительно прикинуть, сколько времени потребуется приезжему гостю, чтобы разобраться в расположении комнат и залов. И как долго придется искать беднягу, если его угораздит заблудиться в этом гигантском лабиринте.

Завороженный видом замка, Джек стоял и смотрел во все глаза. Интересно, каково это – вырасти здесь? Отец Джека провел тут детство, и, по общему мнению, из него получился довольно приятный малый. Ну, если быть точным, до Джека дошло суждение лишь одного человека, тетушки Мэри; она достаточно хорошо знала его отца, чтобы рассказать о нем пару историй.

И все же трудно представить себе семью, живущую в подобном месте. Дом Джека в Ирландии по любым меркам считался весьма солидным, но даже там четверо ребятишек вечно сталкивались лбами. Не проходило и десяти минут, а подчас невозможно было сделать и десяти шагов, чтобы не вступить в разговор с кем-нибудь из родственников – с кузеном, братом, с тетушкой или даже с собакой. (Это был славный пес, лучше многих двуногих, да упокоит Господь его мохнатую собачью душу.)

О, Одли знали друг друга отлично и понимали с полуслова. Эта счастливая особенность встречается крайне редко, Джек давно пришел к такому выводу.

Несколько минут спустя отворилась парадная дверь, и из замка вышли три женщины. Две блондинки держались чуть впереди. Они были слишком далеко, чтобы Джек мог рассмотреть их лица, но по легким стремительным движениям незнакомок он заключил, что женщины молоды и, возможно, красивы.

Джек давно заметил, что красивые девушки двигаются совсем не так, как дурнушки. Не важно, сознают они свою красоту или нет. Главное, они не ощущают тяжкого гнета некрасивости. Дурнушки же всегда знают о себе правду.

Джек снисходительно усмехнулся краешком рта. Он полагал, что успел немного изучить женские повадки. А этот благородный предмет, как он нередко пытался себя убедить, достоин внимания ничуть не меньше любого другого.

Но при виде третьей девушки – она вышла из замка последней – у Джека перехватило дыхание. Он застыл неподвижно, не в силах отвести взгляд.

Эту девушку он видел ночью в карете. Джек был совершенно в этом уверен. Тот же силуэт, те же темные блестящие волосы. Впрочем, самые обыкновенные, такой оттенок можно встретить где угодно. И все же Джек не сомневался, что это она, потому что… потому что…

Потому что не сомневался, и все тут.

Он помнил ее. Помнил ее движения и жесты, помнил, как она смутилась, когда он прижал ее к себе. Помнил теплое дуновение воздуха между их телами, когда девушка отпрянула.

Она понравилась ему. Джек редко испытывал симпатию или неприязнь к людям, по воле случая ставшим его добычей, но прошлой ночью его поразило выражение лица девушки, когда старая леди толкнула ее вперед, потребовав приставить пистолет к ее виску. Ему показалось, что в глазах девушки мелькнуло понимание.

Джек не одобрил выходку старухи. И все же последовал ее указанию, потому что ему нестерпимо захотелось прикоснуться к девушке, обнять ее. Ощущение оказалось удивительно приятным. И когда почтенная леди слишком уж поспешно вернулась с миниатюрой, Джек едва сумел сдержать досаду, оттого что не успел поцеловать девушку по-настоящему.

Затаившись в тени, Джек безмолвно наблюдал, как девушка идет по дорожке. Вот она обернулась, бросила взгляд через плечо, затем наклонилась вперед и что-то сказала своим спутницам. Одна из блондинок взяла ее под руку и потянула за собой на боковую тропинку. Выходит, они подруги, с удивлением понял Джек. Возможно, девушка (его девушка, как он теперь мысленно называл ее) не просто компаньонка при богатой старухе? Может, бедная родственница? Она, конечно, не дочь хозяйки дома, но и не служанка, это сразу видно.

Как же ее зовут? Джеку непременно хотелось знать ее имя.

Девушка поправила ленты на шляпке и махнула рукой, указывая на что-то вдалеке. Джек невольно вытянул шею, пытаясь разглядеть, что привлекло ее внимание, но деревья по обеим сторонам дорожки росли слишком густо.

И тут она повернулась.

Лицом к Джеку.

И увидела его.

Она не вскрикнула, даже не вздрогнула, но Джек точно знал, что она смотрит на него так же…

…как смотрела минувшей ночью. Вообще-то на таком расстоянии он не мог видеть ее лица. И все же он знал.

По коже пробежал холодок, Джек ощутил легкое покалывание. Теперь он не сомневался, девушка его тоже узнала. Это казалось абсурдным, ведь Джек стоял в самом дальнем конце подъездной аллеи и на этот раз на нем не было разбойничьего платья, но что-то подсказывало ему: девушка поняла, что перед ней тот, кто сорвал поцелуй с ее губ.

Казалось, время остановилось, застыло в вязкой неподвижности. Так прошло несколько долгих мгновений, показавшихся ему вечностью.

Вдруг позади Джека громко каркнула ворона, и чары развеялись. Теперь в голове его билась одна-единственная мысль: «Пора уходить». Джек нигде надолго не задерживался, но это место было особенно опасно.

Он огляделся в последний раз. Джек покидал Белгрейв без сожалений. Его привело сюда любопытство, только и всего. Что же до девушки из кареты – Джек вдруг ощутил, как к горлу подступает едкая горечь, и с усилием глотнул, – девушка без имени… по ней он тоже не станет скучать. Лучше сразу выкинуть из головы весь этот вздор.

– Кто был тот человек? – с интересом спросила Элизабет, но Грейс сделала вид, что не слышит.

Они сидели в удобном экипаже Уиллоби, правда, к сожалению, уже не втроем, а вчетвером.

Вдовствующая герцогиня, поднявшись с постели, бросила уничтожающий взгляд на чуть порозовевшие от солнца щеки Амелии (судя по всему, Томас с невестой совершили довольно долгую прогулку) и пустилась в пространные напыщенные рассуждения о строгих правилах этикета, которым должна неукоснительно следовать будущая титулованная особа. Не каждый день приходится слышать нравоучительную сентенцию, в которой упоминается герцогская династия, воспроизводство потомства и веснушки.

Наконец герцогиня завершила свою патетическую речь. Теперь все три девушки чувствовали себя несчастными, а больше всех Амелия. Старуха вбила себе в голову, что должна непременно поговорить с леди Кроуленд – скорее всего о воображаемых пятнах на коже Амелии, – и, бесцеремонно усевшись в экипаж Уиллоби, велела груму прислать за ней немного погодя собственную карету, чтобы доставить ее обратно в Белгрейв.

Грейс пришлось сопровождать ее светлость. Откровенно говоря, выбора у нее не было.

– Грейс? – снова заговорила Элизабет.

Грейс сжала губы в тонкую линию и впилась немигающим взглядом в пятнышко на обивке кареты, чуть левее головы герцогини.

– Кто это был? – не отставала Элизабет.

– Никто, – поспешно отозвалась Грейс. – Так все готово? Мы едем? – Она выглянула в окно, притворившись, что хочет узнать, почему медлит кучер. Экипаж должен был вот-вот тронуться в сторону Берджес-Парка, имения Уиллоби.

Грейс ужасно не хотелось ехать, даже короткое путешествие пугало ее. Она неохотно последовала за подругами к карете.

И вдруг увидела его. Разбойника.

Его звали не Кавендиш, но когда-то он носил это имя…

Он исчез прежде, чем герцогиня показалась на пороге замка. Стремительно развернул лошадь и понесся прочь. В седле он держался превосходно, даже такая скверная наездница, как Грейс, тотчас поняла, что в искусстве верховой езды этот человек знает толк.

И, главное, он ее видел. И узнал. Грейс точно знала.

Она это чувствовала.

Грейс нетерпеливо побарабанила кончиками пальцев по бедру. Она вспомнила о Томасе и об огромном портрете, проплывшем мимо раскрытой двери в гостиную. Затем ее мысли перескочили к Амелии, вечной невесте, помолвленной с герцогом еще в младенчестве. Потом она задумалась о собственной судьбе. Возможно, ее жизнь сложилась не совсем так, как ей того хотелось, но за годы жизни в замке Грейс научилась ценить покой и безопасность.

И вот объявился мужчина, способный разрушить ее мир.

И хотя она охотно продала бы кусочек души (скажем, восьмушку) за еще один поцелуй того, чьего имени даже не знала, в ответ на замечание Элизабет, что тот мужчина, кажется, ее знакомый, Грейс решительно покачала головой:

– Нет.

Герцогиня вздернула подбородок. Лицо ее раздраженно сморщилось.

– О чем это вы?

– Я интересуюсь, кто был тот мужчина в конце подъездной аллеи, – объяснила Элизабет прежде, чем Грейс успела придумать подходящий ответ.

Голова герцогини, будто на шарнире, резко повернулась в сторону компаньонки.

– Кто это был? – потребовала ответа старуха.

– Не знаю. Я не разглядела его лица. – Грейс не солгала. По крайней мере во второй части.

– Кто это был? – громогласно рявкнула герцогиня, перекрывая грохот колес и стук лошадиных копыт – карета уже скользила по подъездной аллее.

– Не знаю, – повторила Грейс каким-то чужим, срывающимся на писк голосом.

– Вы его видели? – обратилась герцогиня к Амелии. Амелия и Грейс обменялись взглядами, словно заключив молчаливое соглашение.

– Я никого не видела, мадам, – заявила Амелия. Герцогиня презрительно фыркнула и отвернулась, обрушив всю силу своего гнева на Грейс:

– Это был он?

Грейс покачала головой.

– Не знаю, – заикаясь, пролепетала она. – Не могу сказать.

– Остановите лошадей! – взвизгнула герцогиня, наклоняясь вперед, и, оттолкнув Грейс в сторону, яростно заколотила в стенку кареты. – Остановите! Кому говорят!

Экипаж резко остановился, и Амелия, сидевшая рядом с герцогиней, слетела с подушек на пол, прямо под ноги Грейс. Она попыталась подняться, но не смогла: старуха перегородила карету. Изогнувшись и вытянув вперед руки, герцогиня цепко ухватила Грейс за подбородок, длинные старческие пальцы безжалостно впились в кожу.

– Даю вам еще один шанс, мисс Эверсли, – злобно прошипела она. – Это был он?

«Прости», – мысленно взмолилась Грейс и кивнула.

Глава 4

Десять минут спустя Грейс уже сидела в карете Уиндемов наедине с герцогиней и никак не могла взять в толк, почему столь сурово осудила Томаса, когда тот выразил желание сдать бабушку в приют для умалишенных. За последние пять минут почтенная вдова успела немало: она развернула карету в обратную сторону, вытолкнула Грейс из экипажа на подъездную дорожку, так что та неловко приземлилась на правую лодыжку и больно ушиблась, отослала сестер Уиллоби восвояси, даже не потрудившись объяснить им, в чем дело, потребовала запрячь карету Уиндемов, снабдила вышеозначенную карету охраной из шести рослых лакеев. Затем вдова приказала усадить Грейс рядом с собой. (Лакей, выполнявший это деликатное поручение, принес Грейс извинения, но все же подчинился приказу.)

– Мадам? – нерешительно заговорила Грейс. Карета неслась вперед с бешеной скоростью, опасно накреняясь и рискуя опрокинуться, однако герцогиня продолжала остервенело колотить тростью в стенку, рыча на кучера, чтобы тот подхлестнул лошадей. – Мадам, куда мы едем?

– Вы отлично знаете.

Грейс осторожно выдержала паузу и покачала головой:

– Простите, мадам, но я не представляю.

Герцогиня пронзила ее свирепым взглядом.

– Ведь мы не знаем, где он, – уточнила Грейс.

– Мы его найдем.

– Но, мадам…

– Довольно! – отрезала герцогиня. В ее негромком окрике звучала такая ярость, что Грейс немедленно умолкла. Чуть позже она все же осмелилась украдкой бросить взгляд на старуху. Герцогиня сидела прямая, как шомпол (слишком прямая, учитывая, как трясло и подбрасывало экипаж на ухабах); ее правая рука, скрюченная, будто птичья лапа, вцепилась в занавеску, прищуренные глаза зорко обшаривали окрестности. Точнее сказать, деревья. Это единственное, что можно было разглядеть из оконца кареты.

Грейс представления не имела, почему герцогиня так внимательно смотрит в окно.

– Если вы его видели, – надтреснутый голос старухи вывел Грейс из задумчивости, – то он все еще здесь, неподалеку.

Грейс сочла за лучшее промолчать. Так или иначе, герцогиня смотрела не на нее.

– А это значит, – ледяным тоном заключила старуха, – что существует лишь несколько мест, где он может быть. Поблизости всего три почтовых гостиницы. Так-то вот.

Грейс сжала ладонями лоб. Это был жест слабости. Обычно она не позволяла себе паниковать в присутствии герцогини, но сейчас бессмысленно было притворяться сильной и решительной. Старуха задумала похищение. И она, Грейс Катриона Эверсли, которая в жизни не украла даже грошовой ленточки на базаре, оказалась замешана в таком ужасном преступлении.

– О Боже, – прошептала Грейс.

– Заткнитесь! – рявкнула герцогиня. – Займитесь лучше делом.

Грейс стиснула зубы. И каким же делом, черт побери, ей предстоит заняться? Во всяком случае, перетаскивать пленника в карету точно не придется. Для этого старуха прихватила с собой лакеев. Согласно установленным в Белгрейве правилам, рост каждого из них составлял пять футов одиннадцать дюймов. Грейс тотчас угадала, что за роль отведена этим дюжим молодцам, но в ответ на ее испуганный, недоверчивый взгляд герцогиня лишь коротко проронила: «Возможно, моего внука потребуется убеждать».

– Смотрите в окно! – прорычала ее светлость, глядя на Грейс как на слабоумную. – Вы же лучше всех его разглядели.

О Господи! Грейс охотно отдала бы добрых пять лет жизни, только бы оказаться сейчас где-нибудь подальше от этой кареты.

– Мадам, я же говорила, он стоял в конце аллеи. Я даже толком его не видела.

– Зато вы вдоволь нагляделись на него нынче ночью.

Грейс старалась не встречаться глазами с герцогиней, но после этих слов растерянно уставилась на нее.

– Я видела, как вы его целовали, – прошипела старуха, – и должна предупредить вас раз и навсегда: не заноситесь, вам следует знать свое место.

– Но, мадам, это он меня поцеловал.

– Он мой внук, – изрекла герцогиня тоном, не терпящим возражений. – Очень возможно, что именно он настоящий герцог Уиндем, так что даже не мечтайте о нем. Я ценю вас как компаньонку, и не более того.

Грейс не собиралась отвечать на оскорбление, ее сковал ужас. Она лишь оцепенело смотрела на герцогиню, боясь поверить собственным ушам.

Настоящий герцог Уиндем? Одна лишь мысль об этом грозила грандиозным скандалом. Неужели герцогиня способна с легкостью отшвырнуть от себя Томаса, лишив его не только права первородства и герцогского титула, но даже имени? Имени Уиндем, которое он носит по праву?

Если герцогиня публично объявит разбойника истинным наследником… Господь всемогущий!.. Трудно даже представить себе, какую это вызовет бурю. Разумеется, в конце концов самозванца разоблачат, иначе и быть не может, но огласки не избежать, и на всю семью ляжет несмываемое пятно позора. Всегда найдутся сплетники, желающие позлословить. Поползут слухи, что, возможно, Томас и не настоящий герцог, что не стоит ему выставлять напоказ свои богатства, ведь еще неизвестно, кто их подлинный владелец, и всякое такое.

Грейс в ужасе закусила губу. «Боже, что будет с Томасом? Что будет со всеми нами?»

– Мадам, – заговорила она дрожащим голосом, – не можете же вы в самом деле думать, что этот человек законный наследник.

– Разумеется, так и есть, – отрезала герцогиня. – Его манеры безупречны…

– Но он разбойник!

– Он обходителен и учтив, у него великолепная речь, – вскинулась старуха. – Каким бы ни был нынче род его занятий, он получил превосходное воспитание и подобающее джентльмену образование.

– Но это еще не означает… – запротестовала Грейс.

– Мой сын умер на корабле, – резко оборвала ее герцогиня, – проторчав восемь месяцев в Ирландии. Восемь чертовых месяцев, хотя отправлялся всего на четыре недели. Он поехал на свадьбу. На чертову свадьбу! – Старуха скрипнула зубами, по лицу ее пробежала тень, тело вытянулось и будто одеревенело. – Если бы еще женился кто-то стоящий. Так нет, жалкий школьный приятель Джона, чьи родители купили себе титул и изловчились пристроить сына в Итон, как будто этим надеялись кого-то обмануть.

Грейс округлила глаза и боязливо придвинулась ближе к окну. Голос старухи упал до шепота и сочился ядом. Он походил на злобное шипение змеи.

– А потом, – продолжала герцогиня. – Потом… все, что у меня осталось, – это записка в три строчки, нацарапанная чужой рукой. В ней говорилось, что Джон отлично проводит время в Ирландии и не думает возвращаться.

Грейс растерянно моргнула.

– Так он не сам написал ее? – спросила она, не понимая толком, почему ее интересуют эти подробности.

– Он подписал ее, – отрывисто бросила герцогиня. – И запечатал кольцом. Он знал, что я не в состоянии разобрать его каракули. – Старуха откинулась на подушки, лицо ее исказилось от гнева и обиды, душивших ее вот уже тридцать лет. – Восемь месяцев! – пробормотала она. – Восемь дурацких, бессмысленных месяцев. Кто может поручиться, что за это время он не женился на какой-нибудь шлюхе из местных? У него было полно времени.

Взгляд Грейс задержался на лице старухи. Герцогиня гордо вскинула голову, всем своим видом выражая высокомерное презрение, и все же в ее застывшей позе чувствовалась фальшь. Крепко сжатые губы кривились, а глаза подозрительно ярко блестели.

– Мадам… – мягко заговорила Грейс.

– Хватит слов. – Казалось, голос герцогини вот-вот сорвется.

Грейс сомневалась, стоит ли продолжать разговор, но слишком многое было поставлено на карту, и промолчать она не могла.

– Ваша светлость, этого просто не может быть, – набравшись храбрости, начала она, хотя испепеляющий взгляд герцогини не предвещал ничего доброго. – Речь идет не о скромном загородном имении, таком как Силсби. – При упоминании о родительском доме у Грейс подступил ком к горлу. – Мы говоримо Белгрейве. О герцогстве. Наследники титулов не исчезают, растворившись в воздухе. Если ваш сын оставил после себя потомство, мы бы об этом знали.

Несколько жутких мгновений герцогиня продолжала сверлить компаньонку колючим взглядом, а затем распорядилась:

– Начнем со «Счастливого зайца». Среди местных почтовых гостиниц эта наименее дрянная. – Откинувшись на подушки, она уставилась прямо перед собой и добавила: – Если он хотя бы немного похож на отца, то слишком ценит собственный комфорт, чтобы выбрать заведомую дыру.

Джек почувствовал себя законченным болваном, когда на голову ему набросили мешок.

Значит, это все же случилось. В душе он знал, что пробыл в Линкольншире слишком долго. Всю обратную дорогу из замка он проклинал себя за глупость. Надо было уехать из трактира сразу же после завтрака. Или еще раньше, на рассвете. Но нет, ему зачем-то понадобилось напиться вдрызг, а потом отправиться в этот проклятый замок. Где он увидел ее.

Если бы не девушка, он не задержался бы на подъездной аллее. Не стал бы гнать коня бешеным галопом. И тогда ему не пришлось бы останавливаться, чтобы передохнуть и напоить лошадь.

И уж точно он не стоял бы возле корыта с водой у всех на виду, точно афишная тумба, когда кто-то налетел на него сзади.

– Свяжите его, – отрывисто прозвучал чей-то голос.

Этого было достаточно, чтобы все волоски на коже Джека встали дыбом, а тело напряглось, будто стальная пружина. Всякий, кто презирает опасность и вечно бродит в двух шагах от виселицы, знает, что означают слова «свяжите его».

Не важно, что Джек не видел нападавших и понятия не имел, кто они и зачем явились. Он сражался как лев. А ему приходилось драться и в честном бою, и в грязной свалке. Но противников было по меньшей мере трое, а может, и больше; ему удалось отвесить всего парочку крепких ударов, прежде чем его самого швырнули лицом в грязь, заломили руки за спину и связали…

Не веревками, нет. Сказать по правде, путы больше напоминали шелк.

– Простите, – пробормотал один из похитителей, что прозвучало довольно странно. Когда вас связывают как барана, редко приносят извинения.

– Ну что вы, это такой пустяк, – отозвался Джек и мысленно выругал себя за неумение держать язык за зубами. Острота обошлась ему слишком дорого: пыль с надетого на голову мешка набилась в рот.

– Сюда, – подсказал кто-то, помогая ему подняться на ноги. Джеку оставалось только повиноваться.

– Э-э… будьте добры, – раздался первый голос, тот, что приказал его связать.

– Не хотите ли объяснить, куда меня ведут? – поинтересовался Джек, но в ответ послышалось лишь нерешительное хмыканье и невнятное бормотание.

«Пешки. Жалкие пешки. – Джек тяжко вздохнул. – Мелкая сошка никогда ничего не знает».

– Э-э… вы не могли бы ступить на подножку?

И прежде чем Джек успел сделать шаг или хотя бы сказать «Прошу прощения?», его резко подняли над землей и зашвырнули в карету.

– Усадите его на подушки, – пролаял чей-то голос. Джек тотчас узнал его. Это была старая леди. Бабушка.

Ну что ж, по крайней мере его везут не на виселицу.

– Вы не могли бы поручить кому-нибудь присмотреть за моей лошадью? – попросил он.

– Позаботьтесь о его лошади! – рявкнула старуха.

Джек покорно позволил усадить себя на подушки; со связанными за спиной руками и мешком на голове осуществить подобный маневр довольно сложно.

– Вас не затруднит развязать мне руки?

– Я не настолько глупа, – фыркнула старая леди.

– О, – притворно вздохнул Джек, – я и подумать не смел ни о чем подобном. Красота и глупость следуют рука об руку куда реже, чем хотелось бы.

– Сожалею, что пришлось похитить вас, – проворчала старуха, – но вы не оставили мне выбора.

– Не оставил выбора, – задумчиво повторил Джек. – Ну да, конечно, я ведь старался изо всех сил не попасться вам в лапы.

– Если вы собирались нанести мне визит нынче утром, – резко возразила герцогиня, – вам не следовало удирать.

Джек насмешливо дернул уголком рта.

– Значит, она вам рассказала. – И почему он, собственно, решил, что она промолчит?

– Мисс Эверсли?

Так вот как ее зовут!

– Ей не оставалось ничего другого, – презрительно буркнула старуха.

Похоже, желания мисс Эверсли в расчет не принимались.

И тут Джек почувствовал легкое движение воздуха рядом с собой. Едва уловимое шуршание ткани.

Она была здесь. Призрачная мисс Эверсли. Безмолвная мисс Эверсли. Восхитительная мисс Эверсли.

– Снимите с него мешок, – распорядилась герцогиня. – Вы его задушите.

Джек терпеливо ждал, нацепив на лицо ленивую улыбку – наверняка они ожидали увидеть иное выражение, так пусть полюбуются. Он различил тихий звук, что-то неясное, смутное – не совсем вздох, но и не стон. Мисс Эверсли. Что это? Усталая покорность или, быть может…

Мешок сдернули, и Джек на мгновение замер, с наслаждением подставляя лицо свежему прохладному ветерку.

Потом он посмотрел на нее.

Горечь унижения. Вот что это было. Бедняжка мисс Эверсли казалась несчастной. Более великодушный джентльмен отвернулся бы, но в настоящий момент Джек вовсе не склонен был проявлять излишнее благородство, поэтому он самым бесцеремонным образом принялся разглядывать ее лицо. Мисс Эверсли была прелестна. Ее отличала особая, яркая красота, присущая лишь ей одной. Нет, она не походила на «английскую розу», у нее были великолепные темные волосы и сияющие синие глаза. Черные густые ресницы оттеняли совершенную белизну кожи.

Впрочем, возможно, бледность вызвана смущением и неловкостью, засомневался Джек. Мисс Эверсли выглядела так, будто ее вот-вот стошнит.

– Неужели целоваться со мной было так скверно? – прошептал Джек. Девушка тотчас сделалась пунцовой. – Похоже, я прав. – Он повернулся к бабушке и добавил самым непринужденным тоном: – Надеюсь, вы понимаете, что подобное преступление карается виселицей?

– Я герцогиня Уиндем. – Старуха надменно подняла брови. – О виселице не может быть и речи.

– Ах, какая несправедливость, – вздохнул Джек. – Вы не согласны, мисс Эверсли?

Ему показалось, что девушка сейчас заговорит, однако бедняжка предпочла прикусить язычок.

– Но если бы вы стали соучастницей в этом маленьком преступлении, – взгляд Джека беспардонно скользнул вниз, задержался на бедрах мисс Эверсли и остановился на ее груди, – это бы все изменило.

Ее лицо словно окаменело.

– О, думаю, это было бы прелестно, – прошептал Джек, внимательно разглядывая губы мисс Эверсли. – Только представьте, мы с вами одни в этой поистине роскошной карете. – Он блаженно вздохнул и лениво откинулся на подушки. – Воображение уже рисует мне картины, одна заманчивее другой.

Джек ожидал, что старуха встанет на защиту девушки, но та молчала.

– Не желаете ли поделиться со мной своими планами? – снова заговорил он, развалившись на подушках и небрежно закинув ногу на ногу. Проделать это со связанными за спиной руками было отнюдь не легко, но Джек не собирался сдаваться. Сидеть прямо и держаться учтиво? Черта с два! Наконец старуха подала голос.

– Большинство мужчин не стали бы жаловаться, – буркнула она и сердито поджала губы.

Джек равнодушно дернул плечом.

– Я не большинство мужчин. – Улыбаясь краешком рта, он снова повернулся к девушке: – Довольно банальное возражение, пошло с моей стороны, вы не находите? Никакой оригинальности. Ответ, достойный зеленого юнца. – Он разочарованно покачал головой. – Надеюсь, я не теряю форму.

Глаза девушки изумленно округлились.

– Думаете, я сумасшедший? – ухмыльнулся Джек.

– О да, – проговорила она, и Джек мысленно поздравил себя с победой. Приятно было слышать вновь ее голос, мягкий, обволакивающий, как теплая морская волна.

– Здесь есть о чем подумать. – Он обратился к герцогине: – Среди вашей родни есть умалишенные?

– Нет, разумеется, – возмущенно фыркнула старуха.

– Что ж, это утешает. Хоть я и не стремлюсь признать наше родство. Сказать по правде, мне не улыбается стать частью семьи головорезов вроде вас, миледи. – Джек озабоченно поцокал языком. – Даже я никогда не опускался до похищения. – Он наклонился вперед, словно желая поделиться с мисс Эверсли чем-то не предназначенным для посторонних ушей, и доверительно понизил голос: – Это весьма дурной тон, знаете ли.

Ему показалось – какая прелесть! – что губы девушки дрогнули. Мисс Эверсли обладала чувством юмора. Это лишь умножало ее очарование.

Джек улыбнулся ей. Он в совершенстве владел этим искусством и знал, как тронуть женское сердце.

Щеки мисс Эверсли вспыхнули, отчего улыбка Джека стала еще шире.

– Довольно! – раздраженно проворчала старая леди.

Джек тотчас изобразил полнейшую невинность:

– Довольно чего?

Он посмотрел на женщину, которая, весьма вероятно, приходилась ему бабушкой. На сморщенном, исчерченном морщинами лице ее застыло брюзгливое выражение, рот с опущенными уголками капризно кривился. Похоже, эту недовольную гримасу не смогла бы стереть с ее лица даже улыбка, решил Джек. Разве что герцогине каким-то чудом удалось бы растянуть губы полумесяцем, повернутым рожками вверх…

Нет, пустая затея. У нее бы не вышло. Усилие заставило бы бедняжку испустить дух.

– Оставьте в покое мою компаньонку, – сухо бросила старуха.

Джек с кривой усмешкой наклонился к мисс Эверсли, хотя та упорно прятала глаза.

– Так я докучаю вам?

– Нет, – быстро ответила девушка, – конечно, нет.

«Правдой здесь и не пахнет, – заключил Джек. – Но кто я такой, чтобы возражать?»

Он повернул голову к герцогине:

– Вы так и не ответили на мой вопрос. – Старуха высокомерно изогнула бровь. «А-а, так вот откуда у меня этот жест», – подумал Джек без тени улыбки. – Что вы собираетесь со мной делать?

– Делать с вами? – повторила герцогиня с ноткой удивления в голосе, как будто находила странным вопрос внука.

Джек надменно вскинул бровь, ожидая ответа. Интересно, узнает ли старая леди фамильный жест?

– Вариантов много, – добавил он.

– Мой дорогой мальчик, – торжественно заговорила старуха. В ее голосе слышалась величавая снисходительность, совершенная уверенность в том, что стоит ей закончить фразу, и несмышленый внук бросится целовать ей туфли. – Я собираюсь подарить тебе весь мир.

Грейс почти удалось вновь овладеть собой, когда разбойник после долгого хмурого молчания повернулся наконец к герцогине и произнес:

– Боюсь, мне не особенно интересен ваш мир.

Грейс с ужасом почувствовала, как в горле булькает смех, готовый вырваться наружу. О Боже! Ее светлость побагровела от гнева, казалось, она вот-вот зашипит, как раскаленная сковорода.

Грейс прижала ладонь ко рту и отвернулась, стараясь не замечать, что разбойник без малейшего стеснения улыбается ей.

– Прошу прощения, – обратился он к герцогине, явно не испытывая и тени раскаяния. – Нельзя ли мне получить ее мир вместо вашего?

Грейс мгновенно повернула голову и успела заметить, как грабитель кивает в ее сторону. В ответ на изумленный взгляд Грейс он лишь пожал плечами:

– Что поделаешь, вы мне нравитесь больше.

– Вы хоть когда-нибудь бываете серьезным? – раздраженно проворчала старуха.

И тут что-то вдруг неуловимо изменилось в облике грабителя. Его поза осталась прежней, небрежно-развязной, но Грейс явственно ощутила исходившую от него угрозу. Воздух в карете вдруг словно сгустился, стало трудно дышать. Разбойник – человек опасный, заключила Грейс. Ему удается ловко прикрываться ленивыми позами, очарованием и дерзкой улыбкой. Но у такого, как он, лучше не становиться на пути, это ясно.

– Я всегда серьезен, – ответил грабитель, неотрывно глядя в глаза герцогине. – Советую принять это к сведению.

– Простите, мне очень жаль, – прошептала Грейс. Слова вырвались сами собой, прежде чем она успела их осмыслить. Только сейчас она вдруг осознала весь ужас положения. Раньше Грейс беспокоилась лишь о Томасе, о том, чем может обернуться для него вздорный каприз бабки, однако теперь внезапно поняла, что в этой паутине запутались двое.

Кем бы ни был человек, сидящий теперь в карете со связанными руками, с ним обошлись несправедливо. Возможно, ему и захочется стать одним из Кавендишей с их деньгами и властью. Большинство на его месте не стали бы раздумывать. Но он заслуживал право выбора. Каждому позволено выбирать.

Грейс подняла взгляд на пленника, заставив себя посмотреть ему в лицо. Прежде она всеми силами избегала встречаться с ним глазами, но сейчас собственная трусость показалась ей отвратительной.

Должно быть, разбойник почувствовал ее взгляд, потому что тотчас повернулся. Темная прядь упала ему на лоб, зеленые, болотного оттенка, глаза потеплели.

– Вы действительно нравитесь мне больше, – шепнул он, и Грейс показалось (хотя, возможно, то была всего лишь игра фантазии), что в глубине его глаз мелькнула искорка уважения. Однако в следующий миг чары рассеялись: губы разбойника изогнулись в насмешливой и дерзкой полуулыбке. – Это комплимент, – с глубоким вздохом уточнил он.

У Грейс уже вертелся на языке ответ «Спасибо», само собой, до ужаса нелепый и неуместный, когда разбойник лениво дернул плечом и добавил:

– Впрочем, если подумать, единственное человеческое существо, что понравилось бы мне меньше нашей достопочтенной графини…

– Герцогини! – порычала ее светлость.

Грабитель смерил ее вежливо-высокомерным взглядом и снова повернулся к Грейс.

– Итак, как я уже сказал, меньше ее, – разбойник небрежно кивнул в сторону старухи, не удостоив ее даже взглядом, – мне понравился бы разве что вооруженный до зубов француз. Поэтому, полагаю, комплимент не особенно удачен, и все же, надеюсь, вы поверите в его искренность и не станете судить меня слишком строго.

Грейс старалась сдержать улыбку, но разбойник смотрел на нее с видом заговорщика, как будто все его шутки предназначались лишь ей одной. Между ними словно установилось своего рода негласное сообщничество, что наверняка еще больше разъярило и без того взбешенную герцогиню. Один взгляд в сторону ее светлости подтвердил догадку Грейс: старуха казалась чопорнее и угрюмее обычного.

Грейс снова повернулась к разбойнику, решив, что так будет безопаснее. По всем признакам, герцогиня готовилась вот-вот разразиться очередной гневной тирадой. Судя по спектаклю, разыгранному в замке прошлой ночью, старуха, одержимая мыслью вернуть давно потерянного внука, не стала бы вымещать на нем душившую ее ярость. Нетрудно было догадаться, кто станет ее мишенью.

– Как вас зовут? – спросила Грейс первое, что пришло ей в голову. Этот простой вопрос напрашивался сам собой.

– Вы хотите знать мое имя?

Грейс кивнула.

Пленник повернулся к герцогине, лицо его тотчас приняло недовольное, брюзгливое выражение.

– Забавно, что вы до сих пор не поинтересовались, как меня зовут. – Он укоризненно покачал головой. – Ну и манеры, стыдитесь. Все уважающие себя похитители знают имена своих жертв.

– Я вас не похищаю! – возмутилась герцогиня.

Наступила неловкая тишина, а затем разбойник вкрадчиво, елейным голосом произнес:

– Выходит, связанные за спиной руки – чистое недоразумение?

Компаньонка украдкой покосилась на герцогиню. Старуха не выносила насмешек, предпочитая жалить и язвить сама. Наверняка она оставит за собой последнее слово, решила Грейс. Так и вышло. Ее светлость выдержала назидательную паузу и заговорила напыщенным тоном, холодным, как голубая кровь именитых особ, уверенных в собственном превосходстве:

– Я водворяю вас на подобающее место в этом мире.

– Понимаю, – медленно проговорил пленник.

– Хорошо, – живо откликнулась герцогиня. – Значит, мы пришли к согласию. Теперь нам остается только…

– Стало быть, на подобающее место, – перебил ее разбойник. – В этом мире. – Грейс невольно затаила дыхание, неподвижно глядя ему в глаза, не в силах отвернуться или отвести взгляд. – Какая изумительная самонадеянность, – прошептал он.

Голос его звучал тихо, почти задумчиво, однако каждое слово обжигало, словно удар хлыста. Герцогиня резко отвернулась к окну, и Грейс попыталась различить в выражении ее лица хоть какой-то проблеск человечности, но, казалось, старуха нацепила жесткую, надменную маску. Наконец будничным тоном, лишенным всякого чувства, она произнесла:

– Мы почти дома.

Карета свернула на подъездную аллею, миновав то самое место, где не так давно Грейс заметила разбойника.

– Ах, дома, – откликнулся пленник, выглядывая в окно.

– Вы скоро привыкнете считать это место своим домом, – отрезала герцогиня. Теперь в ее голосе отчетливо слышались суровая властность и, главное, непререкаемость. «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Грабитель промолчал. Ему и не требовалось отвечать. Все и так знали, о чем он думает. «Никогда».

Глава 5

– Красивый дом, – заметил Джек, когда его ввели – со связанными за спиной руками – через парадный вход в Белгрейв. – Это вы занимались отделкой? – обратился он к герцогине. – Чувствуется женская рука.

Мисс Эверсли шла позади, и по тому, как она закашлялась, Джек легко угадал, что она давится от смеха.

– О, не стоит себя сдерживать, мисс Эверсли, это вредно, – бросил он через плечо. – Лучше дать себе волю.

– Сюда, – скомандовала герцогиня, делая Джеку знак следовать за ней по коридору.

– Мне следует повиноваться, мисс Эверсли? – Она не ответила, умная девочка. Но Джек был слишком взбешен, чтобы сдерживаться и осторожничать, молчание прелестной компаньонки лишь подстегнуло его дерзость. – Эй! Эй! Мисс Эверсли! Вы меня слышали?

– Ну разумеется, она вас слышала, – раздраженно буркнула герцогиня.

Джек вскинул голову, внимательно разглядывая старуху.

– Я думал, вы в восторге от знакомства со мной.

– Так и есть, – процедила сквозь зубы герцогиня.

– Хм… – Джек обернулся к мисс Эверсли, которая едва успела поравняться с ним. – Что-то я не слышу особой радости в голосе мадам. А вы, мисс Эверсли?

Мисс Эверсли перевела взгляд с него на свою госпожу и обратно, после чего произнесла:

– Вдовствующая герцогиня страстно желает принять вас в свою семью.

– Отлично сказано, мисс Эверсли, – одобрительно кивнул Джек. – Остро подмечено, а подано осторожно. – Он вновь повернулся к герцогине: – Надеюсь, вы хорошо ей платите?

На щеках старухи проступили два красных пятна, они так резко выделялись на бледной, увядшей коже, что Джек принял бы их за румяна, если бы не знал наверняка, что это краска гнева.

– Вы свободны, – сухо бросила герцогиня, не глядя на компаньонку.

– Я? – притворно изумился Джек. – Чудесно. Прикажете меня развязать?

– Не вы, она. – Старуха яростно скрипнула зубами. – Как вам хорошо известно.

Но Джек уже начал терять терпение. Запас его любезности истощился, даже обычная шутливость исчезла. Он хмуро встретил взгляд герцогини. Непокорные зеленые глаза и холодные льдисто-голубые вступили в молчаливый поединок. Когда Джек заговорил, по коже его пробежал озноб узнавания, словно когда-то в прошлом ему уже довелось пережить нечто подобное. Его плечи сами собой распрямились, глаза сузились, будто судьба вновь занесла его на континент, бросив в водоворот битвы, в самое логово врага.

– Она останется. – Разбойник, герцогиня и компаньонка замерли. После короткой паузы Джек продолжил, неотрывно глядя старухе в глаза: – Вы сами впутали ее в эту историю. Она останется до конца. – Он почти ожидал, что мисс Эверсли начнет возражать. Черт возьми, почувствовав надвигающуюся грозу, любой здравомыслящий человек бежал бы как можно дальше. Но девушка стояла совершенно неподвижно, прижав локти к бокам. – Если вы желаете говорить со мной, – тихо, но твердо добавил Джек, – мисс Эверсли пойдет с нами.

Герцогиня нетерпеливо дернула головой.

– Грейс, – свирепо рыкнула она, – живо в малиновую гостиную!

Итак, ее звали Грейс. Джек повернулся к девушке. Ее лицо побледнело, широко раскрытые глаза смотрели внимательно, изучающе.

Грейс. Красивое имя. Оно ей шло.

– Вы не хотите знать, как меня зовут? – обратился Джек к герцогине, уже устремившейся в глубину холла.

Старуха остановилась, повернула голову. Как он и ожидал.

– Мое имя Джон, – объявил он, с удовольствием наблюдая, как кровь отливает от лица герцогини. – Друзья зовут меня Джеком. – Он бросил на Грейс обольстительный взгляд из-под полуопущенных век и добавил: – Друзья. – Он мог бы поклясться, что по телу девушки пробежала дрожь, и это привело его в восторг. – А мы… – шепнул он.

Губы Грейс дрогнули и раскрылись. После секундного замешательства она произнесла:

– Что мы?

– Друзья, конечно.

– Я… я…

– Оставьте наконец в покое мою компаньонку! – взвилась герцогиня.

Джек вздохнул и сокрушенно покачал головой, не сводя глаз с мисс Эверсли.

– Она слишком деспотична, вам не кажется?

Щеки Грейс запылали. Джек никогда еще не видел такого прелестного румянца, ей-богу.

– Жаль, что я связан, – посетовал он. – Такое романтичное, многообещающее начало, учитывая близкое соседство мадам и ее кислую мину. Мне было бы намного легче запечатлеть поцелуй на вашей руке, если бы я мог освободить хотя бы одну из своих двух. – На этот раз мисс Эверсли затрепетала, Джек готов был поспорить на что угодно. – О, я мог бы поцеловать вас в губы, – прошептал он.

Наступила восхитительная тишина, но почти сразу же ее прервал чей-то грубый окрик:

– Какого дьявола?

Мисс Эверсли отпрыгнула на целый фут, а то и на все три. Обернувшись, Джек увидел разъяренного мужчину, поспешно пересекавшего холл.

– Этот человек вас преследует, Грейс?

– Нет, вовсе нет, но…

Вновь прибывший повернулся к Джеку и смерил его испепеляющим взглядом голубых глаз, чертовски похожих на глаза герцогини, только без набрякших век и морщин.

– Кто вы такой?

– А вы кто такой? – отозвался Джек, мгновенно проникнувшись необъяснимой неприязнью к незнакомцу.

– Я Уиндем, – отрывисто бросил тот. – И вы находитесь в моем доме.

Джек растерянно моргнул. Еще один родственник. Очаровательно. С каждой минутой новая семья нравилась ему все больше.

– Что ж, в таком случае я Джек Одли. Некогда служил в прославленной армии его величества, а сейчас промышляю на пыльных дорогах.

– Кто такие эти Одли? – вмешалась герцогиня, поворачивая обратно. – Вы не Одли. У вас на лице написано, кто вы на самом деле. Вас выдают нос, подбородок, да и все остальное, кроме глаз, черт побери. Они не того цвета.

– Не того цвета? – обиженно протянул Джек. – Неужели? – Он повернулся к мисс Эверсли: – Меня всегда уверяли, что дамам нравятся зеленые глаза. Значит, меня ввели в заблуждение?

– Вы Кавендиш! – проревела герцогиня. – Вы Кавендиш, и я требую ответа, почему меня не оповестили о вашем существовании.

– Какого черта тут происходит? – перебил ее Уиндем.

Джек решил, что не обязан отвечать, и насмешливо улыбнулся, оставив вопрос без внимания.

– Грейс? – Уиндем повернулся к мисс Эверсли.

Джек с интересом наблюдал за разыгрывавшейся сценой. Кажется, Грейс и Уиндема связывала дружба, но только ли? На этот счет у Джека имелись сомнения.

Мисс Эверсли, явно смущенная, нерешительно кашлянула.

– Ваша светлость, мы могли бы поговорить наедине?

– И лишить нас вашего общества? – встрял в разговор Джек. – Ну нет, это бы все испортило. – Джек и не думал шутить. Раз уж ему пришлось превратиться в пленника, остальным тоже придется забыть о свободе. И об уединении. Желая еще больше позлить герцогиню, он добавил: – После всего, что мне пришлось пережить…

– Он твой кузен, – угрюмо объявила герцогиня.

– Он разбойник, – выпалила мисс Эверсли.

– Однако, – возразил Джек и, повернувшись, показал Уиндему связанные за спиной руки, – здесь я не по собственной воле, уверяю вас.

– Вашей бабушке показалось, что она узнала его прошлой ночью, – сказала герцогу мисс Эверсли.

– Я действительно его узнала! – свирепо выкрикнула герцогиня. Джек подавил желание отшатнуться, когда она резко махнула рукой в его сторону. – Ты только взгляни на него.

Джек повернулся к герцогу, чтобы уточнить:

– Я был в маске. – В конце концов, здесь ему не в чем было себя упрекнуть.

Джек безмятежно улыбнулся, с любопытством наблюдая, как герцог оторопело провел рукой по лбу и с силой сжал ладонями виски. Казалось, его череп вот-вот треснет. Наконец он резко опустил руки и оглушительно крикнул:

– Сесил!

Джек уже собрался было отпустить какую-нибудь колкость в адрес очередного неведомого родственника, когда в холл бесшумно проскользнул лакей. По всей видимости, это и был Сесил.

– Портрет! – рявкнул Уиндем. – Моего дяди.

– Тот, который мы недавно поднимали в…

– Да. Доставьте его в гостиную. Живо!

Даже Джек удивленно приподнял брови, услышав бешеную ярость в голосе герцога.

И тут ему будто плеснули кислоты в желудок: он увидел, как мисс Эверсли положила ладонь на руку герцога.

– Томас, – тихо проговорила она, к удивлению Джека, называя Уиндема по имени, – пожалуйста, позвольте мне объяснить.

– Вы знали об этом? – вскинул голову герцог.

– Да, но…

– Прошлой ночью, – произнес он ледяным тоном. – Вы знали об этом прошлой ночью?

«Прошлой ночью?»

– Да, знала, но, Томас…

«Что такого случилось прошлой ночью?»

– Довольно, – оборвал девушку Уиндем. – Отправляйтесь в гостиную. Все вы.

Джек последовал за герцогом и, когда дверь за ними закрылась, красноречиво согнул руки в локтях.

– Вы не могли бы?.. – «Весьма учтивый, непринужденный тон», – мысленно похвалил он себя.

– Ради всего святого, – пробормотал Уиндем. Схватив золотой нож для бумаги с бюро у стены, он размашистым шагом подошел к Джеку и одним яростным движением перерезал путы, стягивавшие его запястья.

Джек взглянул на руки, желая убедиться, что операция прошла бескровно.

– Отличная работа, – шепнул он, – ни единой царапины.

– Томас, – заговорила мисс Эверсли. – Я думаю, вам действительно следует выслушать меня. Позвольте сказать вам несколько слов, прежде чем…

– Прежде чем что? – резко перебил ее Уиндем, обжигая Грейс гневным взглядом, что показалось Джеку грубым и недостойным. – Прежде чем я узнаю еще об одном давно пропавшем кузене, за голову которого королем обещана награда?

– Нет, думаю, не королем, – беззлобно заметил Джек (должен же он, в конце концов, заботиться о своей репутации). – Полагаю, меня разыскивает кое-кто из судейских. Ну, может, еще парочка викариев. – Он повернулся к герцогине и назидательно заметил: – Разбой, знаете ли, не самое безопасное ремесло.

Его легкомысленная ремарка ни у кого не вызвала улыбки, даже у бедной мисс Эверсли, которой, к несчастью, удалось навлечь на себя гнев обоих Уиндемов. По мнению Джека, совершенно незаслуженно. Джек терпеть не мог напыщенных самодуров.

– Томас, – взмолилась мисс Эверсли, и ее тон снова заставил Джека задуматься, какие же отношения связывали этих двоих. – Ваша светлость, – поправилась она, бросив смущенный взгляд на герцогиню, – вам следует кое-что знать.

– Вот именно, – огрызнулся Уиндем. – Прежде всего – кто мои истинные друзья и кому я могу доверять.

Грейс вздрогнула, как от удара, и тут Джек решил, что с него довольно.

– Советую вам, – сказал он негромко, но твердо, – разговаривать с мисс Эверсли с должным уважением.

Герцог повернулся, с изумлением глядя на Джека, и в наступившей тишине презрительно бросил:

– Прошу прощения?

В это мгновение Джек всей душой возненавидел спесивого аристократишку – от кончиков герцогских туфель до макушки.

– О, похоже, мы не привыкли, чтобы к нам обращались как к мужчине? – насмешливо поддел он Уиндема.

Воздух в гостиной мгновенно наэлектризовался, наполнился угрозой. Наверное, Джеку следовало предвидеть, что за этим последует, но он отчего-то застыл, неподвижно глядя на герцога. Лицо Уиндема исказилось от ярости. Вытянув вперед руки, он стремительно бросился на новоявленного родственника и вцепился ему в горло. Кузены пошатнулись и рухнули на ковер.

Проклиная себя за глупость, Джек попытался вывернуться, сбросить оседлавшего его противника, однако герцог с размаху заехал ему кулаком в челюсть. Древний звериный инстинкт заставил Джека напрячь живот, сжав мышцы в тугой узел. Затем одним молниеносным движением он распрямился словно пружина и боднул Уиндема головой в лицо. Характерный хруст убедил его в том, что удар вышел на славу. Воспользовавшись смятением благородной особы, Джек, не разжимая хватки, перекатился так, что оказался сверху. Дерущиеся поменялись местами.

– Только… попробуй… снова меня ударить, – прорычал Джек. Ему случалось драться в трущобах и на полях сражения, защищая свою страну и собственную жизнь, и он не привык церемониться с теми, кто первым бросался в драку.

Он выдержал удар локтем в живот и собирался ответить любезностью на любезность, двинув герцогу коленом в пах, когда в потасовку вмешалась мисс Эверсли. Она вклинилась между двумя мужчинами, нисколько не заботясь ни о приличиях, ни о собственной безопасности.

– Прекратите! Вы оба!

Джеку удалось оттолкнуть руку Уиндема прежде, чем его кулак задел щеку мисс Эверсли. Разумеется, это вышло бы нечаянно, но, случись такое, Джеку пришлось бы прикончить невежу, а подобное деяние карается смертной казнью.

– Вам должно быть стыдно! – возмущенно воскликнула Грейс, глядя на герцога в упор.

Тот лишь приподнял бровь и проговорил:

– Не хотите ли пересесть с моего э-э… – Он выразительно посмотрел на то место, где сидела мисс Эверсли – там, где ноги Уиндема соединялись с туловищем.

– О! – Она поспешно вскочила, и Джек не задумываясь бросился бы защищать ее честь, но вынужден был признаться себе, что сказал бы то же самое, если б мисс Эверсли сидела на нем. К тому же она все еще сжимала его локоть.

– Хотите позаботиться о моих ранах? – с надеждой спросил он, обволакивая ее томным взглядом завзятого сердцееда. В его огромных зеленых глазах плескалось дьявольское пламя соблазна. Эти глаза искушали, смущали, молили о любви. Даже самая бесчувственная из женщин услышала бы их зов: «Ты нужна мне как воздух. Один лишь твой знак, и я оставлю всех прочих женщин и безвольно паду к твоим ногам. Возможно, даже стану безобразно богатым и, если захочешь, добьюсь титула и власти, довольно одного твоего слова, одного небрежного взмаха руки».

Этот прием всегда действовал безотказно. Но на этот раз подвел.

– У вас нет никаких ран, – сердито воскликнула мисс Эверсли, отталкивая Джека. Она оглянулась на Уиндема, который успел подняться на ноги и встать рядом. – Как и у вас, – добавила она.

Джек как раз собирался отпустить замечание насчет «молока сердечных чувств»[2]*, но тут герцогиня выступила вперед и шлепнула внука (того, чье законное происхождение не подлежало сомнению) по плечу.

– Немедленно извинись! – потребовала она. – Он гость в нашем доме.

«Гость». Джек был искренне тронут.

– В моем доме, – огрызнулся герцог.

Джек с интересом посмотрел на старуху. Вряд ли она спустит внуку подобную дерзость.

– Он твой двоюродный брат, – жестко проговорила она. – Надо думать, ты с радостью примешь его в лоно семьи, учитывая, как мало у нас близкой родни.

О да, радость из герцога «била фонтаном».

– Может, кто-то потрудится объяснить мне, – процедил сквозь зубы Уиндем, – как этот человек оказался у меня в гостиной?

Джек подождал, не предложит ли объяснение герцогиня или мисс Эверсли, и, поскольку обе предпочли промолчать, заговорил сам:

– Она похитила меня. – Он пожал плечами, кивнув в сторону почтенной леди.

Уиндем медленно повернулся к бабушке.

– Вы похитили его. – Лишенный всякого выражения голос герцога звучал до странности отстраненно, в нем не было ни удивления, ни недоверия.

– Разумеется, – отозвалась старуха, надменно вздернув подбородок. – И не задумываясь сделала бы это снова.

– Это правда, – подтвердила мисс Эверсли. А затем, к восторгу Джека, смущенно взглянула на него и добавила: – Простите.

– Не стоит извинений, – великодушно отмахнулся Джек.

Однако герцог, похоже, не находил в случившемся ничего забавного. Он выглядел до того взбешенным, что бедная мисс Эверсли начала оправдываться.

– Мадам похитила его! – воскликнула она, но Уиндем не удостоил ее даже взглядом. Этот напыщенный фат начинал по-настоящему раздражать Джека. – Герцогиня вынудила меня принять в этом участие, – пробормотала Грейс.

Мисс Эверсли определенно с каждой минутой нравилась Джеку все больше.

– Я узнала его прошлой ночью, – заявила старуха.

Уиндем недоверчиво нахмурился:

– В темноте?

– Даже несмотря на маску, – с гордостью подтвердила герцогиня. – Он точная копия своего отца. У него совершенно тот же голос, тот же смех.

Самому Джеку этот довод не показался особенно убедительным, однако ему было любопытно, что скажет герцог.

– Бабушка, – начал тот, обнаруживая, как нехотя признал Джек, поистине ангельское терпение, – я понимаю, что вы до сих пор скорбите по сыну…

– По твоему дяде, – оборвала его герцогиня.

– По моему дяде. – Уиндем откашлялся, прочищая горло. – Но прошло тридцать лет после его смерти.

– Двадцать девять, – буркнула старуха.

– Это долгий срок, – заметил Уиндем. – Воспоминания стираются.

– Ко мне это не относится, – высокомерно возразила герцогиня. – И, разумеется, я отлично помню все, что связано с Джоном. А вот о твоем отце я бы с удовольствием забыла вовсе…

– В этом мы с вами сходимся, – перебил бабушку герцог, оставив Джека в недоумении: чем так досадил обоим покойный родственник?

Хмурый Уиндем выглядел так, словно все еще выискивал, кого бы задушить (Джек поставил бы все свои деньги на герцогиню, поскольку уже имел удовольствие видеть обоих в деле). Тут Уиндем повернулся и издал пронзительный вопль:

– Сесил!

– Ваша светлость! – послышался голос из коридора. Джек увидел, как двое лакеев сражаются с огромным портретом, пытаясь развернуть его и протащить в комнату.

– Поставьте картину где-нибудь тут, – отрывисто приказал герцог, сопроводив слова нетерпеливым жестом.

Лакеи, кряхтя, повиновались. Едва не опрокинув высокий пузатый предмет – Джек решил, что это, должно быть, безумно дорогая китайская ваза, – они нашли наконец свободное место у стены и медленно опустили портрет на пол.

Джек шагнул к картине. Остальные тоже невольно подались вперед. И мисс Эверсли первая потрясенно воскликнула:

– О Господи!

Это был он. Конечно, это не мог быть он, потому что изображенный на портрете Джон Кавендиш скончался почти тридцать лет назад, но, Боже милосердный, мужчина, стоявший сейчас перед Грейс, был точной его копией.

Грейс так широко раскрыла глаза, что стало больно. Ошеломленная, она переводила взгляд с мистера Одли на портрет, и снова на мистера Одли, и снова на картину…

– Думаю, теперь все со мной согласятся, – самодовольно усмехнулась герцогиня.

Томас посмотрел на мистера Одли с ужасом, точно на привидение.

– Кто вы? – выдохнул он.

Но даже мистер Одли, казалось, потерял дар речи. Он стоял, неподвижно глядя на портрет. Лицо его побелело, губы приоткрылись, плечи безвольно поникли.

Грейс затаила дыхание. Вот сейчас разбойник очнется от оцепенения и заговорит, признается всем в том, что уже поведал ей минувшей ночью.

«Я не ношу имя Кавендиш. Хотя когда-то носил».

– Меня зовут, – запинаясь, проговорил мистер Одли, – мое имя… – Он замолчал, судорожно сглотнул и продолжил дрогнувшим голосом: – Мое полное имя – Джон Ролло Кавендиш-Одли.

– Кто ваши родители? – прошептал Томас.

Мистер Одли (мистер Кавендиш-Одли) не ответил.

– Кто ваш отец? – Теперь голос Томаса звучал громче и настойчивее.

– А кто он, по-вашему, черт побери? – огрызнулся мистер Одли.

Сердце Грейс глухо заколотилось о ребра. Глядя на Томаса, мертвенно-бледного, с трясущимися руками, она почувствовала себя предательницей. Ведь она могла сказать ему. Могла предупредить.

Но она струсила.

– Ваши родители, – голос Томаса упал до еле слышного шепота, – были женаты?

– На что вы намекаете? – вскинулся мистер Одли, и Грейс на мгновение испугалась, что мужчины снова пустят в ход кулаки. Мистер Одли напоминал запертого в клетку зверя, которого теснота и тычки рогатиной довели до бешеного исступления.

– Пожалуйста, – взмолилась Грейс, снова бросаясь между кузенами. – Он не знает, – взволнованно заговорила она. Мистер Одли не мог знать, что означает его появление на свет в законном браке, но Томас знал. Герцог застыл как изваяние, и Грейс показалось, что он вот-вот грохнется на пол. Она в отчаянии всплеснула руками, ее взгляд метнулся от Томаса к герцогине. – Кто-то должен объяснить мистеру Одли…

– Кавендишу! – прорычала старуха.

– Мистеру Кавендишу-Одли, – быстро произнесла Грейс, не зная, как обратиться к разбойнику, не оскорбив никого из присутствующих. – Кто-то должен сказать ему, что… что…

Грейс беспомощно оглянулась на остальных, ожидая, что кто-то закончит за нее фразу. Конечно, ей не следовало вмешиваться в чужие семейные дела. Она, единственная из всех в гостиной, не принадлежала к роду Кавендишей. Так почему же именно ей приходится пускаться в объяснения?

Грейс посмотрела на мистера Одли, стараясь не думать о его сходстве с портретом, и поспешно выпалила:

– Ваш отец – мужчина с портрета, то есть… при условии, что он действительно ваш отец… приходился братом отцу его светлости… старшим братом.

Никто не произнес ни слова. Грейс нерешительно откашлялась.

– Поэтому если… если ваши родители в самом деле состояли в законном браке…

– Состояли, – едва не зарычал мистер Одли.

– Ну да, безусловно. То есть я хотела сказать, не безусловно, но…

– Она хотела сказать, – резко перебил ее Томас, – что если вы действительно законный отпрыск Джона Кавендиша, то вы истинный герцог Уиндем.

Наконец-то прозвучали слова, которые Грейс не осмеливалась произнести. Ужасная правда. Или, скорее, то, что вполне могло оказаться правдой. И все, даже старая герцогиня, потерянно молчали. Двое мужчин – два герцога, подумала Грейс, едва сдерживая рвущийся наружу истерический смех, – обменялись долгим тяжелым взглядом, будто оценивая друг друга, затем мистер Одли вытянул вперед руку. Рука его дрожала, как у герцогини, когда та искала, на что бы опереться; наконец пальцы нашарили спинку стула и вцепились в нее. Мистер Одли сел, ноги у него подкашивались.

– Нет. – Он мотнул головой. – Нет.

– Вы останетесь здесь, – провозгласила герцогиня, – пока это дело не будет улажено к моему удовольствию.

– Нет, – заметно увереннее возразил мистер Одли. – Не останусь.

– Еще как останетесь! – пригрозила герцогиня. – А если заупрямитесь, я сдам вас властям как вора, ведь вы и есть вор.

– Вы этого не сделаете! – выпалила Грейс и поспешно повернулась к мистеру Одли: – Она ни за что на это не решится. Ведь она верит, что вы ее внук.

– Замолчите! – взревела герцогиня. – Не знаю, что вы о себе возомнили, мисс Эверсли, но вы не член семьи и вам здесь делать нечего.

Мистер Одли поднялся. Заметив его безукоризненную выправку и гордую осанку, Грейс впервые разглядела в разбойнике черты бывшего военного (он ведь говорил, что был армейским капитаном). Когда Одли заговорил, в его отрывистой властной манере речи, к удивлению Грейс, не было и намека на прежнюю ленивую медлительность.

– Не смейте впредь обращаться к мисс Эверсли в подобном тоне.

Грейс ощутила внезапный прилив благодарности к мистеру Одли. Конечно, Томас не раз вступался за нее перед герцогиней и с давних пор считался ее защитником. Но сейчас… все было иначе.

Грейс не прислушивалась к словам. Сердце подсказывало ей, что мистер Одли говорит искренне. Этого было достаточно. Она смущенно посмотрела в лицо мистеру Одли, взгляд ее задержался на его губах. От нахлынувших воспоминаний у нее запылали щеки. Прикосновение его губ, поцелуй, его теплое дыхание… волна облегчения и горечь разочарования, оттого что поцелуй прервался… первый порыв оттолкнуть разбойника и непостижимое желание продлить поцелуй.

Воцарилась гробовая тишина. В абсолютном безмолвии, казалось, было слышно, как брови герцогини медленно поползли вверх. Похолодевшая Грейс почувствовала, что у нее трясутся руки, как вдруг раздался гневный окрик старухи:

– Я твоя бабушка!

– Это еще нужно доказать, – решительно возразил Джек.

Рот Грейс удивленно приоткрылся. Происхождение мистера Одли ни у кого не вызывало сомнений. Неопровержимое доказательство стояло прислоненным к стене гостиной.

– Что? – взорвался Томас. – Вы не думаете, что Джон Кавендиш ваш отец? Вы это хотите сказать?

Мистер Одли безразлично пожал плечами, и в это самое мгновение выражение непреклонной решимости в его глазах исчезло. Он снова превратился в разбойника с большой дороги, бесшабашного, сумасбродного, способного на любую каверзу.

– Если честно, – признался он, – я вовсе не уверен, что членство в вашем прелестном маленьком клубе сулит мне большую выгоду.

– У вас нет выбора, – отрезала герцогиня.

– Такая любящая, – вздохнул мистер Одли, – такая заботливая и чуткая, какой и должна быть настоящая бабушка.

Грейс прижала ладонь к губам, но не смогла сдержать душивший ее смех. Смех неуместный, больше того – неприличный, предательски подступал к горлу.

Лицо герцогини побагровело, губы сжались в одну тонкую линию, от носа ко рту пролегли гневные складки. Даже Томасу никогда не удавалось так распалить старуху, а видит Бог, он старался не жалея сил.

Грейс перевела взгляд на Томаса. Из всех троих его положение было самым шатким, прямо скажем, незавидным. Герцог выглядел измученным и растерянным. Взбешенным и одновременно… готовым расхохотаться.

– Ваша светлость… – нерешительно произнесла Грейс. Она не знала, что сказать Томасу, нужные слова не приходили в голову. Возможно, в таких случаях и не стоит ничего говорить, но затянувшееся молчание было слишком тягостным.

Томас даже не взглянул в ее сторону, однако Грейс поняла, что он ее слышал. Плечи его ссутулились еще больше, по телу пробежала дрожь, из груди вырвался шумный вздох. И тут герцогиня (ее светлость не отличалась тактом и деликатностью, предпочитая идти напролом) нетерпеливо окликнула внука, словно подзывая собаку.

– Помолчите, – огрызнулся Томас.

Грейс хотелось погладить его по плечу, ободрить. Они считались друзьями, но их всегда разделяло слишком много условностей, ведь Томас стоял неизмеримо выше ее по положению. Теперь же к беспомощности Грейс примешивалось чувство стыда. Она не могла не думать о другом мужчине. О том, кто запросто мог лишить Томаса титула и имени.

Ей оставалось лишь молча ждать, ненавидя себя за малодушие.

– Вам следует остаться, – обратился Томас к мистеру Одли. – Мы должны… – Томас закашлялся, и Грейс затаила дыхание, – мы должны в этом разобраться.

Все замерли, ожидая ответа мистера Одли. Тот не торопился. Казалось, он изучает, оценивает герцога. Неужели он не видит, каких усилий стоит Томасу поддерживать вежливый, любезный тон? Конечно, он все понимает и не станет упрямиться, твердила про себя Грейс. Ей страстно хотелось, чтобы мистер Одли проявил благородство. Этот человек поцеловал ее. Он храбро встал на ее защиту. Так почему бы ему не оказаться истинным рыцарем? Или она требует от судьбы слишком многого?

Глава 6

Джек всегда гордился своей способностью находить смешное в любой ситуации, но, стоя в гостиной замка Белгрейв – точнее, в одной из гостиных, поскольку там их было великое множество, – он не мог выдавить из себя даже жалкой улыбки. Суровая реальность отбила у него всякое желание шутить.

Джек шесть лет прослужил офицером в армии его величества, и если годы походной жизни и сражений чему-то его и научили, так это тому, что судьба в любой момент готова сделать неожиданный поворот. Один неверный шаг, одна пропущенная мелочь, и можно потерять целый полк. Но, обосновавшись в Англии, Джек благополучно забыл об этом. Его жизнь превратилась в череду мелких стычек, которым было далеко до настоящего боя, ему нередко приходилось принимать решения, но все они были пустяковыми. Став разбойником, Джек ступил на опасную тропу, его ремесло напоминало дерзкий танец в двух шагах от петли палача, зато отвечать ему приходилось лишь за себя одного. От его решений не зависела чья-то жизнь или хотя бы даже чье-то жалованье.

Грабить кареты оказалось легче легкого. Для человека, получившего отменное образование и не желавшего подчиняться правилам, разбой стал увлекательной игрой. И кто бы мог подумать, что одно случайное решение – из Линкольншира Джек отправился на север, а не на юг – способно вызвать столь разрушительные последствия? Потому что одно было ясно: беспечной бродячей жизни Джека пришел конец. Конечно, Уиндем с радостью отпустил бы новоявленного кузена на все четыре стороны, но герцогиня, похоже, не собиралась так легко сдаваться. Несмотря на заверения мисс Эверсли, Джек подозревал, что старая перечница способна зайти весьма далеко, чтобы удержать при себе предполагаемого внука. Может, она и не сдала бы его властям, но уж точно оповестила бы всю округу, что ее давно потерянный внучек шатается по дорогам и грабит экипажи. А это чертовски осложнило бы Джеку жизнь.

Но если он действительно герцог Уиндем…

Тогда да поможет Бог всем им.

У Джека появилась робкая надежда, что тетя ему солгала. Никто не желал, чтобы безвестный чужак вдруг вознесся так высоко. И меньше всего он сам.

– Не мог бы кто-нибудь мне объяснить… – Джек набрал в грудь побольше воздуха и замолчал, сжав пальцами виски. Казалось, целый пехотный батальон прошелся по его голове. – Не мог бы кто-нибудь рассказать мне поподробнее о семейном древе? – Разве не должен был хоть кто-то знать, что отцу предстояло унаследовать герцогство? Тетушка Мэри? Мать? Сам Джек?

– У меня было трое сыновей, – решительно заговорила старуха. – Старший – Чарлз, средний – Джон, и младший – Реджинальд. Твой отец уехал в Ирландию сразу после того, как Реджинальд женился… – рот герцогини скривился, лицо приняло неприязненное выражение, – на его матери. – Старуха кивком указала на Уиндема.

– Она из городского сословия, – пояснил Уиндем голосом, лишенным всякого выражения. – Ее отец владел фабриками. Множеством фабрик. – Уиндем едва заметно дернул бровью. – Теперь они принадлежат нам.

Герцогиня поджала губы, недовольная тем, что ее перебили.

– Нас известили о кончине твоего отца в июле 1790 года.

Джек коротко кивнул. Время смерти совпадало.

– Через год мой муж и старший сын умерли от лихорадки. Меня болезнь обошла стороной. Младший сын к тому времени уже не жил в Белгрейве, так что он тоже уцелел. Чарлз так и не успел жениться, а о семье Джона мы ничего не знали. Считалось, что Джон умер, не оставив наследников. Так Реджинальд стал герцогом. – Старуха помолчала, ничем не выдавая своих чувств. – Никто не мог предположить, что так случится.

Все посмотрели на Уиндема. Тот промолчал.

– Я остаюсь, – тихо произнес Джек. Похоже, выбирать ему не приходилось. Вдобавок не мешало выведать побольше об отце. Человеку следует знать свои корни. Так всегда говорил дядя Уильям. Кто знает, может, этим он пытался дать понять Джеку, что заранее прощает его? На случай, если когда-нибудь Джек захочет стать Кавендишем. Конечно, дядя Уильям никогда не был знаком с этими Кавендишами. А если бы был, то, возможно, крепко бы подумал, прежде чем давать племяннику совет.

– Весьма благоразумно с твоей стороны, – отметила герцогиня, хлопнув в ладоши. – Итак, мы…

– Но прежде, – перебил ее Джек, – я должен вернуться в гостиницу и забрать свои вещи. – Он обвел глазами роскошную гостиную и весело усмехнулся. – Пусть и довольно скромные.

– Глупости, – отмахнулась герцогиня. – Ты получишь новую одежду. – Она брезгливо оглядела дорожный костюм внука. – И, позволю себе заметить, гораздо лучшего качества.

– Я не спрашивал у вас разрешения, – бросил Джек беспечным, непринужденным тоном. Он давно приучил себя не показывать гнева. Сердитый человек всегда уязвим.

– И тем не ме…

– Кроме того, – добавил Джек, не желая больше слышать голос старухи, – я должен объясниться с моими компаньонами. – Он перевел взгляд на Уиндема и сухо заметил: – Я не намерен раскрывать им правду. – Герцог, чего доброго, мог решить, что Джек собрался распустить слухи по всей округе.

– Не вздумай сбежать, – напутствовала его герцогиня. – Поверь, ты об этом пожалеешь.

– Вам едва ли стоит волноваться, – с ледяной вежливостью возразил Уиндем. – Кому придет в голову бежать, когда речь идет о герцогстве?

Джек яростно стиснул зубы, но усилием воли заставил себя промолчать. День и без того выдался скверный, довольно было и одной драки. И тут – вот дьявольщина! – герцог отрывисто бросил:

– Я составлю вам компанию.

Вот черт! Только этого не хватало! Джек резко обернулся к Уиндему и, недоверчиво вскинув брови, смерил его долим взглядом.

– Мне следует опасаться за собственную жизнь? – небрежно осведомился он.

Лицо Уиндема словно окаменело, и Джек, приученный не упускать ни единой мелочи, заметил, что руки герцога сжались в кулаки. Стало быть, Уиндем почувствовал себя оскорбленным. Однако Джека это нисколько не заботило, тем более что у него на горле чернели кровоподтеки, оставленные пальцами его светлости.

Джек повернулся к мисс Эверсли, выбрав из своего арсенала самую скромную и кроткую улыбку:

– Я представляю серьезную угрозу для герцога, из-за меня он может лишиться всего, даже имени. Любой разумный человек на моем месте подумал бы о собственной безопасности.

– Нет, вы ошибаетесь! – воскликнула мисс Эверсли. – Вы неверно судите о нем. Герцог… – Она запнулась и в ужасе глянулась на Уиндема, в воздухе повисло неловкое молчание. Но затем храбрая девочка решительно вскинула голову. – Он самый благородный человек из всех, кого я знаю, – с жаром заключила она. – Вам нечего опасаться.

Глядя на ее раскрасневшиеся щеки, Джек заметно приуныл. Неужели между мисс Эверсли и герцогом что-то есть? Они живут в одном доме, точнее, в замке, в обществе озлобленной, сварливой старухи. И хотя герцогиню никак нельзя назвать дряхлой и немощной, это вовсе не означает, что молодые люди не нашли бы возможности затеять флирт у нее под носом.

Он прищурился, разглядывая мисс Эверсли. Его взгляд медленно скользнул по ее губам. Джек сам себе удивился, когда поцеловал девушку минувшей ночью. Он вовсе не собирался этого делать. Прежде, останавливая кареты, он никогда не позволял себе ничего подобного. Но в ту минуту ему показалось совершенно естественным взять прелестную незнакомку за подбородок, наклониться и прижаться губами к ее губам.

Поцелуй был легким и мимолетным, однако при воспоминании о нем у Джека перехватило дыхание. Он только сейчас вдруг понял, как сильно ему хочется продолжения.

Джек повернулся к Уиндему. Должно быть, в выражении его лица явственно проглядывали ревность и неприязнь, потому что новоявленный кузен заметил с холодной усмешкой:

– Уверяю вас, какие бы бешеные страсти ни бурлили во мне, я не намерен им уступать.

– Вы говорите чудовищные вещи, – ахнула мисс Эверсли.

– Что ж, по крайней мере сказано искренне, – признал Джек. Ему не нравился этот человек, заносчивый и надменный, сызмальства привыкший повелевать и явно считавший окружающий мир своими законными владениями. Но Джек всегда уважал честность, даже в противнике.

Разбойник и герцог обменялись долгим взглядом, словно заключили молчаливое соглашение. Они не обязаны становиться друзьями. Не требовалось даже выказывать дружелюбие. Однако они будут честны друг с другом.

Джека это вполне устраивало.

По подсчетам Грейс, мужчины должны были вернуться часа через полтора-два самое большее. Ей не слишком часто доводилось ездить верхом, так что точно определить скорость она не могла, но, даже по самым скромным оценкам, двое всадников сумели бы добраться до почтовой гостиницы меньше чем за час. Еще какое-то время потребуется мистеру Одли, чтобы собрать вещи. Наверное, с этим он справится довольно быстро. А потом…

– Отойдите от окна, – раздраженно проворчала герцогиня.

Грейс сердито закусила губу, но, прежде чем повернуться, успела принять обычный безмятежный вид.

– Займитесь лучше делом, – буркнула старуха.

Грейс недоуменно обвела глазами комнату, пытаясь угадать, что от нее требуется. Герцогине нередко приходили на ум самые неожиданные идеи, и Грейс терпеть не могла, когда приходилось угадывать ее желания.

– Может, вы хотите, чтобы я вам почитала? – предложила она. Чтение было самой приятной из ее обязанностей. Они как раз недавно начали читать «Гордость и предубеждение». Грейс наслаждалась книгой, а ее светлость делала вид, что скучает.

Герцогиня фыркнула. Это означало «нет». Грейс в совершенстве освоила этот необычный язык. Хотя и не особенно гордилась своими успехами.

– Я могла бы написать письмо, – не сдавалась Грейс. – Вы, кажется, собирались ответить на послание вашей сестры?

– Я и сама отлично справляюсь с почтой, – огрызнулась герцогиня, хотя обе знали, что орфография у нее ужасающая. Грейс вечно приходилось переписывать заново все ее письма, прежде чем отправить.

Грейс глубоко вдохнула, а затем медленно выдохнула, ощутив легкую дрожь. У нее не было сил распутывать мудреные головоломки, которые так любила ее светлость. Только не в этот день.

– Мне жарко, – объявила герцогиня.

Грейс не ответила. Она надеялась, что этим все и закончится, однако старуха взяла с ближайшего столика какую-то безделушку. Веер, с ужасом поняла Грейс, когда герцогиня резким движением раскрыла планки.

«О, пожалуйста, только не это. Только не сейчас».

Старуха повертела веер в руках, разглядывая яркий, черный с золотом, китайский узор на лазурном фоне. Затем одним хлопком сложила и вытянула перед собой, словно жезл.

– Вы могли бы хоть немного смягчить духоту.

Грейс не двинулась с места. Ее скрытый бунт длился одно лишь короткое мгновение, не дольше секунды, – это был единственно возможный способ выразить свое возмущение. Грейс не смела отказать герцогине, как не смела обнаружить охватившее ее отвращение. Но она могла себе позволить выдержать паузу. Паузу достаточно длинную, чтобы герцогиня недоуменно нахмурилась. А затем, разумеется, Грейс взяла в руки веер.

– Я нахожу воздух в комнате довольно свежим, – заметила она, заняв место рядом с герцогиней.

– Это потому, что вы разгоняете его веером.

Грейс вгляделась в сморщенное лицо старухи. Прожитые годы оставили на коже линии и борозды, часть морщин говорила о преклонном возрасте. Но только не жесткие складки в углах губ, придававшие лицу герцогини вечно недовольное, угрюмое выражение. Что же случилось с этой женщиной? Откуда эта горькая гримаса? Возможно, смерть детей ожесточила ее? Или утраченная молодость? А может, герцогиня родилась с этой кислой, брюзгливой миной?

– Что вы думаете о моем новом внуке? – буркнула вдруг старуха.

Грейс на мгновение оцепенела, однако быстро овладела собой и продолжила обмахивать герцогиню веером.

– Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы составить какое-то мнение, – осторожно ответила она.

– Глупости, – бросила герцогиня, глядя прямо перед собой. – Первое впечатление самое верное. Вам это отлично известно. А иначе что бы вам помешало выйти замуж за этого омерзительного коротышку, вашего кузена?

Грейс подумала о Майлсе, прочно обосновавшемся в доме ее родителей. Приходилось признать, что герцогиня зачастую высказывает вполне здравые суждения.

– Вам наверняка есть что сказать, мисс Эверсли.

Веер трижды поднялся и опустился, прежде чем Грейс решилась заговорить.

– Кажется, у него редкое чувство юмора и непотопляемое жизнелюбие.

– Непотопляемое, – повторила герцогиня медленно, будто пробуя слово на вкус. – Вполне подходящее определение. Никогда не задумывалась над этим, но сказано верно. – В устах герцогини это прозвучало почти как похвала. – Мальчик во всем похож на отца.

Грейс переложила веер из одной руки в другую, пробормотав:

– Вот как?

– О да. Хотя если бы его отец обладал этой самой… непотопляемостью в большей мере, нам не пришлось бы сейчас расхлебывать последствия, не так ли?

Грейс поперхнулась от неожиданности.

– Простите, мадам. Мне следовало более тщательно подбирать слова.

Герцогиня не потрудилась принять извинения.

– Он такой же ветреный и легкомысленный, как отец. Мой Джон вообще не способен был сохранять серьезность. Так и сыпал колкостями. Язык у него был острый как бритва.

– Я бы не сказала, что мистер Одли отличается язвительностью, – заметила Грейс. – Его шутки скорее забавны.

– Его имя не Одли, и, разумеется, его остроты разят наповал, – презрительно фыркнула герцогиня. – Вы слишком очарованы им, чтобы это заметить.

– Я вовсе не очарована, – запротестовала Грейс.

– Очарованы, не спорьте. Мой внук способен вскружить голову любой девице. Он настоящий красавец. Если не считать цвета глаз.

– На самом деле, – заговорила Грейс, – мне просто немного не по себе. День выдался на редкость утомительный. Да и ночь тоже.

Герцогиня нетерпеливо дернула плечом.

– Об остроумии моего сына ходили легенды, – заявила она, возвращая разговор к интересующей ее теме. – Не сомневаюсь, вы не уловили бы его тонкой иронии, но только потому, что он был слишком умен. Лишь человек блистательного ума способен нанести оскорбление так, чтобы униженный этого даже не заметил.

Грейс не находила в этом ничего забавного.

– Тогда какой же смысл это делать?

Старуха недоуменно заморгала.

– Что делать?

– Оскорблять. – Грейс снова сменила руку и, продолжая махать веером, тряхнула свободной кистью, чтобы разогнать кровь в онемевших пальцах. – Я хотела сказать, – поправилась она, хорошо понимая, что герцогиня только и ждет повода съязвить. – Какой смысл оскорблять кого-то и при этом стараться, чтобы он этого не заметил?

Герцогиня раздраженно закатила глаза.

– Подобные вещи питают самолюбие, мисс Эверсли. Впрочем, я и не ожидала, что вы поймете.

– Нет, – тихо отозвалась Грейс. – Я не понимаю.

– Вы не представляете, что значит остро чувствовать свое превосходство. – Герцогиня поджала губы и, слегка вытянув шею, покачала головой. – Откуда вам знать. – Презрительная фраза, брошенная герцогиней, звучала оскорбительно, только почтенная вдова, похоже, этого не понимала. Была в этом некая горькая ирония. – Мы живем в интересное время, мисс Эверсли, – изрекла старуха.

Грейс молча кивнула, повернув голову так, чтобы герцогиня, если бы ей вдруг вздумалось бросить взгляд в сторону компаньонки, не заметила ее слез. Родители Грейс всегда мечтали посмотреть мир, и хотя их скудных средств не хватало на путешествия, в доме Эверсли хранилось множество географических карт и книг о дальних странах. Отчетливо, будто это случилось вчера, Грейс вспомнила, как сидела как-то вечером с родителями у очага – все трое увлеченно читали, каждый свое, как вдруг отец оторвался от книги и воскликнул: «Ну разве это не удивительно? Оказывается, в Китае, если хотят кого-то оскорбить, говорят: "Чтоб ты жил в интересное время"».

Грейс украдкой сморгнула слезы, не зная, плакать или смеяться.

– Довольно, мисс Эверсли, – внезапно приказала герцогиня. – Мне уже не так душно.

Сложив веер, Грейс направилась к дальнему столику – удобный предлог, чтобы бросить взгляд в окно. Сумерки еще только начинали сгущаться, и подъездная аллея отлично просматривалась. Грейс и сама не понимала, отчего ей так не терпится увидеть Томаса и мистера Одли. Возможно, просто хотелось убедиться, что за время поездки мужчины не убили друг друга. Хоть герцог и окружил себя колючей броней иронии, Грейс совсем не понравилось выражение его глаз. И она никогда не видела, чтобы Томас на кого-то бросался. Он вел себя как настоящий дикарь, когда в бешенстве накинулся на новоявленного кузена. Если бы мистер Одли сам не был отъявленным драчуном, Томас наверняка покалечил бы его.

– Думаете, пойдет дождь, мисс Эверсли?

Грейс резко отвернулась от окна.

– Нет.

– Ветер усиливается.

– Да.

Подождав, пока герцогиня отвлечется на какую-то безделушку на туалетном столике, Грейс снова выглянула в окно. Разумеется, стоило ей это сделать, как тотчас раздался скрипучий голос герцогини:

– Надеюсь, дождь все же пойдет.

Грейс замерла, застигнутая врасплох. Затем медленно повернулась.

– Что, простите?

– Надеюсь, будет дождь, – повторила старуха будничным тоном, словно накликивать непогоду, когда двое джентльменов отправились на верховую прогулку, было обычным делом.

– Они вымокнут до нитки, – проронила Грейс.

– Это заставит их оценить друг друга, присмотреться внимательнее, что им все равно пришлось бы сделать рано или поздно. К тому же мой Джон ничего не имел против поездок верхом под дождем, он даже любил такие прогулки.

– Это вовсе не значит, что мистер…

– Кавендиш, – встряла герцогиня.

Грейс глотнула и задержала дыхание, пытаясь побороть раздражение.

– Как бы он ни называл себя, не думаю, что он должен любить верховые прогулки под дождем только потому, что его отец любил. Большинство их терпеть не может.

Похоже, герцогиню не слишком занимал этот вопрос, и все же она нехотя согласилась:

– Я ничего не знаю о его матери, это верно. Дурная кровь. Мало ли что он унаследовал от этой женщины.

– Не желаете ли чаю, мадам? – предложила Грейс. – Я могла бы вызвать горничную.

– Что мы о ней знаем, в конце концов? Почти наверняка она ирландка, а значит, ожидать можно чего угодно, они все чудовища.

– Ветер совсем разбушевался, – заметила Грейс. – Боюсь, вы продрогнете.

– Он хоть сказал, как ее зовут?

– Нет. – Грейс обреченно вздохнула: прямые вопросы не позволяли уклониться от разговора или хотя бы притвориться, что не участвуешь в нем.

– О Боже. – Герцогиня вздрогнула, в глазах ее вспыхнул ужас. – А вдруг она католичка?

– Мне доводилось встречать нескольких католиков, – вскользь заметила Грейс, когда стало ясно, что избежать неприятного разговора не удастся. – И, как ни странно, – добавила она шепотом, – ни у одного из них не было рогов.

– Что вы сказали?

– Что почти ничего не знаю о католической вере, – отозвалась Грейс. Она нередко адресовала свои реплики окнам или стенам, и не без причины.

Герцогиня издала невнятный звук, значение которого Грейс не смогла угадать. Нечто среднее между вздохом и презрительным фырканьем. Должно быть, все же это было фырканье, потому что затем старуха многозначительно добавила:

– Придется нам об этом позаботиться. – Она наклонилась вперед, рассеянно ущипнула себя за переносицу и, грозно сверкнув глазами, изрекла: – Пожалуй, мне следует поговорить с архиепископом.

– Это будет сложно? – спросила Грейс.

Старуха с отвращением скривилась и покачала головой:

– Это ничтожный человечишка, который вечно строит из себя бог знает что.

Грейс взволнованно подалась вперед. Ей показалось, что далеко впереди что-то движется.

– Одному Богу известно, что он потребует взамен, – пробормотала герцогиня. – Пожалуй, придется позволить ему переночевать в парадной спальне, только для того, чтобы он мог потом говорить, что спал на простынях королевы Елизаветы.

На подъездной аллее показались двое всадников.

– Они вернулись, – сказала Грейс и в который раз за вечер задумалась, какую роль ей предстояло сыграть в готовящейся драме.

В семье Кавендиш она была чужой, герцогиня сказала правду. Хотя в замке Грейс занимала особое положение, стоя ступенькой выше прислуги, ее никогда не посвящали в семейные дела. Откровенно говоря, Грейс и не стремилась ввязываться в дрязги между бабушкой и внуком. Герцогиня превращалась в сущую мегеру, когда оказывались затронуты интересы династии, а в Томаса точно дьявол вселялся, стоило ему сцепиться с бабкой.

Ей следовало извиниться и уйти. Не важно, что мистер Одли настаивал на ее присутствии. Грейс не отличалась любовью к интригам и вдобавок хорошо знала свое место, ей вовсе не улыбалось оказаться в самой гуще семейной склоки.

Она твердила себе, что пора исчезнуть, отвернуться от окна и попрощаться с герцогиней, сказав, что оставляет мадам наедине с внуками, и всякий раз не могла заставить себя сдвинуться с места.

Грейс так и слышала – вернее сказать, чувствовала – голос мистера Одли: «Она останется».

Значит, она была нужна ему? Может быть. Ведь мистер Одли ничего не знал об Уиндемах, ни об истории их рода, ни о холодной настороженности и неприязни, опутывавших весь дом, словно отвратительная липкая паутина. Нелепо было ожидать, что мистер Одли, едва появившись в доме, сумеет тотчас взять штурвал в свои руки. Нет, не так скоро, прежде ему предстояло изучить фарватер.

Грейс зябко обхватила себя руками за плечи, наблюдая, как мужчины спешиваются на подъездной аллее. Было странно и непривычно чувствовать себя кому-то нужной. Томасу нравилось повторять, что Грейс нужна ему, но он лукавил, и оба отлично это сознавали. Герцог всегда мог нанять другую компаньонку, которая сносила бы капризы его бабушки. Сам же Томас не нуждался ни в ком и ни в чем. Он был на редкость замкнутым и вполне довольствовался собственным обществом. Если самоуверенному, надменному герцогу Уиндему и было что-то нужно, то разве что редкие булавочные уколы, от которых звонко лопались мыльные пузыри его тщеславия. Он и сам это знал, что несколько смягчало его невыносимый характер. Томас никогда не заговаривал о подобных вещах, но Грейс хорошо понимала, на чем держится их дружба. Должно быть, скромная компаньонка единственная во всем Линкольншире не кланялась властительному герцогу, не лебезила и не расшаркивалась перед ним, стараясь польстить.

И все же он не нуждался в ней.

Грейс услышала шум шагов в холле и резко обернулась. Неподвижная, оцепеневшая, она ждала, когда герцогиня прикажет ей удалиться. Выжидающе глядя на старуху, она слегка подняла брови, словно бросая вызов, но госпожа решительно не обращала внимания на компаньонку.

Томас первым вошел в комнату.

– Уиндем, – отрывисто бросила герцогиня. Она никогда не обращалась к внуку по имени, предпочитая титул.

Томас сухо кивнул.

– Я приказал отнести вещи мистера Одли в синюю шелковую спальню.

Грейс бросила осторожный взгляд на старуху, ожидая ее ответа. Синяя шелковая спальня была одной из гостевых комнат. Довольно красивая и нарядная, она не принадлежала к числу лучших комнат в замке, не выделяясь ни размерами, ни пышностью, однако располагалась недалеко от покоев самой герцогини.

– Превосходный выбор, – одобрила старуха. – Однако повторяю: не называй его мистером Одли в моем присутствии. Я не знаю этих Одли и знать не хочу.

– Не думаю, что и им захотелось бы свести знакомство с вами, – парировал ее выпад мистер Одли, входя в комнату вслед за Томасом.

Герцогиня высокомерно воздела брови, будто желая подчеркнуть свое превосходство.

– Мэри Одли – сестра моей покойной матери, – продолжил Джек. – Она и ее муж, Уильям Одли, взяли меня к себе новорожденным младенцем. Они воспитали меня как собственного сына и, уступив моей просьбе, дали мне свое имя. Я не собираюсь от него отказываться. – Он холодно взглянул на герцогиню, ожидая, поднимет ли она брошенную перчатку. Однако, к удивлению Грейс, старуха промолчала. Тогда он повернулся к Грейс и отвесил учтивый поклон. – Вы можете обращаться ко мне «мистер Одли», мисс Эверсли.

Грейс присела в реверансе. Возможно, подобный жест не был предписан правилами этикета – статус мистера Одли оставался пока расплывчатым и неясным, – но этого требовала простая вежливость. В конце концов, джентльмен ведь поклонился.

Грейс покосилась на герцогиню, хмуро сверлившую ее взглядом, а затем на Томаса – тот весело усмехался, не скрывая при этом раздражения и досады (совершенно непонятно, как ему это удавалось).

– Ее светлость не может рассчитать вас за то, что вы называете мистера Одли его официальным именем, – заявил он с обычным легким оттенком нетерпения в голосе. – А если она это сделает, то я отправлю ее куда подальше, а вам назначу пожизненное содержание.

Мистер Одли посмотрел на Томаса с удивлением и явным одобрением, после чего повернулся к Грейс.

– Звучит заманчиво, – улыбаясь, прошептал он. – И насколько же далеко можно ее отослать?

– Я подумываю о том, чтобы расширить свои владения, – отозвался Томас. – Внешние Гебридские острова чудо как хороши в это время года.

– Ты просто жалок, – прошипела герцогиня.

– И чего ради я ее терплю? – громко посетовал Томас. Размашистым шагом он подошел к буфету и налил себе выпить.

– Ее светлость – ваша бабушка, – строго напомнила Грейс, пытаясь призвать мужчин к благоразумию.

– Ах да, родная кровь, – вздохнул Томас. – Говорят, она гуще, чем вода. Какая жалость. – Он смерил взглядом новоявленного кузена. – Вы вскоре поймете, что я имею в виду.

Грейс ожидала, что снисходительно-покровительственный тон герцога заставит мистера Одли ощетиниться, но его лицо не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Любопытно. Похоже, мужчины заключили своего рода лицемерное перемирие.

– А теперь, – объявил Томас, повернувшись к бабушке и глядя на нее в упор, – я вернул вам ваше сокровище и умываю руки. Блудный сын приник к вашей любящей груди, мир вновь обрел гармонию. Не мой мир, – добавил он глухо, – полагаю, теперь этот мир принадлежит кое-кому другому.

– Только не мне, – возразил мистер Одли, тогда как остальные хранили молчание. На губах его заиграла ленивая усмешка – так улыбаются плуты и самые отчаянные бродяги. – Если вам интересно, – добавил он.

Томас наморщил нос с видом полнейшего безразличия.

– Мне не интересно.

Грейс растерянно посмотрела на мистера Одли. Тот все еще улыбался. Ее испуганный вопрошающий взгляд метнулся к Томасу.

Уиндем кивнул девушке, приветствуя ее кривой ухмылкой, затем поднес к губам бокал и осушил его одним ужасающе огромным глотком.

– Я ухожу.

– Куда? – потребовала ответа герцогиня.

Томас помедлил, стоя в дверях.

– Я еще не решил.

Что означало «куда угодно, только бы подальше отсюда», заключила Грейс.

Глава 7

Джек посчитал уход Уиндема удобным предлогом, чтобы ретироваться.

Не то чтобы ему особенно нравился герцог. Напротив, он откровенно обрадовался, когда Уиндем заявил, что уходит, и направился к дверям. Джеку хватило с лихвой напыщенного самодовольства его светлости. Но мысль о том, чтобы остаться в одной комнате с герцогиней… Даже общество очаровательной мисс Эверсли не казалось ему настолько соблазнительным, чтобы и дальше терпеть эту муку.

– Пожалуй, мне тоже пора откланяться, – объявил он.

– Уиндем не откланялся, – сварливо проворчала герцогиня. – Он покинул дом.

– В таком случае я прощаюсь с вами до завтра, – любезно заметил Джек. – Так будет точнее.

– Еще даже не стемнело, – нахмурилась старуха.

– Я устал. – Джек сказал правду. Он действительно чертовски устал.

– Мой Джон обычно не ложился в постель до самого рассвета, – тихо произнесла герцогиня.

Джек вздохнул, стараясь подавить в себе жалость к этой женщине. Жесткой, беспощадной и крайне неприятной. Похоже, она по-настоящему любила сына, его отца. И потеряла его.

Матери не должны переживать смерть своих детей. Это противоестественно. Джек был твердо убежден в непреложности этой истины.

Поэтому вместо того чтобы возразить герцогине, что на долю ее Джона едва ли выпадало столько злоключений сразу, в один день – его не похищали, не связывали, не шантажировали и не лишали пусть и жалких, но вполне сносных доходов, – Джек выступил вперед и положил на столик перед старухой кольцо, которое снял с ее пальца прошлой ночью. Собственный перстень лежал у него в кармане. Джек сомневался, стоит ли показывать его этой мегере.

– Ваше кольцо, мадам. – Старуха кивнула, взяв кольцо в руки. – Что означает буква D? – поинтересовался Джек, решив извлечь хоть какую-то выгоду из своего плачевного положения. Этот вопрос всю жизнь не давал ему покоя.

– Дебнем. Я урожденная Дебнем. – Что ж, это многое объясняло. Мать передала фамильную реликвию любимому сыну. – Мой отец был герцогом Ранторпом.

– Это меня не удивляет, – пробормотал Джек и учтиво поклонился, предоставив герцогине решать, можно ли принять его замечание за комплимент. – Приятного вечера, ваша светлость.

Герцогиня разочарованно поджала губы, но затем ей, видимо, пришло в голову, что если кто и одержал победу в бурных сражениях этого долгого и утомительного дня, так это она сама.

– Я прикажу доставить ужин к тебе в спальню, – пообещала она неожиданно любезным тоном. Джек вежливо кивнул и пробормотал слова благодарности, прежде чем шагнуть к двери. – Мисс Эверсли проводит тебя наверх.

При этих словах Джек вытянулся в струнку. Покосившись украдкой на мисс Эверсли, он заметил, что она тоже настороженно замерла.

Джек ожидал, что комнату ему покажет лакей. Возможно, дворецкий. Но мисс Эверсли… Какая прелестная неожиданность.

– Вам ведь не трудно, мисс Эверсли? – осведомилась герцогиня. К лукавству в ее голосе примешивалась нотка язвительности.

– Конечно, нет, – отозвалась компаньонка. Тень, набежавшая на лицо девушки, не помешала Джеку угадать ее мысли.

Мисс Эверсли растерялась. Ее брови чуть приподнялись, ресницы удивленно затрепетали. Похоже, ей никогда раньше не поручали заботиться о ком-то, кроме герцогини. Старуха явно не желала делить свою компаньонку с кем бы то ни было. Задержав взгляд на губах мисс Эверсли, Джек тотчас решил, что и ему не чужды собственнические чувства. Если бы эта женщина принадлежала ему… будь у него право назвать ее своей… он ни за что не стал бы делить ее ни с кем.

Ему вдруг отчаянно захотелось снова поцеловать ее. Легко провести рукой по ее нежной, бархатистой коже. Это мимолетное, едва ощутимое скольжение пальцев так легко принять за случайное прикосновение.

Но острее всего он желал произнести вслух ее имя.

Грейс.

Звучание ее имени завораживало. Оно несло в себе утешение.

– Проследите, чтобы моего внука устроили с удобствами, мисс Эверсли.

Изумленно подняв брови, Джек повернулся к герцогине. Она сидела, неподвижная как статуя, чинно сложив руки на коленях, но уголки ее губ едва заметно загнулись вверх, а в глазах пряталась хитрая, язвительная усмешка.

Старуха отдавала ему Грейс. С бесстыдной откровенностью она предлагала Джеку попользоваться ее компаньонкой, если он того пожелает.

О Боже, ну и семейка! И как его только угораздило очутиться здесь?

– Как вам будет угодно, мадам, – проговорила мисс Эверсли, и Джек тотчас почувствовал себя грязным негодяем, едва ли не людоедом, потому что бедняжка явно не догадывалась, что ее госпожа пытается сделать из нее дешевую шлюху для своего внука.

Каким чудовищем нужно быть, чтобы замыслить этот омерзительный торг? «Останься на ночь в замке – и можешь взять девчонку себе».

Джека замутило от отвращения. Ему было противно вдвойне, оттого что его действительно тянуло к девушке. Но он вовсе не хотел, чтобы ему отдали ее, словно ягненка на растерзание льву.

– Весьма любезно с вашей стороны, мисс Эверсли, – подчеркнуто учтиво произнес он, желая осадить герцогиню. В дверях Джек обернулся и добавил: – Да, чуть не забыл, если кто-нибудь станет интересоваться, я – друг Уиндема. Давнишний приятель. – Во время прогулки верхом кузены почти не разговаривали, но в этом вопросе они тотчас пришли к соглашению.

– Товарищ по университету – предложила мисс Эверсли.

Джек подавил угрюмый смешок.

– Нет, я не учился в университете.

– Не учился? – взвилась герцогиня. – Но меня уверяли, что ты получил образование, подобающее джентльмену.

– Уверяли? И кто же? – вежливо полюбопытствовал Джек.

Герцогиня возмущенно фыркнула, не найдясь с ответом, затем хмуро проворчала:

– У тебя речь образованного человека.

– Так вас сразил наповал мой выговор? – Джек посмотрел на мисс Эверсли и пожал плечами. – Истинно английские звуки «р» и «х». Что еще нужно, чтобы прослыть образованным?

Однако герцогиня не собиралась отпускать внука, не вызнав все, что ее интересовало.

– Так ты все же получил какое-то образование, не так ли?

Джека одолевало искушение заявить, что он ходил в школу вместе с местными голодранцами, только чтобы увидеть, как вытянется лицо старухи. Но ему не хотелось возводить напраслину на тетю с дядей, которые ничем этого не заслужили, поэтому он лишь смерил герцогиню мрачным взглядом.

– Портора-Ройял-скул[3] и два месяца в Тринити-колледже – в том, что в Дублине, а не в Кембридже. А после я прослужил шесть лет в армии его величества, защищая вас от вражеских вторжений. – Джек задумчиво склонил голову набок. – Готов выслушать изъявления благодарности прямо сейчас, если изволите.

Герцогиня презрительно скривила губы.

– Нет? – Джек с наигранным изумлением поднял брови. – Забавно, но, кажется, все тут забыли, что все еще говорят по-английски и кланяются славному королю Георгу.

– Я не забыла, – тихо произнесла мисс Эверсли. Встретив взгляд Джека, она смущенно моргнула и добавила: – Э-э… спасибо.

– Пожалуйста, – отозвался Джек, неожиданно поймав себя на мысли, что, пожалуй, впервые в жизни его поблагодарили за службу. К сожалению, не одна герцогиня принимала как должное, что кто-то проливает за нее кровь. Солдатам редко воздают почести, и хотя военные мундиры действительно во все времена пользовались успехом у дам, ни одной ветреной красавице не приходило в голову сказать служивому человеку спасибо. Ни Джеку, ни множеству других, куда менее удачливых – раненных и покалеченных на полях сражений, – так и не довелось услышать простые слова благодарности.

– Можете говорить всем, что мы вместе брали уроки фехтования, – обратился Джек к мисс Эверсли, подчеркнуто не замечая герцогиню. – Это звучит вполне убедительно. Уиндем, кажется, говорил, что недурно владеет шпагой?

– Я не знаю, – призналась Грейс.

Конечно, откуда ей знать? Впрочем, это не важно. Если Уиндем сказал, что сносно фехтует, то он, должно быть, настоящий мастер. Пожалуй, вместе они составят неплохую пару, если когда-нибудь им придется подтвердить на деле свою выдумку. В школе Джеку лучше всего давалось именно фехтование. Наверное, поэтому его и продержали в Портора-Ройял-скул до восемнадцати лет.

– Идемте, – негромко предложил Джек, кивнув в сторону двери.

– Синяя шелковая спальня, – брюзгливо напомнила герцогиня.

– Она не любит, когда разговор обрывает кто-то другой, верно? – прошептал Джек так тихо, что его могла слышать одна лишь мисс Эверсли.

Джек знал, что в присутствии герцогини Грейс не ответит. Она действительно промолчала, но в глазах ее мелькнули веселые искры.

– Вы тоже можете быть свободны до утра, мисс Эверсли, – распорядилась герцогиня.

Грейс удивленно обернулась.

– Вы не хотите, чтобы я осталась с вами? Но ведь еще довольно рано…

– Со мной побудет Нэнси, – заявила герцогиня, поджав губы. – Она ловко управляется с пуговицами и вдобавок молчит как рыба. Весьма ценное качество для служанки.

Поскольку сама Грейс в присутствии госпожи тоже предпочитала держать язык за зубами, она решила принять замечание герцогини за похвалу, а не за оскорбление, хотя та явно пыталась выпустить в компаньонку на прощание отравленную стрелу.

– Хорошо, мадам, – невозмутимо произнесла она, делая книксен. – Утром я принесу вам горячий шоколад и газету, как обычно.

Она покинула гостиную. Мистер Одли уже стоял в дверях, вежливо приглашая ее пройти первой. Грейс понятия не имела, почему герцогиня надумала вдруг подарить ей свободный вечер, однако спорить не собиралась.

– Нэнси – горничная герцогини, – объяснила она мистеру Одли, когда тот вышел из комнаты вслед за ней.

– Я догадался.

– Это довольно странно. – Грейс задумчиво покачала головой. – Мадам…

Мистер Одли терпеливо ждал, когда она закончит фразу, но Грейс примолкла. Она хотела сказать, что герцогиня терпеть не может Нэнси. Старуха всегда жаловалась и брюзжала, когда у Грейс бывали выходные дни и Нэнси ее заменяла.

– Вы начали о чем-то рассказывать, мисс Эверсли?

Грейс действительно едва не принялась болтать с мистером Одли как со старым приятелем. Это выглядело бы нелепо, ведь они почти не знали друг друга, к тому же вряд ли этого джентльмена интересовали скучные мелочи из жизни обитателей Белгрейва. Если даже он в конце концов и станет герцогом – при мысли об этом у Грейс свело желудок, – то, совсем как Томас, вряд ли сумеет отличить одну горничную от другой. Ведь если Уиндема спросить, какую из служанок не жалует его бабушка, он ответит: «Всех без исключения». И будет совершенно прав, криво усмехнулась про себя Грейс.

– Вы улыбаетесь, мисс Эверсли? – заметил мистер Одли, бросая на Грейс загадочный взгляд. – Скажите мне, что вас рассмешило.

– О, сущая ерунда. Уверена, вам это неинтересно. – Она указала на лестницу в дальнем конце коридора: – Сюда, спальни в том крыле.

– И все же вы улыбнулись, – не уступал мистер Одли, шагая рядом.

Его настойчивость заставила Грейс улыбнуться снова.

– Я этого не отрицала.

– Леди, которой чуждо притворство, – одобрительно заключил мистер Одли. – С каждой минутой вы нравитесь мне все больше.

Грейс поджала губы, оглянувшись на него через плечо.

– Похоже, вы не слишком высокого мнения о женщинах.

– Приношу свои извинения. Мне следовало сказать «особа, которой чуждо притворство». – Он лукаво улыбнулся, отчего Грейс бросило в дрожь. – Я никогда не утверждал, что мужчины и женщины одинаковы, слава Богу, это не так, но правдонравием не блещут оба пола.

Грейс удивленно посмотрела на него.

– «Правдонравие»? Не думаю, что есть такое слово. Я даже уверена, что нет.

– Нет? – Мистер Одли отвел глаза. Всего на мгновение, на какую-то долю секунды, однако Грейс успела засомневаться, уж не смутился ли он. Впрочем, такое трудно было себе представить. Мистер Одли держался на удивление легко и непринужденно в любых обстоятельствах. Достаточно было одного дня знакомства, чтобы это понять. И в самом деле, на губах его тотчас заиграла самодовольная кривая улыбка, а глаза весело блеснули. – Что ж, пожалуй, так и есть.

– Вы часто выдумываете слова?

Он скромно пожал плечами:

– Я пытаюсь себя сдерживать.

Грейс недоверчиво прищурилась.

– Правда-правда, – возмутился мистер Одли. Он прижал руку к груди, словно его только что ранили в самое сердце, но глаза его смеялись. – Почему мне никто не верит, когда я называю себя честным, добропорядочным джентльменом, готовым неукоснительно соблюдать все существующие правила морали?

– Возможно, потому что при знакомстве вы приказали этим милым людям выйти из кареты, угрожая пистолетом?

– Не исключено, – признал мистер Одли. – Но это придает отношениям живость и остроту, разве нет?

В его изумрудных глазах плясали насмешливые искры, и Грейс почувствовала, как губам вдруг стало щекотно. Ей захотелось рассмеяться. Совсем как в те времена, когда родители были еще живы, а она сама, свободная, счастливая и беспечная, не знавшая, что такое горечь утраты, зависимость и унижение, любила выискивать комичное в самых обыденных вещах и потешаться над несуразностями жизни.

Грейс показалось, что в ней пробуждается та юная девушка. Это было чудесно, восхитительно. Ей захотелось поблагодарить мистера Одли, но она понимала, что будет выглядеть на редкость глупо. Поэтому Грейс нашла другой выход.

Она извинилась.

– Простите, – произнесла она, остановившись у подножия лестницы.

Мистер Одли недоуменно поднял брови:

– Вы просите прощения?

– Да. За… сегодняшнее.

– А, за похищение. – Он снисходительно усмехнулся, казалось, разговор его забавляет.

– Я не хотела, – с горячностью заявила Грейс.

– Но вы были в карете, – возразил мистер Одли. – Уверен, любой суд признал бы вас соучастницей преступления.

Нет, это уж слишком, решила Грейс.

– Полагаю, этот же самый суд еще утром отправил бы вас на виселицу за то, что вы наставили заряженный пистолет на герцогиню.

– Тс-с, я же говорил вам, что за это не вешают.

– Нет? – отозвалась Грейс, удачно копируя тон мистера Одли. – А следовало бы.

– Вы так думаете?

– Если существует слово «правдонравие», то тому, кто приставил пистолет к груди герцогини, полагается виселица.

– Быстро же вы нашлись, – восхищенно улыбнулся мистер Одли.

– Спасибо, я давно не упражнялась в пикировке, – призналась Грейс.

– Да. – Разбойник бросил взгляд в сторону гостиной, где, наверное, по-прежнему восседала на софе герцогиня. – Она превратила вас в молчунью, верно?

– Говорливость – неподходящее качество для служанки.

– Так вот кем вы себя считаете? – Мистер Одли посмотрел Грейс в глаза так пристально, что она невольно отступила на шаг. – Служанкой?

Грейс повернулась к лестнице. Что бы ни прочел по ее лицу мистер Одли, она вовсе не была уверена, что хочет об этом знать.

– Нам не стоит задерживаться. – Грейс поднялась на ступеньку, знаком приглашая его последовать за ней. – Синяя шелковая спальня очень красива и удобна. Она особенно хороша в утреннем освещении. Внутреннее убранство просто великолепно. Уверена, вам понравится.

Грейс несла сущую чушь, но мистер Одли любезно воздержался от насмешек.

– Не сомневаюсь, что эта комната намного лучше моих нынешних апартаментов.

Она удивленно покосилась на него.

– О, а я думала… – Грейс смущенно осеклась. Выходило, что она считает мистера Одли бездомным бродягой.

– Приходится жить в почтовых гостиницах и ночевать под открытым небом. – Джек притворно вздохнул. – Такова разбойничья доля.

– И вам это нравится? – живо отозвалась Грейс, поражаясь собственной смелости и жгучему любопытству.

Мистер Одли добродушно усмехнулся:

– Грабить кареты?

Грейс кивнула.

– Это зависит от того, кто сидит в карете, – мягко пояснил он. – Я получил огромное удовольствие, не ограбив вас.

– Не ограбив меня? – Грейс резко обернулась. Лед, уже давший трещину, был окончательно сломлен.

– Я ведь ничего не взял у вас, разве нет? – заметил мистер Одли, изображая полнейшую невинность.

– Вы украли у меня поцелуй.

– Неправда. – Он наклонился вперед и добавил с беспримерным нахальством: – Вы мне его подарили.

– Мистер Одли…

– Я бы хотел, чтобы вы звали меня Джеком.

– Мистер Одли, – повторила Грейс, – я не… – Она торопливо огляделась и понизила голос до чуть слышного шепота: – Я не… делала того, о чем вы сказали.

Он лениво улыбнулся:

– С каких это пор «поцелуй» считается таким опасным словом?

Грейс плотно сжала губы, понимая, что у нее нет ни единого шанса взять верх в разговоре.

– Ладно, – неожиданно покладисто согласился мистер Одли. – Я больше не стану вас мучить. – Грейс сочла бы этот жест великодушным и благородным, если бы он тут же не добавил: – Сегодня.

И даже после этого Грейс улыбнулась. В присутствии мистера Одли невозможно было не улыбаться.

Они перешли в холл верхнего этажа, и Грейс повернула в сторону хозяйских покоев, где располагалась синяя спальня. Теперь они двигались молча, и у Грейс было достаточно времени, чтобы поразмышлять о джентльмене, шедшем рядом.

Она не видела ничего ужасного в том, что мистер Одли так и не окончил университет. Он производил впечатление человека умного и образованного, с великолепной речью и редкостным обаянием. Наверняка при желании он нашел бы себе какое-нибудь доходное место. Грейс не смела спросить, почему он стал грабителем, хотя ей страстно хотелось это знать. Однако непродолжительное знакомство с мистером Одли не позволяло задавать ему столь личные вопросы.

Положение показалось Грейс комичным. Кто бы мог подумать, что она станет тщательно следить за манерами и заботиться о приличиях, имея дело с вором?

– Сюда. – Она указала на левый коридор, прежде чем свернуть.

– А кто спит там? – поинтересовался мистер Одли, вглядываясь в противоположный конец холла.

– Его светлость.

– Ах, его светлость, – угрюмо бросил он.

– Он достойный человек, – заявила Грейс, почувствовав себя обязанной вступиться за Томаса. Возможно, он действовал не совсем так, как подобает, но это легко понять. С самого рождения его воспитывали как будущего герцога Уиндема. И вот теперь благодаря нелепому капризу судьбы он вдруг узнает, что, возможно, ему предстоит превратиться в обыкновенного мистера Кавендиша.

Если у мистера Одли выдался трудный день, то бедняге Томасу пришлось куда тяжелее.

– Да вы в восторге от этого вашего герцога, – проговорил мистер Одли.

Грейс толком не поняла, был ли это вопрос. Пожалуй, нет, решила она. Во всяком случае, мистер Одли говорил с ней сухим тоном, словно с наивной простушкой.

– Герцог – достойный человек, – твердо повторила Грейс. – Вы согласитесь со мной, когда лучше его узнаете.

Мистер Одли насмешливо фыркнул:

– Сейчас вы говорите в точности как служанка. Вышколенная, преданная служанка. – Грейс сердито нахмурилась, но мистер Одли и бровью не повел. – Вы собираетесь защищать и герцогиню тоже? – осведомился он с веселой ухмылкой. – Хотел бы я услышать ваши аргументы. Мне жутко любопытно, как вы с этим справитесь, не каждый отважится на подобный подвиг.

Едва ли мистер Одли ожидал от нее ответа, и Грейс промолчала. Правда, ей пришлось отвернуться, чтобы он не заметил ее улыбки.

– Сам я не справился бы с ролью ее адвоката, – продолжал он, – хотя мне говорили, что я на редкость красноречив. – Он доверительно наклонился вперед, словно хотел открыть Грейс какой-то важный секрет. – Ведь в моих жилах течет ирландская кровь.

– Вы один из Кавендишей, – напомнила ему Грейс.

– Только наполовину. Слава Богу.

– Они не так уж плохи.

Мистер Одли горько усмехнулся:

– Не так уж плохи? Вот и вся ваша хваленая защита?

Грейс силилась возразить, но, как назло, в голову ничего подходящего не приходило.

– Герцогиня готова отдать жизнь за семью, – растерянно пролепетала она.

– Жаль, что она этого не сделала.

Грейс невольно вздрогнула.

– Вы говорите в точности как герцог.

– Да, я заметил, бабушка и внук питают трогательную, нежную привязанность друг к другу.

– Вот мы и пришли. – Грейс толкнула дверь синей шелковой спальни и отступила на шаг. Она не собиралась следовать за джентльменом в его комнату. Это было бы неприлично.

За пять лет службы в замке Белгрейв Грейс ни разу не заходила в покои Томаса. Все ее богатство в этом мире составляли честь и безупречная репутация, Грейс дорого ценила свое доброе имя.

Мистер Одли заглянул внутрь.

– Какая синяя, – заметил он.

Грейс не смогла сдержать улыбку.

– И шелковая.

– Действительно. – Он переступил порог. – Вы не зайдете?

– О нет.

– Я и не надеялся, что вы согласитесь. Жаль. Придется мне слоняться здесь одному. В одиночку наслаждаться этим синим шелковым великолепием.

– Герцогиня была права, – покачала головой Грейс. – Вы никогда не бываете серьезным.

– Неправда. Я довольно часто бываю серьезен. Предоставляю вам самой догадаться когда. – Пожав плечами, он медленно направился к бюро, лениво провел пальцем по крышке и коснулся изящного пресс-папье. – Мне нравится оставлять людей в неведении.

Грейс не ответила, наблюдая, как мистер Одли осматривает свою комнату. Ей следовало уйти. Пожалуй, ей даже хотелось уйти, весь день она мечтала только о том, чтобы свернуться калачиком в постели и уснуть. И все же она осталась. Следя глазами за мистером Одли, она старалась угадать, каково это – впервые увидеть великолепие Белгрейва.

Явившись сюда пять лет назад, она была всего лишь служанкой при герцогине, а этому человеку, возможно, предстояло стать хозяином Белгрейва.

Наверное, это чертовски странное чувство. Странное и ошеломляющее. У нее не хватило духу сказать мистеру Одли, что эта комната далеко не самая роскошная и изысканная в замке. Есть и другие, намного богаче.

– Прекрасная картина, – заметил он, разглядывая живописное полотно на стене.

Грейс кивнула. Ее губы на мгновение приоткрылись и снова сомкнулись.

– Вы хотели сказать, что это Рембрандт.

Губы девушки приоткрылись снова, на этот раз от удивления.

Мистер Одли даже не смотрел на нее.

– Да, – призналась Грейс.

– А это? – Он кивнул на полотно, висевшее рядом. – Караваджо?

Грейс растерянно моргнула.

– Я не знаю.

– Зато я знаю. – В его голосе звучало какое-то странное мрачное восхищение. – Это Караваджо.

– Вы, должно быть, знаток? – спросила Грейс, неожиданно заметив, что носки ее туфель оказались за порогом спальни. Каблуки чинно и благопристойно оставались в коридоре, но носки…

Мистер Одли перешел к следующей картине – на восточной стене они висели во множестве – и пробормотал:

– Я не назвал бы себя знатоком, просто мне нравится живопись. Ее так легко читать.

– Читать? – Грейс шагнула в комнату. Какая странная мысль.

– Да, – кивнул мистер Одли. – Взгляните сюда. – Он указал на полотно, по всей вероятности, эпохи постренессанса. Изображенная на нем женщина восседала в широком кресле, обитом черным бархатом. Высокая витая спинка и массивные подлокотники сияли позолотой. Возможно, это был трон. – Видите этот взгляд из-под полуопущенных век? Она наблюдает за другой женщиной, но не смотрит ей в лицо. Ее терзает ревность.

– Нет, – Грейс встала рядом с ним, – она в ярости.

– Конечно, но она в ярости, потому что завидует.

– Завидует ей? – спросила Грейс, кивнув в сторону второй женщины, красавицы с волосами цвета пшеницы, облаченной в полупрозрачный греческий хитон. Одна из ее грудей, казалось, вот-вот бесстыдно выскочит из платья. – Не думаю, – возразила Грейс. – Посмотрите на ту, что на троне. У нее есть все.

– Да, все земные блага. Но та, вторая женщина завладела ее мужем.

– Почему вы решили, что она замужем? – Грейс недоверчиво покосилась на мистера Одли и приблизилась к картине, стараясь разглядеть обручальное кольцо на пальце разгневанной женщины на троне. Но мазки краски на полотне оказались слишком грубыми, чтобы различить такую мелочь, как кольцо.

– Разумеется, она замужем. Всмотритесь в выражение ее лица.

– Я не вижу ничего, что указывало бы на ее замужность.

Мистер Одли насмешливо поднял бровь:

– «Замужность»?

– Я совершенно уверена, что есть такое слово. В отличие от «правдонравия». – Грейс недоуменно нахмурилась. – Но если она замужем, то где же муж?

– Здесь, – отозвался мистер Одли, коснувшись пальцем причудливой золоченой рамы возле фигуры женщины в греческом хитоне.

– Но откуда вы знаете? Это же за пределами холста!

– Достаточно лишь вглядеться в ее лицо. Эти глаза. Она смотрит на мужчину, который ее любит.

Грейс с любопытством повернулась к мистеру Одли.

– А может, на мужчину, которого любит она сама?

– Не могу сказать. – Мистер Одли задумчиво склонил голову набок. – Несколько мгновений прошло в молчании, потом он произнес: – В этой картине заключен целый роман. Нужно лишь потратить немного времени, чтобы прочитать его.

Он прав, подумала Грейс. Как странно. Ей вдруг стало немного не по себе, оттого что мистер Одли оказался таким проницательным. Этот легковесный балагур, самонадеянный и дерзкий разбойник, не потрудившийся найти себе достойное ремесло.

– Вы в моей комнате, – заметил мистер Одли.

Грейс резко отпрянула.

– Постойте. – Он выбросил вперед руку и поддержал Грейс за локоть. Как раз вовремя, иначе она непременно упала бы.

– Спасибо, – тихо пробормотала девушка. Мистер Одли по-прежнему держал ее под руку. Грейс успела прийти в себя и твердо стояла на ногах. Но мистер Одли не отпускал ее. А она не пыталась вырваться.

Глава 8

И тогда Джек ее поцеловал. Он не смог удержаться.

Не сумел справиться с собой. Его рука сжимала локоть Грейс, он чувствовал нежное тепло ее кожи, лицо ее было так близко, синие глаза смотрели прямо и бесхитростно, и Джек понял, что ему не остается ничего другого, как – ведь у него и впрямь не было выбора – поцеловать ее.

Любой иной поступок, слово или жест могли обернуться непоправимой трагедией.

Джек давным-давно узнал, что поцелуй – тонкое искусство, ему не раз говорили, что он может считать себя признанным знатоком этого жанра. Но сейчас в его поцелуе не было и тени того отточенного мастерства, той галантной изощренности, что вызывала неизменное восхищение у дам. В этом поцелуе была страсть, безрассудная, необузданная страсть, потому что никогда прежде, ни с одной женщиной Джек не испытывал такого неистового желания.

И больше всего на свете ему хотелось пробудить в мисс Эверсли ответную нежность. Не отпугнуть ее, нет, понравиться ей, очаровать. Вызвать у нее интерес, желание узнать его ближе. Завоевать ее. Чтобы она приникла к нему, сгорая от страсти, и шептала ему на ухо: «Ты мой герой, я тебя обожаю, ни за что не стану даже дышать одним воздухом с другим мужчиной».

Ему хотелось изведать ее вкус, вдохнуть ее дразнящий запах. Он так бы ее и съел. Может, тогда ему удалось бы вобрать в себя то, что составляло ее суть, делало ее особенной, не похожей ни на одну другую женщину. И кто знает, возможно, это превратило бы его в мужчину, которым, как ему временами казалось, он должен был стать, но не стал. В это мгновение мисс Эверсли была для него спасением.

И искушением.

И всем, что таилось между…

– Грейс, – прошептал он, почти касаясь губами ее губ. – Грейс, – повторил он чуть слышно, завороженный звучанием ее имени.

Она тихо застонала в ответ, и этот легкий, едва уловимый звук сказал Джеку все, что ему хотелось знать.

Он поцеловал ее снова, очень нежно, неспешно исследуя самые сокровенные глубины ее души. И с каждым мгновением его жажда становилась все нестерпимее.

– Грейс… – Теперь его хриплый голос звучал умоляюще. Он обхватил ее за талию и прижал к себе, это придало поцелую особый, изысканный вкус. Под платьем на ней не было корсета, и Джек ощущал каждый изгиб ее тела, теплого и податливого как воск. Но ему хотелось большего. Желание опьяняло его.

Поцелуй дразнил, распалял, соблазнял. А Джек так жаждал поддаться соблазну…

– Грейс, – прошептал он, и на этот раз она шепнула в ответ:

– Джек…

Он почувствовал, что погиб. Его имя, слетевшее с ее губ, один короткий слог, тихий как вздох и такой непохожий на официальное и сухое «мистер Одли», поразил Джека в самое сердце. Он еще крепче прижал к себе Грейс, уже не заботясь о том, что взбунтовавшееся тело выдает его с головой, и впился в ее рот.

Потом настала очередь щеки, уха, шеи и нежной впадинки возле ключицы. Его рука скользнула вдоль ее ребер к груди, сминая ткань платья, его губы почти коснулись восхитительной ложбинки…

– Нет…

Ее шепот был едва различим, и все же она оттолкнула Джека.

Он смотрел на нее исподлобья, тяжело дыша. Ее глаза, все еще затуманенные страстью, были широко открыты, припухшие от поцелуев губы влажно блестели. Взгляд Джека скользнул ниже, к ее бедрам, надежно защищенным складками платья. О, если бы он мог видеть сквозь одежду…

Боже милосердный! Смотреть на нее было пыткой. Джека сотрясала дрожь, тело будто свело судорогой. У него вырвался хриплый прерывистый стон.

Неимоверным усилием воли ему удалось оторвать взгляд от ее бедер.

– Мисс Эверсли, – пробормотал он, заставив себя посмотреть ей в глаза. Нужно было что-то сказать, а извиняться он не собирался. Нелепо просить прощения, не испытывая раскаяния.

– Мистер Одли, – выговорила Грейс, прижав пальцы к губам.

И, видя перед собой ее пылающее лицо с полураскрытым ртом и распахнутыми удивленными глазами, Джек вдруг с ужасом понял, что испытывает то же смятение, ту же робость. Он содрогнулся, словно только что заглянул себе в душу.

Но нет, это невозможно. Они едва знакомы, и вдобавок Джек Одли не из тех безумцев, что сохнут от любви. Ему в жизни не доводилось терять рассудок от вожделения, когда сердце бешено колотится, мысли путаются, а в голове сплошной туман.

Конечно, он любил женщин. Более того, он восхищался ими, что выгодно отличало его от остальных мужчин. Ему нравилось, как они двигаются, нравилось слышать их щебетание, не важно, таяли ли они в его объятиях или недовольно ворчали. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за ними. Каждая из них пахла по-своему, каждая выделялась неповторимыми движениями и жестами, и все же все они принадлежали к одному племени, таинственному и непостижимому. Их окутывала незримая аура женственности, вызывающая, дразнящая. Иногда Джеку казалось, что он явственно слышит: «Не забывай, я женщина. Мы с тобой из разных миров». Это придавало чувственным наслаждениям особую остроту. Но Джек никогда не любил ни одну из них. И не испытывал ни малейшего желания изменять своим привычкам. Он всегда полагал, что постоянная привязанность лишь осложняет жизнь, неся с собой одни неприятности. Джек предпочитал порхать от одной возлюбленной к другой. Его вполне устраивали случайные, мимолетные связи. В душе он был бродягой, а любовь всегда призывает к оседлости.

Джек улыбнулся. Одними уголками губ. В подобных обстоятельствах это самая подходящая улыбка. Он нарочно сделал ее чуть кривоватой, слегка ироничной. Улыбка должна была соответствовать его обычному насмешливому тону.

– Вы вошли ко мне в спальню.

Мисс Эверсли кивнула, медленно и рассеянно, Джеку показалось, что мысли ее витают где-то далеко. Когда она заговорила, в голосе ее звучала странная отстраненность, будто она обращалась к себе самой.

– Я никогда больше так не поступлю.

«Ну нет, только не это!»

– Надеюсь, вы передумаете, – с обезоруживающей улыбкой возразил Джек. Он шагнул вперед и, прежде чем Грейс успела угадать его намерения, схватил ее руку и поднес к губам. – Это без преувеличения самое приятное событие за весь день – мой первый день в Белгрейве, и я признателен вам за радушный прием. – Не выпуская ее руки, он добавил: – Мне доставила огромное удовольствие наша беседа о живописи.

Это была чистая правда. Джеку всегда нравились умные женщины.

– Мне тоже, – отозвалась Грейс и мягко высвободила руку, заставив Джека разжать пальцы. Она сделала несколько шагов к двери, остановилась и бросила взгляд через плечо. – Здешняя коллекция картин не уступает собраниям лучших музеев мира.

– Я жду с нетерпением, когда вы мне ее покажете.

– Мы начнем с галереи.

Джек усмехнулся. В уме ей не откажешь. Прежде чем Грейс взялась за ручку двери, он спросил:

– Там есть изображения обнаженной натуры? – Грейс застыла на месте. – Мне просто интересно, – пояснил Джек с самым невинным видом.

– Да, – отозвалась Грейс, не оборачиваясь.

«Интересно, какого цвета у нее щеки? Пунцовые? Или нежно-розовые?» Джека одолевало любопытство.

– В галерее? – уточнил он, рассчитывая, что Грейс не захочет показаться невежливой, а значит, не оставит его вопрос без внимания. Ему хотелось увидеть ее лицо. В последний раз.

– Нет, не в галерее. – Она все-таки повернулась, и Джек успел заметить насмешливые искры в ее глазах. – Там одни портреты.

– Ясно. – Джек понимающе кивнул, приняв серьезный вид. – Никакой обнаженной натуры. Что ж, пожалуй, это даже к лучшему. Признаться, я не испытываю особого желания увидеть прадедушку Кавендиша… э-э… в натуральном виде.

Грейс плотно сжала губы, но Джек знал, что она не сердится, а едва сдерживает улыбку. Ему тотчас захотелось развеселить ее еще больше, услышать, как она смеется.

– О Боже, – пробормотал он. – Герцогиня… – При этих словах Грейс фыркнула, давясь от смеха. Джек притворно нахмурился, прижав руку ко лбу. – Господи, – простонал он, – Боже милостивый.

И вот, надо же такому случиться! Она рассмеялась, но Джек этого не увидел. Он был уверен, что слышал ее смех, тихое сдавленное хихиканье. Однако в это мгновение он закрывал ладонью глаза.

– Доброй ночи, мистер Одли.

Джек отнял руку от лица и выпрямился.

– Доброй ночи, мисс Эверсли. – Он готов был поклясться, что даст ей уйти и не станет ее удерживать, но вдруг услышал собственный голос: – Я увижу вас утром за завтраком?

Грейс замерла, сжимая дверную ручку.

– Думаю, да. Если вы привыкли рано вставать.

Джек никогда не был ранней пташкой, скорее наоборот.

– О да, обычно я чуть свет уже на ногах.

– Герцогиня любит плотно позавтракать, – объяснила Грейс.

– А я думал, она обходится газетой и горячим шоколадом. – Пожалуй, он мог бы повторить слово в слово все, что говорила мисс Эверсли сегодня днем. Очень даже возможно.

Грейс покачала головой:

– Мадам пьет шоколад в шесть часов. А завтрак подают семь.

– В малой столовой?

– Так вы знаете, где это?

– Понятия не имею, – признался Джек. – Но существует превосходный выход. Вы могли бы зайти за мной сюда и проводить в столовую.

– Нет, – ответила Грейс, дрогнувшим голосом, в котором слышалось то ли изумление, то ли возмущение, Джек не смог бы сказать с уверенностью. – Но я распоряжусь, чтобы вас проводили.

– Жаль, – вздохнул Джек. – Это далеко не то же самое.

– Надеюсь, – отозвалась Грейс, медленно закрывая за собой дверь. – Я собиралась прислать за вами лакея, – донеслось из коридора.

Джек весело рассмеялся. Ему нравились женщины, наделенные чувством юмора.

На следующее утро ровно в шесть часов Грейс вошла в покои герцогини, придержав тяжелую дверь для горничной, которая следовала за ней с подносом в руках.

Как и ожидалось, герцогиня уже проснулась. Она всегда поднималась рано, не важно, пробивались ли сквозь шторы летние солнечные лучи или за окном темнела хмурая зимняя мгла. Что же до Грейс, то она охотно проспала бы до полудня, будь на то ее воля. В Белгрейве она взяла за правило спать с раздвинутыми занавесками, чтобы по утрам первые лучи солнца щекотали веки, заставляя открыть глаза.

Это не всегда помогало, как и музыкальные часы, которые Грейс много лет назад установила на столике возле кровати. Она надеялась, что со временем привыкнет к распорядку дня герцогини, но ее внутренний хронометр отказывался повиноваться, словно какая-то часть ее существа упорно не желала верить, что Грейс живет в замке на положении служанки и еще долгие годы ей предстоит быть компаньонкой при вдовствующей герцогине Уиндем.

К счастью, Грейс удалось подружиться с горничными и заручиться их помощью. Герцогиня, не желая начинать день без компаньонки, требовала, чтобы та являлась к ней чуть свет, а горничные, сменяя друг друга каждое утро, незаметно проскальзывали в комнату Грейс и трясли ее за плечо, пока она не начинала стонать: «Довольно…»

Странно, что и мистер Одли оказался ранней пташкой. Грейс никогда бы не подумала, что он привык подниматься с постели ни свет ни заря.

– Доброе утро, ваша светлость, – поздоровалась Грейс, направляясь к окну. Раздвинув тяжелые бархатные шторы, она подняла глаза к небу. Стоял легкий туман, небо заволокло тучами, но кое-где все же проглядывало солнце. Возможно, к вечеру облака рассеются, решила Грейс.

Герцогиня, прямая как жердь, царственно восседала среди подушек на своей роскошной кровати с балдахином. Она почти закончила обычные утренние упражнения, включавшие обязательное сжимание и разжимание пальцев, вытягивание носков и повороты головы вправо и влево. Грейс заметила, что герцогиня никогда не вытягивает при этом шею.

– Мой шоколад, – коротко бросила старуха.

– Он здесь, мадам. – Грейс подошла к столику, где горничная оставила поднос, прежде чем поспешно удалиться. – Осторожно, мадам, шоколад горячий.

Герцогиня подождала, пока Грейс поставит поднос на постель, и раскрыла газету – выпуск всего двухдневной давности (обычно в Линкольншир столичные газеты приходили с трехдневным опозданием). Дворецкий заранее тщательно прогладил листы утюгом.

– Очки для чтения.

Грейс всегда держала очки герцогини под рукой. Старуха водрузила их на кончик носа, осторожно отхлебнула из чашки густой обжигающий напиток и погрузилась в чтение. Грейс уселась на стул с прямой спинкой, стоявший возле бюро. Место не слишком удобное – утром герцогиня капризничала не меньше, чем в остальное время дня, и Грейс приходилось то и дело вскакивать и метаться между стулом и кроватью, выполняя разнообразные поручения. Но сидеть рядом с постелью госпожи компаньонке не дозволялось. Герцогиня жаловалась, что ее не оставляет ощущение, будто Грейс пытается читать, заглядывая ей через плечо.

Что, конечно же, соответствовало истине. Теперь газету доставляли в комнату компаньонки сразу, как только герцогиня заканчивала чтение. Грейс получала свежий выпуск с опозданием в два с половиной дня, на двенадцать часов раньше всех остальных жителей графства.

Странно, что подобные мелочи позволяют людям чувствовать свое превосходство над другими, подумала Грейс.

– Хм.

Грейс склонила голову набок и прислушалась, но промолчала. Если задать вопрос, герцогиня ни за что не расскажет, что привлекло ее внимание.

– В Хауат-Холле случился пожар, – пояснила старуха.

Грейс слабо представляла себе, где это.

– Надеюсь, никто не пострадал.

Герцогиня пробежала глазами еще несколько строк и проговорила:

– Всего лишь лакей. И две горничные. – Она внезапно нахмурилась и добавила: – Погибла собака. Боже, какая жалость.

Грейс не ответила. Обычно она старалась избегать утренних разговоров, пока не выпьет чашку шоколада, что дозволялось ей не раньше семи часов, за завтраком. При мысли о завтраке в животе у нее заурчало. При всей своей нелюбви к тоскливым утренним часам Грейс обожала завтраки. Вот если бы и на ужин подавали копченую рыбу и яйца!

Грейс посмотрела на часы и вздохнула. До завтрака оставалось пятьдесят пять минут. Интересно, мистер Одли уже проснулся?

Вполне возможно. Ранние пташки вроде него никогда не встают за десять минут до завтрака.

Она попыталась представить себе мистера Одли заспанным и помятым.

– Что с вами, мисс Эверсли? – брюзгливо проворчала герцогиня.

Грейс растерянно моргнула.

– Что со мной, мадам?

– Вы только что… пискнули. – В голосе старухи слышалось такое отвращение, словно Грейс совершила что-то в высшей степени непристойное.

– Простите, мадам, – поспешно проговорила Грейс и, опустив глаза, уставилась на сложенные на коленях руки. Ее щеки пылали, это было заметно даже в тусклых утренних лучах. Герцогиня, несмотря на слабое зрение, наверняка углядела ее румянец.

Ох, не следовало ей воображать себе мистера Одли полуодетым. Одному Богу известно, какие еще неприличные звуки способны вызвать подобные мысли.

И все же мистер Одли настоящий красавец. Это бросалось в глаза, даже когда лицо его скрывала полумаска. На его губах всегда играет легкая улыбка. Вряд ли он вообще когда-нибудь хмурится. А его глаза… В первую ночь Грейс не успела как следует их разглядеть, и, наверное, к лучшему. Этот изумрудный цвет невозможно забыть. Никогда прежде Грейс не видела таких глаз. Они сияли намного ярче изумрудов герцогини, ради которых Грейс рисковала жизнью (это было почти правдой, хотя, вспоминая о героическом спасении ожерелья, Грейс всякий раз досадливо морщилась).

– Мисс Эверсли!

Грейс от неожиданности подскочила на стуле.

– Мадам?

Герцогиня пронзила ее недовольным взглядом.

– Вы только что фыркнули.

– Неужели?

– Вы не доверяете моему слуху?

– Вовсе нет, мадам. – Герцогиню выводил из себя даже малейший намек на ее преклонный возраст, она отказывалась признавать, что дряхлеет, а зрение и слух ее уже не так остры, как прежде. Грейс смущенно откашлялась. – Прошу прощения, мадам. Я не заметила. Должно быть, я… э-э… шумно вздохнула.

– Шумно вздохнула? – Герцогиня определенно сочла этот звук не менее предосудительным, чем писк.

Грейс приложила руку к груди.

– Боюсь, у меня немного заложена грудь.

Герцогиня с подозрением воззрилась на чашку, брезгливо раздув ноздри.

– Надеюсь, вы не дышали на мой шоколад.

– Конечно, нет, мадам. Поднос с шоколадом всегда приносят горничные.

Старуха недовольно нахмурилась, давая понять, что тема исчерпана, и снова углубилась в чтение, оставив Грейс наедине с мыслями о мистере Одли.

– Мисс Эверсли!

Грейс вскочила со стула. Сцена все больше начинала напоминать комедию.

– Да, мадам?

– Вы вздохнули.

– В самом деле, мадам?

– Вы собираетесь это отрицать?

– Нет. То есть я не заметила, что вздохнула, но вполне допускаю, что могла это сделать.

Герцогиня раздраженно взмахнула рукой, приказывая Грейс умолкнуть.

– Нынче утром вы невероятно рассеянны.

У Грейс тотчас загорелись глаза. Неужели ей удастся сегодня улизнуть пораньше?

– Сядьте, мисс Эверсли.

Она опустилась на стул. Что ж, не повезло. Герцогиня отложила газету и хмуро поджала губы.

– Расскажите мне о моем внуке.

Щеки Грейс снова запылали.

– Что, простите?

Правая бровь герцогини изогнулась ломаной чертой, приняв форму верхушки зонта от солнца.

– Вы проводили его в спальню прошлым вечером, верно?

– Конечно, мадам. Как вы приказали.

– Ну? И о чем он с вами говорил? Я желаю знать, что он за человек. Очень может быть, что в его руках будущее семьи.

Грейс впервые со вчерашнего дня вспомнила о Томасе, и ее кольнуло чувство вины. Томас был воплощением истинного герцога, и никто не знал замок лучше его. Даже вдовствующая герцогиня.

– Э-э… вы не думаете, что немного преждевременно судить об этом, мадам?

– Ах вот как? Стало быть, защищаем моего второго внука?

Грейс удивленно округлила глаза. В голосе герцогини слышалось откровенное злорадство.

– Я считаю его светлость своим другом, – осторожно заметила девушка. – И никогда не пожелала бы ему зла.

– Фу, – презрительно скривилась герцогиня. – Если мистер Кавендиш – и не смейте называть его мистером Одли – действительно законный отпрыск моего Джона, то вам не стоит жалеть Уиндема. Этот мальчишка должен благодарить судьбу.

– За то, что титул вырывают у него из рук?

– За то, что ему посчастливилось так долго носить этот титул, – резко возразила герцогиня. – Если мистер… о, черт побери, я буду звать его Джоном…

«Джеком», – мысленно поправила ее Грейс.

– Если Джон в самом деле законный сын моего Джона, то у Уиндема с самого начала не было никаких прав на герцогский титул. Так что едва ли его можно признать незаслуженно обделенным.

– Но ведь его светлости с рождения внушали, что он будущий герцог Уиндем.

– Здесь нет моей вины, – язвительно усмехнулась старуха. – И вдобавок не с рождения.

– Да, – неохотно признала Грейс. Томас унаследовал титул в двадцатилетнем возрасте, когда его отец скончался от болезни легких. – Но он всегда знал, что рано или поздно титул достанется ему, а это почти то же самое.

Герцогиня еще немного поворчала. Она имела привычку капризно брюзжать всякий раз, когда сталкивалась с доводами, которые не в силах была опровергнуть. Бросив напоследок колючий взгляд в сторону компаньонки, она снова схватила газету, резко развернула и уткнулась в нее, отгородившись от остального мира.

Грейс воспользовалась короткой передышкой, чтобы расслабить плечи и ссутулиться. Закрыть глаза она не осмелилась.

Она готова была поклясться, что прошло не больше десяти секунд, как старуха отшвырнула газету и хмуро бросила:

– Вы думаете, из него выйдет хороший герцог?

– Мистер О… – Грейс вовремя спохватилась и прикусила язык. – Э-э… наш новый гость…

Герцогиня раздраженно закатила глаза в ответ на эту словесную акробатику.

– Называйте его мистером Кавендишем. Это его настоящее имя.

– Однако он не хочет, чтобы его так называли.

– А мне начхать, хочет он или не хочет. Он тот, кто есть. Кавендиш. И кончено. – Герцогиня поднесла к губам чашку с шоколадом и сделала щедрый глоток. – Все мы те, кто мы есть. И это хорошо.

Грейс промолчала. Ей столько раз приходилось выслушивать нравоучения герцогини о «природе человека» и «естественном порядке вещей», что благоразумнее было не искушать судьбу: старуха вполне могла разразиться очередной проповедью.

– Вы не ответили на мой вопрос, мисс Эверсли.

Грейс помедлила, обдумывая ответ.

– Мне трудно сказать, мадам. Я так мало знаю вашего внука.

Грейс говорила почти искренне. Ей трудно было себе представить кого-то другого вместо Томаса в роли герцога. Мистеру Одли при всем его очаровательном дружелюбии и веселости определенно не хватало солидности, основательности. Конечно, он умен, этого Грейс не отрицала, но хватит ли ему мудрости, рассудительности и воли, чтобы управлять огромными владениями? Большую часть времени Кавендиши проводили в Белгрейве, но Уиндему принадлежали бесчисленные имения в Англии и за ее пределами. Томасу приходилось держать не меньше дюжины секретарей и управляющих, помогавших ему вести дела, однако он отнюдь не бездельничал, переложив все заботы на чужие плечи. Грейс могла бы поклясться, что он знает в Белгрейве каждую пядь земли. Ей нередко доводилось заменять герцогиню, выполняя повседневные обязанности хозяйки поместья, и она заметила, что Уиндем лично знаком почти со всеми своими арендаторами.

Грейс считала это замечательным достоинством в человеке, воспитанном в сознании собственного превосходства и стоящем неизмеримо высоко над остальными смертными (чуть ниже короля и, по воле Божьей, много выше всех прочих).

Томасу нравилось поддерживать реноме немного скучающего светского льва, слегка циничного и искушенного в житейских делах, но под этой маской скрывалась натура, куда более глубокая. Именно поэтому ему и удавалось так хорошо управлять бессчетными владениями.

И потому Грейс было так горько видеть жестокое, пренебрежительное невнимание герцогини к внуку. Грейс понимала, что того, кто сам не испытывает чувств, нисколько не заботят чувства других, но в обращении с Томасом герцогиня проявляла редкое бездушие, его невозможно было объяснить даже чудовищным эгоизмом старухи.

Грейс представления не имела, провел ли Томас ночь в замке, но если бы он не вернулся, она не стала бы его осуждать.

– Еще шоколада, мисс Эверсли.

Грейс поднялась и наполнила чашку герцогини из кувшинчика, стоявшего на столике возле кровати.

– О чем вы разговаривали прошлой ночью?

Грейс не собиралась откровенничать с герцогиней. Она решила прикинуться простушкой.

– Я рано ушла к себе. – Она резким движением подняла вверх кувшинчик с остатками шоколада, не пролив ни капли. – С вашего любезного разрешения.

Герцогиня нахмурилась, сверля компаньонку испытующим взглядом, но Грейс поспешно отвернулась, чтобы поставить кувшинчик на поднос. Этот маневр позволил ей выиграть немного времени.

– Он говорил обо мне? – не унималась герцогиня.

– Э-э… не так уж много, – уклончиво пробормотала Грейс.

– Немного или ничего?

Грейс повернулась лицом к хозяйке. Герцогиня явно теряла терпение, и избежать допроса, похоже, не удавалось.

– Он упоминал о вас.

– И что он сказал?

Боже милосердный! Не говорить же мадам, что внук назвал ее старой перечницей? И это еще не худшее выражение из всех, что могли прийти ему на ум.

– Я точно не помню, ваша светлость, – пролепетала Грейс. – Мне очень жаль, я не знала, что мне следовало запомнить его слова.

– Что ж, в следующий раз потрудитесь запомнить, – проворчала старуха. Она было снова уткнулась в газету, но подняла глаза к окну, ее губы сжались в тонкую упрямую полоску. Грейс сидела смирно, сложив руки на коленях, и терпеливо ждала, а герцогиня беспокойно ерзала, пила маленькими глоточками шоколад и скрежетала зубами. Но в конце концов – в это трудно было поверить – Грейс стало жалко несчастную старуху.

– Мне кажется, он похож на вас. – Слова вылетели сами собой, прежде чем Грейс успела прикусить язык.

Глаза герцогини радостно вспыхнули.

– Правда? Чем?

Лицо старухи казалось непривычно счастливым, и у Грейс упало сердце: она понятия не имела, что сказать.

– Ну, сходство не слишком бросается в глаза, – промямлила она, – но в выражении лица есть что-то общее. – Грейс выдавила из себя вежливую улыбку, однако затянувшаяся пауза ясно говорила о том, что герцогиня ждет продолжения. – Его брови, – выпалила Грейс, на которую вдруг снизошло гениальное озарение. – Он поднимает их в точности, как вы.

– Вот так? – Левая бровь герцогини взлетела вверх так стремительно, что едва не соскочила с лица вовсе. У Грейс захватило дух от этого зрелища.

– Э-э… да. Что-то вроде этого. Его брови… – Грейс коснулась лба рукой и смущенно замолчала.

– Кустистее?

– Да.

– Ну, он же мужчина.

– Да. – «О да».

– Он двигает обеими?

Грейс непонимающе уставилась на нее.

– Обеими, мадам?

Герцогиня начала поднимать и опускать брови поочередно: левую, правую, левую, правую. Этот маленький спектакль выглядел более чем необычно, даже слегка пугающе.

– Я не знаю, – торопливо отозвалась Грейс, желая заставить герцогиню остановиться.

– Странно, – протянула старуха, вернув брови в нормальное положение, к явному облегчению Грейс. – Мой Джон не умел так играть бровями.

– Наследственность порой причудлива, – подтвердила Грейс. – Мой отец не мог вывернуть палец так. – Она взяла себя за большой палец и отогнула назад, пока тот не коснулся руки над запястьем. – Но папа говорил, что дедушке это удавалось.

– Фу! – с отвращением воскликнула герцогиня и отвернулась. – Прекратите сейчас же!

Грейс улыбнулась, мягко заметив:

– Думаю, вам не захочется увидеть, что я вытворяю с локтями.

– Боже правый, нет. – Герцогиня возмущенно фыркнула и махнула рукой в сторону двери. – Ну все, с меня довольно ваших выходок. Пойдите позаботьтесь лучше о завтраке.

– Мне позвать Нэнси, чтобы она помогла вам одеться?

Герцогиня испустила долгий страдальческий вздох, всем своим видом давая понять, как тяжела жизнь утонченной представительницы избранного круга.

– Да, – неохотно согласилась она, скривив губы, – не могу видеть этот ваш палец.

Грейс хихикнула. Ее смех прозвучал особенно дерзко потому, что она даже не попыталась его сдержать.

– Вы смеетесь надо мной, мисс Эверсли?

– Конечно, нет!

– Не хотите ли вы сказать, – резко бросила герцогиня, – что смеетесь вместе со мной? Даже думать не смейте!

– Я просто смеялась, мадам, – возразила Грейс, чувствуя, как подрагивают губы от сдерживаемого смеха. – Иногда это со мной случается.

– Никогда не замечала, – холодно заметила герцогиня, буравя компаньонку недоверчивым взглядом, словно только что уличила ее во лжи.

Грейс немедленно пришли на ум три возможных ответа, ни один из которых она не могла произнести вслух:

«Это потому, что вы никогда никого не слушаете, ваша светлость».

«Это потому, что в вашем присутствии мне редко хочется смеяться».

И наконец: «Ну и что с того?»

Неожиданно для себя самой Грейс улыбнулась. Как ни странно, вполне искренне, даже тепло. Ей слишком часто приходилось отмалчиваться и глотать язвительные замечания, так и вертевшиеся на языке, обычно это всегда оставляло во рту привкус горечи.

Но только не на этот раз. Сейчас она чувствовала себя необычайно легко и свободно. Ее нисколько не заботило, что нельзя огрызнуться и съехидничать. Это утро было наполнено радостным ожиданием. Грейс с нетерпением предвкушала…

Завтрак. Яичницу с беконом. Копченую рыбу. Поджаренный хлеб с маслом и джемом и…

Встречу с ним.

С мистером Одли.

С Джеком.

Глава 9

Джек с трудом выбрался из кровати ровно за четырнадцать минут до семи, хотя накануне тщательно готовился к раннему подъему. Вечером, после ухода мисс Эверсли, он вызвал звонком горничную и дал ей четкое указание постучать к нему в дверь в четверть седьмого. Он отослал было служанку, но в последний момент решил, что стоит подстраховаться, и велел постучать в дверь шесть раз в назначенное время и еще двенадцать раз четверть часа спустя.

Джек боялся, что с первой попытки не проснется.

Горничная получила предупреждение на случай, если Джек не появится у двери в течение десяти секунд после второй серии ударов в дверь: ей следовало войти в комнату и не отступать, пока она не убедится, что мистер Одли действительно проснулся.

Джек обещал девушке шиллинг, если она никому не проговорится обо всех этих приготовлениях.

– Я узнаю, держите ли вы слово, – предупредил он с обезоруживающей улыбкой, способной расплавить даже камень. – Тайное всегда становится явным, и все слухи рано или поздно стекаются ко мне.

Джек сказал правду. В какой бы дом ни заносила его судьба, служанки всегда выбалтывали ему все, они его обожали. Поразительно, сколь многого можно добиться, имея в своем распоряжении всего лишь улыбку и щенячий восторг в глазах.

Однако, к несчастью, скрупулезно разработанный план Джека с треском провалился. Даже гениальным стратегам не удается предусмотреть все случайности.

Горничную не в чем было упрекнуть. Она честно выполнила указания Джека. Шесть раз постучала в дверь ровно в четверть седьмого. Джек с усилием приоткрыл один глаз, по крайней мере на две трети, и взглянул на часы, стоявшие на столике возле кровати.

К половине седьмого он снова уже храпел, и если ему удалось сосчитать лишь семь ударов из двенадцати, то винить в этом следовало исключительно его самого, а никак не горничную. Бедняжка сделала все от нее зависящее и мужественно исполняла свой долг, даже когда за грозным «Нет!» последовало: «Ступайте», «Еще десять минут», «Я сказал, еще десять минут» и «Вам что, нечем заняться? Идите отскребайте ваши чертовы кастрюли!»

Часы показывали без четверти семь, а Джек все еще лежал плашмя на краю постели, правда, у самого края. Одна рука безвольно свешивалась вниз. Когда наконец ему все же удалось открыть оба глаза, он увидел горничную, чинно сидевшую на стуле в дальнем конце комнаты.

– Э-э… мисс Эверсли уже встала? – промямлил он, потирая левый глаз. Правый предательски закрылся, и разлепить его оказалось не так-то просто. От этого занятия еще больше клонило в сон.

– Она поднялась без двадцати шесть, сэр.

– Небось бодра и щебечет как чертов жаворонок, – проворчал Джек. Горничная выразительно промолчала. Джек склонил голову набок и добавил чуть менее сонным голосом: – Что, не слишком бодра? – Значит, мисс Эверсли не ранняя пташка. Джек заметно повеселел, в комнате как будто стало светлее.

– Ну, до вас-то ей далеко, – признала наконец служанка.

Джек спустил ноги с кровати и зевнул.

– Меня переплюнет разве что мертвый.

Горничная хихикнула. Это был добрый знак. Истинный хозяин в доме тот, кто способен рассмешить служанку. Завоюй расположение слуг, и мир падет к твоим ногам. Эту истину Джек усвоил еще в шестилетнем возрасте. Ему нередко случалось приводить в бешенство домашних, проверяя теорию на практике, но это лишь подстегивало его азарт.

– Как долго проспала бы мисс Эверсли, если бы вы ее не будили? – поинтересовался он.

– О, этого я вам сказать не могу, – засмущалась горничная, густо покраснев.

Признаться, Джек так и не понял, почему любовь мисс Эверсли поспать потребовалось окружать завесой тайны, но его глубоко тронула беззаветная преданность горничной. Разумеется, это вовсе не означало, что он оставил попытки выяснить правду.

– А если герцогиня дает мисс Эверсли выходной? – небрежно осведомился он.

Служанка грустно покачала головой.

– Герцогиня никогда не дает ей выходных.

– Никогда? – удивился Джек. Его новоявленная бабушка отличалась вздорностью и невыносимым высокомерием, обладала массой других недостатков, но не производила впечатления помешанной.

– У мисс Эверсли бывают свободные вечера, – объяснила горничная. Она наклонилась вперед и боязливо огляделась, словно кто-то в комнате мог ее подслушать. – Я думаю, ее светлость делает это исключительно потому, что знает: мисс Эверсли тяжело встает по утрам.

Да, это похоже на герцогиню, подумал Джек.

– Свободных вечеров у мисс Эверсли вдвое больше, – продолжала девушка, – так что в целом получается как будто то же самое.

Джек сочувственно кивнул:

– Безобразие.

– Это нечестно, – пожаловалась горничная.

– Еще как нечестно.

– А бедная мисс Эверсли, – продолжала служанка, воодушевленная вниманием Джека, – сама доброта, сердце у нее золотое. И с нами, горничными, всегда приветлива и любезна. Никогда не забывает наши дни рождения, дарит нам подарки. Говорит, что от герцогини, но мы-то знаем, что это от нее. – Девушка подняла глаза на Джека, и тот вознаградил ее задумчивым кивком. – А ей, бедняжке, всего-то и нужно – одно свободное утро раз в две недели, чтобы поспать до полудня.

– Она так и сказала? – прошептал Джек.

– Всего однажды, – призналась служанка. – Думаю, она сама и не помнит. Мисс Эверсли тогда очень устала. Накануне герцогиня полночи не давала ей уснуть. Мне пришлось будить нашу душеньку вдвое дольше обычного.

Джек понимающе покачал головой.

– А сама герцогиня вовсе не спит, – заявила горничная.

– Никогда?

– Ну, разве что самую малость. Похоже, ей и этого довольно.

– Видел я как-то раз летучую мышь-вампира, – пробормотал Джек.

– Бедненькой мисс Эверсли приходится приноравливаться к распорядку дня герцогини, – пояснила служанка.

Джек продолжал кивать. Похоже, эта тактика приносила неплохие плоды.

– Но она никогда не жалуется, – с жаром заверила его девушка, торопясь вступиться за мисс Эверсли. – Никто не слышал от нее худого слова о герцогине.

– Никогда? – Если бы Джек прожил в Белгрейве столько же, сколько Грейс, он бы только и делал, что жаловался. С утра до вечера, двадцать четыре часа в сутки.

Горничная покачала головой, приняв благочестивый вид, достойный жены викария.

– Мисс Эверсли не из тех, кто сплетничает.

Джек готов был уже заметить, что сплетничают все, и с превеликим удовольствием, даже если уверяют в обратном. Но ему не хотелось, чтобы служанка расценила его слова как шпильку в ее адрес, поэтому он снова одобрительно кивнул и добавил, понизив голос:

– Восхитительно с ее стороны.

– Во всяком случае, с прислугой, – уточнила горничная. – Может, с подругами она и делится.

– С подругами? – отозвался Джек, пересекая комнату в ночной сорочке. Свежее платье уже дожидалось его – вычищенное и отглаженное. Достаточно было одного взгляда, чтобы заметить превосходное качество одежды – дорогую ткань и отменный крой.

Должно быть, это платье Уиндема, решил Джек. Похоже, они с кузеном сложены почти одинаково. Интересно, знает ли герцог, что его гардеробу нанесен ущерб? Пожалуй, вряд ли.

– С леди Элизабет и Амелией, – пояснила служанка. – Они живут неподалеку. В другой большой усадьбе. Не такой огромной, как эта, само собой.

– Ну конечно, – пробормотал Джек, решив непременно узнать имя этой горничной и приблизить ее к себе. Служанка оказалась настоящим кладезем бесценных сведений. Она охотно пускалась в откровенную беседу, стоило лишь усадить ее в удобное кресло.

– Их отец – граф Кроуленд, – продолжала оживленно болтать девушка, даже когда Джек вошел в гардеробную, чтобы переодеться.

Пожалуй, кое-кто отказался бы надеть платье герцога после бурной ссоры, разыгравшейся накануне, но Джек посчитал глупым затевать перепалку по такому ничтожному поводу. Ему едва ли удалось бы вовлечь мисс Эверсли в дикую, разнузданную оргию (по крайней мере сегодня), а значит, следовало одеться. Собственное же платье Джека изрядно запылилось и выглядело поношенным. Вдобавок это был верный способ досадить его чертовой светлости, а для достижения столь благородной цели все средства хороши.

– Мисс Эверсли проводит много времени в обществе леди Элизабет и Амелии? – выкрикнул Джек из гардеробной, натягивая бриджи. По счастью, результат его не разочаровал: бриджи сидели на нем как влитые.

– Нет, хотя обе леди Уиллоби были здесь вчера.

А, это те две девушки, что стояли на подъездной аллее рядом с Грейс. Блондинки. Ну конечно. Ему следовало догадаться, что они сестры. Он наверняка заметил бы их сходство, если бы смог оторвать взгляд от мисс Эверсли. Однако Джек лишь рассеянно скользнул глазами по светлым волосам незнакомок.

– Леди Амелия вскорости станет нашей герцогиней, – сообщила горничная.

Джек как раз застегивал пуговицы на элегантной, безукоризненного покроя рубашке Уиндема. При этих словах пальцы его замерли.

– Правда? – отозвался он. – А я и не знал, что герцог помолвлен.

– С тех пор как леди Амелия была еще младенцем, – охотно пояснила служанка. – Думаю, скоро они обвенчаются. Сказать по правде, давно пора. Невеста-то уже не первой молодости, а свадьба все откладывается. Сомневаюсь, что ее родители согласятся ждать еще незнамо сколько. – Джеку показалось, что обе девушки-блондинки довольно молоды, впрочем, он видел их только издали. – Я слышала, ей уже двадцать один год, – поведала горничная.

– Так много? – сухо проворчал Джек.

– Мне семнадцать, – со вздохом призналась служанка.

Джек решил воздержаться от замечаний, поскольку не был уверен, чего бы больше хотелось девушке – выглядеть старше или моложе своих лет. Вполне довольный собой, он вышел из гардеробной, поправляя галстук. Горничная тотчас вскочила со стула.

– О, мне не следовало сплетничать.

Джек ободряюще кивнул ей:

– Клянусь, я никому не скажу ни слова.

Девушка бросилась к двери, но, взявшись за ручку, стремительно повернулась и выпалила:

– Меня зовут Бесс. – Она сделала торопливый реверанс. – Если вам что-нибудь понадобится.

Джек улыбнулся в ответ на бесхитростное предложение горничной. «Какая очаровательная невинность!»

Вскоре после ухода Бесс, как и обещала мисс Эверсли, явился лакей, чтобы проводить Джека в малую столовую. В отличие от горничной он оказался неразговорчив (лакеи вообще не склонны молоть языком, во всяком случае, с Джеком их никогда не тянуло откровенничать), и долгий переход из спальни в столовую прошел в молчании.

Прогулка по коридорам замка заняла целых пять минут. Вряд ли Джеку удалось бы найти путь самому, без провожатого. Если снаружи Белгрейв казался неправдоподобно огромным, то внутри походил на настоящий лабиринт. Джек видел не больше десятой доли многочисленных залов и переходов, но успел насчитать целых три лестницы. Были еще башни наверху (вид на них открывался с подъездной аллеи), а внизу почти наверняка имелись подземелья.

«Конечно, здесь есть подземелья, – заключил Джек, делая шестой по счету поворот после перехода вниз по лестнице. – Ни один уважающий себя замок без них не обходится». Он решил непременно попросить мисс Эверсли показать ему подземные палаты хотя бы потому, что там вряд ли все стены увешаны бесценными шедеврами старых мастеров, как в остальных покоях замка.

«Пусть я и ценитель живописи, но это… – Джек едва не вздрогнул, миновав очередную картину Эль Греко, – это уж слишком». Даже гардеробная в его спальне была до самого потолка обшита деревянными панелями с драгоценными масляными полотнами. К несчастью, безвестный декоратор, кем бы он ни был, питал омерзительное пристрастие к купидонам. И на синей шелковой спальне он отыгрался всласть. Эту комнату следовало бы переименовать в «Спальню жирных младенцев, вооруженных колчанами и стрелами» и снабдить табличкой «Осторожно, купидоны!».

И в самом деле, сколько купидонов можно вместить в такую маленькую гардеробную? Должен же быть какой-то предел.

Вслед за лакеем Джек свернул в последний коридор и восхищенно вздохнул: знакомая смесь запахов коснулась его ноздрей… старый добрый английский завтрак. Лакей почтительно указал на открытую дверь, Джек вошел в зал. Непривычное волнение, от которого по коже его поползли мурашки, очень быстро сменилось разочарованием: мисс Эверсли еще не пришла.

Он взглянул на часы. Без одной минуты семь. Настоящий рекорд послеармейских лет.

На сервировочном столе уже теснились блюда с закусками. Джек, взяв тарелку, щедро наполнил ее всякой всячиной и уселся завтракать. Ему давно не приходилось наслаждаться вкусной домашней едой. В последние годы он привык довольствоваться тем, что подавали в трактирах и на постоялых дворах, а прежде обходился скромной армейской кухней. Завтрак в замке показался ему роскошью, почти развратом.

– Кофе, чай или шоколад, сэр?

Джек не мог даже вспомнить, когда в последний раз пробовал шоколад, его охватила сладостная дрожь предвкушения. Лакей почтительно кивнул и бесшумно скользнул к другому столу, где стояли рядком три изящных сосуда; их изогнутые носики напоминали лебединые шеи. Мгновение спустя перед Джеком уже дымилась чашка с обжигающим напитком. Он проворно бросил в нее три полных ложки сахара и плеснул молока.

«Да, в жизни, полной роскоши, есть своя прелесть», – заключил он, сделав первый божественный глоток.

Джек почти покончил с завтраком, когда услышал наконец звук приближающихся шагов. В дверях показалась мисс Эверсли, одетая в скромное белое платье. Нет, не белое, скорее кремовое, решил Джек. Такого тона бывает верхний слой молока в ведре, пока не сняли сливки. Каким бы ни был этот оттенок, он великолепно гармонировал с изящной лепниной, украшавшей дверную раму. Грейс не хватало лишь желтой ленты в волосах, которая перекликалась бы цветом со стенами, на удивление яркими для такого внушительного зала. Джек готов был поклясться, что комнату отделывали специально ради этого самого мгновения. Он встал и вежливо поклонился.

– Мисс Эверсли, – прошептал он, с удовольствием отметив, что щеки девушки слегка порозовели. Совсем чуть-чуть, как раз в меру. Слишком густой румянец выдал бы смущение, а теплый, нежно-розовый тон показывал, что Грейс предвкушала встречу.

И, возможно, упрекала себя за это. Что показалось Джеку еще прелестнее.

– Вам шоколад, мисс Эверсли? – спросил лакей.

– О да, пожалуйста, Грэм.

Джек уловил воодушевление в ее голосе – похоже, мисс Эверсли была неравнодушна к шоколаду. Когда наконец она уселась за стол, поставив перед собой тарелку, почти такую же полную, как у Джека, у нее вырвался блаженный вздох.

– Вы не положили сахар? – удивился Джек. Он никогда еще не встречал женщины, которой нравился бы неподслащенный шоколад (да и среди мужчин любители попадаются не часто, коли на то пошло).

– Только не по утрам. Я предпочитаю ничего не добавлять.

Джек с любопытством наблюдал, как мисс Эверсли маленькими глоточками пьет густой темный напиток, откровенно наслаждаясь его ароматом. Это забавное зрелище полностью его захватило. Грейс не выпускала из рук чашку, пока не осушила ее до дна, после чего Грэм, которому, без сомнения, были хорошо знакомы пристрастия мисс Эверсли, не дожидаясь приглашения, в мгновение ока снова наполнил чашку.

Да, мисс Эверсли никак не назовешь ранней пташкой, глубокомысленно заключил Джек.

– Вы давно спустились? – поинтересовалась Грейс, вдыхая запах шоколада.

– Не очень. – Джек уныло покосился на почти пустую тарелку. – В армии я приучился есть довольно быстро.

– Должно быть, в силу обстоятельств, – проговорила мисс Эверсли, с явным удовольствием приступая к сваренному в мешочек яйцу.

Джек подтвердил ее слова легким кивком.

– Герцогиня скоро будет здесь, – предупредила девушка.

– А, так вы хотите сказать, что нам следует учиться разговаривать побыстрее, если мы хотим насладиться беседой до появления герцогини.

Уголки губ Грейс дрогнули.

– Это не совсем то, что я имела в виду, но… – она отпила глоток шоколада, даже не пытаясь скрыть улыбку, – близко к тому.

– Сколько же всего нам придется научиться делать быстро, – вздохнул Джек.

Мисс Эверсли подняла глаза, так и не успев донести ложку до рта. Маленький кусочек яйца шлепнулся на тарелку. Теперь ее щеки казались пунцовыми.

– Я вовсе не «это» имел в виду, – заметил Джек, чрезвычайно довольный ходом ее мыслей. – Видит Бог, в «этом» я ни за что не стал бы спешить.

Грейс приоткрыла рот. Губы сложились не то чтобы в букву «О», но получился довольно привлекательный овал.

– Если, конечно, мне не пришлось бы, – добавил Джек, сопровождая свои слова томным взглядом из-под полуопущенных век, – выбирать между поспешностью и воздержанием…

– Мистер Одли!

Он выпрямился с довольной улыбкой.

– А я все гадал, когда вы меня одернете.

– Недостаточно скоро, – пробормотала Грейс.

Джек взял в руки вилку и нож и отрезал кусочек бекона.

Толстый розовый ломтик был великолепно прожарен.

– Ну вот опять, как всегда, – пожаловался он, положив аппетитный кусочек в рот. Тщательно прожевав мясо, он проглотил его и добавил: – Я просто не способен быть серьезным.

– А вы же уверяли, что это неправда.

Она наклонилась к нему, всего на дюйм, не больше, но в этом незаметном движении, казалось, таилось предупреждение: «Я слежу за тобой».

Джек ощутил легкую дрожь, волной пробежавшую по спине. Ему нравилось быть предметом внимания мисс Эверсли.

– Вы сказали, – продолжала она, – что нередко бываете серьезным, и предложили мне самой догадаться когда.

– Я так и сказал? В самом деле?

– Ну да. Примерно.

– Ну что ж… – Он облокотился на стол и посмотрел Грейс в лицо. Две пары глаз – зеленые и синие – обменялись долгим изучающим взглядом. – Как вы думаете, сейчас я серьезен?

На мгновение Джеку показалось, что Грейс готова ответить, но она лишь улыбнулась, легко и безмятежно.

– Я не знаю.

– Вы разочаровали меня, мисс Эверсли.

Все с той же ангельской улыбкой она вернулась к еде.

– Я не могу взять на себя смелость судить о вещах, не предназначенных для моих ушей, – прошептала она.

Джек не смог удержаться от смеха.

– У вас весьма изощренное чувство юмора.

Казалось, комплимент пришелся ей по душе, словно мисс Эверсли долгие годы ждала подобной похвалы. Но прежде чем она успела что-либо произнести (если, конечно, она пожелала бы ответить), очарование их уединенной беседы было нарушено грубым вторжением герцогини. Старуха прошествовала к столу, по пятам за ней с несчастным видом плелись две горничные, обе выглядели вконец истерзанными.

– Что тебя так рассмешило? – потребовала ответа герцогиня.

– Ничего особенного, – ответил Джек, решив избавить Грейс от необходимости поддерживать разговор. За пять лет службы у герцогини бедная девочка заслужила небольшую передышку. – Я наслаждался очаровательным обществом мисс Эверсли.

Герцогиня смерила компаньонку и внука недоверчивым, колючим взглядом.

– Мою тарелку, – отрывисто бросила она.

Одна из горничных метнулась к сервировочному столу, но старуха остановила ее окриком:

– Предоставьте это мисс Эверсли. – Грейс молча встала, а герцогиня повернулась к Джеку: – Она единственная, кому удается сделать все так, как надо. – Герцогиня сокрушенно покачала головой и фыркнула, недвусмысленно выражая свое мнение об умственных способностях слуг.

Джек не ответил, решив, что к данному случаю как нельзя лучше подходит излюбленное изречение его тетушки: «Если не можешь сказать ничего приятного, лучше промолчи».

И все же его одолевало искушение произнести похвальную речь в защиту слуг.

Грейс вернулась с тарелкой в руках. Поставив ее на стол перед герцогиней, она точно рассчитанным движением повернула ее так, чтобы яйца оказались ближе всего к вилкам.

Джек наблюдал за этим священнодействием сначала с любопытством, а затем с восхищением. Тарелка герцогини была разделена на шесть одинаковых секций, формой напоминающих клинья, и в каждой из них лежала своя закуска. Эта своеобразная композиция была исполнена с поразительной аккуратностью. Ни одного некрасивого потека или небрежно уроненного кусочка. Даже голландский соус на кружочках яйца лежал безупречно ровными завитушками.

– Это подлинный шедевр, – объявил Джек, наклоняясь вперед. Ему показалось, что Грейс написала соусом поверх яйца свое имя.

Мисс Эверсли метнула в его сторону красноречивый взгляд.

– Это солнечные часы? – спросил Джек с самым невинным видом.

– О чем ты? – проворчала герцогиня, взяв в руку вилку.

– Нет! Не разрушайте эту красоту! – воскликнул Джек, с трудом удерживаясь от смеха. Однако герцогиня уже вонзила вилку в дольку печеного яблока. – Как вы могли! – укоризненно проворчал Джек.

Грейс отвернулась, скрывая улыбку.

– Какого черта? Что ты несешь! – возмутилась старуха. – Мисс Эверсли, почему вы отвернулись к окну? Может, вы мне расскажете, что тут болтает мой внук?

Грейс повернулась, прикрывая рот рукой.

– Я даже не представляю себе.

Глаза герцогини недоверчиво сузились.

– Думаю, вы знаете.

– Уверяю вас, – возразила Грейс. – Мне нечего сказать. Вашего внука трудно понять, никогда не знаешь, что он имеет в виду.

– Никогда? – отозвался Джек. – Вы судите слишком поспешно. Мы едва знакомы.

– А кажется, что довольно давно, – заметила Грейс.

– Интересно, – задумчиво пробурчал Джек, – почему у меня такое ощущение, будто меня только что оскорбили?

– Если бы тебя оскорбили, ты бы не сомневался, а знал точно, – отрезала герцогиня.

Грейс удивленно повернулась к ней:

– Вчера вы говорили иначе.

– А что она говорила вчера? – поинтересовался мистер Одли.

– Он один из Кавендишей, – непререкаемым тоном изрекла герцогиня, считая, что этим все сказано. – Мы другие, – снисходительно добавила она, не доверяя, по-видимому, умению Грейс строить логические умозаключения.

– Общие правила здесь неприменимы, – пожал плечами Джек и подмигнул Грейс, когда герцогиня отвернулась. – Так что же ее светлость говорила вчера? – повторил он свой вопрос.

Грейс сомневалась, что сумеет в точности передать слова герцогини, вдобавок вчерашний разговор оставил у нее неприятное чувство, но было бы невежливо дважды уклониться от ответа.

– Мадам говорила, что оскорбление – тонкое искусство, доступное лишь немногим, и высшее мастерство в том, чтобы не дать жертве почувствовать себя оскорбленной. – Она покосилась на герцогиню, ожидая, что та захочет ее поправить.

– Жертве не дано оценить красоту игры, – ехидно заметила герцогиня.

– Значит, тот, кто оскорбляет, наслаждается своим триумфом в одиночестве? – спросила Грейс.

– Ну, разумеется. А если даже стрела достигла цели, какая разница? – Герцогиня презрительно фыркнула и принялась за завтрак. – Мне не нравится этот бекон, – громко пожаловалась она.

– Вы всегда ведете такие замысловатые разговоры? – поинтересовался Джек.

– Нет, – честно призналась Грейс. – Последние два дня все идет не так, как обычно.

Никто не пожелал что-то к этому добавить. Возможно, потому что никому не хотелось нарушать молчание. Наконец Джек повернулся к герцогине и произнес:

– А я нахожу бекон превосходным.

Герцогиня оставила эту реплику без внимания, обратившись к компаньонке:

– Уиндем вернулся?

– Кажется, нет, – отозвалась Грейс и перевела взгляд на лакея: – Грэм?

– Нет, мисс, его светлость не возвращался.

Старуха недовольно поджала губы:

– Весьма безрассудно с его стороны.

– Еще довольно рано, – заметила Грейс.

– Он не предупредил, что не придет ночевать.

– А обычно герцог получает дозволение бабушки, если ему случается ночевать вне дома? – пробормотал Джек, несомненно, из чистого озорства.

Мисс Эверсли раздраженно поморщилась, но промолчала. Джек обворожительно улыбнулся в ответ. Ему определенно нравилось поддразнивать Грейс. Она это понимала и нисколько не сердилась, ведь этот несносный человек вышучивал и задирал всех без исключения.

Грейс повернулась к герцогине:

– Не сомневаюсь, его светлость скоро вернется.

Старуха все так же хмуро качнула головой.

– Я надеялась, что он будет здесь, чтобы мы могли поговорить начистоту. Но, полагаю, нам придется обойтись без него.

– Вы думаете, это будет разумно? – выпалила Грейс и тотчас прикусила язык. Ответ последовал незамедлительно: герцогиня смерила дерзкую компаньонку испепеляющим взглядом. И все же Грейс не жалела, что вызвала гнев госпожи. Было бы неправильно принимать важные решения в отсутствие Томаса.

– Лакей! – грозно рявкнула герцогиня. – Оставьте нас и закройте за собой дверь. – Когда слуги покинули комнату, старуха повернулась к Джеку и объявила: – Я хорошенько все обдумала.

– Я действительно думаю, что нам следует дождаться герцога, – вмешалась Грейс. В ее голосе слышались панические нотки. Она и сама не могла бы объяснить, почему так яростно защищает Уиндема. Возможно потому, что в последние пять лет жизнь в замке казалась ей сносной лишь благодаря Томасу, он единственный скрашивал ее унылое существование. И если Грейс еще не забыла, как звучит ее собственный смех, то этим она была обязана ему одному.

Ей нравился мистер Одли. Даже очень нравился, но она не могла позволить герцогине подарить ему за завтраком принадлежавшее Томасу право первородства.

– Мисс Эверсли, – возвысила голос старуха, намереваясь всыпать зарвавшейся компаньонке по первое число.

– Я согласен с мисс Эверсли, – произнес ровным тоном Джек. – Нам следует дождаться герцога.

Однако почтенная вдова не собиралась никого дожидаться. Она надменно вскинула голову, на лице ее появилось хорошо знакомое Грейс выражение злой решимости, или, вернее, капризного упрямства.

– Мы отправляемся в Ирландию. Завтра, если получится.

Глава 10

Обычно Джек встречал неприятности улыбкой. Разумеется, выслушивая приятные новости, он тоже улыбался, но в этом не было особой доблести – радостное известие вызывает улыбку у каждого. Подлинный талант нужен, чтобы заставить уголки губ загнуться вверх, когда поступил приказ, скажем, вынести ночной горшок или, рискуя жизнью, прокрасться в стан противника, дабы определить численность вражеских войск.

И все же, как правило, Джеку это удавалось. Он умел держать удар. Какие бы сюрпризы ни подбрасывала ему судьба, будь то возня с экскрементами или вылазка в лагерь французов, он лишь с ленивой усмешкой отпускал очередную остроту.

Ему не пришлось переламывать себя, добиваясь этого. Повивальная бабка, которая помогла ему появиться на свет, до конца своих дней клялась, что Джек – единственный из всех принятых ею младенцев, кто вышел из утробы матери с улыбкой на губах.

Джек не любил конфликтов и всегда старался избегать их. Тем примечательнее был его выбор – ремесло солдата, а затем и разбойника. Но, стреляя в безымянного лягушатника или снимая ожерелье с шеи откормленной английской аристократки, Джек не испытывал к ним никакой враждебности.

Для Джека конфликт всегда означал нечто личное. Предательство любовницы, оскорбление, нанесенное другом. Соперничество между братьями в погоне за отцовской похвалой, бедная родственница, вынужденная терпеть унижения и обиды. Презрительный жест, ехидное замечание, ощущение, что ты ненароком кого-то задел или оставил разочарованным.

Он давно обнаружил, что улыбка и остроумное замечание почти со стопроцентной вероятностью усмиряют злобу и снимают накал страстей. Еще невредно бывает сменить предмет разговора. Джек успешно пользовался этим приемом и крайне редко позволял вовлечь себя в беседу на тему, выбранную кем-то другим.

И все же на сей раз, когда герцогиня сделала свое неожиданное заявление (а ведь ему следовало это предвидеть), Джек лишь ошеломленно уставился на нее и пробормотал:

– Что, простите?

– Мы едем в Ирландию, – повторила старуха своим обычным властным тоном, с которым она, как подозревал Джек, должно быть, появилась на свет. – Нет другого пути докопаться до истины, кроме как отправиться туда, где совершилось бракосочетание. Надеюсь, в Ирландии ведутся церковные записи?

Господи, да она, наверное, думает, что все ирландцы безграмотны? Джек подавил желание съязвить в ответ и сухо бросил:

– Разумеется.

– Хорошо. – Герцогиня снова принялась за завтрак. Похоже, план действий она успела обдумать заранее. – Мы выясним, где венчались твои родители, и раздобудем запись о заключении брака. Это единственный путь.

Джек поймал себя на том, что нервно сплетает и расплетает пальцы под столом. Его вдруг бросило в жар, кожа горела, словно кровь готова была выступить сквозь поры.

– Вы не хотели бы послать кого-то вместо себя? – спросил он.

Герцогиня скривилась, глядя на него как на слабоумного.

– Разве я могу кому-то доверить такое важное дело? Нет, я поеду сама. С тобой, конечно, и с Уиндемом, ведь он наверняка захочет увидеть собственными глазами все доказательства, которые мы соберем.

Прежде Джек ни за что не упустил бы случая вставить ироничное замечание вроде «Надо думать», но сейчас все его мысли были заняты лишь одним: как, будучи в Ирландии, не попасться на глаза тете, дяде или кому-то из кузенов. Он потерянно молчал, закусив губу.

– Мистер Одли? – тихо произнесла Грейс.

Джек не смотрел на нее. Мисс Эверсли умела читать по его лицу много лучше герцогини.

– Конечно, – поспешно проговорил он. – Конечно, мы едем. – А что еще ему оставалось? Не мог же он сказать: «Мне очень жаль, но я не могу ехать в Ирландию, потому что убил своего кузена»?

Джеку уже много лет не приходилось бывать в обществе, но даже у него не вызывало сомнений, что подобная тема едва ли подходит для утренней беседы за завтраком.

Пусть он не нажимал на курок, пусть не заставлял Артура покупать патент на офицерский чин и идти вслед за ним в армию, пусть – и это было мучительнее всего – тетя никогда даже не помыслила бы обвинить его в смерти сына, однако он хорошо знал своего кузена, а Артур знал его. Знал как никто другой.

Артур знал все его сильные и слабые стороны, и когда Джек решил наконец покончить с безнадежной университетской эпопеей и попробовать себя на военном поприще, Артур не пожелал отпустить его одного.

И оба брата знали почему.

– Не слишком ли безрассудно пускаться в путь завтра? – заговорила Грейс. – Вам нужно подготовиться к отъезду, сделать необходимые распоряжения, все продумать и…

– Ба! – Герцогиня пренебрежительно отмахнулась. – Секретарь Уиндема все устроит. За это ему и платят. Если мы не выедем завтра, отправимся послезавтра.

– Вы желаете, чтобы я вас сопровождала? – тихо спросила Грейс.

Джек собирался было вмешаться и заявить, что иначе и быть не может, что без мисс Эверсли он сам, черт возьми, не сделает ни шагу, но герцогиня его опередила. Она смерила девушку высокомерным взглядом и заявила:

– Разумеется. Вы же не думаете, что я пущусь в подобное путешествие без компаньонки? Горничных я взять не могу, пойдут слухи, ну вы понимаете. Однако кто-то же должен помогать мне одеваться.

– Вы знаете, я не слишком ловко управляюсь с волосами, – заметила Грейс.

И тут Джек, к собственному ужасу, засмеялся. Это был короткий гаденький смешок, в котором слышалась легкая нервозность. Обе дамы тотчас прекратили разговор и, оторвавшись от тарелок, повернулись к Джеку.

«Да, превосходно, ничего не скажешь. И как прикажете объясняться? О, не обращайте внимания, меня рассмешила абсурдность всего происходящего. У вас трудности с волосами, а у меня с убитым кузеном».

– Вас забавляет моя прическа? – ледяным тоном осведомилась герцогиня.

И Джек, которому абсолютно нечего было терять, насмешливо пожал плечами:

– Немного.

Старуха возмущенно фыркнула, а Грейс изумленно округлила глаза.

– Меня всегда забавляли женские прически, – пояснил Джек. – Столько трудов, чтобы уложить волосы, в то время как любому мужчине хотелось бы видеть их распущенными.

Казалось, обе дамы немного смягчились. Возможно, замечание Джека прозвучало несколько фривольно, но благодаря ему оскорбление уже не казалось личным выпадом. Герцогиня метнула раздраженный взгляд в сторону внука, а затем снова повернулась к Грейс, возобновив прерванную беседу:

– Вы можете провести утро с Марией. Она покажет вам, что делать с волосами. Уверена, здесь нет ничего сложного. Приведите с кухни одну из судомоек и попрактикуйтесь на ней, – распорядилась старуха. – Не сомневаюсь, она будет только рада.

Похоже, новое поручение не особенно обрадовало Грейс, и все же она покорно кивнула и промямлила:

– Конечно.

– И проследите, чтобы на кухне все шло своим чередом, – предупредила герцогиня, прикончив последнюю дольку печеного яблока. – Изящная прическа – достаточное вознаграждение.

– За что? – не выдержал Джек.

Герцогиня повернулась к нему, сердито поджав губы. Ее длинный нос заострился, точно клюв хищной птицы.

– Вознаграждение за что? – упрямо повторил Джек, не желая отступать.

Старуха задержала на нем колючий взгляд и решила оставить его дерзкую реплику без внимания. Она повернулась к Грейс:

– Можете начинать собирать мои вещи, как только закончите с Марией. А после позаботьтесь оповестить прислугу о нашем отъезде, надо придумать подходящее объяснение. – Она небрежно махнула рукой. – Охотничий домик в Шотландии будет в самый раз. Думаю, в районе границы. Никто не поверит, если вы скажете, что я собралась в горную Шотландию. – Мисс Эверсли молча кивнула. – Но в то же время в стороне от проторенных дорог, – с явным самодовольством добавила герцогиня. – Мне совсем ни к чему, чтобы кто-то из друзей захотел бы меня проведать.

– У вас много друзей? – поинтересовался Джек таким вежливым тоном, что заметить в нем издевку было почти невозможно (герцогине предстояло весь день ломать себе голову, прозвучало ли в этих словах оскорбление).

– Ее светлость пользуется всеобщей любовью, – поспешно проговорила Грейс, как и подобало преданной компаньонке.

Джек воздержался от замечаний.

– Вам уже приходилось бывать в Ирландии? – спросила Грейс герцогиню.

Джек заметил, что она бросила на него сердитый взгляд, прежде чем повернуться к госпоже.

– Разумеется, нет. – Лицо старухи презрительно сморщилось. – Бога ради, зачем мне это?

– Говорят, тамошний воздух смягчает жестокий нрав, – заявил Джек.

– Я бы этого не сказала, – огрызнулась герцогиня. – Кажется, исправить дурные манеры не в его власти.

– Вы находите меня невежливым? – улыбнулся он.

– Я нахожу тебя дерзким.

Джек с печальным вздохом повернулся к Грейс:

– А я-то думал, здесь меня принимают за раскаявшегося блудного внука, неспособного на дурной поступок.

– Каждый способен совершить дурное, – резко ответила герцогиня. – Вопрос лишь в величине ущерба.

– Мне казалось, – тихо проговорил Джек, – что куда важнее, что человек сделал, чтобы исправить совершенное зло.

– Возможно, главное – научиться не повторять ошибок впредь, – гневно буркнула герцогиня.

Джек наклонился, с интересом глядя на нее.

– Назовите самый дурной поступок моего отца.

– Он умер, – глухо отозвалась старуха. В ее скорбном голосе звучала такая горечь, что у Грейс вырвался прерывистый вздох.

– Но вы не можете всерьез осуждать его за это, – прошептал Джек. – Внезапная буря, утлое суденышко…

– Ему не следовало надолго задерживаться в Ирландии, – прошипела герцогиня. – Да и вообще, напрасно он туда поехал. Джон был нужен здесь.

– Нужен вам, – мягко подчеркнул Джек.

Лицо герцогини на мгновение утратило обычную суровость, и Джеку показалось, что в глазах ее блеснули слезы. Однако какие бы чувства ни клокотали в ее душе, она сумела овладеть собой и, угрюмо подцепив вилкой кусок бекона, проворчала:

– Он был нужен здесь. Нужен всем нам.

Грейс резко встала из-за стола:

– Если позволите, ваша светлость, я пойду поищу Марию.

Джек тоже поднялся. Он не собирался оставаться один на один с герцогиней.

– Кажется, вы обещали показать мне замок.

Грейс перевела взгляд с госпожи на мистера Одли и обратно. Наконец старуха нетерпеливо взмахнула рукой и проворчала:

– Ладно, покажите ему дом. Пусть полюбуется на свое родовое владение перед отъездом. С Марией вы встретитесь позже. А я останусь, подожду Уиндема.

Джек и мисс Эверсли направились к двери и собирались покинуть столовую, когда до них донеслись последние слова герцогини:

– Если он еще вправе носить это имя.

Грейс была слишком рассержена, чтобы вежливо ждать своего спутника за дверью, и успела пройти половину коридора, прежде чем мистер Одли ее догнал.

– Это экскурсия по замку или состязание в беге? – поинтересовался он. Его губы сложились в знакомую насмешливую улыбку, но на этот раз Грейс лишь рассвирепела еще больше.

– Почему вы ее дразнили? – взорвалась она. – Зачем вам это нужно?

– Вы о моем замечании насчет ее прически? – уточнил Джек, глядя на нее с самым кротким и невинным выражением, будто желая спросить: «А что я такого сделал?» При этом он отлично знал ответ, что больше всего возмущало Грейс.

– И не только, – гневно выпалила она. – Завтрак начинался так чудесно, а потом вы…

– Может, вам этот завтрак и показался чудесным, – оборвал ее Джек неожиданно резким тоном, – однако меня не оставляло ощущение, что я говорю с горгоной Медузой.

– Пусть так, но вам не следовало распалять ее еще больше своими колкостями.

– А разве «его святейшество» не делает то же самое?

Грейс недоуменно нахмурилась, не скрывая раздражения.

– О чем это вы?

– Прошу прощения. – Мистер Одли пожал плечами. – Я имел в виду герцога. Я не замечал, чтобы он прикусывал язык в присутствии бабушки. Я лишь подражал ему, надеясь, впрочем, его превзойти.

– Мистер Од…

– Ах, я, кажется, оговорился. Он ведь не святейшество, верно? Скорее, само совершенство?

Грейс растерянно замерла, глядя во все глаза на мистера Одли. Чем заслужил Томас такое презрение? Если кто и имел полное право гневаться, так это сам Уиндем. Собственно, он и был вне себя от ярости, но по крайней мере ему хватило воли покинуть замок, чтобы излить свой гнев где-то за его пределами.

– О, вспомнил, его светлость, не так ли? – продолжал мистер Одли, к которому вернулась его обычная насмешливость. – Я настолько необразован, что не знаю, как правильно обращаться к таким важным особам.

– Я никогда не называла вас необразованным. Как, впрочем, и герцогиня. – Грейс сердито фыркнула. – Теперь она будет капризничать весь день.

– А разве в другие дни она не капризничает?

О Боже, Грейс захотелось огреть мистера Одли чем-нибудь тяжелым. Конечно, герцогиня постоянно донимала всех своими капризами, и Джек об этом знал. Но чего он добивался этим сухим, язвительным замечанием? Хотел показать свое превосходство?

– Сегодня будет много хуже обычного, – неохотно проворчала Грейс. – А расплачиваться придется мне.

– В таком случае простите меня, – покаянно произнес мистер Одли, отвесив поклон.

Грейс вдруг стало не по себе. Не потому что ей показалось, будто мистер Одли издевается над ней, а как раз оттого, что он был совершенно серьезен.

– Не стоит извиняться, – пробормотала она. – Вы не обязаны принимать во внимание мои обстоятельства.

– А Уиндем беспокоится на этот счет?

Грейс подняла глаза и смущенно встретила его настойчивый взгляд.

– Нет, – тихо отозвалась она. – То есть он всегда внимателен ко мне, однако нет…

Нет. Томас, конечно, заботился о Грейс и не раз вставал на ее защиту, когда замечал, что герцогиня обращается с ней несправедливо, но он никогда не стал бы сдерживать свой сарказм в беседе с бабушкой ради сохранения мира. А Грейс никогда бы и в голову не пришло попросить его об этом. Или упрекнуть за излишнюю язвительность.

Он был герцогом. И Грейс никогда не позволяла себе фамильярничать с ним, несмотря на дружбу.

А мистер Одли…

Грейс на мгновение закрыла глаза и отвернулась, чтобы Джек не увидел, как мучительно исказилось ее лицо. Сейчас он был всего лишь мистером Одли, стоящим не намного выше ее по положению. Но в ушах Грейс все еще звучал тихий зловещий голос герцогини: «Подожду Уиндема… Если он еще вправе носить это имя».

Герцогиня говорила о Томасе, и нетрудно было продолжить ее мысль. Если Томас не Уиндем, значит, Уиндем – мистер Одли.

Значит, этот мужчина… мужчина, который дважды поцеловал Грейс и пробудил в ней мечты о мире за пределами замка, возможно, истинный владелец Белгрейва. Герцогский титул не просто несколько лишних слов, добавленных к чьему-то имени. Это и земли, и состояние, и целый пласт истории Англии, возложенный на плечи обладателя герцогства. И если пять лет, проведенных в замке Белгрейв, чему-то и научили Грейс, так это тому, что аристократы заметно отличаются от остальной части человечества. Они так же смертны и тленны, также подвержены боли и недугам, как и весь людской род, и все же в них есть нечто особенное.

Отличие не делает их лучше, что бы ни утверждала герцогиня в своих бесконечных нравоучениях. Грейс никогда этому не верила. Быть иным не значит быть лучше. Однако знание своих корней, верность традициям и ощущение собственной значимости накладывают печать избранности на этих людей.

Если мистер Одли законный отпрыск Джона Кавендиша, тогда он герцог Уиндем, и мечтать о нем – непозволительная дерзость, когда ты всего лишь жалкая старая дева.

Грейс глубоко вздохнула, стараясь справиться с охватившим ее смятением, и лишь убедившись, что полностью владеет собой, повернулась к Джеку:

– Какую часть замка вы хотели бы осмотреть, мистер Одли?

Джек благоразумно решил не проявлять излишней напористости и любезно заметил:

– Конечно, мне любопытно было бы увидеть весь замок, но, боюсь, для подобной экскурсии одного утра маловато. С чего вы посоветуете начать?

– Может быть, с галереи? – Накануне вечером мистер Одли с интересом разглядывал картины у себя в спальне. Пожалуй, логично было бы выбрать галерею для первого знакомства с Белгрейвом.

– И глазеть на благообразные лица моих предполагаемых предков? – Мистер Одли раздул ноздри и скривил рот, словно только что проглотил что-то на редкость противное. – Думаю, не стоит. Слишком много предков для одного утра, спасибо большое.

– Но там только покойные предки, – пробормотала Грейс, изумляясь собственному нахальству.

– Вот этим они мне и нравятся, но только не сегодня.

Грейс бросила взгляд в сторону окна, сквозь которое в холл вливались потоки света.

– Я могла бы показать вам сад.

– Мой наряд не слишком для этого подходит.

– Тогда оранжерею?

Мистер Одли подергал себя за мочку уха.

– Боюсь, я совершенно глух к красотам природы.

Грейс сжала губы и, немного помолчав, спросила:

– Возможно, вы сами хотите что-то предложить?

– О, я мог бы предложить вам посетить массу мест в этом замке, но тогда от вашей репутации остались бы одни лохмотья.

– Мистер Од…

– Джек, – напомнил он, и Грейс показалось, что разделявшее их пространство внезапно сузилось. – Вы называли меня Джеком прошлой ночью.

Грейс застыла неподвижно, едва удерживаясь, чтобы не попятиться. Мистер Одли стоял достаточно далеко и никак не мог бы поцеловать ее, коснуться ее руки или даже случайно задеть. И все же Грейс почувствовала, что задыхается, сердце бешено заколотилось в груди.

Запретное слово «Джек» уже готово было сорваться с ее губ, но Грейс не произнесла его. Слишком ярким оказался нарисованный ее воображением образ мистера Одли в роли герцога Уиндема.

– Мистер Одли. – Грейс попыталась придать голосу строгость, однако ей это не удалось.

– Вы разбили мне сердце, – пожаловался Джек, безошибочно выбрав верный легкомысленно-веселый тон, что позволило сгладить неловкость. – Но я буду и дальше влачить свои дни, хотя боль моя поистине невыносима.

– Да, похоже, вы в глубоком отчаянии, – пробормотала Грейс.

Мистер Одли вопросительно изогнул бровь:

– Кажется, я уловил в вашем голосе сарказм?

– Разве что самую малость.

– Тогда ладно, потому что, уверяю вас, – он театральным жестом ударил себя в грудь, – я умираю мучительной смертью, хоть внешне это и не заметно.

Грейс стало смешно, она попыталась сдержаться и издала звук, похожий на фырканье. Она непременно смутилась бы, будь на месте Джека другой человек. Но мистер Одли держался так непринужденно и легко, что Грейс сама не заметила, как улыбнулась в ответ. «Интересно, сознает ли он, какой это замечательный дар – обращать в шутку любой разговор?»

– Идемте со мной, мистер Одли, – предложила Грейс, жестом приглашая Джека проследовать за ней в глубину коридора. – Я покажу вам мою любимую комнату.

– А там есть купидоны?

Грейс недоуменно моргнула.

– Что, простите?

– Сегодня утром мне пришлось буквально отбиваться от них, – пояснил Джек, пожимая плечами, словно говорил о вещах самых обыкновенных. – Они атаковали меня в гардеробной.

Грейс снова улыбнулась, на этот раз еще шире.

– А-а, я и забыла. Их там слишком много, да?

– Ну разве что если кто-то неравнодушен к голым младенцам…

Грейс снова фыркнула, давясь от смеха.

– У вас что-то с горлом? – осведомился Джек самым невинным тоном.

Грейс тотчас приняла серьезный вид.

– Насколько я знаю, отделкой этой гардеробной занималась прабабушка нынешнего герцога.

– Да, уж точно не герцогиня, – весело отозвался Джек. – Я сразу догадался. Она не похожа на любительницу херувимов и иных крылатых созданий.

Картинка, тотчас возникшая в воображении Грейс, была до того комична, что она не удержалась от смеха.

– Ну наконец-то! – воскликнул мистер Одли и добавил в ответ на любопытный взгляд Грейс: – А я уж думал, что вы снова поперхнулись.

– Кажется, к вам тоже вернулось хорошее настроение, – заметила Грейс.

– Для этого достаточно было избавиться от общества герцогини.

– Но вы познакомились с ней только вчера. Наверняка у вас и раньше случались неприятности.

Джек сверкнул ослепительной улыбкой:

– Я был безмятежно счастлив с самого первого дня, как только появился на свет.

– Идемте же, мистер Одли.

– Я никогда не поддаюсь дурному настроению.

Грейс изумленно подняла брови.

– Так оно у вас бывает?

– Еще бы, – рассмеялся Джек.

Весело переговариваясь, они перешли в заднюю часть замка. Джек то и дело подступал к Грейс с расспросами, куда же они идут.

– Я вам не скажу, – отвечала Грейс, охваченная волнующим, восхитительным предвкушением чуда. – Словами этого не передать.

– Э-э… еще одна гостиная?

Для кого-то другого – возможно, но только не для нее. Грейс эта комната казалась волшебной.

– А кстати, сколько здесь гостиных? – поинтересовался Джек.

Грейс задумалась.

– Я точно не знаю. Герцогиня предпочитает пользоваться только тремя, поэтому мы редко заходим в остальные.

– Так они покрыты пылью и плесенью?

– Нет, в них убирают каждый день, – улыбнулась Грейс.

– Ну конечно. – Мистер Одли огляделся, и Грейс поймала себя на мысли, что величие замка нисколько не пугает его, а скорее… забавляет.

Он рассматривал роскошные интерьеры с недоверчивой усмешкой, словно раздумывал, нельзя ли обменять все это великолепие на более скромное жилище, как если бы его похитила другая герцогиня, из замка поменьше.

– О чем задумались, мисс Эверсли? Как говорится, готов выложить пенни за ваши мысли, – заявил Джек. – Хотя, уверен, они стоят целого фунта.

– Куда дороже, – бросила через плечо Грейс. Легкомысленное настроение мистера Одли оказалось заразительным, и ей вдруг захотелось пококетничать. Чувство было незнакомым. Незнакомым и восхитительным.

Джек шутливо поднял руки вверх:

– Сдаюсь. Цена слишком высока, а я всего лишь бедный разбойник.

Грейс лукаво склонила голову набок.

– Так, значит, вы неудачливый грабитель?

– Туше, – признал Джек, – но увы, вы ошибаетесь. Я достиг блистательных успехов. Жизнь вора как нельзя лучше позволяет раскрыться моим талантам.

– Таланту наставлять пистолет на дам и срывать у них с шеи ожерелья?

– Дамы сами вручают мне ожерелья, поддавшись моим чарам. – Джек укоризненно покачал головой, искусно изображая обиду. – Признайте, разница велика.

– Пожалуй.

– Мне удалось очаровать даже вас. Грейс вспыхнула от негодования.

– Неправда.

Джек подскочил к ней и, прежде чем она успела отшатнуться, схватил ее руку и поднес к губам.

– Вспомните ту ночь, мисс Эверсли. Светила луна, дул легкий ветерок.

– Никакого ветра не было.

– Вы портите мои воспоминания, – проворчал он.

– Но ветра не было, – не сдавалась Грейс. – Это все ваши романтические фантазии.

– И вам хватает жестокости меня упрекать? – с озорной улыбкой парировал Джек ее выпад. – Я никогда не знаю заранее, кто скрывается в карете. Большей частью приходится иметь дело со старыми развалинами, страдающими одышкой.

Первым побуждением Грейс было спросить, к кому относится эпитет «развалина» – к мужчинам или к женщинам, но подобный вопрос мог подстегнуть его к более решительным действиям, и она предпочла промолчать. Вдобавок Джек все еще держал ее за руку, нежно поглаживая пальцем ладонь, и это вкрадчивое, ленивое движение лишило Грейс остатков воли, она не в силах была придумать остроумный ответ.

– Куда вы ведете меня, мисс Эверсли? – тихо прошептал Джек, касаясь губами ее руки.

Он снова поцеловал ей руку, и по телу Грейс пробежала дрожь.

– Это здесь, за углом, – чуть слышно пролепетала она. Голос отказывался ей повиноваться. Она задыхалась.

Джек выпрямился, но не выпустил ее руку.

– Ведите меня, мисс Эверсли.

Она повиновалась, мягко потянув Джека за собой в боковой коридор, к своей любимой комнате. Для остальных обитателей замка это была всего лишь нарядная гостиная, отделанная в кремовых и золотых тонах с редкими вкраплениями нежнейшего бледно-зеленого, цвета молодой мяты. Но Грейс, из-за каприза герцогини вынужденная вставать чуть свет, вошла сюда однажды рано утром, когда восходящее солнце висело низко над землей.

Воздух, пронизанный золотистыми рассветными лучами, потоками вливался в высокие окна, безымянная гостиная сверкала и искрилась мириадами солнечных брызг. Стоило солнцу подняться выше, и чары рассеивались, оставалось лишь пышное убранство, роскошный дворцовый интерьер, но в драгоценные ранние часы, когда за окном слышались нежные трели жаворонков, здесь царило волшебство.

А если мистер Одли не увидит чуда… Что тогда?

Трудно сказать, что это означало бы, но Грейс, несомненно, испытала бы разочарование. Чудесная комната. Маленькая тайна, значимая лишь для нее одной, и все же…

Ей хотелось показать Джеку гостиную. Сказочную игру утреннего света в той единственной комнате, которую Грейс воображала почти своей.

– Вот мы и пришли, – проговорила она, взволнованно переводя дыхание. Сквозь открытую дверь гостиной в коридор струился свет, оставляя сверкающий след на гладком паркете. В золотистых лучах можно было отчетливо разглядеть танцующие в воздухе пылинки.

– Это какая-нибудь тайная молельня? – усмехнулся Джек, поддразнивая Грейс. – Или экзотический зверинец?

– Это было бы слишком банально. Только закройте глаза. Вы должны увидеть все сразу.

Он взял ее ладони в свои и прижал к глазам. Теперь Грейс стояла пугающе близко от него, смущенная, с поднятыми вверх руками. Корсаж ее платья почти соприкасался с сукном его безупречно элегантного сюртука. Всего одно неуловимое движение, и она оказалась бы в его объятиях. Ей стоило лишь слегка качнуться вперед и прильнуть к его груди или обвить руками его шею, зажмуриться и запрокинуть голову. Тогда Джек поцеловал бы ее, заставив забыть обо всем, кроме этого головокружительного, пьянящего чувства.

Ей хотелось обнять его, раствориться в нем, стать частью его самого, и что самое странное – здесь, рядом с тайной комнатой, в золотом сиянии солнца это казалось самой естественной вещью на свете.

Но глаза Джека были закрыты, и часть волшебства ускользала, терялась. Наверняка так и было, ведь если бы в это мгновение он испытывал то же, что и Грейс, если бы он видел, что с ней творится, он никогда не произнес бы своим звучным, полным очарования голосом:

– Мы уже пришли?

– Почти, – прошептала Грейс.

Ей бы следовало радоваться, что колдовство развеялось, и благодарить провидение, что не успела совершить то, о чем потом сожалела бы. Но Грейс лишь разочарованно вздохнула. Она чувствовала себя обделенной. Ей не хватало именно сожалений… Грейс нестерпимо хотелось сделать что-нибудь, чего не следовало бы делать, чтобы потом лежать в постели без сна и вспоминать, пылая от стыда, свой ужасный поступок.

Однако ей не хватило храбрости совершить грехопадение. Она молча подвела мистера Одли к открытой двери и тихо произнесла:

– Это здесь.

Глава 11

Джек открыл глаза, и у него перехватило дыхание.

– Никто не приходит сюда, кроме меня, – прошептала Грейс. – Не знаю почему.

Здесь владычествовал свет. Солнечные лучи, словно расплавленное золото, лились сквозь неровные стекла старинных окон и золотой пылью дрожали в воздухе…

– Здесь особенно красиво зимой, – после небольшой запинки добавила Грейс, – это настоящее чудо. Не могу объяснить, в чем тут дело. Наверное, солнце опускается ниже. А снег…

«Всему виной этот свет. Дрожание бликов. Золотой дождь, омывающий ее лицо, плечи, волосы. Грейс…»

Джек почувствовал, как сердце сжимается в груди. Его словно ударили дубиной, вышибли дух… Тело налилось тяжестью. Он был не в силах заговорить, облечь мысли в слова, выразить хотя бы малую долю того, что испытывал…

– Джек? – шепнула Грейс, и внутри у него будто прорвало плотину.

– Грейс. – Ее имя звучало для него благословением. Захлестнувшее его чувство было сильнее желания, мучительнее жажды. Точно в него внезапно вселилось дикое, безрассудное, необузданное существо, и лишь одна Грейс способна была его укротить. Это походило на безумие, но Джек вдруг необычайно ясно понял, что, если сейчас же, немедленно не обнимет Грейс, не прикоснется к ней, что-то в нем умрет. Умрет навсегда.

Джентльмену удачи, привыкшему смотреть на жизнь как на бесконечную череду забавных нелепостей и дурачеств, трудно было представить себе что-то более пугающее.

Он схватил Грейс за плечи и рывком притянул к себе. Он был резок, почти груб. Страсть, внезапная, как огненная вспышка, ослепила его.

– Грейс… – повторил он, не в силах побороть искушение вновь произнести ее имя. Неужели они знакомы всего один день? Нет, это невозможно. Она ниспослана ему судьбой, его небесная благодать, его Грейс. Она всегда была рядом и ждала, когда он наконец откроет глаза и увидит ее.

Джек обхватил ладонями ее лицо. Он сознавал, что завладел бесценным сокровищем, и все же не мог заставить себя касаться Грейс с тем благоговением, которого она заслуживала. Его пальцы казались неловкими, тело грубым и неуклюжим. Ее глаза, такие синие и ясные, околдовывали, он мог бы утонуть в них. Он хотел утонуть в них, хотел больше всего на свете. Утонуть, раствориться в Грейс, слиться с ней воедино, навсегда, навеки.

Его губы коснулись ее губ, и в этот миг Джек отчетливо понял, что погиб. Сейчас для него не было ничего дороже этой женщины, заменившей ему весь мир.

– Джек… – выдохнула Грейс, и по телу его прошла жаркая волна желания.

– Грейс… – шепнул он, не находя других слов. Впервые в жизни Джек испугался, что бойкий язык подведет его. Он боялся сказать слишком мало или, наоборот, чересчур много. И тогда Грейс узнает, если каким-то чудом еще не догадалась, что он околдован ею.

Он поцеловал ее, жадно, страстно, вложив в поцелуй весь жар, от которого плавилось его тело. Его руки скользнули по ее спине, запоминая нежные изгибы. Желание жгло его изнутри. Он прижал Грейс к себе еще сильнее. Ему хотелось лишь одного – почувствовать упругость ее плоти, нежность ее кожи, ощутить ее как можно ближе, ближе. Это единственное, о чем Джек мог сейчас думать, если он вообще способен был думать. Он был одержим желанием.

– Грейс… – повторил он, касаясь нежной кожи возле ключицы, у самого выреза платья.

Она вздрогнула, и Джек безмолвно замер, не в силах даже помыслить оторваться от нее. Но Грейс лишь прошептала, накрыв его ладонь своей:

– Я просто не ожидала.

Только тогда Джек перевел дыхание. Дрожащими пальцами он погладил край ее корсажа, отделанного изящными фестонами. Голубая жилка на ее шее отчаянно забилась, а с губ сорвался тихий вздох – едва ли кто-то, кроме Джека, с жадностью вслушивавшегося в ее дыхание, смог бы его уловить.

– Вы так прекрасны! – вырвалось у него. Самое поразительное, что в этот миг Джек не смотрел на лицо Грейс, он любовался ее белой как молоко кожей и прелестным румянцем, проступавшим под его пальцами.

Он медленно наклонился и приник губами к нежной впадинке у ее горла. Грейс тихо застонала и запрокинула голову, молчаливо отдавая себя в его власть. Ее руки обвили шею Джека, пальцы зарылись в волосы, и тогда Джек, поддавшись безотчетному порыву, подхватил ее на руки и понес к низкому широкому дивану у окна, залитому ослепительным сиянием солнца, золотистым светом, околдовавшим их обоих.

В первое мгновение, опустившись на колени рядом с Грейс, Джек мог лишь безмолвно любоваться ею, потом трясущейся рукой робко погладил ее по щеке. В ее широко распахнутых синих глазах читалось удивление, взволнованное ожидание и… легкий испуг.

И еще безграничное доверие. Грейс желала его. Его, и никого другого. Ни один мужчина не целовал ее прежде, Джек мог бы в этом поклясться. Хотя недостатка в мужском внимании она определенно не испытывала. Смешно было сомневаться в этом. Такую красавицу, как Грейс, мужчины, должно быть, осаждали толпами. Ей с ранней юности приходилось отбиваться от назойливых ухажеров. Но она ждала. Ждала его.

Стоя на коленях перед Грейс, Джек наклонился и поцеловал ее в губы. Его рука скользнула по ее щеке к плечу, затем легла на бедро. Желание вспыхнуло в нем с новой силой, и Грейс, охваченная тем же чувством, отвечала на его поцелуй с безыскусной страстностью, от которой у него мутился рассудок.

– Грейс, Грейс… – простонал он, впиваясь в ее теплые сладкие губы. Его рука скользнула ей под платье, обхватив узкую щиколотку, и двинулась дальше… к колену, еще выше, к бедру. Не в силах больше сдерживаться, Джек бросился на диван, накрыв Грейс своим телом. Он приник губами к ее шее, и из груди ее вырвался вздох. Но Грейс не сказала «нет». Не накрыла его ладонь своей и не приказала ему остановиться. Она лишь исступленно шептала его имя и прижимаясь к нему всем телом.

Она не могла знать, что означает это движение и что оно способно сотворить с мужчиной, но Джека будто накрыло огненной волной.

Он принялся осыпать поцелуями шею Грейс и нежные округлости груди над вырезом платья, его губы нашли то укромное местечко у края корсажа, где уже успели побывать его пальцы. Он слегка отстранился, его рука скользнула за корсаж Грейс, чтобы явить на свет то, что ему так страстно хотелось увидеть.

Но когда его пальцы достигли наконец заветной цели, когда на одно ослепительное мгновение он ощутил в ладони ее грудь, шелковистость кожи, упругую полноту плоти, сосок, твердеющий от прикосновения его руки, Грейс тихонько вскрикнула.

В ее голосе звучало изумление.

И испуг.

– Нет, я не могу.

Она резко вскочила на ноги, неловко поправляя платье. Ее руки дрожали, пальцы не слушались. Джек впервые видел Грейс в таком смятении. Он взволнованно вгляделся в ее лицо и вздрогнул, словно его полоснули ножом.

В ее глазах он прочел не отвращение и не страх. Он увидел в них жгучую муку.

– Грейс, – шепнул он, шагнув к ней. – Что случилось?

– Простите, – проговорила она, отступая. – Мне… не следовало. Не сейчас. Не раньше чем… – Она осеклась, прикрыв рот ладонью.

– Не раньше?.. Грейс! Не раньше, чем что?

– Мне очень жаль, – пролепетала она, подтвердив еще раз уже известную Джеку истину, что эти три слова – худшее, что есть в английском языке. – Мне надо идти.

Грейс сделала торопливый реверанс и вихрем вылетела из комнаты, оставив Джека одного. Он долго, не меньше минуты, растерянно смотрел в пустой дверной проем, пытаясь понять, что же произошло. И лишь шагнув в коридор, вспомнил, что понятия не имеет, как добраться до спальни.

Грейс бежала стремглав по коридорам замка, временами переходя на шаг, а после пускаясь вприпрыжку. Она стремилась как можно скорее укрыться у себя в комнате, не уронив достоинства в глазах обитателей Белгрейва, однако сочетать скорость со степенностью было ох как нелегко. Если бы слуги ее заметили – а слуги всегда все замечают, вдобавок в то утро они сновали повсюду, – то наверняка удивились бы, почему у нее такой растерзанный вид.

Герцогиня не ждала компаньонку так рано. Думала, что она все еще показывает замок мистеру Одли, так что у Грейс оставалось в запасе не меньше часа.

Боже, что она наделала? Если бы она вовремя не одумалась, не напомнила себе, кто такой мистер Одли и кем он может стать, она позволила бы ему продолжить. Ведь она хотела того. Хотела так отчаянно, что теперь не могла оправиться от потрясения. Когда Джек взял ее за руку и привлек к себе, он пробудил в ней что-то необъяснимое, необузданное. Нет, это случилось еще раньше. В ту лунную ночь, когда Джек остановил карету герцогини. Именно тогда что-то изменилось в Грейс. А теперь…

Грейс уселась на постель. Ей хотелось лечь и забраться с головой под одеяло, но она сидела, уставившись в стену. «Теперь нет пути назад, – обреченно думала она. – Нельзя сделать вид, что ты никогда не целовалась, если это уже случилось».

Прерывисто вздохнув, она закрыла лицо ладонями и горько рассмеялась. Влюбиться в мистера Одли? Пожалуй, менее подходящего мужчину трудно было найти. Конечно, ее чувство не так уж серьезно, поспешила себя уверить Грейс, но не настолько она глупа, чтобы не понимать, что с ней творится. Если позволить себе… И если позволить ему… То она непременно влюбится.

О Господи!

Или Джек – грабитель, и тогда ей суждено связать свою жизнь с преступником, или он настоящий герцог Уиндем, а это означает…

Грейс рассмеялась, потому что положение и в самом деле выглядело забавным. Когда дела складываются хуже некуда, приходится искать во всем смешную сторону, иначе жизнь покажется слишком трагичной. А Грейс точно знала: еще одной трагедии ей ни за что не выдержать.

Превосходно. Допустим, она влюбилась в герцога Уиндема. Похоже, так и есть. И чем это ей грозит? Прежде всего Уиндем – ее хозяин, вдобавок он владелец замка, где она живет, и, наконец, он значительно выше ее по положению, неизмеримо выше.

И как быть с Амелией? Конечно, они с Томасом совсем не подходят друг другу, но леди Уиллоби имеет полное право рассчитывать, что после замужества станет герцогиней Уиндем. Можно себе представить, что подумают о Грейс ее лучшие подруги, сестры Уиллоби, когда увидят, как она вешается на шею новому герцогу. Они сочтут ее хитрой и коварной интриганкой.

Грейс зажмурилась, прижав к губам кончики пальцев, и медленно вдохнула. Глубокое дыхание помогает расслабиться. Но стоило ей закрыть глаза, и она явственно ощутила присутствие Джека, прикосновение его рук, тепло его кожи.

Это было ужасно.

Это было чудесно.

Надо же быть такой дурочкой!

С тяжким вздохом Грейс повалилась на постель. Забавно, она так ждала перемен, которые нарушили бы монотонное течение дней в услужении у герцогини. Но жизнь – штука коварная и часто насмехается над нами. А любовь…

Любовь – самая жестокая из ее шуток.

– Мисс Эверсли, вас хочет видеть леди Амелия.

Сонно моргая, Грейс рывком села на постели. Должно быть, она заснула. Грейс уже не помнила, когда ей в последний раз случалось спать в полдень.

– Леди Амелия? – удивленно отозвалась она. – Вместе с леди Элизабет?

– Нет, мисс, – покачала головой горничная. – Она прибыла одна.

– Как странно. – Грейс свесила ноги с кровати и потянулась, силясь проснуться. – Передайте ей, пожалуйста, что я сейчас приду.

Дождавшись ухода горничной, Грейс подошла к маленькому зеркалу, чтобы поправить прическу. Всклокоченные волосы выглядели еще ужаснее, чем она думала: то ли смялись во сне, то ли их растрепал Джек.

При воспоминании о сцене в малой гостиной Грейс бросило в краску, у нее вырвался горестный стон. Наконец, собравшись с духом, она заколола волосы шпильками и покинула спальню. Она стремительно шагала по коридору, и если летящая походка и гордо расправленные плечи не могли избавить ее от смятения и тревоги, то по крайней мере придавали беззаботный вид.

Странно, что Амелия явилась в Белгрейв одна, без Элизабет. Прежде такого не бывало. Интересно, что привело ее в замок? Уж конечно, не желание увидеться с Грейс. Возможно, на самом деле Амелия хотела видеть Томаса, а тот, как подозревала Грейс, так и не вернулся домой.

Она торопливо сбежала вниз по лестнице и свернула в коридор, ведущий в парадную гостиную.

Не успела Грейс пройти и десятка шагов, как кто-то схватил ее за локоть и втащил в боковую комнату.

– Томас! – воскликнула она. Это действительно был Уиндем, осунувшийся, изможденный, с ужасным багровым кровоподтеком под левым глазом. Грейс никогда не видела его таким растерзанным. Она потрясенно оглядела неряшливую одежду герцога. Сорочка его измялась, галстук исчез, а растрепанные волосы мало походили на модную прическу «а-ля Брут».

Сказать по правде, эти космы едва ли вообще можно было назвать прической.

Покрасневшие глаза смотрели устало и настороженно.

– Что с вами случилось?

Приложив палец к губам, Томас закрыл дверь.

– Вы ожидали увидеть кого-то другого? – спросил он вместо ответа, и щеки Грейс порозовели от смущения. Действительно, когда сильная мужская рука сжала ее локоть, она решила, что это мистер Одли снова пытается ее поцеловать.

Испытав разочарование оттого, что вместо мистера Одли увидела перед собой Томаса, она смутилась еще больше. Ее щеки запылали сильнее.

– Нет, конечно, нет, – поспешно проговорила Грейс, но Томас почти наверняка почувствовал, что она лжет. – Что произошло? – Окинув быстрым взглядом комнату, она убедилась, что, кроме нее и Томаса, там никого нет.

– Мне нужно было поговорить с вами прежде, чем вы увидитесь с леди Амелией.

– О, так вы знаете, что она здесь?

– Я сам ее привез.

Грейс изумленно округлила глаза. Вот так новость. Томаса не было всю ночь, и вот он является, помятый и потрепанный. Она покосилась на часы у стены. Двенадцати еще не было. Когда Томас успел забрать Амелию? И где?

И зачем?

– Это длинная история, – поморщился Томас, явно желая положить конец расспросам. – Достаточно будет сказать, что вы были в Стэмфорде нынче утром и пригласили Амелию в Белгрейв. Собственно, об этом она вас предупредит сама.

Брови Грейс удивленно поползли вверх. Если Томас просит ее солгать, то, надо полагать, причина достаточно веская.

– Томас, слишком многие хорошо знают, что я не была утром в Стэмфорде.

– Да, но мать Амелии не принадлежит к их числу.

Грейс не знала, ужасаться ей или восхищаться. Неужели Томас скомпрометировал Амелию? Зачем бы еще им лгать ее матери?

– Томас… – начала она, не зная, как подступиться к этой деликатной теме. – Мне кажется, я должна сказать вам… я уверена, после стольких лет ожидания леди Кроуленд была бы счастлива узнать…

– О, ради Бога, это совсем не то, о чем вы подумали, – пробормотал Томас. – Амелия помогла мне добраться до дома, когда я был… – Он заметно покраснел. Покраснел! Томас! – Был пьян.

Грейс пришлось закусить губу, чтобы не улыбнуться. Какое замечательное зрелище – герцог Уиндем утратил обычную сдержанность и невозмутимость.

– Весьма любезно с ее стороны, – немного чопорно проговорила Грейс, но ее тон не обманул Томаса. Он сердито набычился, отчего Грейс стало еще труднее сохранять серьезность. Она закашлялась, едва сдерживая смех. – А вы не думали… э-э… привести себя в порядок?

– Нет, – огрызнулся Томас. – Мне нравится выглядеть неряшливым болваном. – Грейс невольно вздрогнула, задетая его резким тоном. – А теперь послушайте, это важно, – решительно заявил герцог. – Амелия повторит вам то, что я уже сказал, но вы не должны рассказывать ей о мистере Одли.

– Я никогда бы этого не сделала, – выпалила Грейс. – Это не мое дело.

– Хорошо.

– Но леди Амелия захочет узнать, почему вы…

«О Господи, как бы выразиться повежливее?»

– Вы не знаете почему, – твердо отрезал Томас. – Так и скажите. С чего бы Амелии подозревать вас в том, что вы посвящены в мои тайны?

– Она помнит, что я считаю вас другом, – объяснила Грейс. – А кроме того, я здесь живу. Слуги все замечают. Амелия не обманывается на этот счет.

– Вы не служанка, – проворчал Томас.

– Нет, служанка, и вам это известно, – усмехнулась Грейс. – Единственная разница в том, что мне дозволяется носить одежду покрасивее да иногда беседовать с гостями. Но уверяю вас, до меня доходит абсолютно все, о чем судачат в доме, все сплетни и слухи.

Несколько мгновений Томас молча смотрел на Грейс, как будто ждал, что она вдруг рассмеется и скажет: «Я пошутила». Потом хмуро пробормотал себе под нос что-то явно не предназначенное для женских ушей (Грейс не прислушивалась – бродившие по дому слухи подчас бывали довольно сомнительными, но никак не скабрёзными).

– Ради меня, Грейс, – попросил Томас, пристально глядя девушке в глаза. – Пожалуйста, просто скажите Амелии, что вы не знаете.

Его смиренная просьба напоминала мольбу. Это было так непривычно, что Грейс стало не по себе.

– Конечно, – быстро проговорила она, не зная, куда девать глаза от смущения. – Даю вам слово.

Томас коротко кивнул.

– Амелия ждет вас.

– Да, да, конечно. – Грейс бросилась к двери, однако, взявшись за ручку, нерешительно замерла. Порывисто обернувшись, она снова посмотрела на Томаса. Он был сам не свой. Едва ли стоило его в этом винить, за последние два дня ему пришлось пережить слишком многое. И все же при виде его изможденного лица у Грейс сжалось сердце. – Все хорошо? – осторожно спросила она и тут же пожалела о своих словах. Лицо Томаса исказилось, казалось, он вот-вот рассмеется или разрыдается. Ни того ни другого Грейс не хотелось видеть. – Можете не отвечать, – пролепетала она и выбежала из комнаты.

Глава 12

После долгих блужданий по коридорам замка Джеку удалось наконец найти спальню. Было еще довольно рано, и если бы не решимость во что бы то ни стало позавтракать вместе с Грейс, он бы благополучно спал в этот час. Джек улегся на кровать поверх покрывала, собираясь немного вздремнуть, но, к его удивлению, сон не шел. Это было чертовски досадно. Джек с малых лет гордился своей способностью засыпать, едва голова касалась подушки. Этот счастливый дар пришелся как нельзя кстати во время службы в армии: солдату никогда не удается выспаться всласть. Джек пользовался любой возможностью, чтобы немного подремать. Приятели вечно завидовали ему: он частенько умудрялся улучить момент, прислониться к дереву, закрыть глаза и проспать минуты три.

Но на этот раз заснуть не удавалось, хотя вместо жесткого узловатого дерева его спина касалась самого лучшего матраса, какой только можно было купить за деньги.

Джек закрыл глаза, как обычно, раз-другой медленно вздохнул и… ничего. Все его мысли были заняты Грейс.

Он мог бы сказать, что мисс Эверсли неотступно преследует его, как навязчивое видение, но это было бы неправдой. Не ее вина в том, что он оказался так глуп. Дело было даже не в том, что он отчаянно желал Грейс (хотя это обстоятельство тоже изрядно ему досаждало). Он не мог выбросить Грейс из головы, потому что не хотел этого делать. Прекратив думать о Грейс, он непременно начал бы думать о других вещах. Например, о герцогском титуле, который, вполне возможно, ему предстояло унаследовать.

Вполне возможно… Ба! Джек не сомневался в своих правах. Его родители состояли в законном браке. Нужно было лишь свериться с приходской метрической книгой.

Он зажмурился, пытаясь побороть благоговейный ужас, охвативший его при мысли о герцогстве. Ему бы следовало солгать, сказать, что его мать с отцом не были женаты. Но, черт возьми, откуда ему было знать, к каким последствиям приведет его неосторожное признание? Никто ведь не предупредил его, что ему на голову собираются водрузить герцогскую корону. Вдобавок он был дьявольски зол на похитившую его герцогиню и на мерзавца Уиндема. Проклятый наглец брезгливо оттопыривал губу, поглядывая на него, словно тот – мусор, который следует замести под коврик.

И когда Уиндем заявил в своей вкрадчивой надменной манере: «Если вы действительно законный отпрыск Джона Кавендиша…» – Джек выпалил ответ прежде, чем успел оценить его смысл. Эти люди слишком много о себе возомнили. Какого черта они оскорбили память его родителей?

«Впрочем, теперь слишком поздно рассуждать об этом, – признал Джек. – Даже если попытаться все переиграть и солгать, опровергнув свои же слова, герцогиня наверняка не успокоится, пока не найдет документальных свидетельств, пусть для этого ей придется отправиться в Ирландию и переворошить все метрические книги до единой».

Старуха хотела сделать наследником Джека. Это было ясно. Трудно себе представить, что эта гарпия способна кого-то любить, но, похоже, она обожала среднего сына. Джона Кавендиша, отца Джека. И хотя герцогиня вроде бы не питала к Джеку нежных чувств (да и сам он, прямо скажем, не стремился завоевать ее любовь), она определенно ставила его выше второго внука. Джек представления не имел, какая кошка пробежала между старухой и нынешним герцогом, но эти двое явно с трудом выносили друг друга.

Джек поднялся с постели и подошел к окну, признав наконец поражение и оставив надежду выспаться. Солнце уже стояло высоко в небе, слепя глаза. Джека вдруг охватило настойчивое желание распахнуть двери, вырваться из комнаты или даже из Белгрейва. Чудовищно огромный замок внезапно показался ему тесной клеткой. Странно, и все же Джек не мог избавиться от ощущения, что обтянутые роскошным шелком стены давят, не давая вдохнуть полной грудью.

Он стремительным шагом пересек комнату, схватил свой старый сюртук и набросил на плечи. Надетый поверх элегантного платья Уиндема, сюртук казался еще более потрепанным, и это доставило Джеку мстительное удовольствие. Он почти надеялся столкнуться с герцогиней, чтобы предстать перед ней в этом пыльном, видавшем виды одеянии.

Почти. Но не слишком.

Быстрой решительной походкой он направился в парадный холл – пожалуй, единственное место в замке, которое он мог найти без труда. Звук шагов по мраморному полу показался ему безобразно громким. Каждый шорох здесь отдавался от стен гулким эхом. Этот замок был слишком большим, слишком безликим, слишком…

– Томас?

Джек замер. Голос принадлежал женщине. Молодой женщине. Но не Грейс. И звучал немного неуверенно.

– Вы… о, простите. – Это и в самом деле была молодая женщина, среднего сложения, блондинка, с довольно красивыми орехово-карими глазами. Она стояла на пороге гостиной, куда днем раньше втолкнули Джека со связанными руками. На ее восхитительно розовых щеках редкими пятнышками проступали веснушки – наверняка это приводило ее в отчаяние. (Все женщины без исключения ненавидят веснушки, это Джек знал доподлинно.) В облике незнакомки было что-то необычайно милое. Если бы все мысли Джека не были заняты Грейс, он непременно приударил бы за этой девушкой.

– Простите, что разочаровал вас, – с проказливой улыбкой прошептал он. Джек и не думал флиртовать с блондинкой. Он всегда беседовал с дамами в подобной манере, независимо от того, каковы были его намерения.

– Ну что вы, – поспешно проговорила девушка. – Я просто обозналась. Я сидела здесь, – она жестом указала на диван в глубине гостиной, – и, когда вы проходили мимо, приняла вас за герцога. Вас легко спутать.

Должно быть, это невеста Уиндема, решил Джек. Интересно. Почему же наш герцог так долго тянет с женитьбой? Право, непонятно.

Джек отвесил изящный поклон.

– Капитан Джек Одли к вашим услугам, мадам. – Джеку давненько не приходилось представляться армейским капитаном, но в нынешних обстоятельствах это показалось ему вполне уместным.

Девушка вежливо присела в реверансе.

– Леди Амелия Уиллоби.

– Невеста Уиндема.

– Так вы знакомы с Томасом? Ох, ну конечно. Вы же гость в этом доме. Кажется, вы вместе брали уроки фехтования.

– Уиндем рассказывал вам обо мне?

С каждой минутой беседа становилась все занимательнее.

– Не слишком много, – призналась Амелия и недоуменно нахмурилась, разглядывая что-то на щеке Джека. По всей видимости, следы, оставленные ее женихом во время недавней стычки.

– Ах это, – пробормотал Джек, изображая легкое смущение. – Сущая ерунда, хотя и выглядит страшновато.

Амелии явно хотелось спросить его о синяках. Вопросы так и вертелись у нее на языке. Интересно, видела ли она заплывший глаз Уиндема? Это зрелище наверняка разожгло бы ее любопытство.

– Скажите мне, леди Амелия, – светским тоном заговорил Джек, – какого она сегодня цвета?

– Ваша щека? – удивленно переспросила девушка.

– Ну да. Чем больше времени проходит, тем непригляднее смотрятся синяки, вы не замечали? Вчера это было всего лишь багровое пятно благородного цвета, напоминающее королевский пурпур с легким оттенком синего. Сегодня я не заглядывал в зеркало и не проверял, как выглядит моя щека. – Джек повернулся, давая Амелии возможность рассмотреть синяк. – Ну как? Столь же очаровательно, как прежде?

Амелия изумленно округлила глаза, явно не зная, что сказать. Должно быть, бедняжка совсем не привыкла флиртовать с мужчинами. Позор Уиндему. Он оказал невесте дурную услугу.

– Э-э… нет, – отозвалась наконец леди Уиллоби. – Я бы не назвала этот синяк очаровательным.

Джек весело рассмеялся:

– Вот это откровенный ответ, никакого жеманства. И вы не хотите хоть немного смягчить приговор?

– Боюсь, синие тона, которыми вы так гордились, уступили место зеленым.

– Под цвет моих глаз? – добродушно усмехнулся Джек, отвесив легкий поклон.

– Нет, – покачала головой Амелия, совершенно равнодушная к его чарам. – Поверх зеленого расплывается багровое пятно. Ужасное зрелище.

– Пурпурный вместе с зеленым дает…

– Жуткую смесь.

Джек снова рассмеялся:

– Вы обворожительны, леди Амелия. Но, уверен, ваш жених и так твердит вам об этом при каждом удобном случае.

Девушка промолчала. Она могла бы ответить «да», выказав нескромность, или «нет», подчеркнув пренебрежение жениха. Ни тот ни другой ответ не подобал благовоспитанной леди.

– Вы дожидаетесь здесь Уиндема? – осведомился Джек, решив, что настало время завершить разговор. Леди Амелия показалась ему очаровательной, и знакомство с ней без ведома Уиндема таило в себе особую прелесть, однако Джеку не терпелось вырваться из стен замка, волнение гнало его прочь.

– Нет, я просто… – Она смущенно откашлялась. – Я хотела увидеться с мисс Эверсли.

С Грейс? И кто сказал, что джентльмен не может глотнуть свежего воздуха в гостиной? Надо лишь открыть пошире окно.

– Вы знакомы с мисс Эверсли? – спросила леди Амелия.

– Конечно. Она восхитительна.

– Да. – Последовала пауза, достаточно долгая, чтобы Джек обратил на нее внимание. – Мисс Эверсли все восторгаются, – добавила леди Амелия.

Джек всерьез задумался, не насолить ли Уиндему. Небрежно брошенная фраза «Вам, должно быть, приходится нелегко здесь, в Белгрейве, рядом с такой красивой женщиной, как мисс Эверсли» могла бы надолго отравить жизнь герцогу. Но тогда неизбежно пострадала бы и Грейс, а Джеку вовсе не хотелось доставлять ей неприятности. Поэтому он предпочел произнести будничным тоном:

– Мисс Эверсли – ваша хорошая знакомая?

– Да. То есть нет. Наверное, больше чем просто приятельница. Я знаю Грейс с детства. Правда, она больше дружна с моей старшей сестрой.

– Но вы с ней, конечно, тоже подруги.

– Да, – неуверенно согласилась Амелия. – Хотя моя сестра ей намного ближе. Они с Грейс ровесницы.

– А, так вы младший ребенок, – пробормотал Джек.

– Вы знаете, каково это – быть младшим?

– Как раз наоборот, – усмехнулся Джек. – Я вечно отмахивался от надоедливой малышни. – Он вспомнил детство и шумное семейство Одли. Эдвард был почти на полгода его младше, а Артур на целых два года. Беднягу Артура не принимали в игру, ему не довелось участвовать во многих рискованных затеях старших братьев, и все же, как ни удивительно, именно с ним в конечном счете Джека связала самая крепкая дружба.

Артур всегда отличался необычайной проницательностью. Как и Джек. Тот тоже обладал редким даром читать в людских сердцах. Пришлось научиться, иногда это был единственный способ добыть нужные сведения. Но мальчишкой Джек считал Артура назойливым маленьким прилипалой, и лишь когда оба брата уже учились в Портора-Ройял-скул, Джек понял, что малыш Артур, как и он сам, подмечает абсолютно все.

Артур никогда не хвастал своим талантом, но Джек знал, что братишка и его видит насквозь.

Джек тряхнул головой, пытаясь прогнать воспоминания. Не хватало только впасть в сентиментальность в обществе очаровательной дамы, когда вот-вот явится еще одна. Заставив себя упрятать мысли об Артуре в дальний уголок памяти, он добавил:

– Я был старшим ребенком в семье. Думаю, мне крупно повезло. Представляю, как бы я был несчастен, если б не мог командовать младшими братьями.

Леди Амелия лукаво улыбнулась:

– Я вторая из пяти и вполне разделяю ваши чувства.

– Пятеро детей! И все девочки?

– Как вы узнали?

– Я понятия не имел, – честно признался Джек. – Просто представил себе эту прелестную картину. Было бы настоящим преступлением портить ее персоной мужского пола.

– У вас всегда что ни слово, то серебро, капитан Одли?

Джек одарил Амелию самой обворожительной полуулыбкой из своего арсенала.

– Отчего же, иногда мои слова – чистое золото.

– Амелия!

Джек и леди Уиллоби обернулись. В комнату вошла Грейс.

– О, мистер Одли тоже здесь! – воскликнула она, удивленно разглядывая Джека.

– Прошу прощения, – обратилась к Джеку Амелия. – Я думала, вас следует называть «капитан Одли».

– Так и есть, – подтвердил Джек, едва заметно пожав плечами. – Все зависит от моего настроения. – Он учтиво поклонился Грейс. – Для меня большая честь видеть вас снова так скоро, мисс Эверсли.

Грейс покраснела и виновато покосилась на Амелию: заметила ли та ее румянец?

– Я не знала, что вы здесь, – проговорила она, делая реверанс.

– А я как раз собирался выйти прогуляться, когда меня перехватила леди Амелия.

– Мне показалось, что это Уиндем, – объяснила леди Уиллоби. – Ну разве не странно?

– Действительно странно, – согласилась Грейс, которой явно было не по себе.

– Конечно, я особенно не присматривалась, – продолжала Амелия, – уверена, этим все и объясняется. Капитан проходил мимо открытой двери гостиной, когда я заметила его краешком глаза.

Джек повернулся к Грейс:

– Вполне разумное объяснение, не так ли?

– Да-да, – откликнулась она, оглядываясь на дверь.

– Вы кого-то ждете, мисс Эверсли? – поинтересовался Джек.

– Нет. Я просто подумала, что, возможно, его светлость захочет к нам присоединиться… э-э… поскольку его невеста здесь.

– Так, значит, он вернулся? – пробормотал Джек. – А я и не знал.

– Так мне сказали, – торопливо добавила Грейс. Джек не сомневался, что она солгала, но не мог понять почему. – Я сама его не видела.

– Увы! – вздохнул Джек. – Уиндема долго не было с нами.

Грейс с усилием сглотнула.

– Я, пожалуй, схожу за ним.

– Но вы только что пришли.

– И все же…

– Мы пошлем за ним лакея, – заявил Джек, в чьи намерения вовсе не входило дать мисс Эверсли так легко улизнуть. Вдобавок ему не терпелось увидеть лицо Уиндема, когда тот обнаружит его в гостиной в обществе обеих дам – Грейс и леди Амелии. Джек пересек комнату и дернул за шнур сонетки. – Вот и все, – с довольным видом заключил он. – Дело сделано.

Грейс вымученно улыбнулась, направляясь к дивану.

– Пожалуй, я лучше присяду.

– А я присоединюсь к тебе, – с готовностью откликнулась леди Амелия. Поспешно последовав за Грейс, она опустилась рядом на диван. Они сидели бок о бок, вытянувшись в струнку и, похоже, обе испытывали неловкость.

– Две милые дамы на диване – какое очаровательное зрелище! – усмехнулся Джек (ну как было не поддразнить юных леди?). – А у меня, как назло, ни кисти, ни красок.

– Вы пишете красками, мистер Одли? – спросила леди Амелия.

– Увы, нет. Но я давно подумываю о том, чтобы брать уроки. Ведь это достойное занятие для джентльмена, как по-вашему?

– О да, конечно.

Наступила тишина. Наконец после затянувшейся паузы леди Амелия слегка толкнула локтем подругу.

– Мистер Одли большой ценитель живописи, – выпалила Грейс.

– Тогда вам непременно понравится в Белгрейве, – заметила леди Амелия. На лице ее застыло выражение вежливой заинтересованности, и Джек невольно задумался, сколько же ей понадобилось времени, чтобы привыкнуть к этой маске. Дочери графа неизбежно приходится нести множество светских обязанностей. Спокойное, бесстрастное и вместе с тем дружелюбное выражение лица может оказаться весьма полезным в самых разных обстоятельствах, решил Джек.

– Я с нетерпением жду осмотра здешних собраний картин, – проговорил он. – Мисс Эверсли любезно согласилась показать их мне.

Леди Амелия повернулась к Грейс, насколько это было возможно, учитывая, что девушки сидели почти вплотную друг к другу.

– Очень мило с твоей стороны, Грейс.

Мисс Эверсли пробормотала что-то в ответ.

– Мы пытаемся избегать купидонов, – заметил Джек.

– Купидонов? – с недоумением повторила леди Амелия.

Грейс отвернулась, пряча глаза.

– Я обнаружил, что не питаю к ним особой симпатии. – Леди Амелия оглядела Джека со смешанным выражением раздражения и недоверия. Джек с любопытством покосился на Грейс и снова перевел взгляд на леди Уиллоби. – Я вижу, вы не согласны, леди Амелия?

– Не понимаю, чем вам не угодили купидоны.

Джек присел на подлокотник дивана, стоявшего напротив.

– Вы не считаете, что они весьма опасны?

– Пухлые младенцы?

– Не забывайте, в руках у них смертельное оружие, – напомнил Джек.

– Но это не настоящие стрелы.

Джек предпринял еще одну попытку втянуть Грейс в разговор:

– А что вы думаете о купидонах, мисс Эверсли?

– Я не слишком часто думаю о них, – сухо обронила Грейс.

– И все же мы с вами по меньшей мере дважды обсуждали их.

– Только потому, что вы сами завели разговор о купидонах.

– Но эти несносные младенцы буквально заполонили мою гардеробную, – пожаловался Джек, повернувшись к леди Амелии.

В глазах леди Амелии мелькнуло недоумение.

– Ты была в его гардеробной? – обратилась она к Грейс.

– Не с ним! – сердито рявкнула мисс Эверсли. – Разумеется, я видела эту комнату раньше.

Джек усмехнулся про себя. Ему не раз говорили, что острый язык не доведет его до добра.

– Извините, – пробормотала Грейс, смущенная собственной резкостью.

– Мистер Одли, – решительно заговорила леди Уиллоби, повернувшись к Джеку.

Тот почтительно поклонился:

– Леди Амелия.

– Вы не сочтете невежливым, если мы с мисс Эверсли немного пройдемся по комнате?

– Конечно, нет, – заверил девушку Джек, хотя сама леди Амелия, судя по выражению ее лица, явно считала этот поступок крайне неучтивым. Джек же ничего не имел против. Если дамам захотелось посекретничать, он не собирался становиться у них на пути. К тому же ему нравилось наблюдать за плавными движениями Грейс.

– Спасибо за понимание, – поблагодарила леди Амелия и, подхватив Грейс под руку, потянула за собой. – Мне необходимо немного размять ноги, но я боюсь, ваша походка чересчур стремительна для леди.

Поразительно, но она выпалила эту тираду, даже не поперхнувшись. Джек снисходительно улыбнулся, наблюдая, как девушки рука об руку направляются к окну, где он никак не мог бы их услышать.

Глава 13

Грейс шла рядом с Амелией, подстроившись под ее шаг. Как только подруги пересекли комнату, Амелия принялась сбивчивым, торопливым шепотом пересказывать утренние события. Признавшись, что Томасу потребовалась ее помощь, она начала что-то говорить о своей матери.

Грейс лишь молча кивала, то и дело поглядывая на дверь. Томас в любой момент мог войти в гостиную, и хотя Грейс представления не имела, как предотвратить ужасное столкновение, она не могла думать ни о чем другом.

А Амелия тем временем продолжала шептать. Погруженная в свои мысли Грейс успела уловить только последнюю фразу:

– …умоляю тебя, не отрицай.

– Конечно, – поспешно отозвалась Грейс, уверенная, что Амелия просит ее о том же, о чем говорил Томас несколько минут назад. Если же нет, то она совершенно не представляла себе, на что согласилась, когда твердо заверила Амелии: – Даю тебе слово.

Однако Грейс была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на подобные пустяки.

Подруги продолжали прогуливаться по комнате, но, поравнявшись с мистером Одли, замолкли. Джек встретил их понимающим кивком и теплой улыбкой.

– Мисс Эверсли, – почтительно произнес он. – Леди Амелия.

– Мистер Одли, – вежливо ответила Амелия.

Грейс попыталась подать голос, но ее хриплое приветствие больше напоминало воронье карканье.

Стоило им отойти подальше, и Амелия снова начала шептать, но в это мгновение Грейс услышала чьи-то тяжелые Шаги в коридоре. Она мгновенно обернулась к двери, однако увидела всего лишь лакея, тащившего по коридору дорожный сундук.

Грейс взволнованно закусила губу. О Боже, герцогиня уже начала собирать вещи, чтобы ехать в Ирландию, а Томас даже ничего не знает о ее планах. Нужно было рассказать ему. Как же она могла выпустить это из виду?

И тут она вспомнила об Амелии, о которой умудрилась совершенно забыть, хотя и держала ее под руку.

– Прости, – торопливо проговорила Грейс, смутно подозревая, что Амелия только что о чем-то ее спросила. – Ты что-то сказала?

Амелия покачала головой:

– Нет. – Амелия солгала, Грейс в этом не сомневалась, но предпочла не спорить.

Тут в коридоре снова послышались шаги.

– Извини, – пробормотала Грейс и, не в силах дольше вынести неизвестность, бросилась к открытой двери. Мимо прошли еще несколько слуг: в замке вовсю готовились к предстоящему отъезду господ в Ирландию. Вернувшись к Амелии, Грейс снова взяла ее под руку. – Это не герцог.

– Кто-то отправляется в путешествие? – спросила Амелия, когда мимо двери прошли два лакея – один с саквояжем, а другой со шляпной коробкой.

– Нет, – торопливо заверила ее Грейс. Она терпеть не могла лгать, вдобавок это всегда скверно у нее получалось, поэтому она нерешительно добавила: – Хотя, возможно, и да, но мне ничего об этом не известно.

Еще одна ложь. Превосходно. Грейс посмотрела на Амелию и попыталась изобразить жизнерадостную улыбку.

– Грейс, – прошептала Амелия, с тревогой глядя на подругу, – ты хорошо себя чувствуешь?

– О нет… то есть да, прекрасно. – Она снова попробовала улыбнуться, но, похоже, вторая попытка оказалась еще хуже первой.

– Грейс, – шепнула Амелия, окинув подругу лукавым взглядом, – ты влюблена в мистера Одли?

– Нет! – вскрикнула Грейс. О Господи! Как громко! Она в ужасе посмотрела на мистера Одли. Не то чтобы Грейс сделала это нарочно, просто они с Амелией как раз завершали круг и приближались к дивану, на котором сидел мистер Одли. Не смотреть на него было невозможно. Он слегка наклонил голову, и Грейс встретила его ошеломленный взгляд. – Мистер Одли, – растерянно пролепетала она, этого требовала простая вежливость, даже если мистер Одли не мог ее слышать. Повернувшись к Амелии, Грейс яростно зашептала: – Я едва его знаю. Мы только вчера познакомились. Нет, позавчера. – Ох, ну надо же быть такой простофилей! Грейс отвернулась и добавила, глядя прямо перед собой: – Я точно не помню.

– Я смотрю, в последнее время тебе часто попадаются интересные и таинственные джентльмены, – заметила Амелия.

– Что ты хочешь этим сказать? – вскинулась Грейс.

– Мистер Одли, – насмешливо поддела ее Амелия. – А еще разбойник-итальянец.

– Амелия!

– Ах да, ты говорила, он шотландец. Или ирландец. Ты еще сомневалась. – Амелия задумчиво наморщила лоб. – А откуда родом мистер Одли? У него, кажется, тоже легкий акцент.

– Не знаю, – с трудом выдавила из себя Грейс. Господи, да где же Томас? Она страшилась его появления, но ожидание было еще мучительнее.

И тут Амелия (о Боже, зачем?) громко произнесла:

– Мистер Одли!

Грейс тотчас отвернулась, уставившись в стену.

– Мы с Грейс гадаем, откуда вы, – не унималась Амелия. – Ваш выговор кажется мне незнакомым.

– Ирландия, леди Амелия. Чуть севернее Дублина.

– Ирландия! – воскликнула Амелия. – Боже мой! Далеко же вы забрались!

Прогулка по комнате подошла к концу. Грейс осталась стоять, даже когда Амелия направилась к дивану и села. Стараясь держаться как можно незаметнее, Грейс медленно двинулась к двери.

– Вам нравится в Линкольншире, мистер Одли? – послышался голосок Амелии.

– Меня здесь многое удивляет.

– Удивляет?

Грейс выглянула в коридор, прислушиваясь вполуха к разговору в гостиной.

– Путешествие оказалось не совсем таким, как я ожидал, – пояснил мистер Одни.

Грейс тотчас представила себе его насмешливую улыбку.

– В самом деле? – отозвалась Амелия. – А чего вы ожидали? Уверяю вас, в этом уголке Англии мы достаточно цивилизованны.

– О да, – задумчиво заметил мистер Одли. – Даже более, чем мне бы того хотелось.

– Но почему? – изумилась Амелия. – Что бы это значило, мистер Одли?

Возможно, мистер Одли и ответил, но Грейс этого не услышала. Как раз в это мгновение в холл вошел Томас. Элегантно одетый, выбритый и причесанный, он снова походил на самого себя.

– Ох, – вырвалось у Грейс. – Простите. – Она поспешно выскользнула в коридор и яростно замахала Томасу, стараясь, чтобы Амелия и мистер Одли ее не заметили.

– Грейс, – герцог стремительным шагом шел ей навстречу, – что это значит? Пенрит сказал мне, что Амелия хочет меня видеть?

Поравнявшись с Грейс, он кивнул ей, но не замедлил шага.

– Томас, подождите, – прошипела Грейс и, ухватив герцога за локоть, заставила его остановиться.

Уиндем обернулся, надменно вскинув брови.

– Там мистер Одли, – прошептала Грейс, потянув Томаса за собой подальше от двери. – Он в гостиной.

Томас посмотрел в сторону гостиной и снова перевел взгляд на Грейс. Он явно ничего не понимал.

– С Амелией.

С Уиндема тотчас слетела вся его невозмутимость.

– Какого дьявола? – проворчал он и, вытянув шею, попытался заглянуть в дверь гостиной, но едва ли сумел хоть что-то увидеть. – Почему?

– Не знаю, – раздраженно огрызнулась Грейс. Откуда ей было знать почему? – Мистер Одли уже был там, когда я пришла. Амелия сказала, что он шел мимо по коридору и она приняла его за вас.

Томаса передернуло.

– И что он ей наговорил?

– Не знаю, меня там не было. А потом я не могла толком расспросить Амелию в его присутствии.

– Ну да, разумеется.

Грейс молча ждала, не скажет ли Томас что-нибудь еще. Он рассеянно ущипнул себя за переносицу и поморщился, словно у него ужасно болела голова. Желая хоть немного его утешить, Грейс добавила:

– Я совершенно уверена, что мистер Одли не говорил Амелии о… – «Господи, как бы это получше сказать?» – О том, кто он на самом деле. – Герцог смерил Грейс испепеляющим взглядом. – Но здесь нет моей вины, Томас, – обиженно возразила девушка.

– А я вас ни в чем не обвиняю, – сухо бросил Уиндем и молча прошествовал к двери в гостиную.

С той минуты как Грейс вихрем вылетела из комнаты, ни Джек, ни леди Амелия не произнесли ни слова. Они словно заключили молчаливое соглашение о союзничестве и напряженно вслушивались, пытаясь разобрать тихий разговор в коридоре.

Джек всегда считал себя настоящим докой по части подслушивания, но Грейс с Уиндемом шептались так тихо, что, сколько он ни старался, не смог уловить ни слова. Впрочем, Джек и без того знал, о чем они говорят. Грейс предупреждала Уиндема, что мистер Одли, этот дьявол во плоти, уже запустил свои когти в прелестную, невинную леди Амелию. А Уиндем бранился (себе под нос разумеется, не настолько же он груб, чтобы сыпать проклятиями в присутствии дамы) и допытывался, что именно было сказано.

Все это было бы весьма занимательно, если бы мысли Джека не были заняты Грейс, гостиной, залитой золотым сиянием солнца, и… поцелуем.

Грейс…

Джек жаждал вернуть ее. Женщину, которую он сжимал в объятиях, не ту, что церемонно расхаживала по комнате вместе с леди Амелией, бросая на него колючие взгляды, будто он задумал стянуть столовое серебро.

Пожалуй, это было даже забавно. Джеку впору было себя поздравить. Какие бы чувства ни испытывала к нему мисс Эверсли, безразличие не относилось к их числу. А что может быть хуже безразличия?

Соблазнение женщины всегда представлялось Джеку увлекательной игрой, и вот впервые в жизни он обнаружил, что не чувствует привычной легкости. Кураж пропал. Преследование жертвы, хитроумный поединок, предвкушение близкой победы оставляли его равнодушным. Тонко рассчитанные ходы, продуманный план обольщения и искусное, артистичное его осуществление уже не казались Джеку захватывающим приключением.

Он желал лишь одного – быть рядом с Грейс.

Возможно, до конца своих дней.

Джек взглянул на леди Амелию. Она наклонилась вперед, слегка повернув голову. Ее ухо было обращено к двери – видимо, такую позу она сочла наилучшей.

– Вам все равно не удастся их подслушать, – предупредил Джек. Амелия ответила ему взглядом, полным наигранного негодования. – Только не притворяйтесь, что вы не пытались, – проворчал он. – Я честно признаюсь, что пробовал, но безуспешно.

– Хорошо, – пожала плечами Амелия и, выдержав небольшую паузу, спросила: – А о чем, по-вашему, они говорят?

«А-а, любопытство, как всегда, взяло верх», – усмехнулся про себя Джек. Леди Амелия была гораздо умнее, чем могло показаться на первый взгляд.

Он задумчиво покачал головой, изображая неведение:

– Трудно сказать. Я никогда не осмелился бы утверждать, что способен читать мысли женщины или нашего достопочтенного хозяина.

Леди Амелия удивленно подняла брови.

– Вам неприятен герцог?

– Я этого не говорил, – возразил Джек, нисколько не скрывая своих подлинных чувств.

– Как давно вы в Белгрейве?

– Вам не терпится от меня отделаться? – улыбнулся Джек.

– Нет, конечно. Я видела, как лакеи несли дорожные сундуки, и подумала, что, возможно, они ваши.

Джеку пришлось сделать усилие, чтобы не выдать удивление. Неужели старая склочница уже начала собирать чемоданы?

– Думаю, это сундуки герцогини.

– Она куда-то уезжает?

Джек едва не рассмеялся, увидев, как радостно оживилась Амелия.

– В Ирландию, – рассеянно отозвался он, с опозданием сообразив, что, возможно, именно этой женщине не следовало знать об их планах.

Хотя, с другой стороны, кому, как не ей, надлежало знать правду? Леди Амелия заслуживала венца великомученицы, ведь ей предстояло стать супругой Уиндема. Джек мысленно содрогнулся. Самое отвратительное, что только можно себе вообразить, – провести жизнь рядом с этим высокомерным хлыщом.

И тут, словно вызванный к жизни мрачными мыслями Джека, в комнате появился высокомерный хлыщ собственной персоной.

– Амелия.

Уиндем стоял в дверях во всем своем герцогском великолепии. Картину портил лишь заплывший глаз. За ночь кровоподтек стал еще внушительнее, с удовлетворением заметил Джек.

– Ваша светлость, – отозвалась девушка.

– Как приятно видеть вас. – Гордо вскинув голову, Уиндем вошел в гостиную. – Я смотрю, вы уже познакомились с нашим гостем.

– Да, – подтвердила Амелия. – Мистер Одли – весьма занимательный собеседник.

– Весьма, – кивнул Уиндем. Лицо его слегка скривилось, словно он только что проглотил горькую редьку. Джек всегда терпеть не мог редьку.

– Я приехала повидаться с Грейс, – поспешила объяснить леди Амелия.

– Да, конечно, – откликнулся Уиндем.

– Увы, – встрял Джек, – я нашел ее первым.

Уиндем смерил его взглядом, полным ледяного презрения. Джек широко улыбнулся, решив, что подобный ответ взбесит герцога больше любой колкости.

– На самом деле это я нашла его, – возразила леди Амелия. – Я увидела мистера Одли в коридоре и приняла его за вас.

– Удивительно, – вкрадчиво произнес Джек, повернувшись к леди Амелии. – Мы ведь ничуть не похожи.

– Да, – резко бросил Уиндем. – Ничего общего.

– Авы как думаете, мисс Эверсли? – спросил Джек, вставая. Казалось, он единственный заметил, что Грейс вошла в комнату. – Есть ли черты сходства между мной и герцогом?

Губы Грейс приоткрылись, но ответила она не сразу.

– Боюсь, я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы судить об этом.

– Хорошо сказано, мисс Эверсли. – Джек одобрительно кивнул. – Могу ли я заключить, что герцога вы знаете довольно хорошо?

– Я состою при его бабушке вот уже пять лет, и за это время мне посчастливилось немного узнать характер его светлости.

– Леди Амелия, – проговорил Уиндем, явно намереваясь положить конец разговору, – могу я проводить вас до дома?

– Конечно.

– Так скоро? – прошептал Джек, исключительно чтобы позлить Уиндема.

– Меня ждут дома, – объяснила леди Амелия, хотя прежде ни разу не упоминала о своих домашних.

– Тогда давайте отправимся прямо сейчас, – предложил герцог.

Невеста встала и взяла его под руку.

– Э-э… ваша светлость!

Джек мгновенно повернулся, услышав голос Грейс, она по-прежнему стояла в дверях.

– Могу я поговорить с вами, прежде чем вы уедете? Пожалуйста, – проговорила она.

Уиндем извинился и вышел в коридор вслед за мисс Эверсли. Они остановились перед открытой дверью гостиной, но говорили так тихо, что расслышать слова было невозможно.

– Интересно, о чем они могут беседовать? – обратился Джек к леди Амелии.

– Понятия не имею, – сухо отозвалась девушка.

– Я тоже, – кивнул Джек, постаравшись придать голосу побольше беззаботности и оживления. Исключительно из чувства противоречия. Подобные вещи, по убеждению Джека, делали жизнь намного занимательнее. И вдруг из коридора донеслось: «В Ирландию?!» Это был возглас Уиндема, и прозвучал он довольно громко. Джек наклонился, прислушался, но герцог подхватил Грейс под руку и увлек в глубину коридора. Парочка скрылась из виду, оказавшись вне пределов слышимости.

– Что ж, ответ мы получили, – пробормотал Джек.

– Отъезд бабушки не мог бы расстроить Томаса, – решительно заявила Амелия. – Он бы скорее устроил празднество по такому случаю.

– Рискну предположить, что герцогиня решила ехать в сопровождении внука, о чем мисс Эверсли и сообщила Уиндему.

– В Ирландию? – Амелия недоверчиво покачала головой. – О нет, вы, должно быть, ошибаетесь.

– Возможно. – Джек с напускным безразличием пожал плечами. – Я здесь всего лишь гость.

И тут Амелия разразилась неожиданно страстной тирадой:

– Кроме того, я не могу себе представить, зачем бы герцогине ехать в Ирландию. Не то чтобы мне не нравилась ваша прекрасная страна, но это так не похоже на герцогиню. Я не раз слышала, как она с величайшим презрением отзывалась о Нортумберленде, Озерном крае, да и о Шотландии… – Амелия прервала фразу и, переведя дыхание, продолжила: – Ирландия? Для нее это чересчур.

Джек кивнул, поскольку именно этого от него и ждали.

– Ну в самом деле, – не унималась Амелия, – зачем герцогине требовать, чтобы Томас ее сопровождал? Им неприятно находиться в обществе друг друга.

– Как вежливо сказано, – похвалил Амелию Джек. – А кому-нибудь приятно находиться в их обществе?

Леди Амелия потрясенно округлила глаза, и Джек решил, что ему следовало ограничиться оскорблением в адрес одной лишь герцогини, но в это мгновение в комнату стремительным шагом вошел Уиндем. Он выглядел взбешенным, хотя и пытался скрыть гнев под маской высокомерия.

«Этот лощеный франт буквально нарывается на оскорбление», – мрачно заключил Джек.

– Амелия, – отрывисто бросил Уиндем, пытаясь принять безразличный вид, – боюсь, я не смогу проводить вас. Прошу меня извинить.

– Конечно, – пролепетала леди Амелия. Впрочем, ничего другого она и не могла сказать.

– Я позабочусь, чтобы вас с комфортом доставили домой. Может быть, вы хотите выбрать какую-нибудь книгу в библиотеке?

– Вам удается читать в карете? – поинтересовался Джек.

– А вам нет? – отозвалась леди Амелия.

– О, мне удается, и еще как, – многозначительно произнес Джек. – В карете я способен делать все, что угодно. Да и с каретой тоже, – добавил он и безмятежно улыбнулся появившейся в дверях Грейс.

Метнув в его сторону убийственный взгляд, Уиндем бесцеремонно схватил невесту за руку и рванул к себе, отчего бедняжке Амелии пришлось вскочить с дивана.

– Рада была с вами познакомиться, мистер Одли, – торопливо проговорила она.

– Я тоже, – беззаботно отозвался Джек. – Похоже, вы уезжаете.

– Амелия! – грозно рявкнул герцог, потащив девушку за собой к двери.

Джек проводил их до коридора и поискал глазами Грейс, но та уже исчезла. «Возможно, это и к лучшему», – нехотя признал он.

Джек посмотрел в окно. Небо потемнело, начинал накрапывать дождь. Пора прогуляться и вымокнуть насквозь под холодным дождем. Это именно то, что нужно, решил он.

Глава 14

Прожив пять лет в Белгрейве, Грейс успела привыкнуть к тому, что немного власти и обилие денег способны творить чудеса. Но даже ее поразила стремительность, с которой герцогине удалось претворить в жизнь свой замысел. Через три дня в Ливерпуле путешественников уже дожидалась зафрахтованная быстроходная яхта, готовая доставить их в Дублин и простоять там на якоре столько, сколько понадобится господам, чтобы завершить все свои дела в Ирландии и отправиться домой, в Англию.

Один из секретарей Томаса срочно выехал в Ирландию, чтобы подготовить все к приезду хозяев. Грейс искренне сочувствовала бедняге, которому пришлось выслушать, а затем повторить дважды обширные и невыносимо подробные указания герцогини. Сама Грейс давно притерпелась к капризам старухи, а секретарь, привыкший подчиняться куда более разумным распоряжениям, едва не плакал от отчаяния.

Разумеется, для таких важных особ, как герцогиня с внуком, следовало зарезервировать лучшие номера в самых роскошных гостиницах. Если лучшие апартаменты уже успели занять, владельцам гостиниц надлежало переселить постояльцев и освободить номера. Герцогиня не раз говорила Грейс, что предпочитает посылать кого-нибудь вперед, чтобы улаживать подобные дела. Куда удобнее предупреждать владельцев гостиниц заранее, чтобы они держали комнаты наготове к приезду именитых гостей, а других приезжих селили в номера попроще. Герцогиня называла это простой вежливостью.

По мнению Грейс, куда вежливее было бы не выставлять из комнат людей, чье единственное прегрешение заключалось в том, что они заняли апартаменты раньше герцогини, однако возразить взбалмошной старухе она не могла, ей оставалось лишь сочувственно улыбаться несчастному секретарю. Герцогиня и во время путешествия не собиралась изменять своим привычкам, так что секретарь получил еще одну порцию указаний, касающихся чистоты в комнатах, подаваемых блюд и размеров полотенец.

Грейс сбивалась с ног, занимаясь приготовлениями к путешествию и передавая сообщения от одного обитателя замка другому, поскольку герцогиня и оба ее внука решительно избегали друг друга.

В последние дни к всегдашней угрюмости и грубости герцогини добавилась взвинченность, приводившая Грейс в замешательство. Герцогиня с волнением ожидала приближающегося путешествия. Здесь растерялась бы и более опытная компаньонка: прежде старуха никогда не волновалась. Она могла испытывать удовлетворение, даже удовольствие, хотя куда чаще – неудовольствие, но волнение? На памяти Грейс такого за ней не водилось.

Это казалось странным, ведь герцогине, похоже, не слишком нравился новоявленный внук, вдобавок она не питала к нему ни капли уважения. Что же до самого мистера Одли, тот платил бабушке сторицей. В этом он походил на Томаса. Грейс не раз ловила себя на мысли, что кузены вполне могли бы стать добрыми друзьями, если бы встретились при других, более счастливых обстоятельствах.

Но если Томас прямо и открыто выказывал неприязнь к герцогине, то мистер Одли действовал хитрее. Он постоянно поддразнивал и раздражал старуху, отпуская язвительные замечания в ее адрес, однако делал это так тонко, что подчас Грейс угадывала подлинный смысл его замечаний лишь по тайной улыбке, которую он приберегал специально для нее.

Ах, эта его тайная улыбка! Даже сейчас при мысли о ней Грейс прижала руки к груди, словно пытаясь удержать ускользающие счастливые мгновения. Когда мистер Одли улыбался ей, по телу Грейс пробегала волна жара, как при поцелуе, сердце ухало куда-то вниз, а щеки розовели. Она умудрялась сохранять невозмутимость, как и положено образцовой компаньонке, но ее потеплевший взгляд и едва уловимое подрагивание губ – тончайшие морщинки в уголках рта – были ответом мистеру Одли. Грейс знала, Джек видит этот неприметный знак. Он замечал решительно все. Ему нравилось разыгрывать из себя недалекого простачка, но его наблюдательности и острому уму можно было только позавидовать.

Герцогиня, одержимая единственной мыслью – отнять титул у Томаса и вручить его мистеру Одли, намеревалась добиваться своего любыми средствами. Она нисколько не сомневалась в законности происхождения новоиспеченного наследника и, упоминая о предстоящем путешествии, выражалась не иначе, как «когда мы найдем доказательства», взамен осторожного «если найдем».

Она начала уже обдумывать, как лучше преподнести скандальную новость обществу.

В последнее время Грейс все чаще с ужасом замечала, что герцогиня отбросила всякое благоразумие и сдержанность. А что она вытворяла с несчастным Томасом! На днях старуха в его присутствии принялась рассуждать о бесконечных контрактах, которые придется переписать и скрепить подписью нового герцога. Потом она повернулась к внуку и небрежно поинтересовалась, имеют ли законную силу подписанные им документы, коли титул достался ему по ошибке?

Грейс невольно восхитилась самообладанием Томаса, который не придушил старуху на месте. «Едва ли мне стоит ломать себе над этим голову. Этот казус придется разрешить моему преемнику», – холодно заметил он и, отвесив бабушке напоследок насмешливый поклон, удалился.

Грейс сама не понимала, почему ее так удивляет жестокое пренебрежение герцогини к Томасу, ведь ее светлость и прежде нисколько не заботилась о чувствах других. Но слишком уж необычны были обстоятельства, и даже Августа Кавендиш не могла не понимать, как мучительно переживает Томас, когда при нем бесцеремонно смакуют подробности его публичного унижения.

Что же до Томаса, то его невозможно было узнать. Он слишком много пил, запершись у себя в кабинете, а когда покидал его, кружил по дому, словно тигр в клетке. Грейс старательно избегала его, отчасти оттого, что он всегда был в дурном настроении, но больше потому, что не могла избавиться от чувства вины, ведь она бессовестно предала Томаса. Предала ради мистера Одли, который нравился ей все больше.

Грейс проводила слишком много времени с мистером Одли. Она это понимала, однако ничего не могла с собой поделать. Вдобавок в этом не было ее вины. Герцогиня без конца посылала Грейс к внуку с поручениями.

«Какой порт лучше выбрать, чтобы отправиться в путешествие? Ливерпуль или Холихед? Джон (герцогиня отказывалась называть внука мистером Одли, а тот не желал откликаться на имя Кавендиш) должен знать».

«Какая в Ирландии ожидается погода? Найдите Джона и спросите, что он об этом думает».

«Подают ли в Ирландии хотя бы пристойный чай? А за пределами Дублина?» Когда же Грейс вернулась с ответом «Да» и «Ради всего святого» (благопристойной заменой потока богохульств), герцогиня отправила ее обратно, выяснить, способен ли Джек судить о качестве чая.

Грейс было немного неловко спрашивать об этом мистера Одли. Но, снова увидев друг друга, оба весело рассмеялись, и смущение исчезло. Теперь всякий раз при встрече они обменивались улыбками. А когда есть повод улыбнуться, все вокруг начинает казаться иным, мир расцветает яркими красками.

Только что герцогиня приказала Грейс найти Джека и потребовать, чтобы он составил подробный маршрут их путешествия по Ирландии. Распоряжение показалось Грейс странным, ведь герцогиня вроде бы заранее продумала маршрут. Но жаловаться Грейс не собиралась, ведь задание сулило ей сразу две выгоды: избавиться от общества герцогини и еще раз увидеться с мистером Одли.

«Джек», – прошептала она. Для нее он был Джеком. Это имя необыкновенно шло ему, в нем чувствовались жизненная сила, энергия и беззаботность. «Джон» звучало слишком тяжеловесно и солидно, а «мистер Одли» чересчур официально. Грейс нравилось мысленно называть мистера Одли Джеком, хотя после того поцелуя она не позволяла себе произносить при нем вслух это имя.

За это Джек ее постоянно поддразнивал. Он насмешничал, льстил, шутливо угрожал, что, если Грейс не обратится к нему по имени, он не станет отвечать, однако она твердо стояла на своем. Грейс знала: стоит ей дать слабину, и пути назад уже не будет. Она и так слишком близко подошла к опасной черте, еще один маленький шажок – и можно окончательно потерять голову.

Такое вполне могло случиться. И случилось бы, если бы Грейс это допустила. Нужно было всего лишь уступить своим желаниям. Закрыть глаза и представить себе будущее… с Джеком и детьми, веселые лица и взрывы смеха.

Но только не здесь, не в Белгрейве, не с герцогом Уиндемом.

Как бы ей хотелось вернуть Силсби! Нет, не дом, поскольку это было уже невозможно, а то еще не забытое ощущение блаженного покоя и безмятежности. Уютное тепло очага, маленький огород, которым мама занималась от случая к случаю, долгие вечера в гостиной… Единственной гостиной, усмехнулась про себя Грейс. Эта комната не нуждалась в особом названии, чтобы, подчеркнув цвет стен, ткань драпировок или расположение в доме, выделить ее из множества других гостиных. Как чудесно было бы устроиться у огня с книгой в руках и зачитывать мужу вслух особенно забавные отрывки, от души смеясь вместе с ним.

Вот о чем мечтала Грейс, и когда ей хватало храбрости заглянуть к себе в душу, она понимала, что хотела бы оказаться в Силсби вместе с Джеком.

Однако она редко бывала честна с собой. Почему? Джек и сам не знал, кто он такой, а как, скажите на милость, предаваться мечтам, когда не знаешь, о ком мечтаешь?

Грейс всего лишь пыталась защитить себя, окружив сердце железной броней, пока не получит ответа. Ведь если Джек – герцог Уиндем, тогда она – глупая корова.

Несмотря на все прелести Белгрейва, Джек предпочитал проводить время на свежем воздухе, и теперь, когда его лошадь стояла в конюшне Уиндема, окруженная невиданной доселе роскошью (ее содержали в тепле и баловали морковкой), Джек взял за правило каждое утро отправляться на верховую прогулку.

Впрочем, эта привычка немного приближала его к прежнему образу жизни: обычно задолго до полудня Джек бывал уже в седле. Правда, существенное различие заключалось в том, что раньше он или куда-то направлялся, или откуда-то бежал. Теперь же он бессмысленно разъезжал по окрестностям, меняя аллюр с галопа на шаг и снова с шага на галоп. Странная штука – жизнь джентльмена. Сначала сам придумываешь себе занятие, а потом устаешь от созданного тобой же распорядка так, словно провел весь день, как простой смертный, в трудах праведных.

Или в делах неправедных, как это нередко случается.

Джек возвращался в дом – почему-то он никак не мог привыкнуть называть Белгрейв замком, каждый раз при слове «замок» у него возникало желание манерно закатить глаза. Шел четвертый день его пребывания в Белгрейве, и Джек с удовольствием подставлял лицо бодрящему легкому ветерку с полей.

Взбежав по ступенькам к парадному входу, он нетерпеливо огляделся в надежде увидеть Грейс, хотя едва ли ее можно было застать в этот час в парке. Впрочем, Джек всегда, где бы ни находился, искал глазами мисс Эверсли. При виде ее у него в груди возникало странное, щекочущее чувство. В большинстве случаев Грейс даже не замечала Джека, но его это нисколько не смущало. Ему нравилось наблюдать за Грейс, когда она куда-то спешила по поручению герцогини или занималась обыденными делами. Если Джек смотрел на нее достаточно долго (а он всегда так и делал, ведь у него не было причин смотреть в другую сторону), Грейс неизменно ощущала его взгляд. Даже когда Джек подглядывал за ней издали или прячась в тени, она тотчас каким-то непостижимым образом замечала его присутствие и оборачивалась. Всякий раз Джек пытался разыгрывать соблазнителя, пожирая Грейс глазами, ему хотелось заставить ее плавиться от желания. Но стоило ей обернуться, и Джек лишь глупо улыбался в ответ, как последний влюбленный болван.

Ему впору было бы презирать себя, но при виде улыбки Грейс радостное чувство в груди усиливалось, словно сотни крошечных пузырьков смеха рвались наружу, даря необычайную легкость и беззаботность.

Он распахнул парадную дверь и на мгновение замер. Резкий переход от прохладного ветра к неподвижному воздуху замка заставил его невольно вздрогнуть. Джек сразу же обвел глазами холл, и на этот раз его настойчивость была вознаграждена.

– Мисс Эверсли, – позвал он, заметив Грейс в дальнем конце коридора – вероятно, она спешила исполнить очередной нелепый каприз герцогини.

– Мистер Одли, – улыбнулась Грейс, направляясь к нему.

Джек сбросил с плеч плащ, наверняка похищенный из гардероба Уиндема, и передал подоспевшему лакею. Джек не переставал изумляться способности слуг в нужный момент материализовываться из ниоткуда.

Кто-то неплохо их вышколил, подумал Джек и, вспомнив недавние армейские времена, одобрительно прищелкнул языком.

Грейс подошла прежде, чем он успел стянуть перчатки.

– Вы ездили кататься верхом? – спросила она.

– Да. Сегодня чудесный день для верховой прогулки.

– Несмотря на ветер?

– В ветер лучше всего скакать верхом.

– Кажется, вы неразлучны с лошадью?

– Да, мы с Люси – прекрасная пара.

– Так у вас кобыла?

– Нет, мерин.

Как ни странно, Грейс не удивилась, хотя в глазах ее мелькнуло любопытство.

– Вы назвали мерина Люси?

Джек театрально пожал плечами:

– Это одна из тех историй, что теряют в пересказе всю тонкость. – В действительности здесь была замешана выпивка, три заключенных пари и дух противоречия. Сказать по правде, Джек не слишком гордился этим эпизодом своей биографии.

– А из меня плохая наездница, – призналась Грейс, не пытаясь оправдаться.

– Не любите ездить верхом, или так сложились обстоятельства?

– Наверное, и то и другое, – нерешительно произнесла девушка. Похоже, прежде она об этом не задумывалась.

– Вы должны непременно как-нибудь составить мне компанию.

Грейс невесело улыбнулась:

– Не думаю, что верховые прогулки входят в круг моих обязанностей на службе у герцогини.

Джек вовсе не был в этом уверен. Он подозревал, что старуха подталкивает к нему Грейс с особым расчетом, использует ее как приманку, сладкий, сочный плод, подвешенный на веревочке у него перед носом. Джек находил это крайне оскорбительным, но не собирался отказываться от удовольствия видеть Грейс из одного лишь желания насолить злобной карге.

– Ха! – откликнулся он. – Все образцовые компаньонки катаются верхом вместе с гостями.

– О, – с сомнением протянула Грейс, – неужели?

– Ну по крайней мере в моем воображении.

Грейс покачала головой, даже не пытаясь сдержать улыбку.

– Мистер Одли…

Джек потешно нахмурился и огляделся по сторонам с самым таинственным видом.

– Думаю, мы здесь одни, – произнес он шепотом.

Грейс доверительно наклонилась к нему, лукаво сощурив глаза.

– И что это означает?

– Вы можете называть меня Джеком.

Она сделала вид, что размышляет.

– Нет, не думаю.

– Я никому не скажу.

– М-м-м… – Грейс сморщила нос и cуxo объявила: – Нет.

– Но вы сделали это однажды.

Она сжала губы, сдерживая уже не улыбку, а лукавый смех.

– И в этом была моя ошибка.

– Совершенно верно.

Грейс испуганно обернулась. Это был Томас.

– Откуда он здесь взялся, черт возьми? – проворчал Джек.

«Из малой гостиной», – с досадой подумала Грейс. Дверь оттуда располагалась прямо у них за спиной. Томас часто проводил время в этой комнате, читая или отвечая на письма. Он говорил, что любит мягкий послеполуденный свет. Но время только приближалось к полудню и от Томаса разило бренди.

– Милый разговор, – протянул герцог. – И, полагаю, не первый.

– Вы подслушивали? – снисходительно осведомился Джек. – Вам должно быть стыдно.

– Ваша светлость, – начала Грейс, – я…

– Томас, – с усмешкой перебил ее Уиндем, – или вы не помните? Вы обращались ко мне по имени много больше одного раза.

Щеки Грейс запылали. Господи, как давно слушает Томас их разговор? Вероятно, с самого начала.

– Это правда? – вмешался Джек. – В таком случае, я настаиваю, чтобы вы звали меня Джеком. – Он повернулся к Томасу и пожал плечами. – Этого требует простая справедливость.

Томас не ответил, однако его испепеляющий взгляд был красноречивее любых слов.

– Я буду называть вас Грейс, – заявил Джек, повернувшись к девушке.

– Нет! – рявкнул Томас.

– Он всегда принимает решения за вас? – будничным тоном поинтересовался Джек.

– Это мой дом, – огрызнулся Уиндем.

– Возможно, ненадолго, – беззлобно возразил Джек.

Грейс невольно качнулась вперед, опасаясь, что Томас вот-вот набросится на обидчика с кулаками. Но герцог сумел себя обуздать и рассмеялся.

Правда, от этого смеха у Грейс по спине поползли мурашки.

– К вашему сведению, – отчеканил он, глядя в глаза Джеку, – эта леди не достанется новому владельцу вместе с домом.

Грейс потрясенно уставилась на Томаса.

– Что вы хотите этим сказать? – произнес Джек подчеркнуто вежливым тоном, в котором явственно сквозила сталь.

– Думаю, вы знаете.

– Томас, – попыталась урезонить его Грейс.

– О, так мы все же вернулись к Томасу? – хохотнул Уиндем.

– Похоже, наш герцог питает к вам слабость, мисс Эверсли, – почти весело заключил Джек.

– Не будьте смешным, – тотчас отозвалась Грейс. «Это невозможно. Немыслимо. Если бы Томас… За столько лет он, наверное, нашел бы способ открыть свои чувства, хотя, едва ли из этого вышло бы что-нибудь путное».

Уиндем скрестил руки на груди и смерил Джека взглядом, способным обратить в бегство даже истинного храбреца.

Джек любезно улыбнулся в ответ:

– Что ж, не смею вас задерживать, не хотелось бы отрывать вас от ваших обязанностей.

Мистер Одли просил герцога убраться, учтиво, изящно и оттого оскорбительно вдвойне. Грейс не могла поверить своим ушам. Никто еще не разговаривал с Уиндемом в подобной манере.

Томас растянул губы в усмешке:

– А, так, выходит, это мои обязанности?

– Пока этот дом принадлежит вам.

– Это не просто дом, Одли.

– Вы полагаете, я об этом не догадываюсь?

Воцарилось молчание, но Грейс казалось, что в ушах ее по-прежнему звучит голос Джека, тихий, вкрадчивый, похожий на шипение змеи. Настойчивый и почему-то… испуганный.

– Прошу меня извинить. – Томас резко повернулся и скрылся за дверью малой гостиной, захлопнув за собой дверь.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Грейс оторвала взгляд от белого прямоугольника двери и обратилась к Джеку:

– Вам не следовало его дразнить.

– А может, это ему не следовало дразнить меня?

Грейс тяжело вздохнула.

– Вы, конечно, понимаете, как ему сейчас трудно.

– В отличие от меня, – продолжил Джек убийственным тоном. – Я ведь просто в восторге оттого, что меня похитили и привезли сюда против моей воли.

– Никто не держит пистолет у вашего виска.

– Вы так думаете? – насмешливо отозвался Джек. Казалось, его удивляла наивность Грейс.

– Уверена, он вам даже не нужен, – растерянно произнесла девушка. Как же она не поняла этого раньше? Не заметила очевидного?

– Не нужен? О чем вы? – отрывисто, едва ли не грубо бросил Джек.

– Титул. Вы ведь не хотите его?

– Это титул меня не хочет, – ледяным тоном произнес Джек и, круто повернувшись, зашагал прочь.

Грейс с ужасом смотрела ему вслед.

Глава 15

Как-то раз, блуждая по Белгрейву и пережидая жестокую грозу, загнавшую его в дом, Джек отыскал собрание книг по искусству. Это было не так-то просто, ведь в замке имелось две библиотеки и каждая насчитывала по меньшей мере пятьсот томов. Но Джек давно заметил, что книги по искусству, как правило, больше обычного размера, поэтому высматривал их там, где стояли самые высокие тома. Запасаясь терпением, он доставал книги с полок и внимательно пролистывал, пока наконец после нескольких проб и ошибок не нашел то, что искал.

Ему не хотелось оставаться в библиотеке, он чувствовал себя неуютно в окружении такого огромного скопища книг. Поэтому, выбрав наиболее интересные издания, он отнес их в свою любимую комнату – кремовую, с золотом, гостиную в дальнем крыле замка. «Комнату Грейс» – так он мысленно называл ее. Именно сюда он и отправился после неловкой сцены в парадном холле. Джек старался сохранять хладнокровие в любых обстоятельствах и досадовал, когда ему случалось выйти из себя, он терпеть не мог подобные вспышки ярости.

Несколько часов он просидел, склонившись над письменным столом, и лишь изредка вставал, чтобы размять ноги. Он изучил все отобранные им книги и дошел до последнего тома – исследования, посвященного французскому рококо, когда в коридоре показался лакей. Слуга бесшумно приблизился к открытой двери в гостиную, задержался на пороге и осторожно попятился.

Подняв голову от книги, Джек вопросительно взглянул на лакея, но тот, не сказав ни слова, стремглав бросился по коридору туда, откуда пришел.

Пару минут спустя терпение Джека было вознаграждено: в коридоре послышались женские шаги. Он узнал поступь Грейс.

Он притворился, что поглощен чтением.

– О, вы читаете, – удивилась Грейс. Джек бережно перевернул страницу.

– Иногда такое со мной случается.

Грейс нетерпеливо закатила глаза, но все же приблизилась еще на шаг. Как он и ожидал.

– Я вас везде ищу.

Джек, улыбнувшись, оторвался от книги.

– А между тем я здесь.

Грейс нерешительно остановилась у двери. Судорожно сжатые руки выдавали ее волнение, и Джека кольнуло чувство вины.

Коротко кивнув, он жестом предложил ей занять соседнее кресло.

– Что вы читаете? – спросила Грейс, направляясь к столу.

– Вот, взгляните. – Джек пододвинул раскрытую книгу к свободному креслу.

Грейс не торопилась присесть. Опираясь о край стола, она склонилась над книгой.

– Искусство, – протянула она.

– Второе из моих предпочтений.

Грейс понимающе усмехнулась:

– Предлагаете мне угадать, что вы предпочитаете в первую очередь?

– Неужели мои мысли так легко прочитать?

– Лишь когда вы сами этого хотите.

Джек в притворном смятении всплеснул руками.

– Увы, моя уловка не сработала. Вы так и не спросили меня, каково же мое главное предпочтение.

– Видите ли, – объяснила Грейс, опускаясь в кресло, – я совершенно уверена, что это нечто в высшей степени неподобающее.

Джек, кое-как справившись с волнением, театральным жестом прижал ладонь к груди. Ему легче было разыгрывать из себя шута. Какой спрос с жалкого фигляра?

– Я ранен в самое сердце, – громогласно объявил он. – Могу поклясться, у меня и в мыслях не было назвать главным своим предпочтением науку соблазнения или искусство поцелуя, умение снять перчатку у дамы с ручки или, если на то пошло, умение правильно снять…

– Довольно!

– Я лишь хотел сказать, что, – Джек обиженно надулся, изображая забитого подкаблучника, и добавил плаксивым тоном: – с недавних пор мое главное предпочтение – это вы.

Их взгляды встретились, но только на мгновение. Вспыхнув от смущения, Грейс тотчас опустила глаза. Джек задержал взгляд на ее подвижном, живом лице, зачарованный быстрой сменой выражений. Сцепленные замком руки девушки беспокойно задвигались.

– Мне не нравится эта картина, – неожиданно произнесла она.

Джеку пришлось заглянуть в книгу, чтобы увидеть иллюстрацию, о которой шла речь. Мужчина и женщина расположились на траве среди деревьев. Мужчина обнимал за талию свою даму, изображенную художником со спины, а женщина его отталкивала. Джек не помнил эту картину, но манера письма показалась ему знакомой.

– Это Буше?

– Э-э… нет. – Она смущенно моргнула, склонившись над книгой. – Жан-Антуан Ватто, – прочитала она. – «Капризница».

Джек присмотрелся внимательнее.

– Простите, – весело проговорил он. – Я только что перевернул страницу. И все же, мне кажется, стиль напоминает живопись Франсуа Буше. Вы не согласны?

Грейс едва заметно дернула плечом.

– Мои знания об обоих художниках слишком ничтожны, чтобы судить об этом. В детстве я не читала книг по искусству, не рассматривала работы художников – мои родители не слишком интересовались живописью.

– Как такое возможно?

Грейс улыбнулась, казалось, она готова рассмеяться.

– Не то чтобы искусство оставляло их равнодушными, просто родителей больше интересовали другие вещи. Думаю, они любили путешествовать. И мать, и отец обожали всевозможные карты и атласы.

Джек в ужасе закатил глаза.

– Ненавижу карты.

– Правда? – удивилась Грейс, и Джеку показалось, что он заметил в ее голосе радостную нотку. – Почему?

Джек решил сказать правду:

– Я совершенно не способен их читать.

– Как? Вы, разбойник?

– А при чем здесь это?

– Разве вам не нужно знать, куда вы направляетесь?

– Намного важнее, где я уже успел отметиться. – Грейс озадаченно нахмурилась, и Джек пояснил: – Если честно, в некоторых местах, к примеру, в Кенте, мне лучше не появляться.

– Это один из тех случаев, – призналась Грейс, – когда я не уверена, шутите ли вы или говорите серьезно.

– Серьезнее не бывает, – почти весело заявил Джек. – Пожалуй, если не считать Кента.

Грейс непонимающе подняла брови.

– Я немного приуменьшил опасность.

– Ах, приуменьшили…

– Есть одна причина, почему я избегаю бывать на юге.

– Боже праведный! – ужаснулась Грейс. Это вышло так по-женски беспомощно, что Джек едва не рассмеялся. – Пожалуй, я впервые вижу мужчину, способного честно признаться, что он не разбирается в картах, – справившись с волнением, заметила Грейс.

Взгляд Джека потеплел и зажегся лукавством.

– Я же говорил вам, что я особенный.

– Ох, перестаньте. – Она не смотрела на Джека и потому не заметила, как вытянулось его лицо. Ее тон оставался веселым и оживленным. – Оказывается, у нас возникли кое-какие трудности по части карт. Герцогиня просила меня разыскать вас, чтобы вы помогли составить маршрут. Нужно решить, как действовать дальше, после того как мы сойдем на берег в Дублине.

Джек небрежно махнул рукой:

– С этим я справлюсь.

– Без карты?

– В школьные годы мы часто путешествовали.

Грейс подняла голову и мечтательно улыбнулась, словно каким-то непостижимым образом проникла в воспоминания Джека.

– Готова поспорить, в школе вас не назначали старшим над учениками.

Джек обиженно поднял брови:

– Знаете, большинство расценило бы подобное замечание как оскорбление.

Губы Грейс насмешливо изогнулись, в глазах вспыхнули озорные огоньки.

– Но только не вы.

Разумеется, она была права, однако Джек не собирался выкладывать свои секреты.

– И почему вы так решили?

– Вам никогда не хотелось быть старшим.

– Слишком много обязанностей и ответственности, – проворчал Джек, подозревая, что именно об этом и подумала Грейс в первую очередь.

Она открыла было рот, чтобы ответить «да». Ее щеки слегка порозовели, и на мгновение она отвела взгляд.

– В вас слишком силен бунтарский дух, – проговорила она. – Вы бы не захотели примкнуть к начальству.

– Ах, к начальству, – с явным удовольствием повторил Джек.

– Не придирайтесь к словам.

– Что ж, – усмехнулся Джек, картинно изогнув бровь, – надеюсь, вы понимаете, что говорите это бывшему офицеру армии его величества.

Но Грейс лишь досадливо отмахнулась от его возражений:

– Мне следовало сказать, что вам нравится мнить себя бунтарем. Подозреваю, что в душе вы, как и все мы, законопослушны и не чужды условностей.

Джек немного помолчал, а потом заметил:

– Надеюсь, вы понимаете, что говорите это бывшему разбойнику, промышлявшему на дорогах его королевского величества.

Как ему удалось сохранить серьезный вид, он и сам не знал, но когда Грейс после секундного замешательства громко рассмеялась, Джек облегченно вздохнул – он сдерживался из последних сил, изображая оскорбленную невинность. Ему даже начало казаться, что чопорными манерами и надменной осанкой он напоминает Уиндема. Так, чего доброго, можно нажить расстройство желудка.

– Вы чудовище, – пожаловалась Грейс, вытирая глаза.

– Стараюсь, как могу, – скромно потупился Джек.

– Вот почему, – Грейс с улыбкой погрозила ему пальцем, – вас никогда не поставят старшим над учениками.

– Избави Боже, надеюсь, мне это не грозит, – отозвался Джек. – В моем возрасте это уже чересчур.

А если вспомнить его былые подвиги… Даже сейчас Джеку продолжала сниться школа. Не в кошмарах, конечно, – слишком много чести. Но не реже раза в месяц Джек видел себя за школьной партой и просыпался с отвратительным чувством. Нелепо для двадцативосьмилетнего мужчины. Снилось ему почти всегда одно и то же. Он заглядывал в расписание и внезапно понимал, что, напрочь забыв об уроках латыни, прогулял весь семестр. В других сновидениях Джек являлся на экзамен без штанов.

Из всех школьных предметов он вспоминал с удовольствием лишь занятия спортом и историю искусств. Спортивные игры всегда давались ему легко. Джеку достаточно было всего минуту понаблюдать, как играют другие, и тело само знало, что ему делать. С искусством же дело обстояло иначе. Джек не обладал художественным талантом, но ему нравилось изучать живопись и любоваться ее лучшими образцами. Не зря в первый же вечер в Белгрейве он завел с Грейс разговор об искусстве.

Его взгляд упал на раскрытую книгу, лежавшую на столе между ним и Грейс.

– Чем вам не нравится эта картина? – Джек не назвал бы «Капризницу» своей любимой работой Ватто, но он не видел в ней ничего дурного.

– Даме неприятен ее кавалер, – тихо произнесла Грейс, рассматривая книгу, и Джек с удивлением заметил резкую складку у нее на лбу. Что это? Тревога? Гнев? Кто знает… – Женщине противны ухаживания мужчины, – добавила Грейс. – Но он и не думает остановиться. Посмотрите на его лицо.

Джек внимательнее пригляделся к изображению и понял, что хотела сказать Грейс. Качество иллюстраций оставляло желать лучшего, и Джек не решился бы судить, насколько репродукция отличается от оригинала. Едва ли краски сохранили первозданный оттенок, но линии казались четкими. В выражении лица мужчины было что-то хитрое, коварное. И все же…

– Не правильнее ли было бы сказать, что вам неприятна не сама картина, а ее сюжет?

– А в чем разница?

Джек на минуту задумался. Ему давно не приходилось участвовать в интеллектуальных беседах.

– Возможно, художник хотел вызвать у зрителя именно это чувство. Негодование. Он изображает сцену обольщения в мельчайших подробностях, однако это вовсе не значит, что он одобряет происходящее на холсте.

– Возможно. – Губы Грейс сжались в одну тонкую линию, уголки рта скорбно опустились. Такой Джек ее еще не видел. Он огорченно нахмурился. Эта горькая гримаса старила ее, придавая тонким чертам выражение унылой покорности и разочарования. Грейс выглядела глубоко несчастной – казалось, она никогда больше не рассмеется.

Ее погасшие глаза смотрели устало, будто Грейс смирилась со своим горем, притерпелась к боли.

– Вам вовсе не обязательно восхищаться этой картиной, – мягко заметил Джек.

Горькая складка у ее губ разгладилась, но в глазах застыла печаль.

– Да, – кивнула Грейс, а затем, словно желая сменить тему, наклонилась и перевернула страницу. – Я, конечно, слышала о месье Ватто, он прославленный художник, и все же… О! – Джек улыбнулся, Грейс перевернула страницу не глядя, но он успел увидеть иллюстрацию. – О Боже!

– А вот это уже Буше, – с удовольствием объявил он.

– Это не… Я никогда… – Глаза Грейс широко распахнулись, превратившись в две огромные синие луны. Губы изумленно приоткрылись, а щеки… Джек едва удержался от желания обмахнуть их ладонью, как веером, так жарко они пылали.

– Мари-Луиза О'Мерфи, – произнес он нараспев. Грейс в ужасе подняла глаза от книги.

– Так вы ее знаете?

Джеку не стоило смеяться, однако он не смог удержаться.

– Каждый школьник знает ее. Вернее, о ней, – поправился он. – Кажется, бедняжка не так давно скончалась. Успев впасть в детство, не бойтесь. Как ни прискорбно, по возрасту она годилась мне в бабушки.

Он любовно оглядел женщину, соблазнительно раскинувшуюся на оттоманке. Обнаженная – восхитительная, бесподобная, великолепная в своей совершенной наготе, – она лежала на животе, слегка выгнув спину, опираясь на бархатный подлокотник дивана и глядя поверх него. Художник изобразил натурщицу в профиль, но на картине была отчетливо видна упоительная, бесстыдная ложбинка между ягодицами, а ноги…

Джек счастливо вздохнул, уносясь мыслями в прошлое. Ох уж эти ноги… широко раздвинутые, они так и притягивали взгляд, будоража воображение. Джек был далеко не единственным школьником, жаждавшим устроиться на диване точно между ними.

Сколько юных шалопаев потеряло невинность с Мари-Луизой – в своих мечтах, разумеется, и все же… Интересно, сознавала ли она, какую волнующую миссию несла все эти годы?

Джек перевел взгляд на Грейс. Ее взгляд бы прикован к книге. Возможно, и ее при виде молодой куртизанки смущают нескромные мысли, с надеждой подумал Джек.

– Вы никогда прежде не видели эту картину, «Отдыхающая девушка»? – прошептал он. Грейс покачала головой, продолжая потрясенно разглядывать фигуру женщины. – Луиза О'Мерфи была фавориткой французского короля, – рассказал Джек. – Говорят, Людовик XV увидел один из ее портретов работы Буше (не эту картину, возможно, миниатюру) и решил сделать натурщицу своей любовницей.

Губы Грейс приоткрылись, она словно хотела что-то сказать, но промолчала.

– Мари-Луиза выросла на улицах Дублина, – усмехнулся Джек. – По крайней мере так я слышал. Да и где еще можно обзавестись фамилией О'Мерфи? – Он тихо вздохнул, с нежностью перебирая воспоминания. – Мы всегда страшно гордились тем, что она одна из нас.

Джек поднялся и, встав позади Грейс, заглянул через ее плечо.

– Мадемуазель О'Мерфи вызывающе соблазнительна, правда? – вкрадчиво произнес он, отлично сознавая, что его жаркий шепот, точно поцелуй, щекочет кожу Грейс.

Девушка растерянно молчала, не зная, что ответить, но Джека это нисколько не заботило. Он вдруг обнаружил, что Грейс, рассматривающая изображение куртизанки, представляет зрелище куда более эротичное, чем сама картина.

– Мне всегда хотелось увидеть этот портрет в оригинале, – задумчиво заметил Джек, – кажется, он сейчас в Германии. В Мюнхене. Но, увы, мне так и не довелось побывать там.

– Я никогда не видела ничего подобного, – прошептала Грейс.

– Картина завораживает.

Грейс кивнула.

Джек пристально вгляделся в ее лицо. Как бы ему хотелось проникнуть в ее мысли! Если сам Джек всегда мечтал улечься между роскошными бедрами Мари-Луизы, то, может быть, Грейс раздумывает сейчас, каково это – быть куртизанкой? Возможно, даже воображает себя на месте мадемуазель О'Мерфи? Лежащей на диване, выставляющей напоказ свое обнаженное тело, предающейся неге под жадными взглядами мужчины.

Единственного мужчины. Его самого.

Он никогда не позволил бы другому увидеть ее нагой.

Джек вдруг необычайно остро ощутил тишину в комнате. Тишину, нарушаемую лишь его прерывистым дыханием. Прислушавшись, он различил и дыхание Грейс, тихое, едва уловимое, оно становилось все чаще с каждым ударом сердца.

Его захлестнула волна желания. Грейс… Вот бы увидеть ее распростертой на смятых простынях подобно девушке на картине. Сорвать с нее одежду, покрыть поцелуями все ее тело, от макушки до пальцев ног.

Жажда обладания сводила его с ума. Грейс… Джек неожиданно явственно ощутил в ладонях нежную тяжесть ее бедер, послушно раскрывающихся навстречу его поцелуям, их мускусный жар, нежную шелковистость кожи.

– Грейс, – прошептал Джек.

Она не смотрела на него. Ее взгляд не отрывался от книги. Розовый кончик языка на мгновение показался и исчез, оставив влажный след на верхней губе.

Грейс и не подозревала, какое действие произвел этот невинный жест на Джека.

Он наклонился и сжал ее пальцы.

Грейс не отшатнулась. Не отняла руки.

– Потанцуйте со мной, – попросил Джек и, обхватив запястье Грейс, легко потянул ее за собой.

– Как? Без музыки? – отозвалась она, поднимаясь. В ее широко распахнутых синих глазах не было и тени сомнения.

– Мы сами напоем мелодию. – Джек произнес вслух те слова, что Грейс успела прочитать в его сердце.

Она могла бы сказать «нет», когда пальцы Джека коснулись ее руки. Или когда Джек притянул ее к себе, заставив встать с кресла. Наконец, когда он пригласил ее на танец без музыки – едва ли можно найти более убедительный повод для отказа.

Но она этого не сделала.

Не смогла.

Ей следовало сказать «нет», но она не захотела.

И теперь она легко скользила по комнате в объятиях Джека, под его тихое мурлыканье – напеваемую вполголоса мелодию вальса. На официальном балу их объятие показалось бы чересчур фривольным – Джек слишком тесно прижимал к себе Грейс, и с каждым шагом расстояние между ними все уменьшалось.

– Грейс… – Это был уже не шепот, а страстный хриплый стон.

Не в силах сдержаться, Джек впился поцелуем в ее губы. И Грейс отвечала ему с тем же неистовством. Боже праведный, она и не знала, что желание может быть таким сильным, всепоглощающим! Ей хотелось слиться с Джеком в единое целое, раствориться в нем, забыв обо всем на свете, ощутить, как сплетаются их разгоряченные тела.

«Все, – мысленно говорила она, – все, что ты захочешь». Потому что Джек, конечно же, видел, что с ней творится. Женщина из книги, любовница французского короля, словно околдовала ее. Заворожила. Как иначе объяснить это томление? Грейс хотелось лежать на диване обнаженной, ощущать прикосновение шелковистой парчи, трущейся о живот, и прохладное дуновение ветерка, овевающего спину.

Раскинуться на простынях, чувствуя кожей, как мужчина жадно пожирает ее глазами. Тот единственный мужчина, что занимал все ее мысли. Только он.

– Джек, – выдохнула она, прижимаясь к нему всем телом, желая ощутить силу его рук и страстность объятий. Поцелуй не утолил, а лишь распалил ее жажду.

Джек на мгновение замер, будто удивленный внезапным порывом Грейс, но тотчас стряхнул оцепенение и, закрыв дверь ногой, прижал девушку к стене. Теперь их поцелуй стал еще неистовее.

Грейс пришлось подняться на цыпочки, она задыхалась. Джек так сильно притиснул ее к стене, что, казалось, будь ее голова на дюйм выше, ноги повисли бы в воздухе. Поцелуй лишил ее сил, и когда Джек оторвался от ее губ, Грейс едва держалась на ногах. Ее голова безвольно запрокинулась, спина выгнулась, выставляя напоказ вздымающуюся грудь.

Джек целовал ее и прежде, но на этот раз все быль иначе. Раньше Грейс робко ждала поцелуя, а сейчас…

Она точно пробудилась ото сна, долго сдерживаемые желания хлынули потоком, заполняя ее какой-то странной яростью и силой. И нетерпением, стремлением удержать утекающую сквозь пальцы жизнь.

– Джек… Джек… – бессвязно повторяла она его имя, не находя иных слов. – Джек… – шептала она, перебирая шелковистые завитки его волос. Джек вцепился зубами в корсаж ее платья и потянул вниз, его пальцы уже нащупали пуговицы у нее на спине и ловко освобождали их от петель.

Но Грейс была не в силах ждать, ее обуревала жажда действия.

– Позволь мне, – пролепетала она, взявшись за ворот его рубашки. Грейс сползла по стене вниз, увлекая Джека за собой, пока оба они не оказались на полу. С жадной поспешностью она справилась с пуговицами и сорвала с него сорочку.

В первое мгновение у нее перехватило дыхание. Она лишь молча изумленно разглядывала Джека. Потом ее ладонь робко легла ему на грудь, туда, где отбивало бешеные удары сердце, и с приоткрытых губ Грейс сорвался восхищенный вздох. Ее пальцы медленно скользнули вверх, затем вниз, наслаждаясь удивительным, незнакомым ощущением, но в следующий миг Джек грубо схватил ее за руку.

– Грейс… – Он мучительно сглотнул, пальцы его дрожали.

Грейс подняла глаза, ожидая продолжения фразы. Джек мог бы одним лишь взглядом подчинить ее себе, добиться всего, чего угодно. Одно его прикосновение, и она готова была растаять, как лед под лучами солнца. Интересно, сознавал ли Джек свою власть над ней?

– Грейс, – повторил он, с трудом переводя дыхание, – я не смогу остановиться.

– Мне все равно.

– Нет, не все равно. – Его голос сорвался на хрип, и это лишь разожгло желание Грейс.

– Но я хочу этого, – взмолилась она. – Хочу больше всего на свете.

Лицо Джека исказилось, словно его терзала та же боль, что и ее. Он сжал руку Грейс и со странным, смятенным выражением посмотрел ей в глаза. Их взгляды скрестились.

Именно в это мгновение Грейс поняла, что любит Джека. Кто знает, как он сумел околдовать ее и в чем его секрет? Джек изменил ее, и за это она любила его еще сильнее.

– Я не могу принять от тебя этот дар, – хрипло шепнул он. – Только не так.

«Тогда как?» – хотелось крикнуть Грейс, однако уцелевшие крупицы здравого смысла подсказывали ей, что Джек прав. У нее имелось не много того, чем стоило дорожить в этом мире. Все ее ценности можно пересчитать по пальцам, крошечные жемчужные сережки, принадлежавшие матери, семейная Библия, любовные письма родителей друг к другу. Но главное ее сокровище – честь. Отдать себя мужчине, который никогда не станет ее мужем, – безумие. Если Джек – будущий герцог Уиндем, он не сможет жениться на ней, они оба это понимали. Грейс мало что знала о детстве Джека и о полученном им воспитании, однако не сомневалась, что ему знакомы нравы высшего общества. Конечно же, он сознает, чего от него ожидают.

Джек обхватил ее лицо ладонями. Его глаза светились такой нежностью, что у Грейс подступил ком к горлу.

– Бог свидетель, – прошептал он, повернув Грейс к себе спиной, чтобы легче было застегнуть пуговицы на платье, – для меня это было самое трудное решение в жизни.

Каким-то чудом Грейс нашла в себе силы улыбнуться. Или по крайней мере не заплакать.

Позднее тем же вечером Грейс зашла в розовую гостиную в поисках писчей бумаги. Старухе внезапно взбрело в голову написать письмо сестре, великой герцогине крохотного европейского государства, название которого Грейс затруднялась даже произнести, не то что запомнить.

Написание писем всегда занимало массу времени, поскольку вдовствующая герцогиня любила зачитывать свои послания вслух, в утомительных подробностях разбирая каждую фразу (в роли слушательницы неизменно выступала компаньонка). Грейс приходилось запоминать письма слово в слово, чтобы потом, не по приказанию госпожи, а из чистого человеколюбия, аккуратным почерком переписать неразборчивые каракули герцогини.

Старуха не желала признавать, что ее каллиграфия оставляет желать лучшего. Однажды предложение переписать письмо вызвало у нее такую яростную вспышку гнева, что Грейс больше не заикалась об этом, предпочитая действовать украдкой. Впрочем, едва ли герцогиня оставалась в неведении, поскольку очередное послание от ее сестры начиналось с потока похвал новому почерку Августы.

Так или иначе, по молчаливому соглашению компаньонка и госпожа никогда не обсуждали эту тему.

Этим вечером Грейс охотно взялась переписать письмо. Иногда попытка разобрать кривые закорючки герцогини вызывала у нее раздражение и головную боль, и Грейс старалась писать до заката, при дневном свете. Кропотливая работа требовала напряженного внимания, и Грейс решила, что переписывание поможет ей отвлечься от назойливых мыслей…

О мистере Одли.

О Томасе и об ужасной сцене в холле.

О мистере Одли.

О женщине на картине.

О мистере Одли.

О Джеке.

Грейс тяжело вздохнула. Господи, кого она пытается одурачить? Ей ли не знать, какие мысли она так яростно гонит прочь?

Мысли о себе самой.

Она вздохнула еще горестнее. Может, сбежать в страну с непроизносимым названием? Интересно, говорят ли там по-английски? А вдруг великая герцогиня Маргарита (в девичестве Маргарет, а в кругу родных – Мэггс, как призналась однажды ее престарелая сестрица) окажется еще сварливее Августы Кавендиш?

Хотя едва ли такое возможно.

А впрочем, как член королевской семьи, Мэггс наверняка наделена властью рубить головы неугодным. Герцогиня как-то говорила, что в той стране все еще царят феодальные нравы.

Грейс задумчиво почесала затылок, желая убедиться, что голова крепко сидит на плечах. Нет, пожалуй, не стоит рисковать ею понапрасну. Она с удвоенной решимостью дернула на себя верхний ящик секретера и невольно поморщилась, услышав противный визгливый скрип. Дрянной секретер, ему не место в Белгрейве.

В верхнем ящике бумаги не оказалось. Грейс обнаружила лишь одинокое перо. Похоже, в последний раз им пользовались еще до начала Регентства.

Грейс выдвинула второй ящик и пошарила в глубине, надеясь найти бумагу там, как вдруг позади нее послышался шум.

Кто-то вошел в комнату.

Это был Томас. Он остановился в дверях, неподвижно глядя на девушку. Даже в тусклом сумеречном свете Грейс отчетливо разглядела его изможденное лицо и налитые кровью глаза.

Ее снова пронзило острое чувство вины. Томас такой славный. И надо же было ей влюбиться в его соперника! Грейс готова была возненавидеть себя за это. Нет, не так. Ей мерзко было думать, что мистер Одли – соперник Томаса. Нет, вся эта чертова история выводила ее из себя.

– Грейс, – произнес Томас и замолчал.

Когда в последний раз они беседовали дружески, легко и непринужденно? Как давно это было? Грейс с усилием сглотнула. Конечно, они не испытывали друг к другу враждебности, но что может быть хуже этой чопорной вежливости?

– Томас, – заговорила Грейс, – я думала, вы уже легли.

Герцог безучастно пожал плечами:

– Сейчас не так уж и поздно.

– Да, пожалуй. – Грейс посмотрела на часы. – Герцогиня уже в постели, но еще не спит.

– У вас всегда полно работы, не так ли? – горько усмехнулся Томас, проходя в глубь комнаты.

– Увы, – подавив вздох, кивнула Грейс и тут же устыдилась жалости к себе. – Наверху кончилась бумага, – поспешно объяснила она.

– Для писем?

– Да, ею пользуется ваша бабушка. Мне ведь некому писать. – Господи, неужели это правда? Грейс никогда раньше не задумывалась об этом. За все годы жизни в Белгрейве она не написала ни одного письма. – Вот разве что когда Элизабет Уиллоби выйдет замуж и уедет… – Грейс внезапно замолчала. Ждать разлуки с подругой, чтобы было кому писать письма? Как это грустно. – Я буду скучать по ней.

– Да, – протянул герцог. Он казался смущенным и растерянным, от его былой уверенности не осталось и следа.

«Как он изменился, – подумала Грейс. – Впрочем, чему здесь удивляться?»

– Вы ведь близкие подруги, правда? – добавил Томас.

Грейс кивнула, выдвигая третий ящик. На этот раз ей повезло.

– Ну вот, наконец-то. – Она достала тонкую пачку бумаги и тотчас поняла, что радоваться нечему: теперь ей придется вернуться к своим обязанностям. – Я должна идти, мне нужно заняться письмами вашей бабушки.

– Разве она не сама их пишет? – удивился Томас. Грейс едва не рассмеялась.

– Она так думает. Но на самом деле ее кошмарный почерк невозможно разобрать. Даже мне не всегда это удается. Приходится импровизировать, переписывать, вставляя выдуманные фразы.

Грейс опустила голову и принялась выравнивать бумагу, постукивая о крышку стола сначала одним краем пачки, потом другим. Когда она решилась поднять глаза, Томас стоял совсем близко и внимательно смотрел на нее.

– Я должен извиниться перед вами, Грейс.

Боже, только не это. Грейс не желала слышать извинения, когда саму ее терзало чувство вины.

– За сегодняшнюю сцену? – с напускной беспечностью спросила она. – Нет, пожалуйста, не глупите. Все это так ужасно, никому и в голову не придет упрекнуть вас…

– За многое, – перебил ее Томас.

Его глаза так странно блестели, что Грейс невольно задумалась, не пьян ли он. В последнее время Томас часто прикладывался к бутылке. Но бранить его у Грейс не хватало духу – не всякий на его месте держался бы столь же достойно.

– Пожалуйста, – взмолилась она, надеясь положить конец этому мучительному разговору. – Я не представляю, за что вам следовало бы просить у меня прощения, но поверьте, если бы и было за что, я простила бы вас от всего сердца.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он и неожиданно добавил: – Мы уезжаем в Ливерпуль через два дня.

Грейс кивнула. Она уже знала и готовилась к путешествию. Томасу скорее всего было об этом известно.

– Представляю, сколько у вас хлопот перед отъездом.

– Почти никаких, – произнес он глухим, изменившимся голосом и настороженно замер, словно ожидая вопроса Грейс. Горький смысл его слов нетрудно было угадать. Прежде все дни герцога были заполнены делами, уезжал ли он, или оставался в замке.

– О, наверное, это приятная перемена, – пролепетала Грейс, не найдя лучшего ответа.

Томас чуть наклонился вперед, и от него резко пахнуло спиртным. «Милый Томас, как ему, должно быть, больно». Грейс готова была заплакать от жалости. Ей хотелось сказать: «Мне, как и вам, невыносимо думать, что все может измениться. Я молю Бога, чтобы вы оставались герцогом, а Джек – просто мистером Одли. Как бы я хотела, чтобы все это поскорее кончилось».

Грейс желала знать правду, даже если сбудутся самые худшие ее опасения, но заговорить об этом вслух она не посмела. Только не с Томасом.

Герцог смотрел на Грейс своим пронизывающим взглядом, как будто знал все ее секреты. Знал, что она влюбилась в мистера Одли, уже целовалась с ним, и даже не один раз, и самое ужасное – мечтала продлить это безумие.

Она зашла бы еще дальше, если бы Джек не остановил ее.

– Я понемногу привыкаю, как видите, – проговорил Томас.

– Привыкаете?

– Проводить дни в праздности. Возможно, мне следует поучиться у вашего мистера Одли.

– Он не мой мистер Одли, – тотчас выпалила Грейс, понимая, что Томас нарочно ее дразнит.

– Ему не о чем беспокоиться, – продолжал Томас, будто ничего не слышал. – Я оставил дела в полном порядке. Все бумаги проверены, итоги подведены, баланс подсчитан, каждая цифра на своем месте. Если Одли пустит состояние по ветру и владения придут в упадок, это останется на его совести.

– Томас, довольно! – воскликнула Грейс, не в силах вынести этот кошмар. – Не говорите так. Нам ведь не известно, действительно ли он герцог.

– Неужели? – Губы Томаса искривились в усмешке. – Полно, Грейс, мы оба знаем, что найдем в Ирландии.

– Нет, – упрямо возразила Грейс, чувствуя фальшь в собственном голосе. Ее вдруг охватила слабость, казалось, ноги вот-вот подкосятся, она рухнет и разобьется, точно фарфоровая кукла.

Томас все смотрел на нее, и Грейс стало не по себе от его неподвижного взгляда.

– Вы его любите? – неожиданно спросил он. Грейс почувствовала, как кровь отхлынула от лица. – Вы любите его? – повторил Томас резким, скрипучим голосом. – Я говорю об Одли.

– Я знаю, о ком вы говорите, – вырвалось у Грейс прежде, чем она успела обдумать ответ.

– Не сомневаюсь.

Грейс с трудом заставила себя разжать стиснутые кулаки. Бумага жалобно хрустнула под ее пальцами, едва ли она теперь годилась для письма. Лицо Томаса исказилось, в одно мгновение виноватое выражение сменилось гримасой ненависти. Жгучая боль грызла его изнутри, Грейс видела это, но больше не испытывала сочувствия. Ее душила горечь.

– Как давно вы здесь? – задал вопрос герцог.

Грейс чуть отвернулась и попятилась. Странный взгляд Томаса смущал ее все больше.

– В Белгрейве? – нерешительно проговорила она. – Пять лет.

– И за все эти годы я не… – Уиндем сокрушенно покачал головой. – Не понимаю почему.

Грейс отодвинулась еще на шаг, но дальше отступать было некуда, дорогу преграждал стол. «Господи, что творится с Томасом?»

– О чем вы говорите? – настороженно произнесла она.

Герцог усмехнулся, словно вопрос показался ему забавным.

– Будь я проклят, если сам знаю. – И пока Грейс пыталась найти достойный ответ, с горьким смехом прибавил: – Что с нами будет, Грейс? Мы обречены, вы и сами знаете. Мы оба знаем.

Грейс понимала, что Томас прав, но произнесенный вслух приговор заставил ее испуганно съежиться.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну хватит, Грейс, вы слишком умны, чтобы притворяться.

– Мне пора идти. – Но герцог и не подумал пропустить ее. – Томас, я…

И тут – Боже праведный! – Томас поцеловал ее. Его губы прижались к ее губам, и у Грейс свело желудок от ужаса. Не потому, что поцелуй был ей противен, отвращения она не почувствовала, одно лишь безмерное удивление. Пять лет прожили они в одном доме, и никогда ни единым намеком…

– Довольно! – Грейс вырвалась и отпрянула. – Зачем вы это делаете?

– Не знаю. – Томас беспомощно пожал плечами. – Я здесь, и вы здесь…

– Я немедленно ухожу.

Но Томас по-прежнему сжимал ее плечо. Грейс могла бы высвободиться, он держал ее не так уж крепко, но ей хотелось, чтобы Томас сам отпустил ее, сам принял это решение. Так было бы лучше для него.

– Ах, Грейс, – вздохнул он, глядя на нее с видом побитой собаки. – Я больше не Уиндем. Это правда, мы оба знаем. – Томас помолчал и разжал пальцы, словно признавая поражение.

– Томас, – прошептала Грейс.

Он вскинул голову, пристально глядя на нее.

– Почему бы вам не выйти за меня замуж, когда все будет кончено?

– Что? – Грейс точно окатило ледяной волной. – Вы сошли с ума. – Но она понимала, что хотел сказать Томас. Герцог Уиндем не мог бы жениться на Грейс Эверсли. А если Томас больше не Уиндем… если он просто мистер Кавендиш… то почему бы и нет?

Грейс мучительно сглотнула, едкая горечь подступила к горлу. Томас вовсе не желал ее оскорбить. Да она и не чувствовала себя оскорбленной. Грейс слишком хорошо знала этот мир с его жестокими законами и свое место в нем.

Джек никогда не будет принадлежать ей, если станет герцогом. Никогда.

– Что скажете, Грейси? – Томас взял ее за подбородок, заставив поднять голову.

«Может быть», – подумала Грейс.

Что тут плохого? В Белгрейве она не останется, это невозможно. Вероятно, со временем ей удастся полюбить Томаса. Ведь она всегда любила его как друга.

Томас снова наклонился, чтобы поцеловать ее, и на этот раз Грейс не отшатнулась. Ей хотелось испытать то пьянящее ощущение, когда колотится сердце, яростно стучит кровь в висках и по телу разливается жар… ведь именно так бывало каждый раз, когда до нее дотрагивался Джек. «Господи, пожалуйста, пусть и сейчас будет так же!»

Но ничего подобного она не почувствовала. Лишь дружеское тепло и нежность. Что ж, и это не так уж плохо…

– Я не могу, – отвернувшись, прошептала она. Ей хотелось заплакать.

И тут она в самом деле расплакалась, потому что Томас притянул ее к себе, обнял, как это сделал бы брат, и ласково потерся подбородком о ее макушку.

У Грейс сердце перевернулось, когда послышался тихий вздох:

– Знаю.

Глава 16

Ночью Джек скверно спал и проснулся в дурном настроении, что сделало его вспыльчивым и раздражительным, поэтому он решил обойтись без завтрака. В столовой ему пришлось бы столкнуться с другими обитателями замка и вступить в неизбежный разговор, а именно этого ему меньше всего хотелось. Наскоро одевшись, Джек отправился на верховую прогулку, ставшую для него привычным утренним ритуалом.

Лошади прекрасно обходятся без любезных разговоров и не ждут, что вы станете поддерживать с ними беседу, за это Джек их и ценил.

Он представления не имел, что скажет Грейс при встрече. «Приятно было поцеловать вас. Жаль, мы не зашли дальше».

Джек проворочался всю ночь, переживая в памяти мгновения близости с Грейс и сгорая от желания. Он сам оттолкнул ее, но воспоминания об этом жгли его изнутри.

Может, настало время жениться на Грейс?

Резко дернув поводья, Джек остановил лошадь. Откуда эти мысли?

«Это в тебе заговорила совесть», – подсказал тоненький голосок, возникший будто из пустоты.

Проклятие. Надо было выспаться получше. До сих пор совесть не доставляла Джеку особых хлопот.

А что, если действительно жениться на Грейс? Это единственный способ уложить ее в постель. Мисс Эверсли не из тех женщин, с которыми весело проводят время и тут же забывают. Дело не в ее происхождении, а… в ней самой. В ее сдержанном достоинстве, очаровательной насмешливости и уме.

Жениться. А почему бы и нет? Тут есть над чем подумать.

Не то чтобы Джек избегал женитьбы, просто подобные мысли никогда раньше не приходили ему в голову. Вдобавок он нигде не задерживался надолго, предпочитая беспокойную жизнь бродяги и довольствуясь случайными связями. Разбой приносил ему кое-какие деньги, но от случая к случаю. Предложить женщине связать свою жизнь с грабителем с большой дороги? На такое мог бы решиться разве что безумец. Разумеется, Джек и не помышлял об этом.

Но теперь его разбойничьей жизни пришел конец. Старая герцогиня позаботилась об этом.

– Милый Люси, – прошептал Джек у входа в конюшню, ласково похлопав мерина по шее, прежде чем спешиться. Пожалуй, надо дать бедняге мужское имя, с запоздалым раскаянием подумал он. – Впрочем, мы так давно вместе, что привыкнуть к перемене будет нелегко. Вот кто моя самая давняя любовь, наш роман длится уже целую вечность, – проворчал Джек себе под нос, направляясь к дому. – Какая жалость, что Люси всего лишь мерин, хотя и лучший из всех своих собратьев, настоящий король лошадей.

Джек ускорил шаг. Что может предложить Грейс нищий бродяга вроде него? Он окинул взглядом Белгрейв, возвышавшийся впереди тяжелой каменной громадой, и едва не рассмеялся. Возможно, герцогство. Хотя, видит Бог, ему вовсе ни к чему эта обуза.

А что, если он вовсе не герцог? Разумеется, Джек нисколько не сомневался в законности своего происхождения, его родители состояли в браке. Но что, если не удастся найти доказательства? Вдруг в церкви случился пожар? Или наводнение? Или нашествие мышей? Кажется, мыши не брезгуют бумагой. Что, если какая-нибудь голодная мышь… или даже целый легион мышей пробрался в церковь и изгрыз все приходские книги?

Такое бывает.

И что он мог бы предложить Грейс тогда?

Ничего. Ровным счетом ничего. Мерина по имени Люси да еще бабушку, настоящее сатанинское отродье (чем лучше Джек узнавал герцогиню, тем яснее в этом убеждался). Никакому ремеслу Джек не был обучен, а умение грабить экипажи едва ли могло обеспечить ему честный заработок. Оставалась еще военная служба, занятие почтенное, хоть и не слишком прибыльное, однако, если б он вернулся к армейской жизни, пришлось бы разлучиться с женой… Так что вся затея теряла смысл…

Пожалуй, Уиндем мог бы выделить блудному кузену какой-нибудь уютный сельский домик как можно дальше от Белгрейва. Конечно, Джек не стал бы отказываться, он никогда не позволял гордости брать верх над здравым смыслом. Но что ему известно об уютных сельских домиках? Он вырос в одном из них, однако сроду не задавался вопросом, как вести хозяйство и содержать усадьбу. Ему случалось время от времени вычистить стойло и приударить за горничными, но на этом его познания в управлении поместьем заканчивались. Джек подозревал, что этого едва ли достаточно, чтобы успешно вести дела.

Он угрюмо покосился на темную махину замка, заслонявшую солнце. Вот дьявольщина, если он не в силах справиться с крохотным сельским поместьем, то что прикажете делать с этим жутким сооружением? Вдобавок Белгрейв далеко не единственное владение Уиндема. Герцогиня как-то за ужином взялась перечислять принадлежавшие ему земли, и Джека взяла оторопь. Он живо представил себе, какая прорва бумажной работы его ожидает. Бесчисленные договоры, увесистые бухгалтерские книги, горы прошений и писем… у Джека сводило скулы от одной мысли об этом.

Конечно, он вправе отказаться от титула и остановить лавину, прежде чем та накроет его с головой, но что тогда он сможет предложить Грейс?

Его размышления прервало громкое урчание в желудке – расплата за пропущенный завтрак. Джек поспешно взбежал по ступенькам к парадному входу. В холле царило оживление, повсюду деловито сновали слуги, так что его появление осталось незамеченным, чему он был даже рад. Стянув перчатки, он зябко потер замерзшие руки и по привычке огляделся. В дальнем конце коридора он увидел Грейс. Она беседовала с горничной, стоя к нему спиной.

Джек направился было к ней, но, проходя мимо двери в гостиную, услышал незнакомые голоса и не смог сдержать любопытства.

– Леди Амелия? – удивленно произнес он, заглянув в комнату. Девушка застыла в чопорной позе, сцепив перед собой руки. Едва ли стоило ее за это осуждать, решил Джек, мгновенно проникаясь жалостью к бедняжке. Он бы тоже чувствовал себя не в своей тарелке, если б знал, что обручен с Уиндемом.

Джек вошел в гостиную, чтобы поздороваться с леди Уиллоби.

– Не знал, что вы удостоили нас своим очаровательным присутствием, – бодро начал он и тут же заметил Уиндема. Откровенно говоря, его трудно было не заметить. При виде Джека герцог издал какой-то жуткий замогильный звук. Вероятно, это был смех.

Рядом с Уиндемом стоял пожилой джентльмен, коренастый, с заметным брюшком. Внешность и манера держаться выдавали в нем истинного аристократа, а загорелое обветренное лицо свидетельствовало о том, что незнакомец проводит немало времени на открытом воздухе.

Леди Амелия закашлялась и с усилием сглотнула, будто борясь с подступающей тошнотой.

– Э-э… дорогой отец, – обратилась она к пожилому джентльмену, – разрешите представить вам мистера Одли. Он гостит в Белгрейве. Я познакомилась с ним на днях, когда заезжала проведать Грейс.

– И где же Грейс? – осведомился Уиндем.

Джек поморщился, задетый его странным тоном, и все же ответил:

– Я только что видел ее в холле, я как раз шел…

– Не сомневаюсь, – бросил герцог, даже не удостоив Джека взглядом, и добавил, обращаясь к лорду Кроуленду: – Так вы хотели знать, каковы мои намерения? Хорошо.

– Намерения? – Джек шагнул в глубину комнаты.

Беседа принимала интересный оборот.

– Думаю, сейчас не лучшее время, – попыталась вмешаться леди Амелия.

– Нет, – с необычной торжественностью в голосе возразил Уиндем. – Такой случай нам, возможно, больше не представится.

Пока Джек раздумывал, что бы все это могло означать, в гостиной появилась Грейс.

– Вы хотели меня видеть, ваша светлость?

Уиндем замер в замешательстве.

– Неужели я говорил так громко?

Грейс указала в сторону коридора.

– Лакей слышал, как вы сказали…

О да, лакеев в Белгрейве хватало с избытком. Оставалось лишь удивляться уверенности герцогини, что путешествие в Ирландию удастся сохранить в тайне.

Но если Уиндема и заботили сплетни прислуги, то он ничем этого не показывал.

– Входите, мисс Эверсли, – приветливо позвал он, жестом приглашая Грейс присоединиться к собравшимся в гостиной. – Посмотрите на этот фарс.

Джеку стало немного не по себе. Он не так хорошо знал своего новоиспеченного кузена и не стремился узнать его получше, но тот явно вел себя необычно. Держался излишне театрально, напыщенно. Однако сквозь его привычную надменность прорывались нотки отчаяния, словно герцог стоял у края бездны, готовясь сделать последний шаг. Джек хорошо знал, что значит быть на грани жизни и смерти, он тотчас узнал этот особый отрешенный взгляд.

Нужно ли вмешаться? Джек мог бы отпустить парочку легкомысленных замечаний, чтобы немного разрядить обстановку. Возможно, это помогло бы, а Уиндем еще раз утвердился бы в своем мнении о Джеке как о дешевом фигляре, которого не стоит принимать всерьез.

И Джек решил придержать язык.

Грейс вошла в комнату и встала у окна. Джеку удалось ненадолго привлечь ее внимание. Казалось, она удивлена не меньше его. А встревожена куда больше.

– Я желаю знать, что все это значит, – ледяным тоном объявил лорд Кроуленд.

– Ну конечно, – отозвался Уиндем. – Как грубо с моей стороны. Ну и манеры. – Джек бросил взгляд на Грейс. Она испуганно прижала ладонь к губам. – В Белгрейве выдалась беспокойная неделя, – продолжал герцог. – Самое необузданное воображение не в силах нарисовать подобную картину.

– О чем это вы? – оборвал его граф.

– Ах да, наверное, вам следует знать. Этот человек, – Уиндем небрежным взмахом руки указал на Джека, – мой кузен. Возможно, герцог он. – Томас устремил взгляд на отца Амелии и пожал плечами. – Мы пока не уверены.

В наступившей тишине необычайно громко прозвучал женский возглас:

– О Боже!

Джек повернулся к леди Амелии. Она побелела как полотно. В глазах ее застыл ужас.

– И поездка в Ирландию… – пробормотал лорд Кроуленд.

– Должна подтвердить законность его происхождения, – продолжил за него Уиндем и добавил с широкой улыбкой безумца: – Уверен, мы позабавимся на славу. Едет даже моя бабушка.

Джеку пришлось сделать над собой усилие, чтобы стереть с лица изумленное выражение. Покосившись на Грейс, он увидел, что та тоже смотрит на герцога со страхом.

Что же до лорда Кроуленда, то его лицо выражало лишь неприкрытую неприязнь.

– Мы едем с вами, – хмуро отрезал он. Леди Амелия шагнула вперед.

– Отец?

Граф не удостоил ее даже взглядом.

– Не вмешивайся, Амелия.

– Но…

– Уверяю вас, – сухо произнес Уиндем, – мы вынесем решение без проволочек и тотчас уведомим вас.

– Будущее моей дочери висит на волоске, – с жаром возразил Кроуленд. – Я должен увидеть доказательства своими глазами.

Уиндем смертельно побледнел, его голос упал до грозного шепота:

– Вы подозреваете, что мы попытаемся ввести вас в заблуждение?

– Я лишь защищаю права моей дочери.

– Папа, пожалуйста… – Амелия успокаивающе положила руку отцу на рукав. – Пожалуйста, подождите.

– Я сказал, не вмешивайся! – прорычал Кроуленд и так яростно стряхнул с себя руку дочери, что девушка пошатнулась и едва не упала.

Джек шагнул вперед, предлагая Амелии руку, но Уиндем уже успел его опередить.

– Извинитесь перед дочерью. – Голос герцога прозвучал резко, как удар хлыста.

Кроуленд в замешательстве пробормотал что-то бессвязное себе под нос.

– О чем вы говорите, черт возьми? – брюзгливо скривился он.

– Извинитесь перед ней! – гневно проревел Уиндем.

– Ваша светлость, – пролепетала Амелия, стараясь вклиниться между двумя мужчинами, – пожалуйста, не судите моего отца слишком строго. Обстоятельства довольно необычны…

– Едва ли кто-то сознает это яснее меня, – горько усмехнулся герцог, не глядя на невесту. Его взгляд не отрывался от лица лорда Кроуленда. – Извинитесь перед Амелией, или я прикажу выставить вас вон из замка.

И тут Джек впервые искренне восхитился Уиндемом. Он и раньше готов был признать, что герцог достоин уважения, но не более того. Джек находил Уиндема безнадежно скучным, признавая, однако, что зануда Томас отличается редкой порядочностью и бескорыстием. Герцог думал прежде всего о других, а не о собственном благополучии, и никогда не забывал, какую огромную ответственность налагает на него титул. Он считал делом чести заботиться о семейном наследии Уиндемов и делал это отнюдь не ради себя самого. Такого человека невозможно не уважать.

Но сейчас Томас заступался не за крестьян и арендаторов, живущих на его земле, он отстаивал честь одного-единственного человека. А это куда труднее. Однако Уиндем держался легко и естественно, на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Я сожалею, – выдавил наконец лорд Кроуленд. Казалось, он так до конца и не понял, что только что произошло. – Амелия, ты ведь знаешь, я…

– Знаю, – поспешно заверила его дочь.

И снова взгляды всех присутствующих обратились к Джеку.

– Кто этот человек? – воскликнул лорд Кроуленд, простирая руку в сторону Джека.

– Сын старшего брата моего отца, – объяснил Уиндем.

– Чарлза? – спросила Амелия.

– Джона.

Граф кивнул и снова обратился к Уиндему:

– Вы в этом уверены?

Томас бесстрастно пожал плечами:

– Можете сами взглянуть на портрет.

– Но его имя…

– При рождении я получил имя Джон Кавендиш, – вмешался Джек. Черт побери, если все тут взялись его обсуждать, так пусть хотя бы дадут и ему слово! – В школе я учился под фамилией Кавендиш-Одли. Можете проверить по регистрационным книгам, если хотите.

– Здесь? – буркнул Кроуленд.

– В Эннискиллене. Я очутился в Англии лишь после службы в армии.

– Я не ставлю под сомнение наше кровное родство, – тихо произнес Уиндем. – Остается лишь убедиться в законности происхождения моего кузена.

Джек удивленно поднял бровь. Герцог впервые признал, что считает его родственником, да еще при свидетелях.

Граф предпочел воздержаться от замечаний и отступил к окну, пробормотав сокрушенно:

– Какое несчастье.

В комнате повисла тишина.

И тут Кроуленда словно прорвало.

– Я честно подписал договор, – прошипел он срывающимся от гнева голосом, стоя лицом к окну, не отрывая взгляда от газона внизу. – Двадцать лет назад я подписал договор.

Ему никто не ответил. Кроуленд резко повернулся.

– Вы понимаете? – рявкнул он, глядя на Уиндема исподлобья. – Ваш отец пришел ко мне с предложением, и я согласился, потому что считал вас полноправным наследником, будущим герцогом Уиндемом. Моя дочь должна была стать герцогиней. Герцогиней! Вы думаете, я согласился бы на этот брак, если бы знал, что вы всего лишь… что вы…

«Ничем не лучше меня», – хотелось сказать Джеку, но он сумел вовремя прикусить язык, решив, что сейчас не время и не место для насмешек.

И тогда Уиндем (Томас, Джек решил называть герцога Томасом) смерил презрительным взглядом Кроуленда и холодно заметил:

– Можете обращаться ко мне «мистер Кавендиш», если это поможет вам привыкнуть к новому положению вещей.

Джек сказал бы то же самое, будь он на месте Томаса. Если бы дал себе труд подумать.

Но графа не так-то легко было смутить язвительной насмешкой. Он грозно ощерился и прорычал, трясясь от ярости:

– Я не позволю, чтобы мою дочь одурачили! Если вы не представите доказательств, что герцогский титул принадлежит вам по праву, можете считать наше соглашение потерявшим законную силу.

– Как пожелаете, – отрывисто бросил Томас, не сделав ни малейшей попытки оспорить требование Кроуленда расторгнуть помолвку. Джек посмотрел наледи Амелию и тотчас отвел взгляд.

Иногда джентльмену следует проявить такт и отвернуться.

Но, подняв глаза, Джек обнаружил перед собой отца Амелии. Сверля Джека взглядом, граф угрожающе ткнул пальцем ему в грудь.

– Если окажется, что герцог Уиндем вы, тогда вы и женитесь на моей дочери.

Джека Одли не так-то легко было привести в замешательство, но лорду Кроуленду это удалось. На мгновение Джек лишился дара речи, вместо протестующего возгласа у него вырвался какой-то придушенный хрип.

Когда же он вновь обрел способность говорить, то сумел лишь выдавить из себя:

– О нет.

– Да! Женитесь! – угрожающе возвысил голос Кроуленд. – Амелия станет вашей супругой, даже если мне придется идти следом за вами к алтарю, уткнув пистолет вам в спину.

– Отец, – воскликнула леди Амелия, – вы не можете!

Но Кроуленд даже не взглянул на дочь.

– Амелия помолвлена с герцогом Уиндемом, и герцог Уиндем станет ее мужем.

– Но я не герцог Уиндем, – возразил Джек, кое-как собрав остатки самообладания.

– Пока нет. Но, возможно, станете им. И я буду рядом, когда правда выйдет наружу. Я прослежу, чтобы моя дочь вышла замуж за истинного герцога.

Джек смерил графа оценивающим взглядом. Лорда Кроуленда никак нельзя было назвать рохлей. Возможно, ему недоставало надменной властности Уиндема, но он определенно пользовался немалым влиянием в обществе и знал себе цену. Граф готов был перегрызть горло любому, защищая интересы дочери.

Джек уважал его чувства. Наверное, он поступил бы так же, будь у него самого дочь. Но едва ли принес бы в жертву ни в чем не повинного человека.

Он посмотрел на Грейс и тотчас отвел взгляд. Одного мгновения было достаточно, чтобы заметить застывший в ее глазах ужас.

Нет, он ни за что не откажется от Грейс. Ни ради проклятого титула, ни ради сомнительной чести спасти чей-то брачный договор.

– Это безумие, – заявил Джек, оглядывая комнату. Это просто немыслимо! Неужели никто не выступит в его защиту? – Я даже ее не знаю.

– Едва ли это имеет значение, – угрюмо бросил Кроуленд.

– Вы сошли с ума! – воскликнул Джек. – Я не собираюсь на ней жениться. – Он покосился на Амелию и тут же об этом пожалел. – Прошу прощения, миледи, – пробормотал он. – Здесь нет ничего личного.

На лице Амелии мелькнула гримаса боли. Затем последовал короткий судорожный кивок – жест беспомощности.

Джек невольно вздрогнул, словно получил удар под дых.

«Нет, – сказал он себе, – не ввязывайся в это дело. Ты тут ни при чем. Пусть они сами разбираются».

Джек ожидал услышать протестующие возгласы, но все хранили молчание. Никто и не подумал подать голос в его защиту. Джек мог понять, почему молчит Грейс: положение компаньонки не позволяло ей обсуждать подобные вещи. Но почему не вмешивается Уиндем? Какого дьявола он тянет? Неужели ему безразлично, что Кроуленд пытается отнять у него невесту?

Но герцог стоял неподвижно как статуя, и в глазах его светился странный огонек.

– Я не согласен, – отрезал Джек. – Я не подписывал никакого договора. – Вот вам. Пусть Кроуленд попробует это оспорить.

– Он тоже не подписывал. – Граф пожал плечами, кивнув в сторону Уиндема. – Договор подписал его отец.

– От имени сына! – выкрикнул Джек.

– А здесь вы ошибаетесь, мистер Одли. В договоре не упоминается его имя. Моя дочь, Амелия Гонория Роуз обещана в жены седьмому герцогу Уиндему.

– В самом деле? – заговорил Томас. «Наконец-то и его разобрало!»

– Так вы даже не заглядывали в этот документ? – изумился Джек.

– Нет, – коротко ответил Томас. – Не видел в этом нужды.

– Силы небесные! – воскликнул Джек. – Я связался с бандой законченных идиотов.

Как ни странно, никто ему не возразил. Джек бросил отчаянный взгляд на Грейс. Она казалась единственной в этом доме, кого не затронуло всеобщее помешательство. Но мисс Эверсли опустила голову, не желая встречаться с ним глазами.

«Ну все, довольно, – решил Джек. – Пора положить этому конец». Расправив плечи, он повернулся к лорду Кроуленду.

– Сэр, – отчеканил Джек, – я не женюсь на вашей дочери.

– Еще как женитесь! – Этот яростный рев издал не Кроуленд, а Томас. С искаженным гневом лицом он двинулся на Джека и остановился, лишь когда подступил вплотную, нос к носу.

– Что вы сказали? – переспросил Джек, уверенный, что ослышался. Конечно, он плохо знал своего кузена, но мог бы поклясться, что тот без ума от своей хорошенькой невесты.

– Эта женщина, – Томас взмахом указал на Амелию, – с самого детства готовилась стать герцогиней Уиндем, и я не позволю вам разрушить ей жизнь. – Все вокруг замерли, будто в немой сцене. Все, кроме Амелии, которая, казалось, вот-вот лишится чувств. – Вы меня поняли?

И Джек (он не был бы Джеком Одли, если бы поступил иначе) насмешливо приподнял брови и ухмыльнулся, глядя Томасу в глаза (к сожалению, ухмылка вышла не слишком искренней):

– Нет.

Томас молчал.

– Не понимаю. – Джек пожал плечами. – Мне очень жаль.

Томас смерил его тяжелым взглядом и громко произнес:

– Я убью вас.

Леди Амелия пронзительно взвизгнула и, рванувшись вперед, вцепилась в руку Томаса, прежде чем тот успел наброситься на Джека.

– Вы можете отнять у меня жизнь, – прорычал Томас, лишенный маневренности, поскольку леди Амелия повисла у него на руке, – можете украсть у меня имя, но, Бог свидетель, вам не удастся лишить имени эту женщину.

– У нее уже есть имя, – хмуро возразил Джек. – Уиллоби. И, слава Богу, она дочь графа. Эта леди легко найдет себе кого-нибудь другого.

– Если вы герцог Уиндем, – выкрикнул Томас, кипя от бешенства, – вам следует уважать свои обязательства!

– Если я герцог Уиндем, не вам указывать мне, что делать.

– Амелия, – с ледяным спокойствием проговорил Томас, – отпустите мою руку.

Но леди Уиллоби тянула его назад:

– Не думаю, что это хорошая мысль.

Лорд Кроуленд воспользовался минутой, чтобы вмешаться.

– Э-э… джентльмены, – заговорил он, вклиниваясь между двумя мужчинами, – нам пока не о чем спорить. Не будем забегать вперед. Давайте сначала дождемся…

И тут Джек нашел спасительную лазейку.

– В любом случае я не буду седьмым герцогом, – заявил он.

– Прошу прощения? – вскинулся Кроуленд, словно Джек был надоедливым насекомым, а не мужчиной, которого граф так отчаянно пытался заполучить в зятья.

– Судите сами. – Джек нахмурился, пытаясь мысленно собрать воедино все разрозненные обрывки фамильной истории, которые успел узнать за последние несколько дней. – Разве я не прав? – Он повернулся к Томасу: – Ваш отец был шестым герцогом. Полагаю, это не в счет, если я должен был наследовать титул.

– О чем это вы тут толкуете, черт побери? – потребовал ответа Кроуленд.

Но Джек заметил, что Томас отлично его понял.

– Ваш отец умер прежде своего отца, – подтвердил Уиндем, – и если ваши родители состояли в браке, вы должны были унаследовать титул после смерти пятого герцога, своего деда, исключив из линии наследования моего отца и меня.

– Что делает меня номером шестым, – заключил Джек.

– Верно.

– Значит, я вовсе не обязан соблюдать договор. Ни один английский суд не сможет обязать меня жениться. Сомневаюсь, что мне пришлось бы выполнять обязательства, даже будь я седьмым герцогом.

– Вам следовало бы обратиться не к мирскому суду, а к суду собственной совести, – гневно возразил Томас.

– Я не просил делать из меня герцога, – угрюмо буркнул Джек.

– Я тоже, – тихо отозвался Томас.

Джек не ответил. Невысказанные слова душили его, но голос отказывался повиноваться и голова, казалось, вот-вот лопнет от беспорядочных мыслей. Ему вдруг стало жарко, галстук впился в шею. Еще недавно он был хозяином собственной жизни, а теперь жизнь подхватила его и понесла, кипя и бурля, словно вышедший из берегов поток.

Джек знал наверняка только одно: он должен найти выход.

Он поискал глазами Грейс. Та стояла возле леди Амелии, держа ее за руку.

Нет, он не в силах отказаться от нее. Это невозможно. Впервые в жизни Джек встретил ту, что сумела заполнить пустоту в его душе.

Кто знает, какая судьба его ждет? Участь его решится в Ирландии. Но кем бы он ни был – герцогом, разбойником, солдатом или бродягой, – Грейс всегда будет рядом с ним.

Потому что он ее любит.

Любит.

Пусть он не стоит даже мизинца этой женщины, но он ее любит. Пусть его назовут себялюбивым мерзавцем, но он женится на ней. Найдет способ. Не важно, в бедности или в богатстве.

А может, он действительно помолвлен с Амелией? Джек озабоченно сдвинул брови. Нелегко разобраться в крючкотворстве законников, нужно держать в руках брачный договор, да неплохо еще, чтобы кто-то перевел на нормальный язык все эти чертовы премудрости.

И все равно он женится на Грейс. Женится, чего бы это ему ни стоило.

Но прежде придется отправиться в Ирландию.

Узнать, кто он на самом деле, и главное – искупить свою вину. Без этого ему не будет счастья.

А получить прощение возможно лишь в Ирландии.

Глава 17

Пять дней спустя, на море

Джек уже не в первый раз пересекал Ирландское море. Даже не во второй и не в третий. Но его по-прежнему не отпускало тягостное чувство. Всматриваясь в темные бушующие волны, он думал об отце и не мог избавиться от навязчивого видения, как тот погружается в пучину, все ниже и ниже, к самому дну, навстречу собственной смерти. Джек тяжело вздохнул. Едва ли когда-нибудь эта картина перестанет его преследовать.

Еще до встречи с Кавендишами, когда отец был для него всего лишь бесплотной тенью, почти фантазией, Джек не любил путешествие из Ливерпуля в Дублин.

И вот он стоял на палубе, у самого фальшборта. Черная глубина притягивала его взгляд. Это было сильнее его. Джек не смог бы плыть на корабле и не смотреть за борт. Вниз. В бездну.

На этот раз море было спокойным и плавание проходило легко, но Джека не покидала тревога. Не то чтобы он боялся за свою жизнь, просто при мысли о том, что судно скользит по воде над могилой отца, его охватывало отвращение. Ему хотелось, чтобы этот кошмар поскорее остался позади и можно было ступить наконец на твердую землю. Даже если эта земля ирландская.

В последний раз он был дома…

Джек сжал губы и зажмурился. В тот последний раз он привез домой тело Артура. Это было самое жестокое испытание, какое только выпадало на его долю. Корабль вез его к берегам Ирландии, и с каждой милей боль в груди становилась все нестерпимее, а сердце сжималось от страха. Как он посмотрит в глаза тете с дядей, доставив им тело мертвого сына?

В довершение бед перевезти тело из Франции в Англию, а затем в Ирландию оказалось чертовски трудно. Пришлось искать гроб, что в разгар войны, как неожиданно обнаружилось, было делом почти безнадежным. «Закон спроса и предложения», – сказал Джеку один из приятелей после их первой неудачной попытки. Бесчисленные тела убитых сваливали в ямы и наспех присыпали землей. На поле битвы гроб – непозволительная роскошь. Но Джек сделал невозможное. Сумел достать гроб. Точно следуя предписаниям владельца похоронного бюро, он наполнил деревянный ящик опилками и замазал щели смолой. Однако, несмотря на все предосторожности, тяжелый запах тления просачивался сквозь доски, и в Ирландии ни один возчик не пожелал везти груз. Джеку пришлось купить собственную повозку, чтобы доставить домой тело Артура.

Это скорбное путешествие полностью изменило жизнь Джека. Армейское начальство отказалось отпустить его проводить кузена в последний путь, и Джек вынужден был продать свой офицерский патент. Не такая уж великая жертва – Джек заплатил бы любую цену, лишь бы исполнить свой долг перед семьей. И все же, выйдя в отставку, Джек навсегда распрощался с военной службой, единственным ремеслом, для которого был создан. Школа всегда была для него сущим наказанием, мучительной чередой неудач. Школьные премудрости давались ему тяжело, и если бы не Артур, Джек едва ли дотянул бы до конца. Видя мучения брата, Артур всегда без лишних слов приходил к нему на помощь.

А университет! Боже милостивый, даже спустя долгие годы Джек не в силах был поверить, что отважился поступить туда. Он с самого начала знал, что добром это не кончится, но выпускники Портора-Ройял-скул неизменно продолжали образование в университете. Однако Артуру оставалось учиться в школе еще год, а без кузена у Джека не было никаких шансов продолжить занятия в университете. Решив, что нового поражения ему не вынести, Джек попросту добился, чтобы его исключили. Изобразить поведение, недостойное студента Тринити-колледжа, было легче легкого. Не потребовалось даже напрягать воображение.

Изгнанный с позором, Джек вернулся домой. После недолгих раздумий решено было отправить его на военную службу, и неудавшийся студент покинул дом. Выбор оказался верным. В армии Джек смог наконец-то блеснуть своими талантами, добиться успеха и завоевать всеобщее признание, обходясь без ученых книг, бумаги и перьев. Он вовсе не был невежественным болваном, просто терпеть не мог книги, бумагу и перья. Они навевали на него тоску.

Но военная служба давно осталась в прошлом, и теперь Джек впервые после похорон Артура возвращался в Ирландию. Вполне возможно, его ожидал герцогский титул, а это означало, что до конца жизни ему предстоит иметь дело с книгами, бумагой и перьями.

И смертной тоской.

Джек повернул голову и увидел на носу корабля Томаса и Амелию. Уиндем показывал на что-то за бортом. Должно быть, на птицу, во всяком случае, Джек не заметил в той стороне больше ничего интересного. Амелия улыбалась, пожалуй, не слишком широко, но, кажется, искренне, и Джек слегка воспрянул духом: он все еще чувствовал себя виноватым после тягостной сцены в Белгрейве, когда отказался жениться на дочери графа. Впрочем, ему не оставили другого выбора. Чего ждали Кроуленд с Уиндемом? Что он всплеснет руками и скажет: «О да, дайте мне хоть кого-нибудь в жены! Я тотчас брошусь к алтарю и буду безмерно вам благодарен»?

В сущности, Джек не находил в леди Амелии никаких особенных изъянов. Люди нередко срываются и выходят из себя, когда их пытаются насильно женить. И если бы Джек не встретил Грейс…

Возможно, он не стал бы так яростно сопротивляться браку с леди Уиллоби.

Джек услышал приближающиеся шаги и, обернувшись, увидел, что Грейс все-таки пришла, как будто почувствовала его мысли. Она не надела шляпку, и ее темные волосы трепетали от легкого ветерка.

– Здесь, на палубе, довольно приятно, – сказала она, встав у фальшборта рядом с Джеком.

Джек кивнул. Во время путешествия они почти не виделись. Герцогиня предпочитала оставаться в каюте, а Грейс приходилось составлять ей компанию. Конечно, она не жаловалась. Грейс никогда не жаловалась, и, сказать по правде, обижаться было бы нелепо. В конце концов, в том и заключалась ее работа – быть рядом с герцогиней. И все же Джек не мог себе представить более неприятной обязанности. Будь он на месте Грейс, точно сбежал бы в первый же день службы.

«Скоро, – подумал он. – Скоро ты будешь свободна». Очень скоро Грейс станет его женой, и ей никогда больше не придется встречаться с герцогиней, если, конечно, она сама не захочет видеть старуху. Джеку было решительно все равно, что злобная карга приходилась ему бабушкой. Он не собирался терпеть общество этой самовлюбленной ведьмы. Как только с делами будет покончено, он распрощается с ней навсегда. Если он станет герцогом, то купит дом на Гебридских островах и отправит старуху собирать вещи. А если нет – возьмет Грейс за руку и они уйдут прочь из Белгрейва, даже не оглянувшись.

Честно говоря, Джеку нравилось мечтать об этом.

Грейс опустила голову, вглядываясь в пенные волны.

– Как странно, – задумчиво протянула она, – теперь мы плывем намного быстрее.

Джек взглянул вверх, на паруса.

– Попутный ветер.

– Ну да, конечно, этим все и объясняется. – Грейс посмотрела вверх и улыбнулась. – Просто я никогда раньше не плавала на корабле.

– Никогда? – В это трудно было поверить.

Грейс покачала головой:

– Не на таком огромном. Родители как-то катали меня на лодке по озеру, просто для забавы. – Она снова принялась наблюдать за волнами. – Я никогда не видела, чтобы судно так стремительно неслось вперед. Как бы мне хотелось наклониться, опустить руку в воду и пошевелить пальцами.

– Море слишком холодное.

– Да, конечно. – Грейс перегнулась через борт и подставила лицо ветру. – И все равно мне ужасно хочется коснуться воды.

Джек пожал плечами. Ему бы следовало быть разговорчивее, особенно с Грейс, но он лишь пристально вглядывался в даль, ища глазами землю на горизонте, пока его желудок выделывал акробатические трюки.

– Вы хорошо себя чувствуете? – обеспокоенно спросила Грейс.

– Превосходно.

– У вас лицо позеленело. Должно быть, это морская болезнь.

Если бы… Джек никогда не страдал морской болезнью. Скорее, это была «болезнь суши». Ему не хотелось возвращаться в Ирландию. Ночью он проснулся, покрытый липким холодным потом, и в ужасе вскочил на узкой корабельной койке.

Он знал, что должен переломить себя. Но какая-то часть его существа не могла побороть страх перед возвращением.

Джек услышал, как у Грейс перехватило дыхание, и поднял глаза. Девушка указывала на горизонт, ее лицо светилось восторгом.

Казалось, никогда в жизни она не видела ничего прекраснее.

– Это Дублин? – восхищенно спросила она. – Там, вдалеке?

Джек кивнул:

– Порт. Сам город немного дальше.

Она нетерпеливо вытянула шею, что показалось бы Джеку забавным, не будь он в таком отвратительном настроении. Едва ли можно было что-то разглядеть с такого расстояния.

– Я слышала, это очаровательный город.

– О да, там найдется немало развлечений.

– Жаль, но, боюсь, мы там не задержимся.

– Верно. Герцогине не терпится поскорее добраться до церковных книг.

– А вам?

Джек со вздохом потер глаза. Он устал, его мучила тревога, предчувствие надвигающегося поражения.

– Нет. Сказать по правде, я с радостью остался бы здесь, на палубе, до конца своих дней.

Грейс бросила на него взгляд, полный горечи.

– С вами, – мягко добавил Джек. – Здесь, на палубе, с вами.

Он посмотрел вдаль. Дублинский порт, бывший еще недавно едва заметным пятнышком на горизонте, постепенно приближался. Скоро можно будет разглядеть дома и корабли, подумал Джек. Слева от него оживленно переговаривались Томас с Амелией, указывая в сторону берега. Скоро, совсем скоро судно войдет в гавань.

Джек мучительно сглотнул. Узел в желудке затягивался все туже. Боже милостивый, это выглядело почти забавно. Вот он снова в Ирландии и вынужден предстать перед своей семьей, которую покинул много лет назад. Семьей, чьи надежды он так жестоко обманул. Вдобавок очень скоро ему, возможно, предстояло сменить имя и превратиться в герцога Уиндема, к чему он совершенно не был готов. Да и какой из него герцог?

Наконец, в довершение всех бед, ему приходилось выносить общество герцогини, отчего ожидавшие его испытания казались еще мучительнее.

Джеку захотелось рассмеяться. Ну не комично ли? А что ему еще оставалось? Схватиться за голову и разрыдаться?

Но засмеяться никак не удавалось. Джек посмотрел на смутно видневшийся вдалеке Дублин.

Смеяться было слишком поздно.

Несколько часов спустя, в гостинице «Герб королевы», Дублин

– Еще совсем не поздно!

– Мадам, – проговорила Грейс, стараясь придать голосу спокойствие и мягкость, – уже восьмой час. Мы все устали и проголодались, сейчас слишком темно, чтобы ехать по незнакомым дорогам.

– Он отлично знает местность, – отрезала герцогиня, кивнув в сторону Джека.

– Я устал и проголодался, – огрызнулся Джек. – Вдобавок по вашей милости я больше не разъезжаю по дорогам в ночное время при свете луны.

Грейс закусила губу. Шел четвертый день путешествия, чем ближе были они к цели, тем беспокойнее становился Джек. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не взорваться. С каждой милей его все больше охватывало нетерпение, он стал молчаливым и замкнутым, совсем непохожим на прежнего Джека.

Путешественники достигли дублинского порта лишь к вечеру, а пока выгрузили вещи и добрались до города, настало время ужина. Во время плавания Грейс почти не ела и, ступив наконец на твердую землю, которая не вздыбливалась и не качалась под ногами, почувствовала, что умирает от голода. Меньше всего на свете ей хотелось бы сейчас снова отправляться в дорогу, чтобы искать в потемках маленькую деревушку Батлерсбридж в графстве Каван, где Джек родился и вырос.

Но герцогиня с присущим ей своенравием пожелала продолжить путь, и теперь все шестеро путешественников стояли в главном зале гостиницы, пока капризная старуха пыталась навязать остальным свою волю.

– Разве ты не хочешь уладить это дело раз и навсегда? – обратилась она к Джеку.

– Не особенно, – пренебрежительно бросил Джек. – Куда больше мне бы хотелось сейчас съесть кусок пастушьего пирога, запив его кружкой эля. – Он повернулся спиной к герцогине, и Грейс невольно вздрогнула, заметив выражение его глаз. Джека грызла тревога, но Грейс никак не могла понять почему.

Какие демоны терзали его душу? Почему он так долго не был на родине? Джек рассказывал о своем счастливом детстве, говорил, что обожал приемных родителей и ни за что не променял бы свою жизнь в Ирландии ни на какую другую. Разве не о такой семье мечтает каждый? Так отчего же он избегает дома? Неужели не понимает, какое это счастье, когда есть куда возвращаться? Сама Грейс отдала бы за это все на свете.

– Мисс Эверсли. – Джек, прощаясь, вежливо кивнул дамам. – Леди Амелия.

Обе девушки присели в реверансе, и Джек покинул зал.

– Думаю, он прав, – проворчал Томас. – Было бы куда приятнее поужинать и выспаться, чем провести ночь в дороге.

Герцогиня вскинула голову, смерив внука уничтожающим взглядом.

– Не подумайте, что я пытаюсь оттянуть неизбежное, – сухо добавил Уиндем. – Но даже герцоги, которым вскоре предстоит лишиться титула, бывают голодны.

Лорд Кроуленд громогласно рассмеялся.

– Ваша карта бита, Августа, – весело пророкотал он, направляясь в пивной зал.

– Пусть мне принесут ужин в номер, – объявила герцогиня. В ее голосе прозвучал вызов, будто она ожидала услышать протестующие возгласы, но, разумеется, никто не возражал. – Мисс Эверсли, – ворчливо позвала она, – вы пойдете со мной.

Грейс устало вздохнула, приготовившись следовать за госпожой.

– Нет, – вмещался Томас.

Герцогиня словно окаменела от изумления.

– Нет? – повторила она ледяным тоном.

Грейс обернулась и посмотрела на Томаса. Что он задумал? В указании герцогини не было ничего необычного. Грейс служила компаньонкой, ее и наняли исполнять подобные поручения.

Томас смотрел на бабушку свысока, презрительно улыбаясь уголками рта.

– Грейс будет ужинать с нами. В столовой.

– Она моя компаньонка, – злобно прошипела герцогиня.

– Уже нет.

Грейс затаила дыхание, увидев, как изменилось выражение лица Томаса. Отношения между бабушкой и внуком никогда не отличались сердечностью, и сейчас герцогиня с откровенной враждебностью сверлила герцога взглядом, а тот, похоже, наслаждался этим.

– Поскольку я еще не низложен, – заговорил он медленно, смакуя каждое слово, – я взял на себя смелость отдать несколько последних распоряжений.

– Какого дьявола? О чем ты? – вскинулась герцогиня.

– Грейс, – Томас повернулся к девушке и тепло, дружески улыбнулся ей, – вы официально освобождаетесь от своих обязанностей на службе у моей бабушки. Вернувшись в Англию, вы найдете документы на дом, приобретенный на ваше имя, и небольшой капитал, достаточный, чтобы обеспечить вам пожизненную ренту.

– Ты сошел с ума? – захлебнулась яростью герцогиня.

Грейс потрясенно смотрела на Томаса, не в силах произнести ни слова.

– Мне следовало сделать это давным-давно, – усмехнулся Уиндем. – Но я был слишком эгоистичен. Мне невыносимо было думать, что я останусь один на один с ней. – Он небрежно кивнул в сторону герцогини. – Ведь вы всегда играли роль буфера между нами.

– Я даже не знаю, что сказать, – прошептала Грейс.

– При обычных обстоятельствах я бы посоветовал вам сказать «благодарю вас», но поскольку мне неловко подсказывать вам слова благодарности к самому себе, думаю, достаточно будет ограничиться простым признанием: «Вы лучший из людей».

Грейс улыбнулась дрожащими губами.

– Вы лучший из людей.

– Как приятно это слышать! А теперь не хотите ли присоединиться к нам за ужином?

Грейс повернулась к побагровевшей от бешенства герцогине.

– Ты цепкая маленькая шлюха! – завизжала старуха. – Думаешь, я не поняла, кто ты такая? Ноги твоей больше не будет в моем доме!

Несколько долгих мгновений Грейс ошеломленно молчала, потом произнесла:

– Я собиралась предложить вам свою помощь до конца путешествия, было бы невежливо оставить службу, не предупредив вас заранее, но, боюсь, я передумала. – Взволнованно сжав кулаки, она повернулась к Амелии. Ее сотрясала дрожь. Грейс и сама не знала, что это было – потрясение или радость. – Можно мне сегодня переночевать у тебя в комнате? – Грейс больше ни минуты не собиралась оставаться с герцогиней.

– Конечно, – с готовностью отозвалась Амелия, взяв Грейс под руку. – Пойдемте ужинать.

После Грейс решила, что это был самый вкусный пастуший пирог, какой она только пробовала в жизни.

Несколько часов спустя Амелия уже спала, а Грейс стояла у окна в гостиничной комнате, разглядывая ночной город и безуспешно пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли.

Она пробовала уснуть, но благородный поступок Томаса слишком сильно взволновал ее и сон не шел. Вдобавок она не понимала, куда исчез Джек. В столовой его не оказалось, и никто, похоже, не знал, что с ним случилось.

А кроме того… Амелия тихо всхрапнула, и Грейс невольно затаила дыхание.

Вид ночного Дублина привел ее в восхищение. Гостиница располагалась на окраине, но на улице царило оживление. Местный люд спешил по своим делам, вереницы карет и повозок тянулись в порт и из порта.

Странно было ощущать себя свободной. Грейс все еще никак не могла поверить, что ей предстоит разделить постель с Амелией, а не просидеть всю ночь возле кровати герцогини, ерзая на жестком стуле.

Ужин прошел весело. Томас пребывал в приподнятом настроении, несмотря на сгустившиеся над ним тучи. Он больше ни словом не упомянул о своем щедром даре, но Грейс понимала, почему Томас решил обеспечить ее будущее. Если бы Джек оказался истинным герцогом (а Томас не сомневался, что так и будет), тогда Грейс пришлось бы покинуть Белгрейв.

Она бы не вынесла этой пытки – жить в доме на положении служанки и каждый день видеть Джека.

Томас угадал, что Грейс влюблена в мистера Одли. Ей можно было не говорить о своих чувствах, Томас слишком хорошо ее знал. Нужно обладать редкой добротой и великодушием, чтобы, пережив крушение всех своих надежд, проявить заботу о той, что полюбила твоего соперника. Ведь Джек, возможно, скоро займет место Уиндема…

И в который раз при мысли об этом на глазах у Грейс выступили слезы.

Теперь она свободна, независима. Ее жизнь обеспечена! Это звучало многообещающе. Теперь она сможет каждый день спать до полудня. Сможет читать книги. По крайней мере несколько месяцев она проведет в полнейшем безделье, а потом найдет какое-нибудь достойное занятие. Возможно, посвятит себя благотворительности. Или научится рисовать акварелью.

Звучало не слишком обнадеживающе. Нет, превосходно!

Но как ей будет одиноко!

Нет, твердо решила Грейс, она найдет себе друзей. У нее множество знакомых в округе. Хорошо, что не придется покидать Линкольншир, даже если порой их с Джеком пути будут пересекаться. Линкольншир был ее домом. Здесь Грейс знала всех и все ее знали. Здесь, даже если она поселится одна в собственном доме, никому не придет в голову усомниться в ее репутации. Она сможет наслаждаться покоем, окруженная всеобщим уважением.

Это прекрасно.

Но как же ей будет одиноко!

Нет. Не одиноко. У нее будут деньги. Она сможет навещать Элизабет, которая выйдет замуж за своего графа и поселится на юге. Начнет посещать один из женских клубов, которыми так увлекалась ее мать. Подруги собирались по вечерам каждый вторник. Считалось, что они обсуждают искусство, литературу и последние новости, но когда собрания клуба проходили в Силсби, Грейс замечала, что дамы подозрительно много смеются во время «ученых бесед».

Нет, она не будет одинокой.

Ни за что.

Грейс оглянулась на Амелию, мирно посапывавшую во сне. Бедняжка… Грейс нередко завидовала сестрам Уиллоби, ведь их положение в обществе было так прочно и незыблемо. Дочери графа с безупречной родословной и солидным приданым. И вот теперь, как ни странно, Грейс ожидало безоблачное будущее, а судьба Амелии, казалось, была окутана густой темной пеленой.

Грейс вдруг с удивлением поняла, что Амелия, как до недавнего времени и она сама, едва ли могла распоряжаться собственной судьбой. Отец выбрал для нее мужа еще до того, как девочка научилась говорить. Откуда было знать лорду Кроуленду, что его дочь, малютка нескольких месяцев от роду, подходит для роли герцогини?

Всю свою жизнь Амелия терпеливо ждала, пока Томас соизволит жениться на ней. И даже если в конечном счете ей не придется выйти замуж ни за одного из двух герцогов Уиндемов, бедняжка все равно неизбежно подчинится воле отца.

Грейс все еще задумчиво смотрела в окно, когда из коридора послышался какой-то шум. Шаги, решила она. Мужские. Не в силах побороть искушение, она подкралась к двери, приоткрыла ее и выглянула в щель. Это был Джек.

Он выглядел помятым, измученным и удрученным.

Всматриваясь в темноту, он пытался найти свою комнату.

Грейс-компаньонка скорее всего отступила бы, укрывшись у себя в комнате, но новая Грейс, «женщина со средствами», оказалась куда решительнее. Она отважно выступила вперед и шепотом окликнула Джека.

Он обернулся, глаза его вспыхнули, и Грейс с опозданием вспомнила, что одета в одну лишь ночную рубашку. Впрочем, в этом наряде не было ничего вызывающего: плотная глухая рубашка выглядела куда скромнее открытого вечернего платья. И все же Грейс зябко обхватила себя руками.

– Где вы были? – шепотом спросила она, робко шагнув Джеку.

Тот неопределенно пожал плечами:

– Так, бродил по городу. Навещал знакомые места.

Что-то в его голосе насторожило Грейс.

– Правда? – спросила она.

– Нет. – Джек устало потер глаза. – Я был в трактире через дорогу. Ел пастуший пирог.

Грейс лукаво улыбнулась:

– А ваша пинта эля?

– Две пинты, если быть точным. – Застенчивая мальчишеская улыбка стерла выражение усталости с лица Джека. – Как мне его не хватало!

– Ирландского эля?

– Английское пиво в сравнении с ним – просто свиное пойло.

Грейс почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Впервые с начала путешествия в глазах Джека засверкали прежние насмешливые искры. Странно, Грейс думала, что будет мучительно больно говорить с ним, слышатьего голос, встречать его улыбку, но сейчас ее переполняли радость и облегчение.

Ей невыносимо было видеть Джека таким несчастным. «Пусть он снова станет самим собой, даже если никогда не будет принадлежать мне», – твердила Грейс про себя все эти дни.

– Вам не следует оставаться здесь, – озабоченно проговорил Джек.

– Да. – Грейс кивнула, не двинувшись с места.

Джек с недовольной гримасой повертел в руках ключ.

– Не могу найти свою комнату, – пожаловался он.

Грейс взяла у него ключ и поднесла к глазам.

– Номер четырнадцать, – сказала она. – Здесь довольно темно. Вам в ту сторону. – Она указала в глубь коридора. – Я проходила мимо вашей двери, когда шла сюда.

– А как ваши апартаменты? – поинтересовался Джек. – Там достаточно места для вас с герцогиней?

Грейс растерянно закусила губу. Джек ничего не знал. Она совершенно забыла, ведь он уже ушел, когда Томас объявил свою новость.

– Я больше не с герцогиней, – поспешно выпалила она, задыхаясь от волнения. – Я…

– Кто-то идет, – обеспокоенно шепнул Джек. Теперь и Грейс услышала на лестнице голоса и звук приближающихся шагов.

Джек потянул Грейс к двери в ее комнату.

– Нет, туда нельзя, – возразила девушка, – там Амелия.

– Амелия? Но почему она… – Пробормотав что-то себе под нос, Джек схватил Грейс за руку и потащил по коридору к четырнадцатому номеру.

Глава 18

– Три минуты, – предупредил Джек, прикрыв за собой дверь. Откровенно говоря, он не рассчитывал, что сумеет продержаться дольше. Только не наедине с Грейс, одетой в одну лишь ночную рубашку. Глухая полотняная рубашка до пят, застегнутая на бесчисленное множество пуговиц, была уродливой и грубой, и все же это была ночная рубашка. И она облегала тело Грейс. Грейс…

– Вы ни за что не поверите, что сегодня произошло, – оживленно заговорила девушка.

– Прекрасное начало, – признал Джек, – но после событий последних двух недель я готов поверить во все, что угодно. – Он улыбнулся, пожимая плечами. Две пинты превосходного ирландского эля размягчили его.

И тут Грейс поведала Джеку свою удивительную историю. Томас подарил ей дом и обеспечил доходом. Бывшая компаньонка обрела независимость, освободившись от герцогини.

Слушая восторженный рассказ Грейс, Джек зажег лампу. Его вдруг охватило ревнивое чувство, однако не потому, что Грейс приняла щедрый подарок от другого мужчины. В действительности все, что пожелал бы ей выделить Уиндем, Грейс заслужила с лихвой. Пять лет с герцогиней! Боже милостивый, да за такой подвиг мисс Эверсли следовало бы пожаловать титул. Никто не сделал для Англии больше.

Нет, ревность Джека коренилась глубже. Он слышал радость в голосе Грейс, а когда в комнате стало светлее, увидел, как сияют ее глаза, и почувствовал разочарование, оттого что не он сам, а другой сделал ее счастливой.

Почему не он заставил Грейс смеяться? Ему так хотелось наполнить ее сердце восторгом, вызвать у нее восхищение.

– И все же мне придется поехать с вами в графство Каван, – продолжала Грейс. – Я не могу оставаться здесь одна, и мне не хочется бросать бедняжку Амелию. Ей сейчас ужасно трудно, вы ведь понимаете. – Грейс посмотрела на Джека, и тот рассеянно кивнул в ответ. На самом деле он и думать забыл об Амелии. Не слишком-то благородно с его стороны. – Боюсь, с герцогиней придется нелегко, – озабоченно добавила Грейс. – Она в ярости.

– Могу себе представить, – пробормотал Джек.

– О нет. – Грейс в ужасе округлила глаза. – Это было что-то невероятное, даже для нее.

Джек сделал вид, что задумался.

– Право, не знаю, жалеть мне или радоваться, что я пропустил эту сцену.

– Пожалуй, к лучшему, что вас там не было, – с забавной гримаской пробурчала Грейс. – Герцогиня так и кипела от злости.

Джек собирался сказать, что иначе и быть не могло, но Грейс вдруг радостно вспыхнула и выпалила:

– Но знаете, мне решительно все равно! – Она весело хихикнула – так упоенно смеются те, кто никак не может поверить своему счастью.

Джек невольно улыбнулся. Ее веселье оказалось заразительным. Разумеется, он не собирался отпускать от себя Грейс, вдобавок Джек подозревал, что Томас подарил ей дом вовсе не для того, чтобы она жила там как миссис Джек Одли. Но он хорошо понимал ее восторг. Впервые за долгие годы у нее появилось что-то, принадлежавшее ей самой.

– Простите меня, – произнесла она, неумело пряча улыбку. – Мне не следовало быть здесь. Я вовсе не собиралась вас подстерегать, просто мне хотелось поделиться с вами этой замечательной новостью. Я знала, что вы меня поймете.

Грейс смотрела на Джека сияющими глазами, и демоны один за другим принялись нашептывать ему в уши слова соблазна, пока наконец он не ощутил себя просто мужчиной, стоящим перед любимой женщиной. В эту минуту, в этой комнате ему было уже не важно, что он снова в Ирландии, его больше не одолевало предательское желание выскочить за дверь, сесть на какой-нибудь корабль и сбежать неведомо куда. Прошлое больше не имело над ним власти.

В эту минуту, в этой комнате стоявшая перед ним женщина была для него всем.

– Грейс, – прошептал он, протягивая руку, чтобы коснуться ее лица. И когда Грейс ласково потерлась щекой о его ладонь, Джек понял, что погиб. Его самообладание, выдержка, воля, благоразумие – все развеялось как дым. – Поцелуй меня, – прошептал он. – Глаза ее широко распахнулись. – Поцелуй меня.

Грейс хотела поцеловать его. Джек понял это, заглянув ей в глаза, почувствовав кожей, как мгновенно сгустился воздух в комнате.

Джек наклонился ближе…

– Поцелуй меня, – повторил он в последний раз.

Грейс встала на цыпочки. Не приникла к Джеку, не обвила руками его шею. Просто запрокинула голову и поднялась на носочки, пока их губы не встретились.

А потом попятилась.

– Джек? – прошептала она.

– Я… – Слова признания уже готовы были сорваться с его губ. «Я люблю тебя, люблю».

Однако Джек сумел сдержаться. Он знал: стоит ему заговорить, разрушить хрупкое волшебство, произнести вслух то, что Грейс читала в его глазах, и она испуганно отшатнется.

– Останься со мной, – взмолился он. Джек уже не стремился сохранять благородство. Может, нынешний герцог Уиндем, истинный образец бескорыстия, всю жизнь только и творил добро, но он, Джек, слишком эгоистичен для этого.

Он поднес к губам руку Грейс.

– Мне не следует, – пролепетала она. Джек поцеловал другую руку. – О, Джек…

Он прижал к губам обе ее ладони, жадно вдыхая пьянящий запах ее кожи.

Грейс робко посмотрела на дверь.

– Останься со мной, – повторил Джек. Взяв Грейс за подбородок, он заставил ее запрокинуть голову и нежно коснулся губами ее губ. – Останься.

Губы ее дрогнули. В глазах отразилось смущение и нерешительность. Грейс отвернулась и произнесла:

– Если я… – Ее голос упал до боязливого шепота. – Если я останусь…

Джек ласково обвел пальцем контур ее подбородка. Он терпеливо ждал, когда Грейс решится поднять глаза.

– Если я останусь… – Она с усилием сглотнула и на миг зажмурилась, словно набираясь храбрости. – Ты сумеешь… позаботиться, чтобы не было ребенка? Наверное, существует способ?

Джек замер, не в силах произнести ни слова, потом кивнул. Да, он знал, как избежать появления ребенка. Он успешно справлялся с этим всю свою жизнь.

Но прежде Джек имел дело с женщинами, которых не любил. Он и не помышлял о том, чтобы беречь их и лелеять до конца своих дней. А с Грейс все было иначе… и мысль о ребенке, их общем ребенке, чудесном плоде любви, привела Джека в восторг. Это было похоже на волшебную, сказочную мечту. Какое счастье – стать одной семьей, смеяться и поддразнивать друг друга! Детство Джека было именно таким, радостным и беззаботным. Ребята устраивали шумную возню, носились наперегонки по полям, удили рыбу в ручьях, неизменно возвращаясь домой без улова. За столом они всегда весело переговаривались, обменивались шутками, хохотали от души. Вот почему чинные, торжественные обеды в Белгрейве напоминали Джеку диковинные китайские церемонии.

Как бы ему хотелось окружить себя ватагой смеющихся детей, их с Грейс детей! Просто раньше Джек не понимал, как страстно мечтает об этом.

– Грейс, – шепнул он, сжимая ее руки, – это не важно. Я женюсь на тебе. Я хочу жениться на тебе.

Грейс покачала головой. Резко, непреклонно, почти яростно.

– Нет. Ты не сможешь… если станешь герцогом.

– Смогу. – И Джек наконец не выдержал. Черт возьми, он просто не в силах был дольше молчать, желание открыться жгло его изнутри. Когда чувства так глубоки и искренни, невозможно таить их в себе. – Я люблю тебя. Люблю. Я никогда не говорил этого другой женщине и никогда не скажу. Я люблю тебя, Грейс Эверсли, и хочу жениться на тебе.

Грейс закрыла глаза. Лицо ее исказилось от боли.

– Джек, ты не можешь…

– Могу. И женюсь.

– Джек…

– Я устал слушать, как все вокруг говорят, что мне можно и чего нельзя! – воскликнул Джек и, выпустив руки Грейс, стремительно пересек комнату. – Разве ты не понимаешь, что мне все равно? Мне плевать на это проклятое герцогство, а на старую герцогиню тем более. Для меня существуешь только ты, Грейс. Ты одна.

– Джек… – Грейс сокрушенно покачала головой. – Если ты герцог, тебе следует жениться на женщине, равной тебе по положению.

Джек чертыхнулся сквозь зубы.

– Ты говоришь о себе как о портовой шлюхе.

– Нет, – возразила Грейс, стараясь сохранять терпение, – это не так. Но я хорошо знаю, кто я такая. Бедная молодая женщина из почтенной, но простой, ничем не примечательной семьи. Мой отец был деревенским сквайром, а матушка – дочерью такого же деревенского сквайра. Мои предки никогда не принадлежали к аристократии. У мамы был троюродный брат – баронет, вот и все.

Джек смотрел на нее так, будто не слышал ни слова. Или слышал, но не вслушивался.

«Нет, – с горечью подумала Грейс. – Он так ничего и не понял». И, конечно же, первыми его словами было:

– Мне все равно.

– Но остальным не все равно, – попыталась урезонить его Грейс. – Если ты герцог, шума и без того не миновать. Поднимется страшный скандал.

– Мне все равно.

– Но тебе не может быть все равно. – Грейс пришлось замолчать, чтобы перевести дыхание. Ей хотелось схватиться за голову, стиснуть руками виски. Или сжать кулаки, впившись ногтями в ладони. Все, что угодно, лишь бы избавиться от захлестнувшего ее отчаяния. Почему он не слушает? Почему не хочет понять?

– Грейс… – заговорил Джек.

– Нет, – оборвала его Грейс, возможно, чуть громче чем следовало, но ей обязательно нужно было убедить Джека. – Ты должен вести себя крайне осторожно, если хочешьбыть принятым в обществе. Тебе следует жениться, пусть не на Амелии, но на ком-то вроде нее, на женщине твоего круга, аристократке. А иначе…

– Ты меня слушаешь? – Сжав плечи Грейс, Джек заставил ее поднять голову и посмотреть ему в глаза. – Меня не волнует, что будет «иначе». И мне нет дела до общества. Мне нужна только ты, буду ли я жить в замке, в жалкой лачуге или в любом другом обиталище.

– Джек… – начала Грейс. Как можно быть таким наивным? Конечно, за это она любила его еще больше. Она едва не заплакала от радости, когда Джек поклялся, что ради нее готов махнуть рукой на мнение света. Но он не знал, о чем говорил. Если бы он прожил в Белгрейве пять лет… то часто наведывался бы в Лондон вместе с герцогиней и видел бы своими глазами, что значит принадлежать к такой знатной семье. Джек не понимал, какие обязательства накладывает титул. А Грейс отлично сознавала, чего ждут от герцога Уиндема. Его супруга не может быть простушкой, живущей по соседству. С такой герцогиней едва ли его станут принимать всерьез. – Джек, – повторила она, стремясь найти нужные слова, – я бы хотела…

– Ты меня любишь? – перебил ее Джек.

Грейс замерла. Джек смотрел на нее так пристально, что у нее перехватило дыхание. Руки и ноги вдруг отказались ей повиноваться.

– Ты любишь меня?

– Это не…

– Ты… меня… любишь?

Грейс зажмурилась. Ей не хотелось произносить эти слова. Стоит открыться, и она погибнет. Она не в силах будет противостоять Джеку, его словам, рукам, губам… Признавшись, она окажется беззащитной.

– Грейс, – тихо произнес он, обхватив ладонями ее лицо, потом наклонился и поцеловал ее. Нежно, очень нежно. – Ты меня любишь?

– Да, – прошептала она. – Да.

– Тогда все остальное уже не имеет значения.

Грейс попыталась в последний раз предостеречь Джека, убедить его в своей правоте, образумить, но его губы, горячие и страстные, прижались к ее губам, и ей пришлось умолкнуть.

– Я люблю тебя, – шептал Джек, покрывая поцелуями ее щеки, брови, глаза. – Я люблю тебя.

– Джек, – выдохнула Грейс, но ее тело уже трепетало от желания. Ее сжигала жажда. Она не знала, что принесет ей завтрашний день, но сейчас ей хотелось притвориться, будто это не важно. До тех пор пока… – Обещай мне, – взмолилась она, исступленно перебирая пальцами его волосы. – Пожалуйста, обещай мне, что ребенка не будет.

Глаза Джека сузились, сверкнув зеленым огнем.

– Я постараюсь, обещаю.

– Ты постараешься? – Ну конечно, он не стал бы лгать. Джек не смог бы отмахнуться от ее просьбы, а потом притвориться, что «старался».

– Я сделаю все, что знаю. Это не совсем безопасно.

– Спасибо, – шепнула Грейс, подставляя губы для поцелуя. Ее пальцы мягко скользнули по щекам Джека, словно этим покорным жестом она отдавала себя в его власть.

– Но я клянусь, – проговорил Джек, подхватив Грейс на руки, – ты родишь нашего ребенка. Я женюсь на тебе. Не важно, кем я стану и какое имя буду носить, я все равно женюсь на тебе.

Грейс не хотелось спорить с ним. Только не сейчас, когда он нес ее на руках к постели. Джек бережно опустил Грейс на покрывало, затем отступил и, быстро расстегнув верхние пуговицы, снял с себя рубашку.

И вот он уже снова был рядом и целовал ее так исступленно, словно от этого зависела его жизнь.

– Боже, – страдальчески взвыл он, пытаясь справиться с пуговицами у нее на рубашке, – вот кошмарный балахон! – Грейс весело захихикала, следя за его неуклюжими стараниями. Джек издал вопль отчаяния и ухватился за ворот рубашки с явным намерением разорвать ее надвое.

– Нет, Джек, только не это! – рассмеялась Грейс. Наверное, ей следовало быть серьезнее, ведь она решилась потерять девственность, какие уж тут шутки? Но ее разбирал смех, и Грейс ничего не могла с этим поделать. Было безумно забавно наблюдать, как Джек мучается с пуговицами на ее рубашке.

– Ты уверена? – Его лицо разочарованно вытянулось, это выглядело на редкость комично. – Я убежден, что сослужил бы службу всему человечеству, уничтожив это безобразие.

Грейс попыталась сдержать смех.

– Это моя единственная ночная рубашка.

В глазах Джека вспыхнул интерес.

– Ты хочешь сказать, если я разорву ее, тебе придется спать голой до самого конца путешествия?

Грейс проворно убрала его руку подальше от выреза рубашки.

– Не вздумай, – предупредила она.

– Но это так соблазнительно.

– Джек…

Он отстранился, глядя на Грейс со смесью восхищения и голодной страсти.

– Хорошо. Сними ее сама.

Именно это Грейс и собиралась сделать, однако теперь, когда Джек следил за ней неподвижным, полным желания взглядом из-под отяжелевших век, ее вдруг сковало смущение. Неужели ей хватит бесстыдства раздеться перед ним? Снять одежду, оставшись обнаженной? Одно дело – позволить себя раздеть, и совсем другое – сделать это самой, с опозданием поняла Грейс.

Медленно, дрожащими пальцами она потянулась к верхней пуговице ночной рубашки. Пуговка была слишком высоко, чтобы Грейс могла ее увидеть, под самым подбородком. Но пальцы легко нашли ее и ловким привычным движением освободили от петли.

Джек с шумом втянул в себя воздух.

– Еще одну пуговицу.

Грейс повиновалась.

– Еще.

И еще, и еще, Грейс расстегивала их одну за другой, пока не дошла до пуговки на груди. Тогда Джек протянул руки и распахнул ворот ее рубашки. Он обнажил лишь плечи, не больше, но Грейс почувствовала, как воздух прохладной волной омывает кожу, мешаясь с теплым щекочущим дыханием Джека. Его губы коснулись ее плеча чуть ниже ключицы.

– Ты прекрасна, – прошептал он. Его пальцы взялись за вырез ночной рубашки Грейс и на этот раз легко справились с пуговицами. Мягко потянув девушку за руку, Джек усадил ее на постели. Рубашка соскользнула с плеч, и Грейс смущенно зажмурилась.

Не решаясь открыть глаза, она необычайно остро ощутила, как, спадая вниз, царапает кожу ее грубая полотняная ткань.

А может быть, ее кожа пылала под взглядом Джека?

Так вот что чувствовала та женщина? Куртизанка с картины? Должно быть, позируя месье Буше, она уже обладала некоторым опытом, но ведь и ей когда-то пришлось раздеться впервые. Закрывала ли она глаза, ощущая кожей, как мужчина разглядывает ее тело?

Руки Джека нежно коснулись ее лица, кончики пальцев скользнули по шее, обводя контур плеча, на мгновение замерли, и Грейс затаила дыхание. Она ждала. Настороженно, взволнованно.

– Почему твои глаза закрыты? – шепнул Джек.

– Не знаю.

– Ты боишься?

– Нет.

Грейс изумленно вздохнула и слегка вздрогнула, когда пальцы Джека легли на ее грудь.

Спина ее выгнулась словно сама собой. Как странно. Грейс никогда не задумывалась, что чувствует женщина, когда мужские ладони гладят и ласкают ее тело, а теперь с удивлением поняла, что точно знает, чего ей хочется.

Ей хотелось, чтобы Джек обхватил ладонями ее грудь. Хотелось ощутить, как его пальцы касаются сосков. Хотелось, чтобы он дотронулся… о Боже, ей так отчаянно этого хотелось, и ее желание все усиливалось. Оно разливалось по телу огненной волной, от груди к животу и вниз, к тайному местечку между ног. Грейс ощутила жар, покалывание и… жгучий голод.

Голод… там, внизу.

Несомненно, это было самое странное и захватывающее ощущение на свете. И Грейс не могла сделать вид, что не замечает его. Да ей и не хотелось притворяться. Напротив, она мечтала утолить этот удивительный голод, научиться наслаждаться им, а научить ее мог только Джек.

– Джек, – простонала она, и его ладони нежно обхватили ее груди. А потом он поцеловал ее.

Глаза Грейс широко открылись.

Губы Джека сдавили ее сосок, наслаждение было таким острым, что Грейс едва сдержалась, чтобы не закричать. Как такое возможно? Она думала, что знает, чего ей хочется, но это…

Она и представить себе не могла ничего подобного.

Задыхаясь от блаженства, Грейс запустила пальцы в волосы Джека. Ей казалось, она вот-вот лишится чувств.

– Грейс… Грейс… – шептал он, обдавая ее горячим дыханием. Ее тело горело от его поцелуев… губы Джека касались ее лица, шеи… его руки творили что-то невообразимое, они гладили и ласкали, и больше всего на свете Грейс хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Пальцы Джека скользнули по плечу Грейс, затем коснулись бедра, спустились к лодыжке и, нащупав подол ночной рубашки, потянули вниз.

Грейс должна была бы смутиться, когда сорочка соскользнула на пол. Но она не почувствовала ни малейшей неловкости. Джек смотрел на нее с бесконечной любовью и нежностью.

Он любил ее. Джек говорил о своей любви, и Грейс поверила ему, но сейчас она чувствовала его искренность. Читала в его сердце, в его глазах, светившихся преданностью, благоговением, обожанием… И желанием. Вот так женщина, забыв о добродетели, совершает безумство, поняла вдруг Грейс. Как можно не поддаться искушению? Как можно отказать тому, кто любит?

Джек встал и, тяжело дыша, принялся дрожащими пальцами расстегивать бриджи. «Как он красив, – подумала Грейс, глядя на его обнаженный торс. – Как может мужчина быть таким красивым?» Джек, без сомнения, вел далеко не праздную жизнь, его поджарое, сильное тело было покрыто шрамами и отметинами.

– Ты был ранен? – спросила Грейс, заметив длинный рубец у Джека на руке, возле самого плеча.

Джек покосился на шрам, продолжая стягивать бриджи.

– Французский стрелок, – подтвердил он и добавил с кривой усмешкой: – Мне повезло, что он оказался не слишком метким.

Должно быть, Джек чудом остался жив, но, как всегда, предпочел отшутиться. Отделаться короткой сухой фразой. Как это похоже на него!

Грейс улыбнулась в ответ.

– Я однажды тоже чуть не умерла.

– Правда?

– От лихорадки.

Джек содрогнулся:

– Ненавижу лихорадку.

Грейс кивнула, поджав губы, чтобы не рассмеяться.

– Мне бы тоже не хотелось оказаться подстреленной.

Джек весело прищурился, глядя на нее.

– Да уж, не советую.

И тут Грейс захихикала – так нелепо выглядела эта сцена. Джек стоял перед ней полностью обнаженный, сгорая от желания, а они обсуждали такие противные вещи, как огнестрельные раны и лихорадка.

Джек проворно забрался в постель и склонился над Грейс, жадно пожирая ее глазами.

– Грейс?

Она встретила его взгляд, лицо ее вспыхнуло.

– Да?

Он улыбнулся хищной волчьей улыбкой:

– Теперь мне намного лучше.

Им больше не нужны были слова.

Теперь в поцелуях Джека было столько страсти и неистовства, что Грейс сразу поняла: на этот раз они дойдут до конца. Ее терзало то же желание, та же ненасытная жажда, и когда нога Джека мягко раздвинула ее бедра, она тотчас раскрылась навстречу ему, не ведая ни сомнений, ни страха.

Как долго он целовал ее? Грейс и сама не знала. Возможно, всего мгновение, а может быть, целую вечность. Казалось, сама судьба свела их вместе, и Грейс задолго до рождения было предначертано 28 октября 1819 года от Рождества Христова в комнате номер четырнадцать гостиницы «Герб королевы» вручить себя этому мужчине, Джону Августу Кавендишу-Одли.

Невозможно обмануть свою судьбу. Именно так все и должно было случиться.

Грейс отвечала на поцелуи Джека, исступленно впиваясь пальцами в его плечи. Казалось, еще мгновение – и нарастающее блаженство станет нестерпимым, но вдруг рука Джека скользнула по ее бедру вверх, к лону. Это касание было очень нежным и легким, однако Грейс едва не вскрикнула от изумления.

– Джек, – выдохнула она, не в силах выразить странное, удивительное, восхитительное ощущение, захлестнувшее ее от этого простого прикосновения. Пальцы Джека гладили и ласкали ее, играли и дразнили, Грейс вдруг почувствовала, как глубоко внутри ее поднимается дрожь, тело вспыхивает жаром и становится трудно дышать. Движения Джека замедлились, словно он бережно исследовал ее тело, раскрывая самые сокровенные его тайны.

Грейс замерла, прислушиваясь к себе. Все бессвязные обрывки мыслей и ощущений внезапно слились в одно неистовое желание, и только Джек мог его утолить.

Джек внезапно выпрямился, его тело напряглось, будто уступая непреодолимой силе. Он накрыл тело Грейс своим и приподнялся, опираясь на руки. Беззвучно шепча его имя, Грейс почувствовала, что они вот-вот станут единым целым. Их взгляды встретились.

– Ш-ш, – прошептал Джек. – Подожди… Я обещаю…

– Я не боюсь.

Губы Джека растянулись в кривой улыбке.

– Это я боюсь.

Грейс хотела спросить, что он хочет этим сказать и почему улыбается, но Джек медленно качнулся вперед, осторожно раскрывая ее плоть, и Грейс ошеломленно замерла, захваченная новым, удивительным ощущением. Джек был внутри ее. Поразительно, как один человек может проникнуть в другого? Они соединились, слились. Грейс не нашла другого слова, чтобы описать это ни на что не похожее чувство.

– Тебе больно? – шепнул Джек.

Грейс покачала головой:

– Нет. Мне это нравится.

Джек глухо застонал, рванулся вперед, и по телу Грейс прошла новая жаркая волна. Восхищенно выдохнув имя Джека, Грейс впилась пальцами в его плечи, ее захватил древний страстный ритм любви, теперь их тела двигались в унисон, сплетаясь и расплетаясь, вздымаясь и опадая, и вот…

Грейс вздрогнула и выгнулась дугой. У нее вырвался стон, почти крик. А когда она наконец пришла в себя и вновь обрела способность дышать, то не могла поверить, что все случившееся не сон. Неужели возможно пережить такое блаженство? Пережить не один раз?

И вдруг Джек резко отпрянул и со стоном перекатился на бок. Коснувшись его плеча, Грейс почувствовала, как содрогается его тело. Хриплый крик блаженства, сорвавшийся с его губ, отозвался в ее сердце.

Несколько мгновений Джек лежал неподвижно, пытаясь выровнять дыхание. Потом он повернулся, притянул Грейс к себе, обнял и, шепча ее имя, поцеловал в макушку.

– Грейс, Грейс, – повторял он, целуя ее.

Снова и снова… пока Грейс не провалилась в сон.

И даже во сне она слышала голос Джека. Ласковый голос, шепчущий ее имя.

Джек точно угадал мгновение, когда Грейс заснула. Вначале он не был уверен – она дышала так тихо, свободно раскинувшись на постели.

Но стоило ей уснуть, и Джек тотчас это почувствовал.

Он в последний раз поцеловал Грейс в висок и, вглядываясь в ее умиротворенное лицо, прошептал:

– Я женюсь на тебе, Грейс Эверсли. Кем бы я ни был, я ни за что не отпущу тебя.

Глава 19

Дорога в Батлерсбридж… Джек хорошо ее помнил. Деревья, птицы, яркая зелень травы, колышущейся под порывами ветра… Картины детства, давно забытые звуки… Ничто не изменилось, все осталось прежним. Знакомые пейзажи должны были нести покой и безмятежность.

Но ничего подобного Джек не испытывал.

Когда утром он открыл глаза, постель оказалась пуста. Грейс уже ускользнула к себе в комнату. Конечно, он был разочарован. Любовь и желание переполняли его, ему хотелось сжать Грейс в объятиях.

И все же Джек понимал, что она не могла поступить иначе. Женщине в этой жизни приходится куда труднее, чем мужчине, даже если женщина обеспечена и независима. Грейс должна была заботиться о своей репутации. Томас и Амелия никогда не осудили бы ее, но кто знает, как повел бы себя лорд Кроуленд, если бы Грейс обнаружили в постели Джека? А уж о герцогине и говорить нечего…

Она с великой охотой воспользовалась бы случаем разрушить жизнь Грейс.

Путешественники (ко всеобщему облегчению, без герцогини) встретились в обеденном зале гостиницы за завтраком. Джек знал: стоит ему увидеть Грейс, и все тотчас догадаются о его чувствах. Будет ли так всегда? – невольно задумался он. Будет ли он и годы спустя испытывать тот же ошеломляющий восторг при встрече с Грейс?

Это даже не желание, а много больше, признался себе Джек.

Это любовь.

Любовь с большой буквы «Л», любовь с завитушками и сердечками, с цветами и прочими финтифлюшками, включая ангелочков и… да-да, несносных маленьких купидонов, без которых никак не обойтись.

Любовь. Никакого сомнения. При виде Грейс Джека охватила радость. Он готов был поделиться своим счастьем со всеми. С незнакомцем, сидевшим позади него, и со знакомым, расположившимся напротив. Окружающий мир вдруг засиял яркими красками, и Джек мог легко читать в сердце каждого.

Это было поразительно. Невероятно. Грейс взглянула на него, и что-то неуловимо изменилось в нем. Он стал лучше.

Как Грейс могла подумать, что он позволит кому-то разучить их?

Этому не бывать. Он не допустит.

За завтраком Грейс не избегала его, они не раз обменивались взглядами и тайными улыбками, понятными лишь им двоим. Но у нее хватило благоразумия не уединяться с Джеком, и за все утро они не обмолвились и парой слов. Впрочем, едва ли им удалось бы побыть вдвоем, даже если бы Грейс забыла об осторожности. За столом Амелия взяла подругу под руку, да так и не выпустила.

Должно быть, бедняжка нуждается в поддержке, решил Джек. Обе дамы весь день провели в экипаже в обществе герцогини. Он бы, наверное, тоже цеплялся за руку товарища, если бы ему пришлось пройти через подобное испытание.

Джентльмены ехали верхом, наслаждаясь прекрасной погодой. Лорд Кроуленд пересел было в карету, когда путешественники остановились напоить лошадей, но уже через полчаса снова взгромоздился в седло, благоразумно решив, что утомительная тряска верхом – меньшее из зол.

– Вы оставляете дочь на растерзание герцогине? – мягко заметил Джек.

Граф не сделал даже попытки оправдаться.

– Я не говорил, что горжусь собой.

– Внешние Гебридские острова, – вмешался Томас, заставив лошадь идти рысью. – Уверяю вас, Одли, вот ключ к вашему счастью. Внешние Гебриды.

– Внешние Гебриды? – повторил Кроуленд, недоуменно переводя взгляд с одного всадника на другого.

– Они почти так же далеко, как Оркнейские острова, – весело добавил Томас. – А название звучит намного забавнее.

– У вас там собственность? – заинтересовался Кроуленд.

– Пока нет, – отозвался Томас, искоса глядя на Джека. – Пожалуй, вы могли бы восстановить какой-нибудь женский монастырь. Могучую крепость с несокрушимыми стенами.

Джек усмехнулся. Картина ему понравилась.

– Как вам удалось прожить с ней так долго?

Томас задумчиво пожал плечами:

– Понятия не имею.

«Мы разговариваем так, будто все уже решено, – понял вдруг Джек. – Будто герцогский титул уже перешел ко мне». И Томас, казалось, нисколько не возражал. Во всяком случае, он явно смирился с мыслью, что ему предстоит потерять герцогство.

Джек оглянулся на карету. Грейс уверяла, что не сможет выйти за него замуж, если он станет герцогом. Но без Грейс ему ни за что не справиться с этой ролью. Титул налагает слишком много обязанностей, о которых Джек имел самое смутное представление. Поразительно, какое это тягостное дело – быть герцогом. Но ведь Грейс знает, что делать. Она пять лет прожила в Белгрейве. Разумеется, ей известно, как управлять замком. Она помнит имена всех слуг до единого, и даже дни рождения.

Из нее вышла бы превосходная герцогиня.

Но Джек вовсе не хотел становиться герцогом.

Действительно не хотел.

Он без конца ломал над этим голову, приводя массу доводов, почему ему никогда не стать хорошим герцогом, вместо того чтобы честно признаться себе, что он просто не хочет быть им.

Не хочет, и все.

Джек повернулся к Томасу. Тот смотрел на солнце, прикрыв глаза рукой.

– Должно быть, уже за полдень, – заметил лорд Кроуленд. – Может, нам стоит остановиться и пообедать?

Джек безразлично пожал плечами. Ему было все равно.

– Ради дам, – подчеркнул Кроуленд.

Все трое мужчин разом повернули головы и взглянули на карету.

– Там не особенно приятно, – проговорил граф, едва ли не заискивая.

Джек вопросительно изогнул бровь.

– Герцогиня, – пояснил Кроуленд и содрогнулся. – Амелия умоляла, чтобы я позволил ей ехать верхом.

– Это было бы слишком жестоко по отношению к Грейс, – возразил Джек.

– Так я и сказал Амелии.

– Значит, вы сбежали из кареты? – скупо усмехнулся Томас.

Кроуленд задиристо вскинул голову.

– При других обстоятельствах я не стал бы жаловаться.

– Ну, я вас за это не порицаю.

Джек слушал беседу без всякого интереса. Насколько он мог судить, их маленький кортеж проделал половину пути до Батлерсбриджа. Чем дальше продвигались путешественники в глубь острова, тем труднее было Джеку сохранять веселость.

– Впереди, примерно в миле отсюда, есть поляна, – сказал он. – Я останавливался там раньше. Это место неплохо подходит для пикника.

Двое мужчин кивнули, соглашаясь. Пять минут спустя они нашли поляну. Спешившись, Джек направился к карете. Грум помогал дамам выйти из экипажа. Джек рассчитал, что Грейс наверняка выйдет последней и он сможет подать ей руку.

– Мистер Одли, – проговорила девушка. Это было всего лишь вежливое приветствие, но глаза Грейс сияли затаенной нежностью.

– Мисс Эверсли. – Джек заметил, что уголки ее губ чуть дрогнули. Едва уловимо. Грейс улыбалась. Джек почувствовал ее улыбку. Незаметная для других, она предназначалась ему одному.

– Я пообедаю в карете, – отрывисто объявила герцогиня. – Только дикари едят на земле.

Джек побарабанил по груди кулаками и ухмыльнулся:

– С гордостью признаю себя дикарем. – Он весело кивнул Грейс: – А вы?

– Я тоже.

Герцогиня гордо прошествовала к поляне, сделала круг, желая размять ноги, а затем снова скрылась в карете.

– Должно быть, ей приходится нелегко, – вздохнул Джек, проводив ее взглядом.

Грейс с интересом изучала содержимое корзины для пикника, но, услышав слова Джека, подняла голову.

– Нелегко?

– Ну да. Старой грымзе больше некого изводить в карете.

– Думаю, ей кажется, что мы все сговорились против нее.

– Так и есть.

Грейс нерешительно нахмурилась.

– Да, но…

О нет, Джек не собирался слушать, как Грейс оправдывает эту злобную ведьму.

– Только не говори, что сочувствуешь ей.

– Нет, – покачала головой Грейс. – Я бы не сказала, но…

– Ты слишком добра и жалостлива.

Грейс застенчиво улыбнулась.

– Может быть.

Когда расстелили одеяла, Джек передвинул их так, чтобы немного отдалить себя и Грейс от остальных. Это оказалось несложно и не слишком бросалось в глаза. Амелия села рядом с отцом, который тут же разразился какой-то нравоучительной речью, а Томас побрел в сторону рощи, вероятно, в поисках дерева, нуждающегося в поливке.

– Это та самая дорога, по которой ты ездил в школу? – спросила Грейс, взяв кусок хлеба с ломтиком сыра.

– Да.

Он попытался придать голосу равнодушное выражение, но, должно быть, не слишком успешно, потому что Грейс с тревогой вгляделась в его лицо.

– Почему ты не хочешь возвращаться домой? – спросила она.

Его первым побуждением было отшутиться, заявить, что у Грейс разыгралось воображение, или, поддержав репутацию завзятого острослова, изречь что-нибудь мудрое и изящное, упомянув сияние солнца, птичий щебет и «молоко сердечных чувств».

В прошлом добрая шутка не раз помогала Джеку сгладить неловкость и увести разговор от опасной темы. Ему удавалось выкручиваться из самых сомнительных положений. Но на этот раз у него не было ни сил, ни желания прибегать к уловкам. Вдобавок Грейс все равно угадала бы правду. Она легко читала в его душе. Джек мог бы держаться весело и дурашливо, как всегда, в надежде, что Грейс это нравится. Но только не пытаясь скрыть правду.

Или спрятаться от правды.

– Это непросто объяснить, – отозвался он. По крайней мере это не было ложью.

Грейс кивнула и вернулась к еде. Джек ожидал других вопросов, но они не последовали.

Взяв яблоко, он покосился на Грейс. Она ела жареного цыпленка, не поднимая глаз от тарелки. Джек открыл было рот, чтобы заговорить, но раздумал. Поднес ко рту яблоко, однако так и не надкусил.

– Прошло больше пяти лет, – внезапно выпалил он.

Грейс вскинула голову и посмотрела на него.

– С тех пор как ты в последний раз был дома?

Он кивнул.

– Это немалый срок.

– Очень долгий.

– Слишком долгий? – спросила Грейс.

Джек сжал яблоко.

– Нет.

Грейс съела кусочек цыпленка и снова подняла глаза.

– Хочешь, я нарежу для тебя это яблоко на дольки?

Джек рассеянно передал Грейс яблоко, казалось, он совершенно забыл о нем.

– У меня был кузен. – Какого черта он об этом заговорил? Он вовсе не собирался рассказывать Грейс об Артуре. Последние пять лет он пытался не думать о нем и гнал от себя навязчивые видения, но каждый раз, засыпая, видел перед глазами мертвое лицо брата.

– Кажется, ты упоминал, что, кроме тебя, детей в вашей семье было трое, – осторожно заметила Грейс. Не глядя на Джека, она сосредоточенно очищала яблоко от кожуры.

– Теперь осталось двое.

Грейс посмотрела на него глазами, полными сочувствия и понимания.

– Мне очень жаль.

– Артур умер во Франции. – Голос Джека звучал хрипло. Как долго он не произносил вслух имя Артура? Должно быть, пять лет.

– Ты тоже был там? – мягко спросила Грейс. Джек кивнул.

Грейс взглянула на яблочные дольки, аккуратно разложенные на тарелке. Похоже, она не знала, что теперь с ними делать.

– Ты не хочешь сказать, что в этом нет моей вины? – произнес Джек, ненавидя себя. В его голосе слышались фальшь, боль, сарказм и еще отчаяние. Казалось, он не может поверить, что все-таки заговорил.

– Меня там не было, – ответила Грейс. Глаза Джека не отрывались от ее лица. – Я не представляю, в чем ты можешь быть виноват, но меня там не было. – Она наклонилась и накрыла ладонью руку Джека. – Мне очень жаль. Вы были близки?

Джек кивнул и отвернулся, притворившись, что рассматривает деревья.

– В детстве, пожалуй, не очень, но после окончания школы… – он ущипнул себя за переносицу, не зная, как объяснить, сколь многим обязан Артуру, – …мы обнаружили, что у нас много общего.

Пальцы Грейс сжали его руку.

– Трудно терять тех, кого любишь.

Джек повернулся, с облегчением ощутив, что глаза его остались сухими.

– Когда ты потеряла родителей…

– Это было ужасно. – Губы Грейс дрогнули, но то была не улыбка, а гримаса боли. Незаметное, едва уловимое движение. – Я не думала, что умру, – тихо произнесла Грейс, – просто не знала, как буду жить дальше.

– Я бы хотел… – начал было Джек и осекся. Он не знал, чего хотел бы. Быть рядом с ней в это страшное время? Но какой от него был бы прок? Пять лет назад он сам был сломлен обрушившимся на него горем.

– Меня спасла герцогиня. – Грейс криво усмехнулась. – Разве не забавно?

Брови Джека удивленно поползли вверх.

– Да что ты! Герцогиня ничего не делает по доброте душевной.

– Речь не о том, почему она это сделала. Если бы не она, меня заставили бы выйти замуж за моего кузена.

Джек взял ее руку и поднес к губам.

– Я рад, что этого не случилось.

– Я тоже, – кивнула Грейс. В выражении ее лица не было и тени нежности. – Он отвратителен.

Джек рассмеялся:

– А я надеялся, ты рада, что дождалась меня.

Грейс бросила на него лукавый взгляд и отняла руку.

– Ты не знаком с моим кузеном, сразу видно.

Джек наконец-то взял дольку яблока и откусил кусочек.

– Не слишком ли много гадких родственников у нас с тобой?

Грейс задумчиво скривила губы и покосилась на карету.

– Мне нужно вернуться к ней.

– Нет, не нужно, – твердо возразил Джек.

Грейс вздохнула. Ей не хотелось испытывать жалость к герцогине, особенно после той безобразной сцены в гостинице. Но разговор с Джеком напомнил Грейс о прошлом и о том, как много сделала для нее Августа Кавендиш.

– Она совсем одна, – смущенно проговорила девушка.

– Она это заслужила, – убежденно отрезал Джек, с удивлением глядя на Грейс. Казалось, он искренне недоумевает, что тут обсуждать.

– Никто не заслуживает одиночества.

– Ты и правда в это веришь?

Грейс не верила, но…

– Я хотела бы в это верить.

Джек с сомнением покачал головой. Грейс приподнялась и огляделась, желая убедиться, что их никто не слышит.

– В любом случае тебе не стоило целовать мне руку у всех на виду.

Она встала и быстро отступила, прежде чем Джек успел ответить.

– Ты уже пообедала? – окликнула ее Амелия.

Грейс кивнула:

– Да. Иду к карете, узнать, не нужно ли чего-нибудь герцогине.

Амелия посмотрела на подругу как на умалишенную. Грейс пожала плечами:

– Каждый из нас заслуживает, чтобы ему дали второй шанс. – Она ненадолго задумалась и добавила, обращаясь скорее к себе самой: – В это я действительно верю. – Она направилась к карете. Подножка оказалась слишком высокой, чтобы можно было взобраться на нее без посторонней помощи, и, не увидев поблизости грумов, Грейс громко позвала:

– Ваша светлость! Ваша светлость! – Ответа не последовало, и Грейс крикнула чуть громче: – Мадам!

В открытой двери показалось разгневанное лицо герцогини.

– Чего вы хотите?

Грейс напомнила себе, что не зря столько лет исправно просиживала в церкви воскресные утренние часы.

– Я хотела спросить, не нужно ли вам чего-нибудь, ваша светлость?

– Это еще зачем?

О Господи, вот так подозрительность!

– От доброты душевной, – отозвалась Грейс, теряя терпение. «Интересно, что она на это скажет?» Грейс сложила руки на груди, дожидаясь ответа герцогини.

Старуха смерила ее долгим взглядом и процедила сквозь зубы:

– Опыт подсказывает мне, что добрые люди не кричат о своей доброте.

Грейс боролась с искушением поинтересоваться, о каком опыте идет речь. Исходя из ее собственного опыта, добрые люди избегали общества Августы Кавендиш.

Нет, устыдилась она, это было бы недостойно.

Грейс тяжело вздохнула. В конце концов, она вовсе не обязана помогать герцогине. Теперь она сама себе хозяйка, зачем ей заботиться о старухе? Но разве душевная доброта и порядочность – пустые слова? Нет, она останется верна себе, независимо от обстоятельств. Все эти пять лет она прислуживала герцогине не по собственной воле, а в силу необходимости. А сейчас…

Ну, Грейс и сейчас не испытывала желания ухаживать за старухой. И все же… не могла ее бросить. Что бы ни было на уме у герцогини пять лет назад, она спасла Грейс от большого несчастья. И в благодарность за это Грейс собиралась уделить ей немного внимания. В конце концов, ее никто не принуждал и не неволил. Грейс сама так решила.

Поразительно, насколько велика разница, когда служишь другому по велению сердца.

– Мадам? – повторила Грейс и замолчала. Она сказала достаточно. Остальное зависело от ее бывшей госпожи.

– Ну ладно, – раздраженно буркнула старуха. – Если вы чувствуете себя обязанной.

Грейс с невозмутимым выражением лица взобралась на подножку кареты, опираясь на руку лорда Кроуленда (он слышал последний обрывок разговора между дамами и проворчал, что Грейс сошла с ума). Заняв положенное место – спиной к кучеру и как можно дальше от герцогини, – она чинно сложила руки на коленях и опустила глаза. Грейс не знала, сколько ей придется просидеть здесь, остальные, похоже, еще продолжали обедать.

Герцогиня отвернулась к окну. Временами Грейс поглядывала на старуху, но та все сидела, уставившись в окно, неподвижная, с прямой, как шомпол, спиной и сердито поджатыми губами.

И вот наконец, когда Грейс, должно быть, в пятый раз украдкой покосилась на герцогиню, старуха хмуро посмотрела ей в глаза.

– Вы разочаровали меня. – Свистящий шепот герцогини походил на шипение.

Грейс замерла, затаив дыхание. Она не знала, что сказать, но извиняться не собиралась. Да, ей хватило смелости не оттолкнуть свалившееся в руки счастье, но никто не вправе ее за это упрекать.

– Вы не должны были уходить.

– Но я была всего лишь служанкой, мадам.

– Вы не должны были уходить, – упрямо повторила старуха. Ее голос звучал твердо, тело сохраняло неподвижность, но Грейс тотчас уловила сотрясавшую ее внутреннюю дрожь.

«Это колотится сердце у нее в груди», – с изумлением поняла Грейс.

– Он совсем не то, что я ожидала, – горько вздохнула старуха.

Грейс растерянно моргнула, так быстро сменила тему герцогиня.

– Мистер Одли?

– Кавендиш! – сердито прикрикнула старуха.

– Но вы даже не знали о его существовании, – как можно мягче возразила Грейс. – Как вы могли чего-то ожидать?

Герцогиня оставила ее вопрос без внимания.

– Знаете, почему я взяла вас к себе?

– Нет, – тихо выдохнула Грейс.

На мгновение губы герцогини сжались в одну узкую полоску.

– Это было неправильно. Никто не должен оставаться один в этом мире.

– Да, – кивнула Грейс, соглашаясь всем сердцем.

– Я сделала это ради нас обеих. Исправила несправедливость. Ради нас обеих. – Глаза герцогини сузились, впившись в лицо Грейс. – Вы не должны были уходить.

И тогда… Боже всемилостивый… Грейс не могла поверить, что произнесла это!

– Я могла бы навещать вас, если вы не против.

Герцогиня с усилием сглотнула, глядя прямо перед собой.

– Что ж, это вполне приемлемо.

Появление Амелии, объявившей, что карета вот-вот тронется, избавило Грейс от необходимости отвечать. И действительно, Амелия едва успела занять свое место, как колеса заскрипели и экипаж покатился вперед.

Путешественницы молчали.

И это было к лучшему.

Несколько часов спустя Грейс открыла глаза и встретила взгляд подруги.

– Ты заснула, – шепнула Амелия и, прижав палец к губам, кивнула в сторону дремавшей герцогини.

Грейс зевнула, прикрыв ладонью рот.

– Сколько нам, по-твоему, еще ехать?

– Не знаю. – Амелия неуверенно пожала плечами. – Возможно, час или два. – Утомленная, бледная до синевы, она со вздохом откинулась на подушки.

«Мы все устали, – подумала Грейс. – Устали и боимся».

– Что ты собираешься делать? – вырвалось у нее прежде, чем она успела прикусить язык.

– Понятия не имею, – отозвалась Амелия, не открывая глаз. – Знаешь, что самое забавное? – неожиданно добавила она.

Грейс молча покачала головой, но, вспомнив, что глаза Амелии все еще закрыты, произнесла:

– Нет.

– Я все думаю про себя: это несправедливо. Разве у меня нет права выбора? Почему меня продают и перебрасывают с рук на руки, как лежалый товар? Но ведь иначе и не могло быть. Меня отдали Уиндему много лет назад. И я никогда не жаловалась.

– Ты была еще ребенком, – не согласилась Грейс.

Амелия не пожелала открыть глаза, но в ее приглушенном голосе звучало обвинение:

– У меня было в запасе достаточно лет, чтобы возмутиться.

– Амелия…

– Мне некого винить, кроме себя самой.

– Это неправда.

Амелия открыла наконец глаза. Точнее, один глаз.

– Ты говоришь так, только чтобы меня утешить.

– Нет, я действительно так думаю. Я могла бы солгать, желая тебя успокоить, но сейчас говорю правду. Ты ни в чем не виновата. И никто не виноват. – Грейс взволнованно перевела дыхание. – Жаль. Было бы намного легче…

– Если бы было кого обвинить?

– Ну да.

И тогда Амелия прошептала:

– Я не хочу выходить за него замуж.

– За Томаса? – Амелия с Уиндемом долгие годы считались женихом и невестой, но, похоже, не испытывали глубокой привязанности друг к другу.

Амелия с любопытством посмотрела на Грейс.

– Нет, за мистера Одли.

– Правда?

– Ты, кажется, удивлена?

– Нет, вовсе нет, – поспешно проговорила Грейс. Что ей еще оставалось? Признаться, что она сама безумно влюблена в мистера Одли и не может представить, чтобы кто-то его отверг? – Просто он такой красивый, – выпалила она первое, что пришло в голову.

Амелия равнодушно пожала плечами:

– Не знаю, возможно.

«Возможно? – изумилась Грейс. – Разве ты не видела его улыбку?»

– А тебе не кажется, что он чересчур очарователен? – просила Амелия.

– Нет. – Грейс мгновенно опустила глаза, проклиная себя за несдержанность. Она с такой горячностью выпалила свое «нет», что Амелия тотчас с подозрением прищурилась.

– Грейс Эверсли, тебе нравится мистер Одли?

Грейс принялась что-то бессвязно бормотать, запинаясь и краснея, но вместо слов выходило какое-то воронье карканье.

– Я…

– Он тебе нравится, – заключила Амелия.

– Это ничего не значит, – пролепетала Грейс. Что еще могла она сказать Амелии, которой, возможно, вскоре предстояло стать невестой Джека?

– Конечно, значит. А ты ему нравишься?

Грейс мучительно покраснела, ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Можешь не отвечать, – радостно улыбнулась Амелия, – вижу по твоему лицу, что нравишься. Что ж, разумеется, я не выйду за него замуж.

Грейс почувствовала, как к горлу подступила горечь.

– Ты не должна отказываться от него из-за меня.

– Что ты такое говоришь?

– Я не смогу выйти за него, если он станет герцогом.

– Почему?

Как это мило, что Амелия не обращает внимания на разницу в их положении. Грейс попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась.

– Если мистер Одли получит титул, он должен будет жениться на женщине своего круга. Такой, как ты.

– О, не глупи, – фыркнула Амелия. – Ты ведь выросла не в сиротском приюте.

– Скандала и без того не избежать. Добавлять к этому экстравагантный брак – настоящее безумие.

– Женитьба на актрисе наделала бы шуму, а о вашей свадьбе через неделю забудут, – отмахнулась Амелия. Грейс понимала, что все далеко не так просто, но не видела смысла продолжать спор. И тут Амелия вдруг добавила: – Я не знаю, что думает об этом мистер Одли, но если он готов бросить вызов всему миру ради любви, то и ты должна быть готова.

Грейс ошеломленно посмотрела на Амелию. Наивная маленькая девочка выросла и превратилась в мудрую женщину. Когда же это случилось? Когда из младшей сестренки Элизабет Амелия успела стать… самой собой?

Амелия потянулась к Грейс и сжала ее руку.

– Будь храброй женщиной, дорогая. – Она улыбнулась и, пробормотав что-то себе под нос, отвернулась к окну.

Грейс задумалась, глядя прямо перед собой. Может, Амелия права? Или графской дочери просто никогда не приходилось терпеть лишения? Легко говорить «будь храброй», когда не знаешь, что такое отчаяние и безысходность.

Что случилось бы, если бы женщина незнатного происхождения, такая как Грейс, стала женой герцога? Мать Томаса не принадлежала к аристократии, но когда она выходила замуж за младшего Кавендиша, тот был всего лишь третьим в линии наследования, никто не ожидал, что она станет герцогиней. Говорили, что бедняжка была глубоко несчастна в браке.

Но родители Томаса не любили друг друга. По слухам, они не скрывали взаимной неприязни.

А Грейс любила Джека.

И Джек любил ее.

Однако все намного упростилось бы, не будь Джек законным сыном Джона Кавендиша.

– Мы могли бы обвинить вдовствующую герцогиню, – неожиданно прошептала Амелия и добавила в ответ на смущенный взгляд Грейс: – Ты сказала, что стало бы легче, если б было кого винить.

Грейс покосилась на герцогиню, сидевшую напротив Амелии. Она тихонько похрапывала, свесив голову под неудобным углом. Удивительно, но даже во сне плотно сжатые губы придавали ее лицу неприятное выражение.

– Она виновата больше других, – заявила Амелия, бросив боязливый взгляд на герцогиню.

Грейс кивнула:

– Мне нечего на это возразить.

Амелия долго молчала, уставившись в потолок, и, когда Грейс уже решила, что ответа не будет, произнесла:

– Я не испытываю облегчения.

– Обвиняя герцогиню?

– Да. – Амелия передернула плечами. – Все это по-прежнему отвратительно.

– Ужасно, – согласилась Грейс.

Амелия повернулась и посмотрела ей в глаза.

– Дерьмово.

– Амелия! – ахнула Грейс.

Та задумчиво наморщила лоб.

– Я правильно употребила это слово?

– Откуда мне знать?

– Да ладно, только не говори, что ни разу не произносила про себя что-нибудь столь же неподобающее для леди.

– Я бы не стала так выражаться вслух.

Амелия с вызовом вскинула голову.

– Но про себя думала?

Грейс не смогла сдержать улыбку.

– Это чертовски неприятно.

– А по-моему, это форменное свинство, – с победным видом выпалила Амелия.

– Преимущество на моей стороне, – лукаво заметила Грейс.

– Правда?

– Конечно. Я слышу, о чем говорят слуги.

– Перестань, не хочешь же ты сказать, что горничные в Белгрейве бранятся, как рыночные торговки?

– Нет, но лакеи иногда сквернословят и похлеще.

– В твоем присутствии?

– Не нарочно, – признала Грейс, – хотя подчас такое случается.

– Прекрасно, – с воодушевлением заключила Амелия, сверкая глазами. – Вверни что-нибудь позабористее.

Грейс на мгновение задумалась и, бросив осторожный взгляд на спящую герцогиню, наклонилась к самому уху Амелии.

Когда она кончила шептать, Амелия откинулась на подушки, ошеломленно глядя на подругу. Она трижды моргнула, прежде чем заговорить:

– Не уверена, что я знаю значение этих слов.

Грейс нахмурилась.

– Я и сама не уверена.

– Но звучат они гадко.

– Дерьмово, – улыбнулась Грейс, ласково потрепав Амелию по руке.

Та горько вздохнула:

– Чертовски обидно.

– Мы повторяемся, – заметила Грейс.

– Знаю, – с досадой отозвалась Амелия. – Но кто в этом виноват? Уж точно не мы. Нас вечно от всего ограждали.

– А вот это, – со смаком протянула Грейс, – действительно чертовски обидно.

– Форменное свинство, – поддакнула Амелия.

– Какого дьявола? О чем вы тут болтаете?

Грейс поперхнулась и замерла, беспомощно глядя на застывшую в ужасе Амелию.

– Ну? – потребовала ответа пробудившаяся ото сна герцогиня.

– Ни о чем, – пискнула Грейс.

Старуха смерила ее неприязненным взглядом и повернулась к Амелии.

– А вы, леди Амелия, – ледяным тоном осведомилась она, – где ваше воспитание?

И тут Амелия – Боже милостивый! – равнодушно пожала плечами и сказала:

– Черт меня побери, если я знаю.

Грейс изо всех сил пыталась сдержаться, но не смогла подавить предательский смешок, так велико было ее изумление. Самое нелепое, что такое случилось с ней впервые.

– Вы просто омерзительны, – прошипела взбешенная герцогиня. – Не могу поверить, что решила простить вас.

– Перестаньте цепляться к Грейс! – с неожиданным гневом отчеканила Амелия.

– Прошу прощения? – яростно вскинулась герцогиня.

– Я сказала, прекратите придираться к Грейс.

– Да кто вы такая, чтобы мне приказывать?

Грейс ошеломленно затаила дыхание: у нее на глазах Амелия из робкой девочки превратилась в решительную, знающую себе цену женщину.

– Будущая герцогиня Уиндем, насколько мне известно, – дерзко парировала она. – А если нет, – Амелия с презрением оглядела старуху, – то какого черта я делаю здесь, посреди Ирландии?

Грейс перевела взгляд с Амелии на герцогиню и обратно, потом снова на Амелию.

Повисла тягостная, гнетущая тишина.

– Умолкните, вы обе, – буркнула наконец старуха. – Не могу слышать звук ваших голосов.

И до конца путешествия все хранили молчание. Даже герцогиня.

Глава 20

За пределами кареты царила куда менее напряженная атмосфера. Трое мужчин ехали верхом, то обгоняя друг друга, то отставая. Временами они обменивались короткими приветствиями или замечаниями о погоде.

Лорд Кроуленд, похоже, живо интересовался местными птицами.

Томас почти не разговаривал. «Господи, да он насвистывает!» – изумился Джек, прислушавшись внимательнее.

– Вы счастливы? – обратился он к герцогу. Его голос прозвучал немного резко даже для него самого.

Томас удивленно обернулся.

– Я? – Он на мгновение задумался, нахмурив брови. – Пожалуй, да. Сегодня чудесный день, вы не находите?

– Чудесный день, – рассеянно повторил Джек.

– Какое счастье, что никто из нас не заперт в одной карете с этой чертовой каргой, – заявил Кроуленд. – Вот так удача! – После небольшой паузы он добавил: – Прошу прощения. – Граф с опозданием понял, что «чертова карга» приходится бабушкой обоим его спутникам.

– Что до меня, то извинения излишни, – отозвался Томас. – Я совершенно согласен с вашей оценкой.

«Пожалуй, стоит задуматься, почему разговор неизменно возвращается к тому, какое облегчение для всех – избавиться от общества герцогини, – отметил про себя Джек. – Должно быть, в этом есть некий знак. Сказать по правде, это чертовски странно…»

– Мне придется жить с ней? – внезапно выпалил он.

Томас покосился на карету и улыбнулся.

– Внешние Гебриды, друг мой, Внешние Гебриды.

– Почему же вы сами не отправили ее туда?

– О, поверьте мне, я так и поступлю, если завтра у меня появится хотя бы малейший шанс сохранить власть над ней. А если нет… – Томас пожал плечами. – Мне придется подыскать себе какое-то занятие. Я всегда мечтал попутешествовать. Может, возьмете меня на службу? Я нашел бы самое заманчивое, самое холодное место на острове и повеселился бы всласть.

– Ради Бога, – скривился Джек, – не говорите так.

Разве все уже решено? Предопределено заранее? Нет, и еще раз нет! Томас должен был бороться, отстаивать свое право на титул, а не передавать равнодушно его из рук в руки.

Потому что сам Джек вовсе не стремился стать герцогом. Ему нужна была Грейс, он дорожил своей свободой, и в эту минуту больше всего на свете ему хотелось оказаться подальше отсюда. Не важно где, лишь бы подальше.

Томас с любопытством взглянул на него, но не ответил. Джек тоже замолчал, погрузившись в свои мысли. Больше они не разговаривали. Молча миновали Полламор, пересекли город Каван и въехали в Батлерсбридж.

Давно наступила ночь, но Джеку достаточно было тусклого света луны: он знал здесь каждый дом, каждый столб и каждое дерево. Впереди показался трактир «Деррагарра», где Джек впервые напился в свой семнадцатый день рождения. Рядом виднелись мясная лавка и кузница, а за ними… мельница, где мололи овес. Там Джек впервые поцеловал девушку.

А это означало, что через пять… нет, через четыре минуты он будет дома.

Дома.

Он давно забыл, как произносится это слово. Оно потеряло для него смысл. Джек жил в гостиницах и трактирах, иногда ему случалось ночевать под открытым небом. Он знался с самыми отчаянными людьми, со всевозможным сбродом, такими же головорезами, как он сам, но ни с кем не заводил дружбы. Вместе они разбойничали, но связывало их лишь армейское прошлое да желание разделить добычу с теми несчастными, кому на войне досталось больше других.

Все эти годы Джек отдавал деньги мужчинам, оставшимся без ног, женщинам, потерявшим мужей, осиротевшим детям. Бедняги никогда не спрашивали, откуда у него деньги. Должно быть, манеры и речь выдавали в нем джентльмена, и этого было достаточно. Люди видели то, что хотели видеть, и когда бывший армейский офицер, который всегда так спешил, что не успевал назвать свое имя, приносил щедрые дары, ни у кого не возникало желания потребовать объяснений.

Джек никому об этом не рассказывал. Да и с кем он мог бы поделиться?

С Грейс.

Теперь у него была Грейс.

Джек улыбнулся своим мыслям. Грейс бы его одобрила. Возможно, не выбранные им средства, но цель уж точно. Джек никогда не отнимал у людей последнее, он грабил лишь тех, у кого добра хватало с избытком, зато самых отвратительных и чванных из своих жертв обирал до нитки.

Подобная щепетильность отчасти примиряла Джека с избранным ремеслом, хотя едва ли избавила бы его от виселицы.

Услышав, что его догоняет другой всадник, Джек обернулся. Это был Томас.

– Мы почти на месте? – тихо спросил герцог.

– Да, осталось совсем немного. Дом там, за поворотом.

– Нас ведь не ждут, верно?

– Да.

Томасу хватило такта воздержаться от дальнейших расспросов. Почувствовав, что Джеку хочется побыть одному, он придержал лошадь и отстал на полкорпуса.

И вот впереди показался Клоуверхилл. В точности такой, каким Джек его помнил, разве что плющ, ковром покрывавший кирпичный фасад, немного разросся. В комнатах горел свет, от освещенных окон веяло теплом и уютом. И хотя в ночной тишине слышался лишь цокот лошадиных копыт да скрип колес экипажа, Джек мог бы поклясться, что из дома доносятся взрывы смеха и оживленные голоса.

Господи, он думал, что скучал по Клоуверхиллу, но это… Это чувство было куда сильнее обычной тоски. Джека пронзила боль, словно в груди вдруг открылась рана, рыдания подступили к горлу.

Он вернулся…

Джек с радостью задержался бы, налюбовался на милый старый дом, но шум подъехавшей кареты напомнил ему, что сейчас не время предаваться воспоминаниям.

Он предчувствовал, что герцогиня попытается первой ворваться в дом, а этого ему хотелось бы меньше всего. Джек подъехал к крыльцу, спешился и поднялся по лестнице к двери. Закрыв глаза, он сделал глубокий вдох, а затем, внезапно решившись, взялся за медный дверной молоток и постучал.

Поначалу никто не ответил. Джека это не удивило. Час был поздний, а гости явились неожиданно. Дворецкий, должно быть, отправился ночевать домой. Слуги предпочитали жить в деревне и приходить в усадьбу утром. Джек не хотел…

Дверь отворилась, и Джек крепче сцепил руки за спиной. Он пытался прижимать их к бокам, но пальцы начинали дрожать.

Сначала он увидел огонек свечи, а затем мужчину, морщинистого и сгорбленного.

– Мастер Джек?

Джек судорожно сглотнул.

– Уимпол, – прошептал он. О Боже, старому дворецкому было уже под восемьдесят. Конечно, тетя и не помышляла о том, чтобы уволить старика, пока он сам не захочет оставить службу. Впрочем, зная Уимпола, можно было не сомневаться, что он останется в Клоуверхилле до конца своих дней.

– Мы вас не ждали, – пробормотал Уимпол.

– Ну, ты же знаешь, как я люблю сюрпризы, – неловко усмехнулся Джек.

– Входите! Входите! Ох, мастер Джек, миссис Одли так обрадуется. Да и все… – Уимпол замолк и прищурился, вглядываясь в ночную темноту подслеповатыми глазами.

– Боюсь, я привез с собой несколько гостей, – объяснил Джек. Герцогине уже помогли выйти из кареты, за ней следовали Амелия с Грейс. Томас крепко держал бабушку под руку. Похоже, ему пришлось принять удар на себя, чтобы дать Джеку хотя бы немного времени. Старуха так и кипела от ярости, казалось, она вот-вот взорвется.

– Уимпол? – послышался женский голос. – Кто там так поздно?

Джек замер, не в силах даже вздохнуть. Это была тетя Мэри. Ее голос ничуть не изменился. Будто Джек никуда и не уезжал…

Но разве можно обмануть самого себя? Сердце Джека бухало, как кузнечный молот, во рту пересохло. Его сковал страх. Ужас перед той, что любила его всем сердцем, любила беззаветно и безоглядно с самого рождения.

– Уимпол? Я… – Она вышла на крыльцо и застыла, точно призрак из прошлого. – Джек?

– Собственной персоной. – Он попытался принять шутливый тон, но не сумел. Его губы скривились, беззвучное рыдание сжало горло. Здесь, у всех на глазах, он готов был заплакать как ребенок.

– Джек! – вскрикнула Мэри и, рванувшись вперед, обняла его за плечи. – Ох, милый. Джек, мой дорогой, любимый мальчик. Как мы по тебе скучали. – Она принялась осыпать его поцелуями, как мать целовала бы сына.

Так она целовала бы Артура.

– Я рад видеть тебя, тетя Мэри, – шепнул Джек. Сжав тетушку в объятиях, он уткнулся лицом ей в шею. Она была его матерью, и он скучал по ней. Боже, как он тосковал без нее! Сейчас, в это самое мгновение он уже не думал о том, что причинил ей самую страшную, самую жестокую боль. Он лишь хотел, чтобы его обняли.

– Ох, Джек, – проговорила она, улыбаясь сквозь слезы, – мне бы надо выдрать тебя кнутом за то, что ты так долго пропадал. Как ты мог так поступить? Знаешь, как мы волновались? Как…

– Хм…

Мэри умолкла и обернулась, так и не выпустив из ладоней лицо племянника. Герцогиня подошла к парадному входу и стояла на каменных ступенях за спиной у Джека.

– Вы, как я понимаю, тетя, – хмуро бросила она.

Мэри изумленно округлила глаза.

– Да, – выговорила она наконец. – А вы…

– Тетя Мэри, – поспешно выпалил Джек, прежде чем старуха успела открыть рот, – боюсь, я должен познакомить тебя с вдовствующей герцогиней Уиндем.

Мэри отступила на шаг и присела в реверансе, пропуская герцогиню вперед.

– Герцогиня Уиндем? – повторила она, потрясенно глядя на Джека. – Боже праведный! Джек, ты не мог предупредить нас заранее?

Джек скупо улыбнулся:

– Так лучше, уверяю тебя.

Тут подошли остальные, и Джек принялся представлять их одного за другим, стараясь не замечать, как побледнела его тетушка, узнав, что один из нежданных гостей – герцог Уиндем, а другой – граф Кроуленд.

– Джек, – испуганно зашептала Мэри, – у меня нет подходящих комнат. Наше жилище слишком скромно для…

– Пожалуйста, миссис Одли, – заговорил Томас, отвесив почтительный поклон, – не стоит из-за нас беспокоиться. Непростительно с нашей стороны явиться без предупреждения. Мне бы не хотелось причинять вам лишние хлопоты. Хотя… – он выразительно посмотрел на герцогиню, стоявшую посреди холла с кислой миной на лице, – я был бы очень вам признателен, если бы вы выделили лучшую комнату для моей бабушки. Это облегчило бы жизнь всем нам.

– Конечно, – живо отозвалась Мэри. – Пожалуйста, пожалуйста, становится прохладно, идите скорее в дом. Джек, я должна сказать тебе…

– Где тут у вас церковь? – бесцеремонно оборвала ее герцогиня.

– Церковь? – переспросила Мэри, смущенно глядя на Джека. – В этот час?

– Я не собираюсь молиться, – презрительно отмахнулась старуха. – Мне нужно увидеть приходские книги.

– Викарий Беверидж все еще служит? – вмешался Джек, пытаясь унять герцогиню.

– Да, но он наверняка уже в постели. Сейчас половина десятого, а он у нас ранняя пташка. Наверное, лучше будет заглянуть к нему утром. Я…

– Затронуты интересы династии, – перебила ее герцогиня. – Даже если бы перевалило за полночь, мне все равно. Мы…

– А мне не все равно, – ледяным тоном отрезал Джек, заставив старуху умолкнуть. – Я не позволю вам вытащить викария из постели. Вы достаточно долго ждали, так подождете до утра, черт возьми.

– Джек! – ахнула Мэри. – Разве этому я тебя учила? – Она виновато посмотрела на герцогиню.

– Нет, не этому, – подтвердил Джек, не желая приносить дальнейшие извинения под холодным пронзительным взглядом старухи.

– Вы, кажется, сестра его матери? – осведомилась герцогиня.

Неожиданная смена темы несколько озадачила Мэри.

– Да.

– Вы присутствовали на ее свадьбе?

– Нет.

Джек удивленно повернулся к тете:

– Нет?

– Нет, я не смогла прийти, лежала в постели. – Мэри с грустью посмотрела на Джека: – Я никогда тебе раньше не рассказывала. Мой ребенок родился мертвым. – Выражение ее глаз смягчилось. – Поэтому я была особенно рада, когда у нас появился ты.

– Мы отправимся в церковь утром, – объявила герцогиня, всем своим видом давая понять, что дети миссис Одли, мертвые или живые, ее нисколько не интересуют. – Первым делом мы найдем необходимые документы и покончим с этим.

– Документы? – ошеломленно переспросила Мэри.

– Доказательства, что брак был зарегистрирован, – процедила сквозь зубы старуха. Смерив Мэри презрительным взглядом, она надменно вскинула голову и брюзгливо добавила: – Вы что, слабоумная?

Хорошо, что Томас успел оттащить бабушку назад, потому что Джек едва не вцепился ей в горло.

– Луиза венчалась не в местной церкви, – объяснила Мэри. – Она вышла замуж в Магуайрсбридже. В графстве Фермана, где мы выросли.

– Как далеко это отсюда? – потребовала ответа герцогиня, пытаясь вырваться из рук Томаса.

– В двадцати милях, ваша светлость.

Старуха сердито пробормотала что-то себе под нос. Джек не разобрал слов, но Мэри заметно побледнела. Она повернулась к племяннику и с тревогой спросила:

– Что все это значит, Джек? Зачем вам нужны документы, подтверждающие брак твоих родителей?

Джек посмотрел на Грейс, стоявшую чуть позади Мэри. Та ободряюще кивнула ему, и Джек откашлялся, прочищая горло.

– Мой отец был сыном герцогини Уиндем.

Мэри ошеломленно посмотрела на старуху.

– Твой отец… Джон Кавендиш… ты хочешь сказать?..

Вперед выступил Томас:

– Можно мне объяснить?

Джек устало пожал плечами:

– Пожалуйста.

– Миссис Одли, – заговорил Томас с удивительным достоинством и самообладанием, вызвавшим у Джека невольное восхищение. – Если существуют доказательства, что ваша сестра состояла в законном браке, то ваш племянник – подлинный герцог Уиндем.

– Подлинный герцог… – Мэри потрясенно прикрыла рот ладонью. – Нет. Это невозможно. Я помню его отца. Мистера Кавендиша. Он был… – Она беспомощно всплеснула руками, словно пыталась нарисовать образ Джона. Казалось, она не находит нужных слов. Наконец после долгой немой сцены Мэри добавила: – Он не стал бы скрывать от нас такое.

– Тогда Джон не был наследником, – мягко объяснил Томас. – Он не мог знать, что ему достанется титул.

– О Боже! Но если Джек – герцог, тогда вы…

– Тогда я нет, – сухо заключил Томас. – Уверен, вы понимаете, с каким нетерпением мы ждем разрешения этого дела.

Мэри оторопело перевела взгляд с герцога на Джека. Казалось, у нее вот-вот подкосятся ноги.

– Долго я буду стоять в холле? – послышался надменный окрик герцогини.

– Не будьте грубой, – осадил ее Томас.

– Ей следует позаботиться…

Не ослабляя хватки, Томас вытолкнул старуху вперед, в сторону Джека и его тети.

– Миссис Одли, – невозмутимо произнес он, – мы крайне признательны вам за гостеприимство. Все мы.

Мэри благодарно кивнула и повернулась к дворецкому:

– Уимпол, не могли бы вы…

– Конечно, мадам, – отозвался тот.

Джек невольно улыбнулся, провожая его взглядом. Наверняка старик отправился будить экономку, чтобы та приготовила комнаты для гостей. Уимпол всегда знал, о чем его попросят, прежде чем тетя Мэри успевала открыть рот.

– Комнаты скоро будут готовы, – сказала Мэри, поворачиваясь к Грейс с Амелией, стоявшим чуть поодаль. – Вы не против, если я поселю вас вдвоем в одной спальне? У нас нет…

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – тепло проговорила Грейс. – Мы с радостью разделим комнату. Нам нравится общество друг друга.

– Ох, спасибо. – Мэри облегченно вздохнула. – Джек, тебе придется ночевать в детской, на твоей старой кровати… Господи, как глупо с моей стороны держать вас в холле. Пройдемте в гостиную, там вы сможете обогреться у огня, пока готовят комнаты.

Она проводила всех в гостиную, однако удержала Джека в коридоре, мягко взяв его под руку.

– Мы скучали по тебе, – шепнула она.

Джек опустил глаза, безуспешно пытаясь проглотить ком в горле.

– Я тоже скучал. – Он неловко улыбнулся. – Кто дома? Эдвард, должно быть…

– Женился, – закончила за него фразу Мэри. – Да, как только кончился траур по Артуру. А вскоре вышла замуж Маргарет. Они оба живут здесь, поблизости. Эдвард на соседней улице, а Маргарет в Белтербете.

– А дядя Уильям? – В последний раз Джек видел дядю на похоронах Артура. Он выглядел постаревшим. Измученным и усталым. Горе сломило его. – Как он?

Мэри замолчала, с невыносимой горечью глядя на Джека. Она хотела что-то сказать, но передумала. Да в этом и не было нужды.

Джек в ужасе замер.

– Нет, – потрясенно прошептал он, – этого не может быть! – Неужели это правда? Неужели он никогда больше не сможет поговорить с дядей? Попросить прощения? Он думал об этом всю долгую дорогу в Ирландию. Он хотел сказать, что сожалеет.

– Он умер, Джек. – Мэри моргнула, глаза ее влажно блеснули. – Это случилось два года назад. Я не знала, как тебя найти. Ты ведь не оставил нам адреса.

Джек отвернулся и сделал несколько шагов в сторону лестницы. Ему не хотелось оставаться на виду. Все сидели в гостиной, достаточно было бросить взгляд в коридор, чтобы увидеть его искаженное мукой лицо. Джек готов был заплакать, закричать, завыть…

– Джек? – Мэри осторожно последовала за ним.

Джек запрокинул голову и, глядя в потолок, шумно хватал воздух открытым ртом. Это не помогло, Но ничего другого он не придумал.

Тетя ласково положила ладонь ему на плечо.

– Он просил передать, что любил тебя.

– Нет, ничего не говори. – Джек не мог этого слышать. Только не сейчас.

– Да. Он сказал мне, что ты обязательно вернешься домой. И что он любил тебя. Любил всей душой, как сына. Ты и был ему сыном. Его дорогим мальчиком.

Джек закрыл лицо ладонями и сжал, будто хотел выдавить из себя эту нестерпимую боль. Чему тут удивляться? Разве это так неожиданно? Он знал, что Уильям уже не молод. Дяде было под сорок, когда он женился на Мэри. Только глупец мог думать, что жизнь остановится на время его отсутствия. Что все останется неизменным, никто не постареет и… не умрет.

– Я должен был вернуться домой, – выдохнул Джек. – Я должен был… О Боже, какой же я идиот!

Мэри взяла его за руку и ласково сжала, а потом потянула Джека за собой из коридора в ближайшую комнату. В дядин кабинет.

Джек подошел к письменному столу – огромному неуклюжему мастодонту. Дерево потерлось и потемнело, пропитавшись запахом старости, как и бумага и чернила, неизменно занимавшие угол столешницы.

Как ни странно, в этом громоздком столе, поражавшем своими размерами, не было ничего пугающего. Джеку еще мальчишкой всегда нравилось приходить в дядин кабинет. Забавно, ведь он никогда не был домашним ребенком и целыми днями носился по окрестностям с ватагой других ребят, покрытый грязью и перепачканный травой. Даже сейчас Джек не выносил комнат, где было меньше двух окон.

Но он всегда любил бывать здесь.

Джек повернулся к тете, замершей посередине комнаты. Мэри успела прикрыть дверь и поставить на полку подсвечник. Встретив взгляд Джека, она мягко произнесла:

– Он знал, что ты его любишь.

Джек угрюмо покачал головой.

– Я был его недостоин. Как и тебя.

– Перестань. Я не желаю этого слышать.

– Тетя Мэри, знаешь… – Он прижал ко рту кулак, впившись зубами в костяшки пальцев. Слова душили его, застревали в горле, было чертовски трудно произнести их. – Артур не оказался бы во Франции, если бы не я.

Мэри недоуменно нахмурилась и вдруг ахнула, всплеснув руками.

– Господи, Джек, ты ведь не винишь себя в его смерти?

– Конечно, это моя вина. Он пошел служить ради меня.

Он никогда бы…

– Артур мечтал об армии. Он выбирал между военной карьерой и церковью, и, Бог свидетель, он предпочел армию. Артур всегда собирался…

– Нет! – оборвал ее Джек, боль и ярость смешались в его крике. – Нет. Может, он так сказал вам, но…

– Ты не можешь взвалить на себя вину за его смерть. Я не позволю.

– Тетя Мэри…

– Прекрати! Прекрати сейчас же!

Мэри сжала ладонями виски, запустив пальцы в волосы. Казалось, она готова на все, лишь бы заставить Джека замолчать.

Но он должен был сказать правду. Должен был объяснить…

Произнести вслух слова признания. Впервые в жизни.

– Я плохо читаю. Три слова. Вот и все.

Три слова. Секрет, о котором знали лишь двое. Он и Артур.

Мэри растерянно наморщила лоб. Возможно, она не поверила ему. Или решила, что ослышалась?

Люди видят то, что ожидают увидеть. Джек держался как человек образованный, и тетя легко поверила в это.

– Я плохо читаю, тетя Мэри. И всегда это делал кое-как. Артур был единственным, кто знал об этом. Он мне помогал.

Мэри с сомнением покачала головой.

– Я не понимаю. Ты ходил в школу. И окончил…

– С грехом пополам, меня чудом оттуда не вышибли, – буркнул Джек, – без Артура я бы не справился. Почему, думаешь, мне пришлось бросить университет?

– Джек… – Мэри недоуменно нахмурилась. – Нам сказали, что ты скверно себя вел. Слишком много пил, ввязался в историю с дурной женщиной… потом эта ужасная выходка со свиньей и… Почему ты качаешь головой?

– Я не хотел ставить вас в неловкое положение.

– Думаешь, нам с твоим дядей не пришлось краснеть?

– Я не мог учиться без помощи Артура, – объяснил Джек. – А он был на год меня младше.

– Но нам сказали…

– Я предпочел, чтобы меня исключили за недостойное поведение, чем за тупость, – тихо проговорил Джек.

– Так ты сделал все это нарочно?

Джек угрюмо кивнул.

– О Боже. – Мэри тяжело опустилась на стул. – Почему ты ничего нам не сказал? Мы наняли бы гувернера.

– Это не помогло бы, – возразил Джек и в ответ на растерянный взгляд тети добавил почти беспомощно: – Буквы плясали. Они дрожали и прыгали на строчках. Я с трудом мог понять, что передо мной «д» или «б», если буквы не были заглавными, но и тогда я…

– Ты не тупой, – резко оборвала его Мэри. Джек посмотрел на нее исподлобья.

– Ты вовсе не глупый, – повторила она. – Если здесь что-то не так, то беда с твоими глазами, а никак не с головой. Я тебя знаю. – Она решительно встала, хотя ноги у нее слегка дрожали, и ласково погладила Джека по щеке. – Я была рядом, когда ты родился, и первой взяла тебя на руки. Я знала наперечет каждую твою ссадину и каждую шишку. Я видела, как сияют твои глаза, Джек, когда ты о чем-то размышляешь. – Она тихо вздохнула. – Каким же умным ты был, если сумел нас всех одурачить!

– Все школьные годы мне помогал Артур. – Джек старался говорить как можно спокойнее. – Я никогда не просил его об этом. Он говорил, что любит меня… – Джек с усилием сглотнул, от нахлынувших воспоминаний к горлу подступил ком, тяжелый, как пушечное ядро. – Он говорил, что ему нравится читать вслух.

– Думаю, ему действительно нравилось. – По щеке Мэри скатилась слеза. – Он боготворил тебя, Джек.

Джек едва подавил рыдания, рвавшиеся из пересохшего горла.

– Я должен был его защитить.

– Солдаты погибают, Джек. И Артур был не единственным. Просто… – Мэри отвернулась, закрыв глаза, но Джек успел увидеть, как лицо ее исказилось от боли. – Просто он был моим сыном. – Она подняла голову и посмотрела Джеку в глаза. – Пожалуйста, милый, я не хочу потерять двоих сыновей.

Она протянула к нему руки, и Джек, зарыдав, прижал ее к себе.

Прежде он не оплакивал Артура. Его переполнял гнев – на французов и на себя самого, в его душе не оставалось места для скорби.

Но теперь горе завладело им целиком. Сколько счастливых мгновений выпало на его долю, и рядом не было Артура, чтобы разделить с ним радость. Сколько важных вех в жизни пришлось ему отметить в одиночестве. И какой яркой могла бы быть судьба Артура, не оборвись она так рано.

Джек оплакивал и свою жизнь, горькие потерянные годы. Бесконечное бегство. Бегство от самого себя. Невыносимая усталость пригибала его к земле. Ему хотелось остановиться. Осесть на одном месте.

Вместе с Грейс.

Он не отпустит ее, не позволит ей исчезнуть. Он пойдет на что угодно, лишь бы обеспечить их будущее. Если Грейс говорит, что не может выйти замуж за герцога Уиндема, значит, к черту герцогство. В конце концов, он еще вправе распоряжаться собственной судьбой.

– Мне нужно позаботиться о гостях, – прошептала Мэри, мягко высвободившись из его рук.

Джек кивнул, вытирая глаза.

– Герцогиня… – «Господи, что еще можно сказать об Августе Кавендиш, кроме…» – Прости, мне очень жаль.

– Она может занять мою спальню, – предложила Мэри.

При других обстоятельствах Джек запретил бы тете уступать свою комнату, но оба они слишком устали. Пожалуй, этот безумный день следовало отнести к тем случаям, когда приходится поступиться гордостью, чтобы облегчить себе жизнь. Джек благодарно кивнул:

– Это очень любезно с твоей стороны.

– Боюсь, речь идет о простом самосохранении.

Джек ласково улыбнулся.

– Тетя Мэри?

Она уже взялась за ручку двери, но остановилась и обернулась.

– Да?

– Мисс Эверсли.

В глазах Мэри мелькнуло мечтательное выражение.

– Да?

– Я люблю ее.

Тетя вспыхнула от удовольствия.

– Я так рада это слышать!

– И она меня любит.

– Как чудесно!

– Да, – прошептал Джек.

Мэри махнула рукой в сторону холла.

– Ты идешь со мной?

Джек понимал, что ему следовало бы вернуться в гостиную, но объяснение отняло у него слишком много сил. Вдобавок ему не хотелось показываться остальным в таком виде – растерянным, бледным, с покрасневшими глазами.

– Ты не против, если я побуду здесь?

– Конечно, оставайся. – Она задумчиво улыбнулась и скрылась за дверью.

Джек снова повернулся к дядиному столу и медленно провел пальцем по гладкому дереву. Тишина кабинета обволакивала, словно уютное теплое одеяло, а Джеку так нужно было хотя бы немного покоя.

Ему предстояла долгая ночь, и он точно знал, что не заснет. Бессмысленно было даже пытаться. При мысли о том, чтобы что-то делать или куда-то идти, его мутило, и меньше всего на свете ему хотелось думать.

Этой ночью Джек хотел одного: просто быть.

Грейс понравилась гостиная в доме Одли. В этой элегантной комнате, отделанной в мягких кремовых и бордовых тонах, стояли два дивана, изящное бюро и несколько уютных кресел для чтения, расставленных по углам. Милые домашние мелочи придавали гостиной особое очарование. Грейс заметила на столе пачку писем, а на диване – забытое рукоделие. Должно быть, миссис Одли отложила вышивание, услышав стук в дверь. На каминной полке выстроились в ряд шесть миниатюр. Грейс подошла ближе, притворившись, что греет руки у огня.

Это все семейство Одли, лет пятнадцать назад, тотчас поняла Грейс. Первым шел портрет дяди Джека, на второй миниатюре Грейс узнала миссис Одли. Потом… Господи, неужели это Джек? Разумеется, кто же еще? Совершенно не изменился! Как ему это удалось? Конечно, на портрете Джек был моложе, но в остальном выглядел как прежде: то же выражение глаз, та же озорная улыбка.

На мгновение у Грейс перехватило дыхание.

На остальных миниатюрах были изображены дети Одли. Два мальчика и девочка. Грейс склонила голову и прочитала про себя коротенькую молитву, увидев портрет младшего ребенка, Артура. Джек его любил.

Возможно, о нем говорил сейчас Джек со своей тетей. Грейс последней входила в гостиную и видела, как Мэри мягко потянула племянника к соседней двери.

Несколько минут спустя появившийся дворецкий объявил, что комнаты для гостей готовы, однако Грейс задержалась возле камина. Ей не хотелось покидать гостиную.

Она и сама не могла бы сказать почему.

– Мисс Эверсли.

Грейс обернулась, перед ней стояла тетя Джека.

– Вы так тихо подошли, миссис Одли, – улыбнулась Грейс. – Я вас не слышала.

– Это портрет Джека, – произнесла миссис Одли, взяв с полки миниатюру.

– Я его узнала.

– Да, он почти не изменился. А это мой сын Эдвард, он живет на соседней улице. Рядом портрет Маргарет. Теперь у нее уже две дочери.

Грейс перевела взгляд на изображение Артура. Миссис Одли тоже смотрела на него.

– Я сочувствую вашей потере, – после долгого молчания сказала Грейс.

Миссис Одли с усилием сглотнула, но глаза ее остались сухими.

– Спасибо. – Повернувшись, она взяла Грейс за руку. – Джек в кабинете своего дяди. Это в дальнем конце коридора, справа. Идите к нему. – Губы Грейс удивленно приоткрылись. – Идите, – с мягкой улыбкой повторила миссис Одли.

Грейс растерянно кивнула, а в следующее мгновение, даже не успев как следует подумать, уже спешила в дальний конец коридора.

К двери в кабинет.

– Джек? – тихо позвала она, робко приоткрыв дверь. Джек сидел в кресле, лицом к окну, но, услышав ее голос, тотчас обернулся и встал.

Грейс тихо проскользнула в комнату, закрыв за собой дверь.

– Твоя тетя сказала…

Она не успела договорить, Джек уже стоял рядом. Он сгреб Грейс в охапку, притиснул спиной к двери и поцеловал в губы. Поцеловал пылко, стремительно и так страстно, что… о Господи… у нее перехватило дыхание.

Потом он отступил, а Грейс не двинулась с места. Она замерла, привалившись спиной к двери, тяжело дыша. Колени у нее подгибались, она едва держалась на ногах и не смогла бы произнести ни слова, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

Никогда прежде она не испытывала такого острого желания.

– Иди спать, Грейс.

– Что?

– Когда ты рядом, искушение слишком велико. – В голосе Джека звучала усталость, сдерживаемая страсть и многое, что невозможно было высказать словами.

Грейс потянулась к нему, не в силах справиться с собой.

– Не в этом доме, – покачал головой Джек, хотя глаза его потемнели от желания. – Иди, – хрипло прошептал он. – Пожалуйста.

И Грейс ушла. Она взбежала по лестнице на второй этаж, нашла свою спальню и забралась в постель.

Всю ночь она пролежала без сна, то дрожа как в лихорадке, то плавясь от жара.

Глава 21

– Не можете уснуть?

Джек, сидевший у окна в дядином кабинете, поднял глаза. В дверях стоял Томас.

– Да.

Уиндем вошел в комнату.

– Я тоже.

Джек поднял вверх взятую с полки бутылку бренди. Должно быть, бутылка оставалась нетронутой со дня дядиной смерти, однако на толстом стекле не было ни пылинки. Тетя Мэри всегда считалась безупречной хозяйкой.

– Попробуйте, – предложил Джек. – Бренди по-настоящему хорош. Думаю, дядя берег его для особых случаев. – Он моргнул, глядя на этикетку, и добавил: – Хотя, полагаю, не для таких, как этот.

Он жестом указал на хрустальные бокалы, стоявшие в шкафчике у окна, и подождал, пока Томас возьмет себе один. Поставив бокал на низенький столик, герцог уселся в ближайшее кресло с высокой спинкой. Джек наклонился и щедро плеснул ему бренди.

Томас сделал глоток и прищурился, глядя в окно.

– Скоро начнет светать.

Джек кивнул. Небо еще не порозовело, но в воздухе уже разливалось нежное, бледно-серебристое сияние утра.

– Кто-нибудь проснулся?

– Насколько мне известно, нет.

Они немного помолчали. Джек прикончил бренди и снова потянулся за бутылкой, но, плеснув несколько капель на дно бокала, вдруг понял, что на самом деле больше не хочет пить.

– У вас когда-нибудь бывает ощущение, что вас выставили на всеобщее обозрение? – спросил он, подняв глаза на Томаса.

Герцог невозмутимо пожал плечами:

– Постоянно.

– Как вы это выдерживаете?

– Мне не знакома иная жизнь.

Джек с досадой потер лоб. У него раскалывалась голова. Казалось, этому не будет конца.

– Похоже, день предстоит отвратительный.

Томас кивнул.

Джек закрыл глаза. Он легко мог представить себе сцену в церкви. Герцогиня непременно захочет первой прочитать приходскую книгу, а Кроуленд будет маячить у нее за спиной и заглядывать через плечо, готовясь продать свою дочь тому, кто предложит лучшую цену. Возможно, тетя Мэри тоже поедет в Магуайрсбридж. И леди Амелия… Едва ли стоит ее за это осуждать, она вправе знать, что ее ожидает. Положение ее так же шатко, а будущее расплывчато, как у остальных.

Единственный человек, которому не обязательно ехать в Магуайрсбридж, – это Грейс.

Но именно ее, ее одну Джек хотел бы видеть рядом.

– Чувствую, в церкви нас ждет настоящий спектакль, вот дьявольщина, – проворчал Джек.

– Это верно.

Они опять замолкли, погрузившись каждый в свои мысли, и вдруг одновременно подняли головы и, не сговариваясь, посмотрели в окно.

В следующий миг их взгляды встретились, и Джек почувствовал, как губы сами собой растянулись в улыбке.

– А почему бы и нет?

– Пока остальные…

– Прямо сейчас, – кивнул Джек. Дело касалось лишь его и Томаса. Никому другому не было места за столом.

Томас поднялся.

– Показывайте дорогу.

Джек встал и направился к двери. Томас последовал за ним. Оба уже сидели верхом, вдыхая густой ночной воздух, когда Джеку вдруг пришло в голову, что они с Томасом кузены…

И впервые при мысли об этом у него стало тепло на душе.

Утро уже давно наступило, когда всадники достигли церкви. Джек был здесь прежде несколько раз, навещая семью матери, и древние каменные стены показались ему родными и знакомыми. Небольшое серое здание выглядело довольно скромно. Джеку всегда казалось, что именно таким и должен быть храм Божий.

– Непохоже, что там кто-то есть, – с сомнением заметил Томас. Если его и разочаровала простота архитектуры церкви, то он ничем этого не показал.

– Приходские книги скорее всего в пасторском доме, – отозвался Джек.

Томас кивнул в ответ.

Мужчины спешились, привязали лошадей к коновязи и направились к дому викария. Им пришлось постучать несколько раз, прежде чем за дверью послышались шаги.

Наконец дверь отворилась, и на пороге показалась женщина средних лет, должно быть, экономка.

– Доброе утро, мэм, – заговорил Джек, отвесив вежливый поклон. – Я Джек Одли, а это…

– Томас Кавендиш, – перебил его Томас, коротко кивнув в знак приветствия.

Джек хмуро покосился на него, что не укрылось бы от глаз экономки, не будь она так рассержена неожиданным вторжением незнакомцев.

– Мы бы хотели взглянуть на приходские книги, – объяснил Джек.

Несколько долгих мгновений женщина угрюмо разглядывала непрошеных гостей, а затем неохотно кивнула.

– Книги в задней комнате, – объявила она. – В кабинете викария.

– Э-э… а сам викарий дома? – спросил Джек, слегка запнувшись, когда локоть Томаса уткнулся ему в ребра.

– Сейчас у нас нет викария, – проворчала экономка. – Его место свободно. – Она подошла к потрепанному дивану напротив камина и уселась. – Нам вскоре должны прислать нового. А пока каждое воскресенье из Эннискиллена приезжает священник читать проповедь.

Взяв со стола тарелку с ломтем хлеба, экономка равнодушно повернулась спиной к посетителям.

Джек с Томасом переглянулись.

Похоже, это было приглашение войти.

Что они и сделали.

Кабинет викария оказался просторнее, чем ожидал Джек; в остальных комнатах пасторского дома царила теснота. Одно окно здесь выходило на север, а два других, расположенных по обеим сторонам от камина, – на запад. В небольшом очаге ровно горело пламя, и Джек подошел ближе, протянув руки к огню.

– Вы знаете, как выглядят метрические книги? – поинтересовался Томас.

Джек покачал головой. Он нетерпеливо сжал и разжал кулаки, потом напряг мышцы ног, привстал на носках и снова опустился. Его тело ныло от напряжения, но попытки сохранять неподвижность приводили лишь к тому, что пальцы начинали отбивать на бедре бешеную барабанную дробь. Ему хотелось выскочить вон из кожи. Хотелось…

– Может, это то, что нам нужно?

Джек обернулся. Томас держал в руках большую книгу в коричневом кожаном переплете, потертом и выцветшем от времени.

– Итак? – Голос Томаса звучал ровно, но пальцы дрожали, и Джек заметил, как судорожно дернулся его кадык.

– Посмотрите сами, – предложил Джек. Ему больше не хотелось притворяться. Стоять и делать вид, что читает. Ему невыносимо было даже думать об этом.

Томас потрясенно уставился на него.

– Вы не хотите взглянуть вместе со мной?

– Я вам доверяю. – Джек сказал правду. Он безоговорочно доверял Томасу, тот бы не солгал.

– Нет, – качнул головой Томас, – я не стану смотреть без вас.

Джек чуть помедлил, затем шагнул к столу, бормоча про себя проклятия.

– Вы чересчур благородны, черт побери, – проворчал он. Томас пробормотал в ответ что-то неразборчивое и, положив книгу на стол, раскрыл ее в самом начале.

Джек посмотрел на страницы. Строчки прыгали перед глазами, расплываясь в уродливые кляксы. Он украдкой покосился на Томаса, но тот внимательно изучал записи, глаза его перебегали с одной строчки на другую, пальцы нетерпеливо перелистывали страницы.

И вдруг движения его замедлились.

Джек стиснул зубы, пытаясь разобрать записи. Иногда ему удавалось различить заглавные буквы и цифры, но почти всегда они оказывались совсем не там, где должны были, и выглядели вовсе не так, как он думал.

Вот идиотство. За столько лет он должен был привыкнуть к этим проклятым закорючкам, но все осталось как прежде.

– Вы знаете, в каком месяце поженились ваши родители? – спросил Томас.

– Нет.

– Но приход не так уж велик. Сколько браков заключается здесь за год?

Джек следил за пальцами Томаса. Они скользили по строчкам, дошли до края страницы, перелистнули ее… и остановились.

Джек посмотрел на Томаса.

Тот сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо его походило на застывшую маску. Достаточно было одного взгляда на это помертвевшее лицо, чтобы угадать ответ.

– О Боже! – Джеку хотелось зарыдать. Он ожидал подобного исхода и все же надеялся… молился про себя…

Что его родители не были женаты или что доказательства потеряны. Что все окажется неправдой, потому что вышла ошибка. Это немыслимо. Такого не могло случиться. Только не с ним.

И вот он стоит в кабинете викария и притворяется, что читает приходскую книгу. Проклятие! Как могло кому-то прийти в голову, что из него получится герцог?

Договоры?

Да, это будет чертовски забавно.

Арендаторы?

Ему бы стоило нанять надежного управляющего, да вот беда, он не в силах проверить, не обкрадывают ли его.

Зато – у Джека вырвался безумный смех – документы можно будет скреплять печатью. Одному Богу известно, сколько ему теперь потребуется времени, чтобы научиться выводить свою новую подпись, не потея над каждой буквой.

Написание имени Джон Кавендиш-Одли отнимало, казалось, целые годы. Неудивительно, что Джеку захотелось поскорее укоротить его, опустив отцовскую фамилию.

Он крепко зажмурился и закрыл лицо ладонями. Неужели все это происходит в действительности? В душе он знал правду и все же пытался убедить себя, что это лишь кошмарный сон.

Должно быть, он сошел с ума.

Судорога сдавила ему горло, стало трудно дышать.

– Кто такой Филипп? – неожиданно спросил Томас.

– Что?

– Филипп Гэлбрейт. Он был свидетелем.

Джек отнял руки от лица и посмотрел в книгу, на дрожащие закорючки, обозначавшие, вероятно, имя его дяди.

– Брат моей матери.

– Он еще жив?

– Не знаю. Пять лет назад был жив, насколько мне известно. – Мысли Джека лихорадочно заметались. Почему Томас спрашивает о Филиппе? А если его нет в живых, что тогда? Ведь доказательство здесь, в приходской книге.

В книге…

Джек посмотрел на испещренные записями страницы. Губы его приоткрылись, глаза мстительно вспыхнули. Перед ним был враг. Воплощение зла.

Грейс сказала, что не выйдет за него замуж, если он станет герцогом Уиндемом.

Томас не раз упоминал о горах бумаг, которые его ожидают…

Если он превратится в герцога Уиндема.

Но все решала одна лишь эта книга. Одна жалкая страница.

Не будет ее, и незадачливый герцог навсегда останется Джеком Одли. Тогда все разом решится.

– Вырвите ее, – прошептал Джек.

– Что вы сказали?

– Вырвите страницу.

– Вы сошли с ума?

Джек покачал головой:

– Настоящий герцог – вы.

Томас посмотрел на раскрытую книгу.

– Нет, – тихо произнес он, – уже нет.

– Но вы, как никто другой, достойны титула, в вас есть все, чем должен обладать истинный герцог.

– Замолчите…

– Послушайте меня, – взмолился Джек. – Вы подлинный герцог по рождению и по воспитанию. Я могу лишь разрушить все, что вам так дорого. Понимаете? Я не справлюсь, мне это не под силу.

Но Томас лишь непреклонно покачал головой.

– Возможно, меня и готовили с детства к герцогскому званию, но титул принадлежит вам по праву первородства. Я не могу его отнять.

– Я не хочу его! – воскликнул Джек.

– Вы не вправе принимать или отвергать титул, – бесстрастным тоном произнес Томас. – Ну как вы не понимаете? Это не собственность. Титул дается свыше, это неотъемлемая часть вас самого.

– О, ради всего святого! – раздраженно огрызнулся Джек. Он запустил пальцы в волосы, сжал кулаки и с силой дернул, словно пытаясь вырвать пряди с корнем. – Я вручаю его вам. На серебряном блюде, черт побери. Вы останетесь герцогом, а я исчезну. Буду служить вам на Гебридских островах. Где угодно. Только уничтожьте эту проклятую страницу.

– Если вы не хотели стать герцогом, то почему просто не сказали, что ваши родители не состояли в браке? – сурово возразил Томас. – Я спрашивал, были ли они женаты. Вы могли ответить «нет».

– Я не знал, что являюсь наследником, когда вы выясняли законность моего происхождения, – выпалил Джек, чувствуя, как рот наполняется горечью. Он в отчаянии уставился на Томаса, пытаясь проникнуть в его мысли.

Как можно быть таким честным и благородным? Любой другой не задумываясь разорвал бы в клочки ненавистную страницу. Но только не Томас Кавендиш. В нем слишком сильно чувство долга. Он всегда поступает правильно. Не хорошо, а правильно.

Чертов дурак!

Томас стоял и смотрел на книгу, а Джеку хотелось броситься на стену и завыть от бессилия и ярости. Его сотрясала дрожь, сердце бешено колотилось в груди, и…

Что это за звук?

– Вы слышите шум? – взволнованно прошептал Джек. Лошади.

– Они уже здесь! – глухо произнес Томас.

Джек затаил дыхание. В окно он увидел приближающуюся карету.

Слишком поздно.

Он обернулся к Томасу.

Тот не отрываясь смотрел на книгу.

– Я не могу этого сделать, – прошептал он.

Джек действовал безотчетно. Оттолкнув Томаса, он схватил приходскую книгу и вырвал страницу. Томас вцепился в него, пытаясь отнять листок, но Джек вывернулся из его рук и подскочил к камину.

– Джек, нет! – крикнул Томас, повиснув у него на плече, однако Джек оказался проворнее. Он успел швырнуть бумагу в огонь.

Борьба тотчас прекратилась, Джек с Томасом завороженно застыли, глядя, как скручивается и чернеет желтоватый листок.

– Господь всемогущий, – прошептал Томас. – Что вы наделали?

Джек помолчал, не в силах отвести взгляд от пламени.

– Я спас всех нас.

Грейс не ждала, что ее пригласят ехать в церковь, в Магуайрсбридж. Мисс Эверсли хоть и была вовлечена в дело о наследовании герцогства Уиндем, не принадлежала к семье Кавендишей. А с недавних пор она даже не состояла в услужении у Августы Кавендиш.

Когда старая герцогиня обнаружила, что Джек с Томасом отправились в церковь без нее, она пришла в бешенство. Ей потребовалась всего минута, чтобы обуздать гнев, но эта минута показалась Грейс вечностью, зрелище было поистине ужасным. Даже компаньонке не приходилось видеть госпожу в такой ярости.

Поэтому когда настало время отправляться в путь, Амелия отказалась ехать без Грейс.

– Не оставляй меня одну с этой женщиной, – прошипела она на ухо подруге.

– Но ты будешь не одна, – попыталась возразить Грейс. Лорд Кроуленд намеревался сопровождать дочь, да и миссис Одли рассчитывала занять место в карете.

– Пожалуйста, Грейс, – взмолилась Амелия. Тетю Джека она почти не знала, а сидеть рядом с отцом была не в силах. Только не этим утром.

Гневная вспышка герцогини хоть и не была неожиданностью, прибавила Амелии решимости. Она потянула Грейс за собой, схватив за руку так сильно, что едва не раздавила ей пальцы.

– Ох, поступайте, как вам заблагорассудится, – отрывисто бросила герцогиня. – Но если через три минуты вы не сядете в экипаж, я уеду без вас.

Вот как получилось, что Амелии, Грейс и Мэри Одли пришлось втиснуться втроем на одно сиденье кареты, в то время как герцогиня и лорд Кроуленд расположились напротив.

Дорога в Магуайрсбридж показалась Грейс бесконечно долгой. Все отвернулись к окнам, а Грейс, зажатая посередине, вынуждена была сидеть, уставившись прямо перед собой, на стенку кареты между головами лорда Кроуленда и герцогини.

Примерно каждые десять минут герцогиня поворачивалась к Мэри и спрашивала, долго ли еще ехать. Миссис Одли отвечала всякий раз с неизменной почтительностью и терпением, пока наконец, ко всеобщему облегчению, не объявила:

– Вот мы и приехали.

Герцогиня первой соскочила с подножки, лорд Кроуленд бросился следом за ней, волоча дочь за руку. Мэри Одли торопливо присоединилась к процессии, оставив Грейс одну. Что ж, этого и следовало ожидать, вздохнула она.

Когда Грейс подошла к пасторскому дому, остальные уже успели войти внутрь и устремились к двери в заднее помещение, где, по всей видимости, следовало искать Джека с Томасом и заветную приходскую книгу.

Посередине прихожей, разинув рот от удивления, стояла какая-то женщина. Чашка в ее руках ходила ходуном, так что чай расплескивался на блюдце.

– Добрый день, – с мимолетной улыбкой поздоровалась Грейс.

– Где книга? – послышался зычный окрик герцогини почти одновременно с оглушительным грохотом распахнувшейся двери. – Как вы посмели уехать без меня? Где она? Я желаю видеть приходскую книгу!

Грейс поспешно пересекла прихожую, но остановилась на пороге кабинета викария. Остальные толпились у входа, и разглядеть, что происходит внутри, было невозможно. И тогда Грейс совершила поступок, которого никак от себя не ожидала.

Она пустила в ход локти, прорываясь вперед.

Грейс любила Джека и была полна решимости. Что бы ни принес ему этот день, она будет рядом. Джек не останется один. Она этого не допустит.

Грейс протиснулась в комнату, когда герцогиня издала громкий вопль:

– Что вы нашли?

С трудом удержавшись на ногах, Грейс подняла голову и огляделась.

Джек стоял у камина.

Выглядел он ужасно, будто оживший мертвец.

Губы Грейс беззвучно шевельнулись, шепча его имя. Она вдруг поняла, что не в силах произнести ни слова, у нее пропал голос. Никогда прежде она не видела Джека таким. Его лицо посерело, пальцы дрожали. «Господи, неужели никто этого не видит?» – хотелось крикнуть ей.

Она повернулась к Томасу. Он должен был что-то сделать, что-то сказать.

Но Томас неподвижно смотрел на Джека. Как и все остальные. Никто не осмеливался заговорить. Боже, почему они все молчат?

– Он Уиндем, – произнес наконец Джек. – Как ему и пристало.

Грейс впору было запрыгать от радости, но в голове ее билась одна мысль: «Я ему не верю».

Он лгал. Его выдавал голос… выдавало лицо. Герцогиня повернулась к Томасу:

– Это правда?

Томас не ответил.

Старуха издала глухое рычание, страшный вопль разочарования и боли.

– Это… правда? – прохрипела она, вцепившись Томасу в плечо.

Томас молчал.

– Брачной записи не существует, – отрывисто бросил Джек.

Грейс хотелось заплакать. Джек лгал! Это было так очевидно… и ей, и всем остальным. В его голосе слышалось отчаяние и страх, и еще… О Господи! Неужели Джек сделал это ради нее? Неужели из любви к ней он пытается отказаться от права первородства?

– Томас – истинный герцог, – настойчиво повторил Джек, его безумный взгляд метался от одного лица к другому. – Почему вы не слушаете? Почему никто меня не слушает?

Но ответом ему было молчание.

И вдруг раздался тихий, ровный голос Томаса:

– Он лжет.

У Грейс вырвалось сдавленное рыдание. Она отвернулась, не в силах смотреть на искаженное отчаянием лицо Джека.

– Нет! – воскликнул он. – Я говорю вам…

– О, ради всего святого! – выкрикнул Томас. – Вы думаете, никто не выведет вас на чистую воду? Найдутся свидетели. Неужели вы и впрямь верите, что бывают свадьбы без свидетелей? Побойтесь Бога, вам не удастся переписать заново прошлое. – Грейс в страхе зажмурилась. – Или сжечь, – зловеще добавил Томас. – Как вы поступили с записью.

«О, Джек! – ужаснулась про себя Грейс. – Что ты наделал?»

– Он вырвал страницу из книги, – объявил Томас, – и бросил ее в огонь.

Грейс открыла глаза, она должна была увидеть сожженную страницу. Но в очаге под ровным оранжевым пламенем чернела лишь горсточка золы.

– Титул принадлежит вам, – заключил Томас, повернувшись к Джеку. Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом Томас поклонился.

Джек побледнел и зашатался.

Томас перевел взгляд на собравшихся.

– Я… – Он прочистил горло и продолжил со спокойным достоинством в голосе: – Я мистер Кавендиш, и я желаю вам всем доброго дня.

Высоко вскинув голову, он направился к выходу и скрылся за дверью. Поначалу никто не решался заговорить. И вдруг лорд Кроуленд с почти гротескной торжественностью повернулся к Джеку и отвесил поклон.

– Ваша светлость, – прошептал он.

– Нет! – Джек решительно покачал головой и обратился к герцогине: – Вы не должны этого допустить. Томасу куда больше подходит роль герцога.

– Совершенно верно, – поддакнул лорд Кроуленд, не обращая внимания на смятение Джека. – Но вы быстро освоитесь, научитесь.

И тут Джек не смог удержаться от смеха. Слишком уж нелепо, карикатурно выглядела вся сцена. Боже праведный, если он и был к чему-то непригоден в этой жизни, так это к учению!

– О, вы не представляете, о чем говорите. – Он взглянул на герцогиню. Его отчаяние и гнев внезапно сменились горечью. Теперь в его голосе звучала обреченность и… злая насмешка. – Вы и понятия не имеете, что натворили.

– Я восстановила тебя в правах, теперь ты занял надлежащее место, – резко возразила герцогиня. – Это мой долг перед сыном.

Джек отвернулся, не желая видеть старуху. Рядом у двери стояла Грейс. Она казалась потрясенной и испуганной, но при виде ее Джек вдруг почувствовал, как весь его разрушенный, исковерканный мир медленно собирается из осколков в единое целое.

Грейс любила его. Джек не знал, чем заслужил это счастье, но только последний болван мог усомниться в ее чувствах. В ее глазах он увидел любовь и надежду. Увидел будущее, сияющее, как золотые лучи рассвета.

Всю свою жизнь Джек бежал. Бежал от самого себя, от собственных ошибок. Его охватывало отчаяние при мысли о том, что никто никогда не сможет узнать его по-настоящему, что он сам лишил себя шанса найти место в этом мире.

Джек улыбнулся. Теперь он знал, ради чего стоит жить. Он наконец обрел себя.

Джек заметил Грейс сразу, как только она вошла в комнату, но не смог приблизиться к ней. В ту минуту он отчаянно пытался сделать все возможное, чтобы герцогство досталось тому, кто его действительно заслуживал, – Томасу.

Однако в этом он, похоже, не преуспел.

Но теперь ему предстояло нечто куда более важное, и здесь он не намерен был отступать.

– Грейс. – Он шагнул вперед и взял ее за руки.

– Какого черта ты делаешь?! – рявкнула герцогиня.

Джек опустился на одно колено.

– Выходи за меня замуж, – сказал он, сжав пальцы Грейс. – Будь моей женой, будь моей… – Он рассмеялся, до того комичной показалась ему фраза, которую он готовился произнести. – Будь моей герцогиней. – Джек улыбнулся, глядя в глаза Грейс. – Я понимаю, что прошу слишком многого.

– Прекрати, – прошипела герцогиня. – Ты не можешь на ней жениться.

– Джек, – прошептала Грейс. Ее губы дрожали, и Джек понял, что она колеблется.

Он должен был убедить ее, найти нужные слова.

– Впервые в жизни, – с жаром произнес он, – позволь себе быть счастливой.

– Довольно! – проревел Кроуленд. Вцепившись в руку Джека, он попытался поднять его на ноги, но тот не двинулся с места. Джек готов был простоять целую вечность на одном колене, если понадобится.

– Будь моей женой, Грейс, – прошептал он.

– Ты женишься на Амелии! – яростно выпалил Кроуленд.

Джек, казалось, его не слышал. Он не сводил взгляда с лица Грейс.

– Выходи за меня.

– Джек… – растерянно повторила она, и Джек тотчас угадал, какие мысли проносятся у нее в голове. Грейс мучительно подбирала слова, чтобы извиниться, заговорить о его долге и о своем положении.

– Выходи за меня, – выпалил он, прежде чем она успела продолжить.

– Это недопустимо, – холодно отрезала герцогиня. – Она совершенно неподходящая партия.

Джек нежно поднес к губам руки Грейс.

– Я не женюсь ни на ком другом.

– Она тебе не пара!

Джек повернулся и окинул бабушку ледяным взглядом. Он вдруг почувствовал себя настоящим герцогом. Это было почти забавно.

– Вы хотите, чтобы я произвел на свет наследника?

Герцогиня поджала губы, став похожей на сушеную рыбу.

– Я принимаю это как «да», – объявил Джек. – Значит, Грейс придется выйти за меня замуж. – Он невозмутимо пожал плечами. – Это единственный способ обзавестись законным наследником.

Грейс смущенно опустила глаза, уголки ее губ дрогнули. Она боролась с собой, мысленно твердила «нет». Но она любила Джека. А он знал об этом и не собирался позволить ей отречься от своей любви.

– Грейс… – Джек нахмурился и тотчас рассмеялся. – Черт возьми, как твое второе имя?

– Катриона, – прошептала она.

– Грейс Катриона Эверсли, – громко и уверенно произнес Джек, – я люблю тебя. Я люблю тебя всем сердцем и клянусь перед Богом и собравшимися здесь… – он обвел глазами комнату и заметил в дверях экономку викария, стоявшую с изумленно открытым ртом, – включая… вот дьявол… – пробормотал он. – Как вас зовут?

– Миссис Бродмаус, – отозвалась экономка, глядя на него во все глаза.

Джек откашлялся, прочищая горло. Привычная веселость начинала понемногу возвращаться к нему. Впервые за долгое время Джек снова почувствовал себя самим собой. Проклятый титул пригибал его к земле, как тяжкая ноша, но Джек знал, что, если Грейс будет рядом, ему нипочем любые испытания.

– Я клянусь тебе, – продолжил он, – перед миссис Бродмаус…

– Перестань! – завизжала герцогиня, вцепившись в руку Джека. – Встань немедленно!

Джек посмотрел на Грейс и улыбнулся:

– Чертовски трудно делать предложение, когда тебя осаждают со всех сторон.

Грейс улыбнулась в ответ, хотя в глазах у нее стояли слезы.

– Вы должны жениться на моей дочери! – прорычал лорд Кроуленд.

И тут из-за его плеча показалась голова Амелии.

– Я за него не выйду, – будничным тоном объявила она и улыбнулась, скосив глаза на Джека.

Герцогиня застыла с открытым ртом.

– Вы отказываетесь от моего внука?! – возмущенно прошипела она.

– От этого внука, – уточнила Амелия.

Джек на мгновение оторвал взгляд от Грейс и одобрительно улыбнулся Амелии. Та улыбнулась в ответ, выразительно кивнув в сторону Грейс. Она явно предлагала Джеку вернуться к предложению руки и сердца.

– Грейс, – вновь заговорил Джек, нежно сжимая пальцы девушки. – У меня начинает болеть колено.

Грейс тихонько хихикнула.

– Скажи «да», Грейс, – подсказала Амелия.

– Послушай Амелию, – добавил Джек.

– Какого черта мне теперь с тобой делать? – взвыл лорд Кроуленд, сверля глазами дочь, но Амелия и бровью не повела.

– Я люблю тебя, Грейс, – сказал Джек.

Грейс улыбнулась, и Джеку показалось, будто унылый кабинет викария вдруг озарился золотым сиянием солнца. И тогда Грейс заговорила. Она бесстрашно сказала это при всех:

– И я люблю тебя.

Джека затопило ощущение невыразимого счастья.

– Грейс Катриона Эверсли, – торжественно произнес он, – ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – прошептала Грейс. – Да.

Джек поднялся на ноги.

– А теперь я собираюсь ее поцеловать, – объявил он. И сделал это. На глазах у герцогини, Амелии, лорда Кроуленда, тети Мэри и даже миссис Бродмаус.

Джек поцеловал Грейс. Он целовал ее, когда взбешенная герцогиня покидала пасторский дом и когда лорд Кроуленд тащил Амелию прочь, бормоча что-то об излишней чувствительности. Он целовал и целовал ее, и продолжал бы целовать, если бы вдруг не обнаружил, что миссис Бродмаус все еще стоит в дверях, с умилением разглядывая влюбленную пару.

Джек улыбнулся ей:

– Мы хотели бы остаться наедине, если вы не против.

Экономка вздохнула и отвернулась, но прежде чем она закрыла за собой дверь, из коридора донеслось:

– Обожаю любовные истории!

Эпилог

Моя дорогая Амелия!

Неужели в последний раз я писала тебе всего три недели назад? Новостей так много, что кажется, прошло не меньше года.

Дети все растут. Артур обожает учиться, он страшно любознательный. Джек делает вид, что напуган, но на самом деле он в восторге. В начале недели мы побывали в «Счастливом зайце», чтобы обсудить проведение деревенской ярмарки с Гарри Глэддишем, и Джек без конца жаловался, как трудно найти нового гувернера взамен прежнего, которого Артур вконец замучил.

Но Гарри не дал себя одурачить. Было ясно, что Джек раздувается от гордости.

Мы с удовольствием…

– Мама!

Грейс подняла глаза от письма. Ее третий ребенок (и единственная дочь) стоял в дверях с обиженным видом.

– Что случилось, Мэри?

– Джон…

– Всего лишь проходил мимо, – вмешался Джон и, проехавшись по гладко отполированному полу, остановился рядом с сестрой.

– Джон! – взвыла Мэри.

Джон посмотрел на мать с выражением полнейшей невинности:

– Я только прикоснулся к ней.

Грейс с трудом поборола желание закрыть глаза и застонать. Джону едва исполнилось десять, но отцовским смертоносным обаянием он был наделен в полной мере.

– Мама, – начала Мэри, – я шла в оранжерею, когда…

– Мэри хочет сказать, – оборвал ее Джон, – что я как раз шел в оранжерею, когда она врезалась в меня и…

– Нет! – возмутилась Мэри. – Я вовсе не это хотела сказать. – Она с огорченным видом повернулась к матери.

– Мама!

– Джон, позволь сестре договорить, – почти машинально осадила сына Грейс. Эту фразу ей приходилось твердить изо дня в день.

Джон улыбнулся. Эта умильная улыбка тронула бы даже самое черствое сердце. «Боже милостивый! – подумала Грейс. – Скоро придется палкой отгонять от него девочек».

– Мама, – сказал он в точности тем же тоном, к которому прибегал Джек, когда пытался избежать неприятного положения. – Я и не думал перебивать ее.

– Но ты только что это сделал! – огрызнулась Мэри.

Джон воздел руки, будто желая сказать: «Бедная глупышка». Грейс повернулась к дочери, постаравшись принять сочувственный вид.

– Так что ты говорила, Мэри?

– Он запустил апельсином в мою нотную тетрадь!

Грейс повернулась к сыну:

– Джон, это…

– Нет, – поспешил заверить ее Джон.

Грейс с подозрением покосилась на сына. Джон выпалил ответ прежде, чем она успела закончить фразу. Впрочем, едва ли стоило к этому придираться. Вопрос «Джон, это правда?» она повторяла каждый божий день.

– Мама, – зеленые глаза Джона смотрели серьезно и строго, – клянусь честью, я не швырял апельсином…

– Ты врешь! – гневно вскричала Мэри.

– Она раздавила апельсин.

– После того как ты бросил его мне под ноги!

И тут послышался новый голос:

– Грейс!

Грейс радостно заулыбалась. Пусть теперь Джек разбирается с детьми. Джек протиснулся в дверь и, обойдя детей, направился к столу.

– Ты нужна мне, чтобы…

– Джек! – перебила его жена.

Джек недоуменно посмотрел на нее и оглянулся.

– Что я сделал не так?

Грейс кивнула в сторону детей.

– Ты их не заметил?

Он насмешливо улыбнулся. Той самой роковой улыбкой, которую чуть раньше пытался опробовать на матери Джон.

– Разумеется, заметил. Неужели ты не видела, как я их обошел? – Он обернулся к детям: – Разве мы не учили вас, что невежливо стоять в дверях, загораживая проход?

Грейс порадовалась про себя, что сама не была в оранжерее, а не то непременно запустила бы в мужа апельсином. В последнее время ей нередко приходило в голову, что неплохо бы иметь что-нибудь подходящее в ящике стола – россыпь небольших круглых предметов, которыми легко швыряться.

– Джек, – обратилась она к мужу, демонстрируя (по крайней мере так она надеялась) поразительное терпение, – будь любезен, разреши, пожалуйста, их спор.

Джек легкомысленно пожал плечами:

– Они сами его уладят.

– Джек, – вздохнула Грейс.

– Не твоя вина, что ты росла единственным ребенком в семье, – усмехнулся Джек. – Тебе не приходилось участвовать во внутрисемейных перепалках, и у тебя нет опыта. Поверь мне, все в конце концов образуется. Готов поспорить, нам удастся вырастить всех четверых так, чтобы по крайней мере пятнадцать конечностей остались в целости и сохранности.

Грейс смерила его уничтожающим взглядом.

– А вот твоим конечностям, напротив, угрожает большая опасн…

– Дети! – перебил ее Джек. – Слушайте маму.

– Она ничего не говорила, – заметил Джон.

– Ладно. – Джек на мгновение нахмурился. – Джон, оставь сестру в покое. Мэри, в следующий раз не наступай на апельсин.

– Но…

– Все, с этим мы покончили, – объявил Джек, и, как ни странно, дети мгновенно разбежались. – Ну вот, все оказалось совсем несложно. У меня здесь для тебя кое-какие бумаги. – Грейс тотчас отложила письмо и взяла документы из рук мужа. – Они пришли сегодня вечером от моего поверенного, – объяснил Джек.

Грейс пробежала глазами первый абзац.

– Это насчет того дома в Линкольншире? Усадьба Эннигсли?

– Да, этого послания я и ждал, – подтвердил Джек.

Грейс кивнула и внимательнее вчиталась в строки письма. За двенадцать лет супружества в жизни Джека и Грейс установился определенный порядок. Джек вел все дела, лично встречаясь с людьми, а если требовалось разобрать корреспонденцию, жена зачитывала ему документы вслух.

Джеку потребовался год, чтобы освоиться с новой ролью и научиться управлять огромными владениями Уиндема, но в конечном счете, как ни забавно, из него вышел великолепный герцог. Острый как бритва ум и природная рассудительность помогали ему находить верные решения. Грейс не могла поверить, что Джек никогда не учился управлять землями. Арендаторы его обожали, слуги боготворили (особенно после того, как герцогиню выслали на окраину герцогства), весь лондонский свет лежал у его ног. Конечно, во многом помогло то, что Томас признал Джека истинным наследником титула, но Грейс подозревала, что обаяние и ум нового герцога Уиндема сыграли здесь не последнюю роль.

И единственное, что никак не давалось Джеку, – это чтение.

Поначалу Грейс отказывалась этому верить. Она думала, что Джек просто убедил себя в том, что не способен в полной мере овладеть грамотой, и всему виной плохие учителя. Как могли допустить в школе подобную небрежность? Как такой умный и образованный человек, как Джек, мог остаться неграмотным?

И Грейс решила заниматься с мужем сама. Она старалась изо всех сил, а Джек покорно подчинялся. Позднее, вспоминая эти попытки, Грейс не могла поверить, что муж проявил поразительное терпение и ни разу не взорвался. Наверное, таким необычным способом он выражал ей свою любовь – играл роль ученика. Хотя лукавая усмешка не сходила с его губ.

Но в конце концов Грейс сдалась. Она так и не поняла, что имел в виду Джек, когда говорил о буквах, «пляшущих» перед глазами, но сразу и безоговорочно поверила, что вид печатного текста вызывает у него одну лишь головную боль.

– Все в полном порядке, – заключила Грейс, вручая Джеку бумаги. Он обсуждал с ней этот договор неделю назад, уже успев вынести все решения. Джек всегда так поступал, чтобы Грейс знала, чего ожидать в последующем письме.

– Пишешь Амелии? – улыбнулся Джек. Грейс кивнула.

– Еще не решила, стоит ли ей рассказывать о скандальной выходке Джона с церковной колокольней.

– Расскажи. Они здорово повеселятся.

– Но они решат, что наш сын – отъявленный хулиган.

– Так он и есть хулиган.

Грейс почувствовала себя задетой.

– Знаю. И все же он очень милый.

Джек рассмеялся, поцеловав жену в лоб.

– Вылитый я.

– Знаю.

– Ну-ну, не отчаивайся, все не так уж безнадежно. – Джек улыбнулся своей неподражаемой, поистине дьявольской улыбкой. Этот прием всегда действовал на Грейс безотказно, и он об этом знал. – Все будет хорошо, вот увидишь. Я тоже был в детстве оболтусом, а посмотри на меня теперь.

– Вот именно, – вздохнула Грейс. – Если Джон начнет грабить экипажи, я этого не переживу.

Джек усмехнулся в ответ:

– Передавай привет Амелии.

Грейс хотела сказать: «Передам», – но Джек уже исчез. Она взяла в руки перо, обмакнула его в чернильницу и задумалась, вспоминая, о чем собиралась написать.

Мы с удовольствием увиделись с Томасом. Он совершал свое ежегодное «паломничество» к старой герцогине. Мне грустно об этом думать, но годы ее нисколько не смягчили. Она по-прежнему бодра и здорова. Подозреваю, старушка нас всех переживет.

Грейс покачала головой. Она навещала герцогиню, жившую в полумиле от замка, но только лишь раз в месяц. Джек говорил, что ей вовсе не обязательно это делать, однако Грейс жалела старуху и, несмотря ни на что, хранила ей преданность. Вдобавок она испытывала искреннюю симпатию и сочувствие к женщине, сменившей ее на службе у герцогини. Ни одной служанке еще не платили так щедро. По настоянию Грейс, новая компаньонка получала двойное жалованье. Кроме того, после окончания службы ей был обещан небольшой домик, тот самый, что много лет назад Томас подарил Грейс.

Грейс улыбнулась своим мыслям и продолжала писать, с радостью рассказывая Амелии всевозможные забавные истории, которыми так любят делиться матери. Мэри стала похожа на белку, когда у нее выпал передний зубик. А малыш Оливер, которому недавно исполнилось полтора года, совсем уверенно держится на ножках. Он больше не ползает и не плюхается на живот, словно лягушонок, а бегает, да еще как резво. Дважды приходилось его искать в садовом лабиринте.

Мне так не хватает тебя, дорогая Амелия. Ты должна пообещать, что летом приедешь навестить нас. Ты ведь знаешь, как чудесно в Линкольншире, когда все вокруг цветет. И конечно…

– Грейс?

Джек снова появился в дверях.

– Я соскучился, – объяснил он.

– За последние пять минут?

Джек шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

– Это не займет много времени.

– Ты неисправим, – проворчала Грейс, однако отложила перо.

– И, похоже, я от этого только в выигрыше, – прошептал Джек, обходя стол. Мягко потянув жену за руку, он заставил ее встать с кресла. – Да и ты тоже.

Грейс поборола желание застонать. Только Джек мог сказать такое. Только Джек…

Она тихонько вскрикнула, когда его губы…

Ну, на такое способен только Джек.

Ох, и на это… Только он. Грейс нежно приникла к мужу.

А на это уж точно…

Примечания

1

В английском написании имя Джон начинается с буквы J (John).

2

У. Шекспир, «Макбет»: «…И будешь тем, что рок сулил, но слишком // Пропитан молоком сердечных чувств…» (акт 1, сцена 5, пер. Б. Пастернака).

3

Привилегированная мужская школа в Ирландии.

Content

Джулия Куин
Красавица и герцог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания