Джудит МакУильямс

Больше, чем страсть

Пролог

Лондон

Октябрь 1814 года

Филипп Морсби, восьмой граф Чедвик, войдя в клуб, отдал лакею бобровую шляпу с высокой тульей и кожаные перчатки.

— Доброе утро, милорд. Мистер Рейберн ждет вас в игорной комнате.

Граф коротко кивнул в ответ и направился на поиски друга. Тот сидел у камина и читал «Пост».

Люсьен поднял голову, долго изучал мрачное лицо Филиппа, затем протянул руку к бутылке портвейна, стоящей рядом с ним на столе. Налив вино в стакан, он подал его Филиппу.

Филипп одним глотком осушил стакан и так посмотрел на пустой сосуд, словно хотел разбить его вдребезги.

— Не забывайте, мы в респектабельном «Бруксе», — проговорил Люсьен, отбирая у друга стакан и возвращая его на место. Филипп опустился в кресло и хмуро уставился в пол.

— Палата лордов недостаточно хорошо приняла вашу речь? — отважился предположить Люсьен.

— Она вообще никак не приняла ее! Мне пришлось говорить перед почти пустым залом. Такая важная вещь — положение демобилизованных солдат, а эти дубовые головы… Черт побери, Люсьен, должен же быть какой-то способ заставить их трезво взглянуть на вещи!

— Чтобы палата лордов трезво взглянула на вещи? — Люсьен с состраданием посмотрел на друга. — С таким же успехом вы могли бы уповать на Божественное вмешательство, как на него надеется Филдс. — Он указал взглядом на противоположный конец комнаты, где играли в фараон. Там сидел бледный молодой человек, тупо уставясь на карту, только что открытую сдающим.

Филипп усмехнулся:

— И возможно, мне повезло бы так же, как и ему. К утру он проиграет все, что у него есть.

— Может быть, вам стоит открыть игорное заведение? Раз уж такие, как Филдс, вознамерились, судя по всему, проигрывать отцовское наследство, пусть хотя бы приносят этим пользу Англии.

— Соблазнительный, но слишком уж ненадежный способ получения доходов, — сказал Филипп. — Кроме того, солдаты заслужили пенсию, а не милостыню. Они воевали, а многие из них и погибли за то, чтобы недоумки вроде этого Филдса продолжали свое бесцельное существование.

— Это, конечно, верно, — согласился Люсьен. — Но многие ли из нас получают в этой жизни то, что они заслуживают?

Филипп нахмурился; его карие глаза потемнели и стали почти черными от нахлынувших горьких воспоминаний, вызванных случайным замечанием Люсьена. Он решительно отогнал их, возвращаясь к проблеме, которая мучила его днем и не давала спать по ночам.

— Несколько членов палаты лордов определенно на вашей стороне, — попробовал утешить друга Люсьен.

— Это так, но чтобы провести закон через парламент, мне нужна более широкая поддержка. Пока же все мои аргументы не произвели ни малейшего впечатления на пэров старшего возраста, а они-то и обладают наибольшим влиянием. Их точка зрения такова: солдатам платили за то, что они воевали с Наполеоном, а что будет с ними теперь, когда они его победили, это парламента не касается.

— А поскольку вы всего лишь тридцатипятилетний юнец, — сказал Люсьен, — они и не намерены вас слушать.

— Раньше мне это не приходило в голову, но, возможно, вы и правы. Вероятно, эту проблему стоит рассматривать под другим углом.

— Я никогда не был силен в геометрии, старина. Объясните, что это за угол.

— Если пэры старшего возраста не желают слушать меня только потому, что я кажусь им чересчур молодым, значит, надо найти человека постарше, которого они станут слушать. Но кого они сочли бы достаточно влиятельным? — Филипп устремил невидящий взгляд на картину, изображающую свору гончих, рвущих на части лисицу. — Хендрикс! — внезапно объявил Филипп. — Это один из самых уважаемых людей в Англии. Если бы он отстаивал закон о пенсиях, этот закон получил бы достаточное число голосов и был бы принят.

— Возможно, — согласился Люсьен. — Однако насколько я знаю, единственное, что сейчас интересует Хендрикса, — это поиски дочери.

Филипп нахмурился, вспомнив какие-то слухи, дошедшие и до его ушей.

— А у него действительно есть дочь?

— Скорее, была, — поправил его Люсьен. — Прошло почти двадцать пять лет с тех пор, как его жена забрала ребенка и драгоценности и убежала с любовником в Европу. Но вероятность того, что они уцелели в годы войны, очень мала.

— Женщина всегда найдет способ уцелеть, — возразил Филипп. — Обычно за счет какого-нибудь олуха-мужчины.

— Возможно. Однако Сэлли Джерси говорит, что сыщики, нанятые Хендриксом, после войны объездили всю Европу в поисках его дочери, но не нашли никаких следов.

— Может быть, они расспрашивали не тех, кого нужно? Хотел бы я знать…

Люсьен внимательно посмотрел на сосредоточенное лицо друга; он вдруг вспомнил, что у Филиппа есть странная привычка пропадать на целые недели. Ходили слухи, что во время войны он руководил весьма действенной шпионской сетью, но даже Люсьен, считавший себя самым близким другом Филиппа, не знал, есть ли в этих слухах хоть какая-то доля истины.

— Может быть, ваши связи в Европе помогут вам отыскать дочь Хендрикса? — Люсьен попытался проникнуть за невидимую стену, которую Филипп, казалось, возвел вокруг себя.

Тот изучающе посмотрел на друга.

— Может быть.

— Хотя, если бы вам и удалось найти девушку, вряд ли это помогло бы, — заметил Люсьен. — Хендрикс скорее всего захочет увезти ее домой, в свое поместье.

Филипп недобро усмехнулся:

— Может, Хендриксу этого и захочется, но ручаюсь, что его дочь предпочтет блеск лондонского общества.

— Возможно, — согласился Люсьен. — А если она действительно отправится в Лондон, Хендрикс приедет вместе с ней.

— Что даст мне возможность тактично нажать на него. Пусть расплатится со мной за то, что я нашел его дочь, и поддержит мой законопроект.

— Тактичность явно не относится к числу ваших достоинств, насмешливо заметил Люсьен.

— Могу сообщить вам, что в министерстве меня считают подающим надежды дипломатом. Мне поручили доставить дипломатическую почту в Вену, мистеру Каслрею. Я вполне могу по пути остановиться во Франции и навести справки. Если мне повезет, на обратном пути я смогу прихватить с собой дочь Хендрикса. — Но ведь она уже не ребенок. Может, ей не захочется, чтобы ее увозили.

— Я сделаю так, что захочется. — В улыбке Филиппа, адресованной другу, не было ни тени юмора. — Я знаю, что нужно сделать,

При виде мрачного выражения, появившегося на лице Филиппа, Люсьен внезапно похолодел от дурных предчувствий. Медленно наливая портвейн, он взвешивал возможность отговорить друга от попыток отыскать дочь Хендрикса. «Шансы равны нулю, — решил он, — а раз так, незачем даже и пробовать. Филипп разозлится, и все». И значит, ему, Люсь-ену, остается одно — ждать и надеяться, что его случайное замечание не приведет к катастрофическим последствиям.

Глава 1

Новый порыва ветра — и дождь снова ударил в единственное окно комнаты. Маргарет Эбни охватила дрожь. Плохо прилегающее оконное стекло пропускало ледяной воздух, и она придвинулась ближе к очагу, в котором время от времени лениво потрескивали дрова.

Она склонилась к потрепанной книге — то было «Государственное устройство лакедемонян» Ксенофонта, — но различать мелкий шрифт в сгущающихся сумерках становилось все труднее. Маргарет хотела было зажечь свечу, но потом решила дождаться возвращения своего родственника Джорджа. Свечей осталось слишком мало, а когда и они закончатся…

При мысли же о том, сколь жалок запас денег — единственного, что еще как-то спасало их от гибели, — девушка вздрогнула.

Маргарет и раньше знала, что Вена, куда съезжалась аристократия почти со всей Европы, — дорогой город, но цены, с которыми они здесь столкнулись, ничего общего не имели со здравым смыслом. Всего лишь две крохотные комнатки на чердаке дома на окраине города обошлись им в десять раз дороже, чем они рассчитывали.

И все же Маргарет не жалела о том, что Джордж настоял на поездке в Вену. Это было волнующее зрелище — самые могущественные люди мира фланировали взад-вперед по ее улицам) i Раньше имена этих людей она встречала только в газетах.

Но где же Джордж? Маргарет поерзала на неудобном деревянном стуле. Он собирался вернуться сегодня рано, чтобы успеть переодеться к балу в английском посольстве, куда ему каким-то образом удалось раздобыть приглашение на одно лицо. Она знала, что Джордж с нетерпением ждет этого вечера, надеясь завязать на балу связи, которые обеспечат ему доступ в дома знати.

Встав со стула, девушка подошла к окну и, откинув серую выцветшую занавеску, посмотрела с высоты четвертого этажа вниз, на мощеную мостовую. Улица была безлюдна, если не считать какой-то маленькой фигурки, семенившей под дождем. Маргарет протерла запотевшее стекло и оглядела улицу в обоих направлениях. Джорджа по-прежнему не было видно.

Вдруг он зашел куда-нибудь, где играют в карты, и забыл о времени? При виде карточного стола такие повседневные вещи, как обеды и обещания, мигом вылетали из головы Джорджа.

Спустя полчаса Маргарет услышала звук шагов, гулко раздающихся по деревянным ступеням; через мгновение послышался негромкий стук по тонкой филенке.

Маргарет нахмурилась. Кто бы это мог быть? Джордж стучаться не стал бы, а их квартирная хозяйка, фрау Грубер, особой деликатностью не отличается. Уж она-то колотила бы в дверь со всей бесцеремонностью домовладелицы.

Пройдя на цыпочках по комнате, Маргарет прижалась ухом к двери, но с другой стороны не доносилось ни звука. Осторожно приоткрыв дверь, она посмотрела в темный коридор. Ее волнение мгновенно улеглось, едва она узнала стоявшего у двери. Генри Арманд, друг Джорджа, разменял шестой десяток; он был на несколько дюймов ниже ее — а она отнюдь не отличалась высоким ростом — и худ как щепка. Вид этого человека не мог бы никого испугать.

— Входите, Генри. — Маргарет широко распахнула дверь. Джордж еще не пришел, я жду его с минуты на минуту. Вы подождете его?

Генри снял с лысеющей головы намокшую черную шляпу и медленно вошел в комнату. Вода капала с него на потертый ковер.

— Не хотите ли погреться у огня, пока не придет Джордж? — предложила Маргарет. Генри покачал головой.

— Не придет, — пробормотал он.

— Кто не придет? — удивилась Маргарет.

— Джордж. — Генри тяжело вздохнул. — Я обещал прийти и рассказать вам.

Маргарет охватило предчувствие беды, по рукам у нее побежали мурашки.

— Что рассказать? — спросила она.

— Что произошло, — ответил Генри и замолчал.

— Что же именно? — поторопила его Маргарет.

— Бедный Джордж не виноват. По крайней мере не совсем виноват. Сегодня в карты вселился дьявол, и когда он вошел…

— Джордж проигрался в карты? — снова поторопила собеседника Маргарет.

— В пух и прах, — подтвердил Генри. — Всем раздавал свои векселя. Вот почему он так обрадовался, когда увидел его. Понимаете?

Маргарет справилась с охватившим ее нетерпением, зная, что торопить Генри бесполезно. Его мыслительный процесс протекал очень медленно и трудно.

— Боюсь, что я не поняла, кто такой этот «он», — сказала она.

— Чедвик, — хрипло прошептал Генри, словно опасаясь, что его услышат.

Маргарет попыталась вспомнить, кто это. Имя явно английское, но она не помнила, чтобы английские газеты писали о ком-то с такой фамилией.

— Граф Чедвик, — добавил Арманд. — Это не очень-то покладистый человек.

— Я еще не встречала среди аристократов покладистых людей, — язвительно проговорила Маргарет.

— Да, конечно, но бывают более покладистые и менее покладистые, и Джорджу следовало бы знать об этом. Если бы он не проиграл уже так много, он ни за что не сделал бы этого.

— Не сделал чего? — Маргарет постаралась, чтобы ее голос звучал ровно.

Арманд оглядел тонувшую в сумерках комнату, а потом прошептал:

— Не передернул бы.

Маргарет удивленно заморгала. Насколько она знала, Джордж никогда не жульничал. — И как я понимаю, Джордж попался? Генри горестно кивнул.

— Чедвик поймал его на том, что он попытался воспользоваться крапленой колодой. Больше не спрашивайте меня ни о чем. При мысли о том, какое смятение и унижение пережил Джордж, когда его публично уличили в нечестной игре, Маргарет вздрогнула. Но может, оно и к лучшему. Может, это наконец убедит Джорджа, что он не в состоянии зарабатывать на жизнь карточной игрой. И уж конечно, он не захочет оставаться? в Вене теперь, когда все узнают о его позоре. Он, без сомнения, согласится вернуться в Париж, где жизнь им больше по карману. От этой мысли настроение у нее сразу же поднялось.

— Я думаю, что мне следует немедленно заняться упаковкой вещей. — Она окинула взглядом скудную обстановку комнаты. — Наверное, Джордж захочет уехать сразу же, как только рассветет.

— Он хотел бы уехать, — пробормотал Генри, — но толку от этого мало. Маргарет внимательно посмотрела на удрученное лицо Генри и спросила: — Отчего же? — Не может. Он не может никуда уехать, потому что его заперли. — Заперли?! — потрясение проговорила Маргарет. — Что вы хотите этим сказать? — Я хочу сказать, что его увели. Маргарет нахмурилась. — Чедвик? — Нет. какой-то генерал, который был тут же, в клубе, когда это произошло. Он сказал, что не потерпит, чтобы всякие там капитаны Шарпы[1] жили за счет гостей Вены, и приказал своим солдатам отвести Джорджа в военную тюрьму. Сказал, что Джордж останется там, пока не кончится Конгресс — тогда уже некого будет обирать. — Пока не кончится Конгресс! Но ведь он может продолжаться не один месяц!

— Не один год, — .мрачно предположил Генри. — Вы же знаете, этим политикам только дай поговорить.

— Куда отвели Джорджа? — спросила Маргарет.

— В тюрьму на западной окраине города. Мерзкое, сырое место, по каменным стенам течет вода.

Услышав это, Маргарет испугалась. Джордж не вынесет пребывания в таком месте. Врач, навещавший его во время последней болезни, так встревожившей Маргарет, говорил, что для слабых легких особенно опасны холод и сырость. Она должна вызволить Джорджа из этого места, пока он окончательно не расхворался.

— Может, мне стоит обратиться к британскому послу, как вы думаете? — спросила она.

— Я сразу попытался это сделать, — ответил Арманд, обращая в прах все ее надежды. — Но этот вредный тип сказал, что ради такого нестоящего человека он не рискнет вызвать неудовольствие Чедвика.

«Конечно, посол не станет помогать, — с горечью подумала Маргарет. — Аристократы держатся вместе, и всякий, не входящий в их круг, может идти ко всем чертям. Но ведь должен же быть какой-то способ освободить Джорджа…» И вдруг она вспомнила об оставшейся у нее горстке монет.

— Арманд, а нельзя ли подкупить кого-нибудь, чтобы его выпустили? Тот покачал головой.

— Уже пробовал. Никто не хочет навлечь на себя недовольство генерала или Чедвика. Они согласны только посмотреть сквозь пальцы, если я принесу теплые одеяла и еду. То есть согласны, если мы им заплатим.

Маргарет торопливо открыла свой ридикюль и высыпала почти все деньги в руку Генри.

— Вы позаботитесь, чтобы он ни в чем не нуждался?

— Он нуждается только в одном — выбраться оттуда, — пробормотал Генри, уходя.

Нет, Джордж нуждается в другом — в здравом смысле, подумала Маргарет, потирая лоб, потому что у нее разболелась голова. Она опустилась на стул, откинула голову на спинку и попыталась придумать какой-то план действий, но страх мешал ей. Мысль о бедном Джордже, запертом в сырой камере, приводила ее в ужас. А под этим ужасом таился бессильный гнев. Чедвику вовсе незачем было сажать Джорджа под замок. Джордж ни для кого не представляет никакой угрозы. Он и жульничать-то толком не умеет. Он ведь неплохой человек и от природы наделен способностью различать, что хорошо, а что плохо.

Слишком взволнованная, чтобы усидеть на месте, Маргарет принялась ходить по комнате. Нужно что-то .делать, но ? что? Устроить побег из тюрьмы — это совершенно нереально а значит, нужно добиться освобождения Джорджа. Но каким образом? Арманд уже обращался к британскому послу и noлучил отказ. А генерал помогать не станет, потому что не хочет портить отношения с Чедвиком.

Вдруг в голове у Маргарет мелькнула мысль, заставившая ее замереть. Если генерал посадил Джорджа за решетку потому, что этого потребовал Чедвик, стало быть, генерал и освободит Джорджа, если того потребует Чедвик.

Она тяжело вздохнула. Это предположение выглядит вполне резонным, но осуществимо ли оно? К каким аргументам может она прибегнуть, чтобы убедить Чедвика освободить Джорджа? Сострадание к пожилому человеку? А если она пообещает увезти Джорджа из Вены, как только его выпустят? Может быть, это подействует? Если же нет…

Маргарет попыталась преодолеть усиливающееся чувство страха. Она не может бросить Джорджа на произвол судьбы, Она не только любит этого человека, но еще и обязана ему: стольким, что никогда не сумеет полностью ему отплатить. Она должна найти какой-то способ и добиться его освобождения.

— Проклятие! — Филипп шагал по дорогому восточному ковру в своем кабинете, и каблуки его блестящих высоких сапог оставляли слабые вмятины на ворсе. Он быстро дошел до другого конца кабинета и резко повернулся к человеку, стоящему у письменного стола. — Не могут ли ваши сведения быть неверны? — спросил Филипп.

Месье Дюпре покачал головой; он явно был огорчен тем, что принес дурные вести.

— К сожалению, нет, милорд. Я сам проверил все факты, и от них никуда не деться. Любовник леди Хендрикс бросил ее с дочерью через десять месяцев после того, как они уехали из Англии, Произошло это в монастыре Пречистого Сердца Девы Марии. Он сказал добрым сестрам, что вернется за ними, когда миледи родит дитя, которое носит под сердцем. К несчастью, леди Хендрикс умерла при родах, и младенец тоже — девочка умерла от лихорадки спустя несколько месяцев.

Филипп рассеянно потер подбородок, пытаясь отыскать в сообщении месье Дюпре слабые места.

— А ваш осведомитель не мог вам солгать?

— Мои сведения получены от самой матери-настоятельницы. Я очень сомневаюсь, чтобы она могла солгать. И еще она дала мне вот это для передачи отцу девочки. И он протянул Филиппу пакет, который держал в руках. Филипп выложил содержимое пакета на стол. Там оказалось несколько сложенных листков бумаги и золотой медальон. Филипп взял его и принялся рассматривать при теплом свете свечей. Его охватило гнетущее чувство поражения — oн узнал герб Хендрикса.

— Мать-настоятельница сказала, что это было у девочки на шее, когда они приехали. Она сохранила медальон, чтобы отдать его тому, кого они считали отцом девочки, когда он вернется.

— Нельзя строить никаких планов, рассчитывая на женскую верность, — сказал Филипп. — Я так понял, что любовник леди Хендрикс больше не вернулся?

Месье Дюпре покачал головой.

— По словам матери-настоятельницы, никто ни разу не осведомился ни о леди Хендрикс, ни о девочке. Вряд ли этому следует удивляться. Это маленький монастырь неподалеку от Клюни — города в восточной части центральной Франции. Если бы не дотошность одного из моих сыщиков, я ни за что не добрался бы до истины. Жаль только, что я не смог доставить вам, милорд, более приятные сведения.

— Это просто чудо, что вам вообще удалось напасть на их след, — отозвался Филипп. Открыв верхний ящик стола, он извлек оттуда тяжелый кожаный мешочек, который и вручил французу. — За ваши усилия и забывчивость. Тот кивнул.

— Ну разумеется, милорд. Я уже все забыл.

— А я запомню ваши возможности, равно как и вашу осмотрительность. Если я смогу быть вам чем-либо полезен, обращайтесь ко мне не стесняясь.

— Вы слишком добры, — проговорил месье Дюпре. — Вы будете в Вене во время Конгресса? Филипп покачал головой.

— Нет. Я намерен уехать как можно скорее. Вена напоминает сейчас парк Воксхолл с гуляющей там по ногам публикой. Слишком много здесь людей, у которых нет никакой цели, но зато слишком много выпивки.

— И слишком много интриг, — добавил месье Дюпре. — Лично я уезжаю немедленно. — Он подбросил мешочек на руке, с удовольствием ощутив его вес. — Цены здесь просто убийственные. Венские коммерсанты неплохо заработают за время Конгресса.

— Так мне говорили. Мне повезло, что лорд Каслрей устроил меня здесь в качестве гостя мистера Кэттеринга, — сказал Филипп, провожая месье Дюпре до входной двери.

Он увидел, как месье Дюпре под проливным дождем сбежал по ступеням и прыгнул в поджидавший его экипаж; потом Филипп вернулся в кабинет. Блеск медальона привлек его внимание, и Филипп в отчаянии уставился на него. Надежды его рухнули. Мэри Хендрикс давно умерла, и все потому, что ее мать нарушила брачный обет.

Он нахмурился. Леди Хендрикс получила по заслугам, когда любовник бросил ее, но ребенок не заслуживал того, чтобы его оторвали от родного дома и любящего отца и увезли на чужбину. Филипп подошел к камину; он был так расстроен, что не мог стоять на одном месте. Он размышлял о том, как ему теперь поступить, и смотрел невидящим взглядом в синеватые глубины пляшущего пламени. Если он сообщит Хенд-риксу о своем открытии, старик непременно свяжет его имя с этими дурными вестями, и это неизбежно приведет к тому, что Хендрикс не поддержит его законопроект о солдатских пособиях.

Предположим, он не расскажет Хендриксу о том, что узнал. Поскольку Хендрикс понятия не имеет, что он, Филипп, занимался поисками его дочери, .можно просто замолчать этот факт. Но в таком случае Хендрикс и дальше будет тратить остаток своей жизни на бесполезные поиски.

Филипп обернулся, услышав внезапный стук в дверь.

— Войдите, — сказал он, решив, что это дворецкий с сообщением от лорда Каслрея.

Это действительно оказался дворецкий, но принесенное им сообщение было не от лорда Каслрея.

— Милорд, какая-то женщина хочет видеть вас. Брови у Филиппа поднялись, потому что дворецкий вместо слова «леди» употребил слово «женщина».

— Она очень настойчива, милорд, — добавил дворецкий. — Говорит, что у нее важное дело.

«Важное для нее», — презрительно отметил про себя Филипп.

— Хорошо, проводите посетительницу сюда. Ни к чему ей стоять в коридоре и беспокоить мистера Кэттеринга.

— Скорее она может обеспокоить миссис Кэттеринг. милорд, — заметил дворецкий. Затем он повернулся, жестом предложил женщине войти в кабинет и вышел, закрыв за собой дверь.

Взглянув на свою неожиданную посетительницу, Филипп был поражен. «Она не просто могла бы обеспокоить миссис Кэттеринг, — подумал он, усмехнувшись. — Она могла бы довести эту эгоцентричную молодую даму до истерики».

Женщина вошла в кабинет и остановилась в десяти шагах от Филиппа, словно не хотела подходить к нему слишком близко. Почему-то эта мысль вызвала у Филиппа раздражение.

В отместку он принялся открыто рассматривать ее, позволив своему взгляду задержаться на холмиках грудей, обрисованных намокшей шерстяной тканью платья. Он удивился, ощутив внезапно, как тело его невольно напряглось; ему стало немного не по себе. Не похоже на него столь бурно реагировать на женщину, пусть даже такую красивую, как эта. А она действительно была красива. Он попытался отыскать какой-нибудь изъян в утонченном совершенстве изящно выточенного лица, но изъянов не было. Пепельно-белокурые волосы, прекрасный цвет лица, а глаза…

Внимание Филиппа привлекли огромные синие глаза, занимавшие на этом лице главное место. Казалось, они полны горечи, которая немедленно вызвала у него недоверие. Он лучше других знал, что верить тому, что говорят женские глаза, глупо. Филипп решительно заставил себя отвести взгляд, но тогда оказалось, что он смотрит на ее прекрасно очерченные губы. Они были сочного розового цвета. Непроизвольно он подумал о том, как было бы приятно их целовать.

— Кто вы такая? — бросил он; голос его звучал неестественно — он не знал, как с ней держаться.

Маргарет в отчаянии смотрела в жесткие карие глаза Чедвика. В них не было ни мягкости, ни сочувствия. Ни в глазах, ни в резко очерченных чертах лица. Как же мог Джордж даже подумать о том, что его можно обжулить и что это сойдет ему с рук?

«А на что надеюсь я сама? — подумала девушка, и горло ее сдавила безнадежность. — Чедвик — английский аристократ, а сочувствие или хотя бы чувство справедливости не относится к главным добродетелям этих людей».

Маргарет посмотрела ему в глаза и сразу напряглась, заметив в их глубине заинтересованный блеск. Слишком часто она замечала эту жадную, хищную реакцию мужчин на ее красоту, чтобы не узнать ее теперь.

— Полагаю, у вас есть имя. — Нетерпеливый голос Филиппа вторгся в ее мысли.

— Маргарет Эбни, — с трудом выговорила она, в то время как единственное, чего ей хотелось, — это повернуться и убежать в относительную безопасность своих наемных комнат. В самом присутствии Чедвика она ощутила угрозу, чего раньше с ней никогда не бывало.

Маргарет отчаянно пыталась удержать свою тающую храбрость. Она так давно ненавидит аристократов, что приписывает им силу, которой они не обладают. «Чедвик — всего лишь мужчина, — уверяла она себя. — Единственная разница между ним и Джорджем — то, что судьба наградила Чедвика титулом и богатством».

— Маргарет Эбни… — Его низкий голос словно попробовал ее имя на вкус, и Маргарет ощутила в груди какой-то странный трепет. — Скажите, Маргарет Эбни, для чего именно вы добивались встречи со мной?

— Я пришла просить вас освободить Джорджа Гилроя, — выпалила она.

Филипп нахмурился, пытаясь вспомнить, о ком идет речь, и не смог.

Маргарет недоверчиво смотрела в его ничего не выражающее лицо. Посадить человека в тюрьму — и даже не помнить его имени!

— Джордж — это тот, с кем вы вчера вечером играли в карты, и он попытался…

— Передернуть, — помог ей Филипп. Он был так сильно разочарован, что сам удивился. Значит, эта красотка связана с тем нелепым дураком, у которого хватило наглости полагать, что можно обмануть его, Филиппа.

— Пожалуйста, попросите выпустить его, — сказала Маргарет. — Его посадили в тюрьму.

— Где он и останется, пока не кончится Конгресс, — равнодушно произнес Филипп. — Пара месяцев, в течение которых у него не будет никаких других занятий, кроме размышлений об ошибочности избранного им образа жизни, принесут ему большую пользу.

— Не он выбрал этот образ жизни, а случай! — В этом возгласе выразилось все отчаяние Маргарет. — Тот же случаи, который сделал вас графом. Ведь свое положение вы не заработали и даже не заслужили.

Филипп сощурился. От волнения глаза у Маргарет заблестели серебристым блеском, а на бледных щеках появился нежный румянец. Едва увидев ее, он подумал, что она красива; теперь он убедился в том, что она больше чем красива. Это просто бриллиант чистейшей воды.

Филипп не понимал, зачем она тратит время на нищего капитана Шарпа. С такой внешностью она легко может найти себе покровителя с гораздо более глубокими карманами. Если только она не воспользовалась этим Гилроем, чтобы добраться до Вены, где собрались самые богатые и влиятельные люди со всей Европы. Но если это так, зачем она пытается вызволить его из тюрьмы? Почему бы ей просто-напросто не забыть о нем и не найти себе другого покровителя?

Разве только… Горло ему стиснуло от душного вожделения. Не использует ли она свою предполагаемую заботу о Гилрое как способ заинтересовать собой его, Филиппа? Видимо, нет. Если женщина хочет завлечь мужчину, она не явится к нему в поношенном платье, которое с презрением отвергла бы даже его горничная. И своего предполагаемого покровителя она не станет оскорблять. Нет, Маргарет Эбни не намерена завлечь его. Она хочет освободить Гилроя. И, судя по ее напряженному лицу, желание это очень сильно.

«Но почему? — удивлялся он; любопытство его было задето по-настоящему. — Какие выгоды связывает она с освобождением Гилроя?» Внезапно ему в голову пришла мысль.

Медленно подошел он к письменному столу и взял в руки письмо, написанное врачом, посещавшим Мэри Хендрикс во время ее смертельной болезни. Врач писал, что у девочки были светло-золотистые волосы и синие глаза.

Филипп снова посмотрел на Маргарет. Глаза у нее синие, но волосы более темного оттенка. Однако белокурые волосы обычно темнеют с возрастом. С каким возрастом? Порывшись в своих записях, Филипп нашел то, что искал. Если бы Мэри Хендрикс была жива, ей было бы сейчас двадцать семь лет.

— Сколько вам лет? — резко спросил он. Застигнутая врасплох явно неуместным вопросом, Маргарет ответила:

— В июне исполнилось двадцать девять.

Почти столько же. Филипп задумчиво потер подбородок, обдумывая план, уже принимающий четкие очертания. Только отчаяние и уверенность в том, что тысячи солдат и их семей не могут ждать, заставили его решиться на это.

— Скажите — медленно начал он, — у вас есть родственники здесь, в Вене?

— У меня не осталось никого, кроме Джорджа, это дальний родственник моей матери, — ответила она, «забыв» своего родного отца, как тот много лет тому назад «забыл» ее.

Услышав это, Филипп улыбнулся, и Маргарет вздрогнула, охваченная дурными предчувствиями. Ей не понравилась эта улыбка. Казалось, она намекает на что-то такое, что не сулит ей ничего хорошего.

— Сядьте. — Филипп жестом указал на кожаное кресло, стоящее у камина. — Мне нужно кое-что обдумать.

Направляясь к креслу, Маргарет осторожно обошла Филиппа, Она предпочла бы остаться у двери, но ей не хотелось злить его, если этого можно избежать. Ведь Джордж сейчас во власти этого человека. Опустившись в кресло, девушка задумчиво протянула к ревущему пламени онемевшие пальцы, но краешком глаза посматривала на Чедвика.

Филипп взял в руку золотой медальон и, глядя на него, пытался взвесить шансы на успех. И решил, что шансы неважные. Но все-таки ничего невозможного в его плане тоже нет.

Игра крайне рискованная, но разве у него есть выбор? Ему нужна помощь Хендрикса, чтобы провести свой законопроект, а этого он никогда не добьется, если Хендрикс будет занят исключительно поисками дочери. Дочери, которая, как известно Филиппу, давно умерла.

Задумчиво изучал он стройную фигуру Маргарет, отмечая, как прямо она держится, каким благородством дышат ее черты. Несмотря на немодную одежду, она походила скорее на дочь аристократа, чем на ту, кем была на самом деле, — содержанку старика. Речь ее безупречна, а кое-какие промахи в манерах можно будет приписать тому, что она жила на чужбине.

Но согласится ли она с ним сотрудничать? Что, если он начнет осуществлять свой план, а она вдруг захочет все изменить так, как ей взбредет в голову? Женская тактика ему хорошо известна. Женщина обещает одно, а когда ты уже бесповоротно доверишься ей, делает что-то совсем другое. Мало того, он ведь даже не знает, какие именно причины кроются за ее стремлением освободить Джорджа. Хотя он и не поверил выдумке насчет родства между ними, их явно что-то связывает. И коль скоро он не знает, что это такое, он не знает и того, как это может повлиять на ее поступки. «Нет, — решил Филипп, — глупо доверяться Маргарет Эбни, не узнав ее. А стало быть, нужно держать ее при себе».

Увидев его лицо, Маргарет побледнела. Он смотрел на нее так, словно она мышка, а он — изголодавшийся кот. Она попробовала придать себе вид более уверенный, чем это было на самом деле. По горькому опыту она знала, что трусость делу не поможет. Аристократы словно способны ощущать чужой страх и пользоваться им для собственной выгоды. А в этой ситуации у Чедвика и без того достаточно преимуществ.

— О Джордже… — начала было она.

— Да, о Джордже. Я хочу заключить с вами сделку.

— Сделку? Какую? — спросила Маргарет, хотя на самом деле ей вовсе не хотелось услышать его ответ.

— Ничего слишком трудного. Просто выходите за меня замуж.

Глава 2

Маргарет была ошеломлена словами Чедвика; они показались ей просто дикими. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Не помогло. Его невероятные слова все еще звучали в комнате. Она ни на миг не поверила, что он действительно хочет жениться на ней. Так почему же он так сказал? Не понятно. Единственное, что она понимала, — каковы бы ни были его побуждения, это будет выгодно для него, а вовсе не для нее.

Открыв глаза, Маргарет медленно перевела их с его жилета в темно-желтую и синюю полоску к сложному сооружению из накрахмаленного белого галстука и еще выше — к его лицу. Оказалось, он рассматривает ее так отчужденно, что она ощутила себя как бы не-человеком. Словно она была вещью, которую можно использовать, а не чувствующим и мыслящим человеческим существом.

— Решено? — резко бросил Чедвик, и слово это, казалось, повисло в воздухе между ними.

Нет, не решено, вовсе нет! Маргарет подавила истерический смех, стиснувший горло. В данный момент в ее жизни все неладно. И судя по всему, в ближайшее время ничто не изменится к лучшему.

Сведения — это слово внезапно вынырнуло из хаоса мыслей Маргарет. Чем больше фактов сумеет она собрать, тем больше будет у нее возможностей бороться с Чедвиком. Ее взгляд встретился с его изучающим взглядом, и она внутренне сжалась. Нет, не бороться с ним. Просто уцелеть после встречи с ним — этого уже вполне достаточно.

— Зачем? — Маргарет постаралась, чтобы слово это не прозвучало требовательно.

— Зачем? — повторил он, словно не понимая этого слова. «А может, и в самом деле не понял», — подумала Маргарет с внезапной вспышкой мрачного юмора. Наверное, в мире, где вращается Чедвик, не многие осмелились бы спросить у него о его побуждениях.

— Кажется, вопрос вполне справедлив, если учесть обстоятельства.

— Справедлив! Что знают такие, как вы, о справедливости? Маргарет с трудом удержалась, чтобы не накричать на него, но праведное негодование было ей не по средствам. Не по средствам, пока бедняга Джордж находится в тисках Чедвика.

— Вопрос кажется еще более уместным, если учесть ваше мнение обо мне. Зачем человеку, занимающему такое положение, как вы, делать предложение женщине, занимающей такое положение, как я?

— Разве вы никогда не слышали о том, как мужчина мгновенно становится жертвой увлечения?

Насмешка Чедвика задела ее, но почему, она и сама не могла бы объяснить.

— Да, конечно. И еще я много слышала о феях и о том, что люди в основном добры.

Филипп был явно поражен ее возражениями, и Маргарет на мгновение ощутила, что напряжение, в котором она находилась, немного ослабло. Если бы только она могла хоть немного вывести Чедвика из равновесия…

И что тогда? Эта внезапная вспышка надежды показалась ей смешной. Она сильно сомневалась, что даже заряженный дуэльный пистолет даст ей какое-то преимущество в общении с этим человеком.

— Затем, моя милая мисс Эбни, что у меня есть некая проблема и брак с вами приведет меня к ее разрешению.

Маргарет исподволь изучала очертания его волевого подбородка. Ей не верилось, что у этого человека могут быть какие-то серьезные проблемы, не говоря уже о том, чтобы их можно было разрешить с ее помощью.

— От вас потребуется оказать влияние на человека по имени Хендрикс.

Маргарет уставилась на выцветшую ткань своего платья, словно пытаясь отыскать там какое-то объяснение. Каждое из его слов было понятно по отдельности, но все вместе не имело никакого смысла. Впрочем, в этом разговоре, кажется, вообще нет никакого смысла.

Ухватившись за произнесенное Чедвиком имя, Маргарет попыталась понять хоть что-нибудь.

— Какое дело до меня человеку по имени Хендрикс?

— Он решит, что вы его давно потерянная дочь, которая вернулась домой, чтобы скрасить его старость.

Маргарет недоуменно нахмурилась. Возможно, аристократы необыкновенно себялюбивы, но о своих детях они заботятся, как и все обычные люди.

— Почему давно потерянная?

— Примерно двадцать пять лет назад жена Хендрикса убежала в Европу с его секретарем. Их единственную дочь она взяла с собой. Двухлетнюю крошку. Мне удалось проследить их путь до монастыря, где любовник бросил леди и ее дочь. Обе они умерли там, но Хендрикс не знает об этом. И не сможет узнать. Я собираюсь сообщить ему, что вы-его дочь.

Маргарет не сразу поняла, что отрывистый смех, раздавшийся в комнате, принадлежит ей. Она сжала губы, но смех не прекратился. Он просто стал приглушенным, заклокотав у нее в горле. Это и в самом деле смешно… и жутко. Она уехала из Англии много лет назад, потому что некий аристократ не признал законность ее рождения, и вот теперь Чедвик предлагает отвезти ее в Англию в качестве дочери другого аристократа.

— Прекратите! Будь это невыполнимо, я не стал бы этим заниматься.

— Нет, это всего лишь ложь. — Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела остановить их. К ее удивлению, лицо его вспыхнуло румянцем.

— Эта шарада ни к чему, — пробормотал он.

— Странно, сколько среди аристократов почитателей Макиавелли.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы читали мне наставления! «А вам бы не помешало послушать чьи-нибудь нравственные наставления», — подумала Маргарет, прикусив губу, чтобы удержаться от резкого замечания. Чем дольше оставалась она в его обществе, тем труднее ей было подавлять свой нрав. Но она знала, что от нее сейчас зависит будущее Джорджа.

Маргарет подняла глаза, потому что ее внимание привлекли движения его рук, играющих пером. «У него красивые руки», — пронеслось у нее в голове. Пальцы длинные и гибкие, с чистыми, ухоженными ногтями. Единственное кольцо, которое он носил, — простой золотой перстень с печаткой, очень старый, судя по стертым краям.

Девушка вздрогнула, потому что гусиное перо внезапно громко треснуло — так сильно он стиснул его в пальцах. Похоже, что силы ему не занимать. Ее взгляд отметил широкие плечи, скрытые светло-синим сюртуком. Совершенно очевидно, что ватные плечи ему не нужны, в отличие от многих его современников.

Маргарет провела языком по пересохшим губам. Судя по его внешности, он может сломать что-нибудь и посущественнее, чем гусиное перо. Человека, например. Ее?

— Вы просто зря теряете время, — сказал Чедвик. — Я объяснил вам, на каких условиях я освобожу вашего… родственника. Вы выходите за меня замуж и едете вместе со мной в Англию, где рассказываете Хендриксу в точности то, что я велю.

— Но… — начала Маргарет и замолчала, поняв, что сказать ей нечего. Для Чедвика все ее слова не будут иметь никакого значения.

— Обсуждать больше нечего. — Очевидно, Чедвик пришел к тому же выводу. — Либо вы к завтрашнему дню принимаете мои условия, либо Гилрой останется в тюрьме до окончания Конгресса. Он открыл дверь, всем своим видом давая понять, что ждет ее ухода.

Ноги у нее дрожали так, что она с трудом прошла по комнате. Подойдя к Чедвику, она остановилась, подняла глаза туда, где в складках его галстука помещался темно-синий сапфир, и сказала:

— Я приду с ответом утром. И, не обращая внимания на явное любопытство дворецкого, она выскользнула из дверей, которые открыл перед ней лакей, в относительную безопасность ночи,

Увидев, что она обхватила руками свои узкие плечи, оказавшись на ветру под проливным дождем, Филипп сделал полшага вперед, но тут же остановил себя. «Веди себя так, как решил, — приказал он себе. — Маргарет Эбни пришла сюда под дождем и с таким же успехом уйдет под дождем. Без сомнения, где-нибудь за углом ждет тот, кто довезет ее до дому». Его охватила бессильная ярость при мысли о том, что какой-то мужчина втаскивает ее в карету и заключает в объятия. Сейчас он ничего не может сделать с ее распутным поведением, но через несколько дней он возьмет эту женщину под свой строгий контроль. При мысли о том, что она окажется в его власти, он почувствовал удовлетворение. В кабинет он вернулся, охваченный почти приятным предвкушением. Долгое путешествие по Вене показалось Маргарет настоящим кошмаром. Сырым, холодным кошмаром. Она была не в состоянии заплатить за наемный экипаж, и поэтому ей не оставалось ничего другого, как пройти пешком несколько миль от фешенебельного квартала, где жил Чедвик, до своего безымянного закоулка. Добравшись наконец до дома фрау Грубер, она отперла входную дверь и вошла.

— А, фрейлейн Эбни, это вы! — окликнула ее квартирная хозяйка через открытую дверь гостиной. — Я вижу, дождь все еще идет. — Она пощелкала языком в знак сочувствия. — Не хотите ли зайти и обогреться? — И она жестом указала на печь, от которой исходило уютное тепло, ощущаемое Маргарет даже в прихожей.

Но заманчивая возможность согреться не соблазнила Mapгарет. Ей хотелось только убежать к себе, остаться одной и все обдумать. Попытаться понять, что именно задумал Чедвик и что может потребовать от нее.

— Вы весьма любезны, фрау Грубер, но мне нужно переодеться. Фрау Грубер пожала пухлыми плечами.

— Как хотите, фрейлейн. Я не видела сегодня вашего родственника. — В ее темных глазах блеснуло любопытство. — Здоров ли он?

— Да, граф Чедвик был так добр, что нашел ему новое жилье.

— Вот как? — Вид у фрау Грубер был откровенно скептический, но, к радости Маргарет, она не стала задавать вопросов. Маргарет взбежала по ступенькам лестницы прежде, чем фрау Грубер успела вспомнить, что пора вносить квартирную плату; за следующую неделю, и попыталась получить ее. Если бы Мару гарет заплатила за квартиру, она отдала бы все свои деньги, но в таком случае… При мысли о том, что она окажется в Вене одна, без денег и без жилья, Маргарет зажмурилась, охваченная паническим страхом. Она знала, что не должна поддаваться этому страху. Горький опыт научил ее, что страх — это трата времени и сил; он отупляет человека и делает его более уязвимым.

Войдя в свою комнату, Маргарет быстро сняла с себя промокшую одежду и вытерлась одним из ветхих полотенец, предоставленных фрау Грубер. Закутавшись в выцветшее одеяло, она свернулась калачиком перед очагом и попыталась осмыслить разговор с Чедвиком. В этом разговоре, по ее мнению, не было никакого смысла, но она готова была прозакладывать последнюю монету, что для него смысл был, и очень даже существенный. И еще она могла бы держать пари, что он стремится Я получить в результате либо власть, либо деньги. У аристократов всегда бывает именно так.

Ее рассеянный взгляд окинул комнату и остановился на тоненьком сборнике самых сложных из платоновских эссе, который она нашла на книжном развале в тот день, когда они приехали в Вену. «Прибегни к логике, — вспомнила она основной принцип греческой философии. — Собери известные тебе факты и сделай выводы из них».

Маргарет попыталась заставить работать свой потрясенный мозг с обычной продуктивностью.

— Я знаю, что Джордж сидит под замком и что, если я не добьюсь его скорого освобождения, у него, очевидно, будет воспаление легких, — бормотала она громко, находя утешение в звуках собственного голоса. — И еще я знаю, что Чедвик хочет освободить его, но требует за это определенную плату. Он предложил мне выйти за него замуж. — Хотя она ни на миг не думала, что он говорит серьезно. Богатые графы в здравом уме не женятся на нищих старых девах сомнительного происхождения.

Маргарет проследила за тоненькой струйкой дыма, поднимающейся над гаснущим огнем. А вдруг это и есть ответ? Может быть, Чедвик не в своем уме? Вспомнив решительный взгляд его глаз, темных как ночь, она вздрогнула. Нет, Чедвик не сумасшедший. Просто по какой-то причине ему нужно, чтобы человек по имени Хендрикс поверил, будто, он на ней женился.

И вдруг ее затрясло от ярости — она вспомнила, как ее отец обманул ее мать, убедив в том, что он на ней женился. Конечно, Чедвик именно это и задумал. Нанят актер, с которым договорено, что он сыграет роль священника, а она выступит в роли наивной, доверчивой невесты. Пусть она не наивна и не доверчива — это дает ей не больше возможностей контролировать происходящее, чем было у ее матери. Чтобы спасти Джорджа, она должна согласиться на план Чедвика. Но как далеко, по мнению Чедвика, должно зайти их сотрудничество? Эта тревожная мысль внезапно пришла ей в голову.

Инстинктивным жестом самозащиты она обхватила себя руками. Как далеко зайдет игра Чедвика в брак? Не собирается ли он довести эту игру до постели?

У Маргарет перехватило дыхание и по коже побежали мурашки — она вспомнила твердую линию его рта. Медленно провела пальцем по своим губам. Каково это — почувствовать, что его губы прижимаются к ее губам? Трепет пробежал по ее телу, и она торопливо отогнала эту греховную мысль. Думать о том, как защититься от Чедвика, она будет, когда в этом возникнет необходимость. Теперь же у нее и без того есть о чем беспокоиться.

Она устала, невероятно устала от попыток поладить с миром, который в последнее время словно вознамерился замучить ее. Маргарет потерла рукой лоб; голова у нее болела. Нет, это не так. Не мир породил все ее проблемы, а Джордж с его упорным нежеланием посмотреть в лицо реальности этого мира. Но в душе она не винила Джорджа. Реальность действительно оставляла желать много лучшего.

Реальность вынуждала ее завтра утром отправиться к резиденции Чедвика и смиренно согласиться помогать ему в осуществлении его планов.

Маргарет нерешительно куснула губу. Нелегко ей будет играть роль пешки в руках Чедвика. За десять лет, прошедшие после смерти матери, она привыкла быть хозяйкой своей жизни, по крайней мере насколько позволяли обстоятельства. Она не привыкла сдерживать свой язык либо заискивать перед вышестоящими. «Но, может быть, это не так и плохо, — пыталась она подбодрить себя. — Может быть, в Лондоне мне не придется часто видеться с Чедвиком. Он, конечно же, будет заниматься своими делами, и мне удастся ужиться с ним в течение того недолгого времени, что мы будем вместе».

Внезапно у Маргарет перехватило дыхание. Она вдруг осознала, что в Лондоне будет находиться и ее родной отец — ведь когда они туда приедут, там начнется осенний сезон. В качестве жены Чедвика она будет принята в высшем обществе, где, вероятно, встретит своего отца. А главное, она войдет в общество анонимно, поскольку Чедвик намерен представить ее как дочь Хендрикса. Отец, разумеется, ее не узнает. Прошло двадцать лет с тех пор, как он нагло сообщил ее матери, что она не жена ему, а всего лишь сожительница, после чего ушел из их жизни, оставив мать нищей и с разбитым сердцем. Но и до этого он часто уезжал со своим полком на целые месяцы, а однажды даже на год. Когда он приезжал домой в отпуск, Маргарет приводили к нему, он гладил ее по головке, бормоча что-то насчет того, как она выросла, и быстро отпускал.

Нет, барон Мейнуаринг не узнает свою незаконную дочь, но она его никогда не забудет. Чувство безнадежной утраты окатило ее, как волной, и на мгновение Маргарет ощутила удушающий запах цветов, покрывавших гроб матери. Это предательство убило ее мать точно так же, как если бы Мейнуаринг вонзил ей нож в сердце. Давным-давно Маргарет поклялась отомстить за смерть матери. Она почти не надеялась, что месть может осуществиться, но теперь у нее неожиданно появлялась эта соблазнительная возможность.

Она позволит Чедвику использовать себя для осуществления его планов, поскольку у нее нет другого выхода. Но, оказавшись в Англии, она найдет тот или иной способ и заставит своего отца расплатиться за его подлость.

— Священник? — Уэллс, один из молодых дипломатов — помощников Каслрея, смотрел на Филиппа так, словно тот только что попросил его указать, где живет дракон.

— Английский священник, — уточнил Филипп, — a не немецкий.

— Не буду утверждать, что вы не правы, милорд. Эти лютеране — чертовски мрачные типы. Знай твердят об аде и вечном проклятии. Требуют, чтобы ты делал что-то такое, чего тебе вовсе не хочется делать.

— И тем не менее я хочу знать, где живет английский священник.

Уэллс почесал переносицу и обвел бессмысленным взглядом приемную посольства, размышляя над поставленной задачей. Чедвик был не из тех, кого начинающему дипломату хотелось бы обидеть, и если Чедвику нужен священник — как ни дико это звучит, — значит, священника нужно найти. Но где же взять английского священника в Вене?

Вдруг лицо Уэллса просветлело — он вспомнил то, что недавно услышал на каком-то приеме.

— Кажется, жена мистера Кэррингтона привезла в Вену своего капеллана. Кэррингтон нанимает особняк неподалеку от резиденции царя Александра.

— Благодарю вас за содействие. — Филипп повернулся к двери. Уэллсу хотелось узнать, что собирается делать Чедвик, но желание это было не настолько сильным, чтобы вот так прямо взять и спросить. Чедвик не из тех, с кем можно позволить себе фамильярность.

Приняв от дворецкого Каслрея шляпу и перчатки, Филипп вышел; он прекрасно видел любопытство Уэллса, но вовсе не собирался его удовлетворять. Он и сам-то не вполне понимал, почему чувствовал себя обязанным найти именно английского священника. Вовсе не потому, что немецкий не годился для освящения брака, который был не более чем насмешкой над таинством. Но разве не таковы все браки? Брак — это дурацкая игра, разыгрываемая исключительно ради женщин. Игра, в которую большинство мужчин ни за что не стали бы играть, если бы не нуждались в наследнике.

Филипп сжал руки, затянутые в светло-коричневые перчатки. Все равно мужчина не может быть до конца уверен, что ребенок от него, а не от последнего любовника жены.

Филипп без труда отыскал богато декорированный особняк Кэррингтона. Когда он вышел из экипажа, не дожидаясь, пока лакей откинет подножку, порыв ветра хлестнул ему в лицо струями дождя, и он нахмурился, спросив себя, далеко ли пришлось идти Маргарет вчера вечером, прежде чем ее сообщник посадил ее в экипаж. Он ни на мгновение не сомневался, что у нее есть сообщник. У женщин с такой внешностью, как у нее, сожительствующих с негодяями вроде Гилроя, всегда есть второй мужчина, ждущий своего часа.

Охваченный внезапным раздражением, Филипп постучал в дверь молоточком. С завтрашнего дня у Маргарет больше не будет любовников. На этот раз он не сделает ошибки, решив, что прекрасное лицо непременно означает прекрасную душу. Он будет держать жену при себе, и она просто не сумеет наставить ему рога. А если окажется, что ей не хватает ее сообщника…

— Доброе утро, милорд. — Дворецкий Кэррингтона, как большинство хороших дворецких, знал всю аристократию в лицо. — Войдите, не стойте под дождем. Мистер Кэррингтон еще не принимает, но я уверен…

— Нет, не беспокойте мистера Кэррингтона. Я пришел, чтобы увидеться с его капелланом.

— Капелланом?! — На мгновение профессиональная выдержка изменила дворецкому. Филипп усмехнулся, потому что реакция дворецкого доставила ему некое двусмысленное удовольствие.

— Уж если людей до такой степени удивляет сама мысль о том, что я хочу побеседовать со священником, значит, мне и в самом деле необходимо подумать о нравственном самосовершенствовании.

— Нет-нет, милорд. — Дворецкий быстро взял себя в руки. — Дело не в вас. Дело в том, что обычно… — он с заговорщицким видом понизил голос, — с мистером Пре-стоном не разговаривают. Его слушают.

— Тем не менее я хочу его видеть.

— Конечно, милорд. Пройдите в библиотеку. В это время дня ею никто не пользуется, и я уверен, что мистер Кэррингтон будет рад помочь вам всем, чем может. — И, распахнув дверь, дворецкий впустил Филиппа в библиотеку. — Обогрейтесь у огня, пока я найду мистера Престона.

Звук его шагов, гулко отдающихся в огромном холле, вызвал у Филиппа чувство неотвратимости рока — чувство, которое, как сказал он себе, не только иррационально, но и неуместно. Выбора у него нет. Он должен заручиться поддержкой Хендрикса чтобы провести свой законопроект, а этот путь — единственный который он мог придумать для осуществления своей цели.

Неприятно было лгать Хендриксу, убеждая того, что он нашел его дочь, но годы, проведенные на войне, научили Филиппа тому, что сражение — не приятное, чистое занятие, где всякий соблюдает джентльменский кодекс поведения. Это кровавая каша, в которой все средства хороши для достижения высших целей. Приходится так поступать. Он твердил эти слова, как молитву. Иначе тысячи солдат и их семей умрут с голоду. Как только законопроект будет принят… Филипп уставился невидящим взглядом на яркое пламя в камине, впервые заглянув за пределы сиюминутной проблемы. Как только его законопроект будет принят, что он станет делать со своей женой, обретенной столь поспешно? И с самим собой? Ответа не было.

— Ах, милорд! — В комнату почти вбежал тощий пожилой человек. Хлебные крошки на его помятом шейном платке неопровержимо свидетельствовали о том, что Чедвик оторвал его от завтрака. — Вы хотели говорить со мной? — Престону удалось выговорить эти слова так, что в них одновременно прозвучали и сомнение, и удовлетворение.

— Да, мне нужен священник англиканской церкви. Престон потер руки и усмехнулся:

— Это я. Скажите же, милорд, чем я могу быть вам полезен?

— Я хочу, чтобы вы совершили завтра утром обряд венчания.

— Венчания? Ну, я лет сорок не совершал таких обрядов, но уверен, что найду экземпляр с его описанием. А что случилось? Не забылся ли кто-то из ваших лакеев с горничной?

Филипп холодно смерил взглядом ухмыляющегося Престона.

— Я имею в виду мое венчание.

— Ваше, милорд?

— Уверяю вас, я вполне в состоянии вступить в брак.

— О, конечно, милорд, я помню, когда… — Престон оборвал себя, встретив колючий взгляд Филиппа. — Ну что же, милорд, надеюсь, вы не используете мой совет дурно, но…

— Я вообще никак его не использую. Я прошу вас выполнить обязанности, соответствующие вашему сану. Вы отказываетесь? — В темных глазах Филиппа появилось такое выражение, что Престон вздрогнул.

— Нет, милорд, я, конечно, вам не отказываю. — Он замялся, словно собираясь с духом, и сказал: — Если вы желаете жениться на женщине…

— На леди! — поправил его Филипп. Пусть он и знал, кто такая Маргарет, но для всего света она — давно потерянная дочь Хендрикса, чья добродетель находилась под охраной монахинь.

— На леди, — поспешно согласился Престон. — Я совершу обряд. — Выражение его лица вдруг изменилось, потому что в голове у него мелькнула некая мысль. — Я ничего не знаю о здешних брачных законах.

— У меня уже есть особое разрешение от соответствующих властей.

Престон пожал плечами, словно снимая с себя всякую ответственность.

— В таком случае я в вашем распоряжении, милорд.

— Завтра в десять часов утра я пришлю за вами экипаж, Буду весьма признателен, если до того времени вы будете держать язык за зубами.

Престон принял оскорбленный вид.

— Могу уверить вас, милорд, что это дело не принадлежит К тем, которыми мне хотелось бы хвастаться.

И, резко поклонившись Чедвику, капеллан вышел, всей своей негнущейся фигурой выражая неодобрение.

Филипп покинул дом Кэррингтона; выходя, он кивнул дворецкому. Ринувшись под струи дождя, Филипп прыгнул в дожидавшийся его экипаж. Завтра в это время Маргарет Эбни станет его женой, и он будет строго следить за ее поведением. Вдруг он помрачнел — в голове у него мелькнула мысль о том, что он обещал ей после венчания освободить Джорджа из тюрьмы. Но ведь сделав это, он лишится своего главного козыря, который обеспечивает содействие Маргарет. Он, правда; был почти уверен, что Маргарет будет делать то, что ему нужно, ради денежных вознаграждений от него. Но если он ошибается…

Он нервно задвигался, вспомнив выражение ее глаз, когда она просила его вызволить Гилроя. В ее отношениях с этим старым мошенником было нечто такое, что он не до конца понимал. А пока он этого не поймет, он должен быть совершенно уверен, что Маргарет не сбежит, едва Гилрой окажется на свободе. Так как же ему быть?

Улыбка, не имеющая ничего общего с веселостью, искривила его рот. Он вызволит Гилроя из темницы, как и обещал, но вместо того, чтобы отпустить на все четыре стороны, поселит его на своей вилле на севере Франции, и под охраной. Тогда, если Маргарет не станет играть свою роль в точности так, как он ей велит, он пригрозит отправить Гилроя снова в тюрьму и пусть отсидит там, сколько ему причитается.

«Да, — удовлетворенно подумал Чедвик, откидываясь на мягкие кожаные подушки. — Декорации готовы, актеры ждут за кулисами». Необходимо только, чтобы события разворачивались согласно его плану.

Глава 3

— Он в гостиной. Можете побыть с ним пять минут, не больше, — сказал Чедвик. — Священник ждет в кабинете.

Маргарет отчаянно пыталась не поддаться нарастающему страху. Все происходило так быстро! Ей же нужно было время, чтобы приспособиться. Но именно во времени Чедвик ей отказывал.

Но по крайней мере одно сражение она выиграла. Она наотрез отказалась уезжать из Вены, пока не освободят Джорджа. Даже явное недовольство Чедвика не поколебало ее твердости. Она должна была лично убедиться, что с Джорджем ничего плохого не случилось, пока он сидел в этой сырой темнице.

Мысленно повторяя ту ложь, которую она скажет Джорджу, Маргарет прошла следом за Филиппом в переднюю часть дома. О том, чтобы сказать ему правду, и речи быть не могло. Джордж бывал на удивление небрежен в том, что касалось некоторых условностей, но она знала, что он не потерпит, если она станет выдавать себя за жену Чедвика.

Изобразив на лице убедительную, как ей казалось, улыбку, она проскользнула в дверь, которую раскрыл перед ней Филипп.

— Мэгги! — Джордж сорвался с кресла и, бросившись к ней через всю гостиную, заключил девушку в объятия. — Ах, Мэгги, дорогая моя! Я так о вас беспокоился!

Маргарет вздрогнула, потому что Чедвик захлопнул за ней дверь нарочито громко, и тут же забыла о нем, так как Джордж закашлялся.

— Сядьте. — Маргарет ласково подтолкнула его к креслу. Она оглядела комнату, ища, нет ли здесь какого-нибудь питья, и увидела серебряный поднос, на котором стояло несколько хрустальных графинов.

Схватив то, что походило на графин с портвейном, она взяла в руки стакан, чтобы налить Джорджу немного вина.

— Бренди, дорогая, — проговорил тот между двумя приступами кашля. — Чтобы подкрепиться, нужно выпить чего-то посущественнее.

Маргарет протянула руку к графину, наполненному жидкостью янтарного цвета. Если Джорджу хочется бренди, Джордж Получит его.

Джордж выпил бренди одним глотком и выжидающе посмотрел на графин. Маргарет молча передала ему графин и уселась рядом на диване.

— Превосходная вещь. — Джордж снова наполнил свой стакан. — Это именно то, что нужно, чтобы пробудить человека к жизни.

Маргарет искоса посмотрела на него.

— Если бы я знала, как пробудить в человеке здравый смысл… Джордж опустил голову.

— Я заслужил ваше порицание, дорогая. Я поступил несколько неумно.

— Вы поступили очень глупо! Граф Чедвик не из тех, с кем легко потягаться. Джордж вздрогнул.

— Он не из тех, с кем вообще можно тягаться! Чего я не могу понять — зачем он привез меня сюда. Разве только… Глаза его внезапно широко раскрылись.

— Мэгги! — Он схватил ее за руку и от волнения плеснул ей на платье бренди. — Вы ведь не… — Он сделал бессильный жест.

Маргарет воспользовалась предлогом и принялась вытирать платье носовым платком, чтобы не встречаться с Джорджем глазами. Ей очень не хотелось лгать Джорджу, но если сказать ему правду, он еще больше разволнуется. А помочь ей он все равно не сможет.

— Если вы пытаетесь найти деликатный способ узнать у меня, не под воздействием ли моих чар он пожелал выпустить вас, я отвечу «нет». Кажется, миссис Бартон, жена одного из друзей Чедвика, устала от Вены и хочет вернуться домой. К несчастью, гувернантка ее дочери влюбилась в кого-то и оставила свое место.

— Ха! Вот и хорошо! — фыркнул Джордж. — Пора уже этим чертовым аристократам понять, что и другие тоже люди.

— Как бы то ни было, миссис Бартон уже отчаялась найти англичанку, которая могла бы сопровождать ее. Муж ее обратился к Чедвику, и когда я пришла к нему просить освободить вас, он предложил мне взамен это место.

Маргарет глубоко вздохнула, переходя к самой сложной части своего рассказа.

— Чедвик не хочет отпускать вас, потому что все слышали, как он говорил о том, что засадит вас в тюрьму, а он слишком горд, чтобы пойти на попятную. Поэтому он решил поместить вас на своей вилле на севере Франции, пока не кончится Конгресс.

Глаза Джорджа подозрительно сузились.

— Что-то слишком много суеты вокруг гувернантки. Я знаю, какой вы бесценный клад, Мэгги, но вряд ли Чедвику это известно.

— Может, ему что-то нужно от Бартонов, и это способ сделать их своими должниками?

— Возможно, но все-таки мне это не нравится. Не лучше ли мне вернуться обратно в тюрьму, а вам — отказаться?

На душе у Маргарет потеплело от этой заботы, и она быстро обняла его.

— Если я заплачу за квартиру на следующей неделе, мне нечего будет есть, — с горечью сказала она.

Джордж ссутулился, услышав напоминание о плачевном состоянии их финансов.

— Подумать только, до чего я дошел!

— Чепуха, — возразила Маргарет. — На этот раз нам повезло. У меня теперь есть приличное место, я вернусь в Англию…

— Заботиться о ребенке какой-то.женщины? Такая красавица, как вы, должна заботиться о собственных детях.

Маргарет заморгала, потому что в голове у нее на мгновение возникло безумное видение — малыш с темными, как у Филиппа, глазами и волосами. Искренне ужаснувшись направлению своих мыслей, она торопливо прогнала видение.

— Я не хочу замуж.

— Очень уж вы упрямы. Вот к чему приводит ваше чтение. Это неестественно. Вы слишком много думаете, Маргарет. С вами очень неудобно.

— Но не вам.

— Ах, я просто не обращаю внимания. Но теперешние мужья… — Джордж покачал головой. — Мужья — это лошади совсем другой масти. Они хотят всегда поступать по-своему.

Глаза Маргарет невольно устремились на дверь. Даже фиктивные мужья хотят этого. И первое, чего хочет от нее Филипп, — чтобы она поторапливалась.

Быстро раскрыв ридикюль, она достала оттуда последнюю горсть своих бесценных монет, завязанных в носовой платок.

— Возьмите это, чтобы добраться до Англии, когда Чедвик вас отпустит.

— Нет! — Джордж пылко замотал головой. — Вам они могут понадобиться.

— Миссис Бартон обещала выплатить мне жалованье. — Маргарет засунула деньги в его жилетный карман. — Надо подумать, как вы отыщете меня, — ведь я не знаю, как долго останусь у миссис Бартон, попав в Лондон. Наверное, лучше всего будет оставить для меня записку дворецкому лондонского дома Чедвика.

Джордж тяжко вздохнул и тут же разразился приступом кашля. Одолев его с помощью бренди, он пробормотал:

— Мне это не нравится.

— Джордж… — начала Маргарет, не зная, как утешить его. Но прежде чем она смогла что-нибудь придумать, в дверь резко постучали, и она сразу же открылась. Показалось мрачное лицо Филиппа. На этот раз Маргарет обрадовалась его появлению. Если бы ее разговор с Джорджем продлился еще какое-то время, он смог бы разгадать ее ложь и просто отказаться участвовать в этом розыгрыше.

— Ваш экипаж прибыл, Гилрой, — сказал Филипп. Бросив тревожный взгляд на Маргарет, Джордж поднялся. Потом, вспомнив о своем недопитом стакане, осушил его.

— Почему бы вам не прихватить графин с собой? Услышав язвительный тон Филиппа, Маргарет вздрогнула, но Джордж прореагировал только на слова.

— Благодарю вас, милорд, это очень любезно с вашей стороны. — И он взял графин.

Маргарет с беспокойством посмотрела на Чедвика, умоляя его не останавливать беднягу Джорджа, — и была потрясена: в глазах Чедвика сверкала веселость, и мимолетная улыбка изогнула уголок его рта. Он был похож на совершенно другого человека. Похож на…

Вдруг выражение его лица изменилось, словно никогда и не было другим. «А может, и на самом деле не было», — смущенно подумала Маргарет. Может быть, от усталости и от страха ей померещилось, будто у того, кто сделал ее своей невольницей, есть чувство юмора.

Маргарет повернулась к Джорджу и обняла его, не давая запугать себя ледяному взгляду Чедвика.

Джордж поцеловал ее в щеку и прошептал:

— Я приеду к вам, как только смогу. Будьте осторожны.

— Обязательно, — прошептала Маргарет в ответ. Она напрягла всю свою волю, чтобы не расплакаться, когда в дверях исчез последний близкий ей человек и она осталась одна с Чедвиком.

— Священник ждет нас в кабинете, — сказал тот. Маргарет ничего не ответила. Что бы она ни сказала, это не имело никакого значения. Она прошла мимо Чедвика, желая поскорее покончить с этим фарсом. Она прекрасно понимала — кто бы ни ждал их сейчас в кабинете, это не посланник Божий. Скорее, сообщник дьявола, принимающий участие в этом святотатстве.

Когда Маргарет вошла в кабинет, она заметила двух человек в мрачной одежде, стоявших у окна. Вид у них был такой же невеселый, как у нее.

— Ах, ну вот, — приветствовал ее резкий голос с натужной веселостью, — я преподобный мистер Престон, а вы, наверное…

Маргарет повернулась к камину, рядом с которым стоял пожилой человек, одетый в порыжевшее черное платье.

— Невеста, — сказала Маргарет, удивляясь, где Чедвик откопал этого человека. Какова бы ни была его настоящая профессия — если она у него была, — в одеянии священника ему было явно не по себе.

— Ну да, да, конечно. — Кадык на его шее нервно подергивался. — Пожалуйста, мисс, встаньте вот сюда… — Его длинный нос тоже дернулся, когда она подошла к нему, и вдруг он в ужасе уставился на нее.

Сначала Маргарет не поняла, что его так встревожило, потом она вспомнила о бренди, которое Джордж пролил на ее платье. Уж не подумал ли этот лжесвященнослужитель, что она привержена крепким напиткам? Она с трудом подавила нервный смешок, без особого успеха постаравшись превратить его в покашливание.

Сосредоточив свой взгляд на портрете какого-то воистину противного покойника, — судя по его внешности, его не очень-то оплакивали, — Маргарет попыталась овладеть собой. Это было нелегко. Вся ситуация напоминала плохой фарс. Вот Чедвик, делающий вид, что женится на ней, вот жалкий шарлатан, делающий вид, будто он разгневан, потому что учуял как от женщины, которую он собирается обвенчать, пахнет спиртным, а вот и сама она, делающая вид, будто верит, что все происходит по-настоящему.

— Приступайте же!

Маргарет вздрогнула, потому что грубая ткань темно-синего сюртука Чедвика задела ее руку, когда он встал рядом с ней. Она чувствовала жар его тела, возвышающегося над ней, и от сознания его близости ей стало не по себе.

Мистер Престон кашлянул, поправил свой несвежий шейный платок и пробормотал:

— Милорд, не могу ли я попросить вас на два слова? Чисто сработано! Маргарет мысленно зааплодировала этому представлению. Притворное нежелание венчать графа с женщиной, от которой несет бренди, добавляло легкий штрих правдоподобия к разыгрываемой роли священника.

— Единственные слова, которые я хочу услышать от вас, — это брачные обеты. — Слова Чедвика не оставляли места для дискуссий, и, мученически вздохнув, мистер Престон раскрыл тонкую черную книгу, которую держал в руках.

Маргарет слушала, как он, запинаясь, произносит явно незнакомые ему слова. Можно было бы немного и попрактиковаться, хоть чуточку, чтобы убедить ее, что он проделывал эту церемонию хотя бы пару раз в своей жизни. Ну да ладно, наверное, в Вене не так уж много говорящих по-английски безработных актеров, лишенных всяких моральных понятий.

— …и жена. — Мистер Престон запнулся в последний раз. Вынув из кармана несвежий носовой платок, он вытер свой блестящий лоб и посмотрел на Чедвика, словно желая высмотреть там, что ему делать дальше.

И Чедвик объяснил ему:

— Разрешение на столе. Нужно, чтобы вы и свидетели подписали его.

Двое свидетелей, которые так и не покидали своего места У окна, тут же поспешили к столу, нацарапали свои подписи на одиноком листе белой бумаги, и удалились из комнаты, явно испытывая облегчение.

Чедвик повернулся к Маргарет:

— Вы можете написать свое имя?

Мистер Престон открыл от изумления рот и принялся бормотать нечто, подозрительно похожее на молитву.

Маргарет подавила в себе детский порыв сообщить Чедвику, что она не только знает английскую грамоту, но также владеет испанским, латинским и греческим языками. Изучая древнегреческих философов, она узнала, что в знании заключена сила, а в настоящий момент ей необходимы были все крупицы знаний, какие только она могла наскрести.

Подойдя к письменному столу, она нехотя взяла в руки перо, окунула его в серебряную чернильницу и посмотрела на затейливую надпись на листе веленевой бумаги кремового цвета. Она знала, что лицензия на брак такая же ненастоящая, как и неуместный мистер Престон, но ей все равно не хотелось ее подписывать. Понимая, что поведение ее нелогично, Маргарет поспешно нацарапала свое имя. Чедвик взял перо из ее стиснутых пальцев, написал «Филипп Морсби» и сунул перо священнику.

Мистер Престон медленно приблизился к столу, словно не желая сделать последний шаг. Он взял перо, а потом обернулся и взглянул на Чедвика. С похоронным вздохом он в конце концов поставил свою подпись.

— Желаю вам счастья, милорд, конечно, хотя… И, еще раз вздохнув, он неловко поклонился, принял из рук графа толстый конверт и поспешил прочь.

Филипп повернулся и посмотрел в глубокие синие глаза той, на которой только что женился. На мгновение его охватил страх перед непоправимостью шага, который он совершил. «Это было необходимо», — напомнил он себе по меньшей мере в сотый раз. Люди отдавали жизнь, чтобы победить в этой войне. И потом, этот брак не навсегда изменит его жизнь. Как только ему удастся провести свой законопроект, он назначит своей случайной жене денежное содержание, поселит ее в одном из своих удаленных имений и будет видеть ее даже не каждый год. Он сможет жить своей жизнью вдали от нее. Внезапно он похолодел от дурных предчувствий, охвативших его. Как станет она развлекаться, если его не будет рядом, чтобы сдерживать ее?

Его глаза остановились на ее превосходной коже цвета сливок, такой мягкой и бархатистой, что она напоминала розы, которые с такой радостью выращивала его мать. Похожа ли эта кожа на ощупь на лепестки тех роз?

Почему бы ему не коснуться ее и не выяснить это? Он попытался проанализировать свой порыв. Она жила с этим старым распутником Гилроем, и кто знает, со сколькими мужчинами до того. Хотя… Он нерешительно рассматривал ее. На самом деле у нее не такой вид, какой бывает у любовниц многих мужчин. Любопытно, но она казалась очень самостоятельной, что не вязалось с избранной ею профессией.

Медленно подняв руку, Чедвик провел пальцами по ее щеке, внимательно глядя, как широко раскрылись ее глаза. Он видел, как бьется жилка у нее на шее, но не мог определить, вызвано ли это страхом или приятным предвкушением.

— Милорд, карета подана, — нарушил его размышления голос дворецкого.

— После вас, мадам супруга. Филипп жестом указал на дверь, после чего пошел следом за Маргарет. Независимо от его воли глаза его скользнули по прямой линии ее гибкой спины и задержались на легко покачивающихся бедрах под поношенным шерстяным платьем; Интересно, какие у нее ножки, подумал он, глядя, как она принимает плащ у дворецкого. Пыл его охладил ветер, ударивший ему в лицо, когда лакей отворил дверь.

Маргарет уселась в закрытую черную карету скорее поспешно, чем изящно. Она все еще ощущала прикосновение пальцев Чедвика к своей щеке, и это ее нервировало. «Страх, — попыталась она объяснить самой себе. — Я боюсь этого человека».

Когда он сел напротив, она украдкой бросила на него взгляд. Нет, она не боялась Чедвика; она боялась только того, что он может сделать. Пережить встречу с ним и выйти из этой переделки более или менее невредимой — это потребует, , от нее большой изобретательности, равно как и везения, а везения в последнее время ей сильно не хватало.

Карета тронулась. Маргарет уперлась ногами в пол и взглянула в окно на городскую суету. Из окна роскошного экипажа Чедвика город выглядел иначе, чем тот, каким она видела его, когда пробиралась по грязным улицам.

Она еще раз тайком взглянула на Чедвика, но он был погружен в чтение бумаг, которые достал из портфеля, стоявшего на сиденье рядом с ним. Филипп Морсби — Маргарет вспомнила имя, которое он написал в свидетельстве о браке.

Она прищурилась, потому что деятельное воображение нарисовало ей Филиппа верхом на большом вороном коне. Кожаные поводья опутывали длинные загорелые пальцы одной руки, а другой он поднимал серебряную шпагу. Мускулы его пришли в движение, когда он принялся размахивать ею, и…

Голос Филиппа вырвал ее из грез:

— Вас укачивает в экипаже?

— Нет, меня никогда не укачивает. Но тем не менее благодарю вас за заботу, — добавила она, пытаясь быть вежливой.

— Меня заботит, как бы мы не опоздали из-за вас. — И он снова занялся своими бумагами.

Маргарет нахмурилась. Очевидно, общепринятая вежливость не годится в общении с ним. А что же годится? Она невидящим взглядом уставилась в окно, размышляя о непригодной для обороны позиции, в которой оказалась. «Все это похоже на военную кампанию, — сказала она себе. — А Филипп — враг…» Она опять украдкой взглянула на него. Случайный луч солнца осветил его левую щеку, смягчая резкость черт. Может, Филипп и враг, но она, Маргарет, не настолько важна для него, чтобы он мог расценивать ее как своего врага. Она просто орудие, которое ему необходимо, чтобы выполнить свою работу. Орудие, которое он отбросит, как только работа будет завершена.

«Стало быть, надо разработать план, как с ним держаться», — сказала она себе, но в голове у нее по-прежнему была полная пустота. С ней столько всего случилось за такое короткое время, что она была истощена и умственно, и физически. И ей было холодно. Дрожа, она получше закуталась в свой тонкий плащ. Ей казалось, что она никогда уже не согреется

Маргарет закрыла глаза, пытаясь отгородиться от зрелища людного города, и тут же уснула.

Филипп оторвался от своих заметок и нахмурился, увидев ее обмякшую фигуру. Плащ у нее недостаточно теплый для такой погоды. Он с отвращением смотрел на этот плащ. Не такие должна носить его жена. Как только они прибудут в Париж, он позаботится о ее гардеробе. Ей нужна одежда, более подходящая для той роли, которую она будет играть.

Филипп смотрел на мелькавший пейзаж, обдумывая, что понадобится Маргарет. Конечно, вечерние платья. По приезде им следует как можно скорее включиться в светскую жизнь, , чтобы он мог встречаться с наиболее нерадивыми членами палаты лордов.

Он снова устремил взгляд на ее лицо. Очень уж она бледна. Чересчур бледна. Вероятно, от холода. Раскрыв ящик под своим сиденьем, он достал оттуда толстое шерстяное одеяло и осторожно укутал ее. Никуда не годится, если она заболеет, — так оправдал он свой поступок. Ему нужно, чтобы она была здорова, и он будет делать для этого все, что потребуется.

Он смотрел, как она, не просыпаясь, плотнее закуталась в одеяло и слегка улыбнулась. Очарованный, он изучал очертания ее полной нижней губки. Интересно, какова она на вкус?

Дыхание у него перехватило, потому что она слегка пошевелилась и под одеялом обрисовались холмики ее грудей. Каковы они на ощупь? Он сжал пальцы в кулаки, потому что ладони у него защипало. Такие же мягкие и бархатистые, как кожа на лице? Грудь его от острого желания словно сдавило плотной повязкой, не давая дышать. Что-то он слишком интересуется ею. Но если его рассудок видел опасность в случае, когда к взрывчатой смеси лжи прибавится еще и постель, то тело эти соображения не тревожили.

Однако теперь он уже не был наивным глупцом, готовым поверить любой лжи, слетающей с медовых губок его возлюбленной. Теперь он уже прекрасно понимал, как вероломны женщины, как они лгут. Как умеют напустить эротические чары, чтобы ослепленный любовью мужчина перестал видеть то, что есть на самом деле. Теперь он обладал властью и не хотел ею поступаться. И пока его отношения с красивыми женщинами ограничивались только физиологическими потребностями, ему не грозила опасность потерять голову из-за очередной красавицы.

А значит, не существует причин, почему бы ему не утолить свою жажду в ее объятиях. Но не сейчас. Лучше выждать некоторое время. А то еще она решит, что слишком много для него значит. Возможно, когда малый сезон закончится и законопроект будет принят, он увезет ее в свое имение в Кент и там на досуге займется изучением наслаждений, которые может дать ее близость,

И, почувствовав некоторое облегчение, Филипп вернулся к своим бумагам.

Когда они наконец добрались до Парижа, хлестал дождь и дул сильный ветер. Маргарет посмотрела на Филиппа, погруженного в бумаги, которые он взял с собой и» Вены. Казалось, с их помощью он возводит преграду между ними.

Она чуть не рассмеялась при мысли о том, чтобы попытаться привлечь внимание Чедвика. Как ни коротко было ее знакомство с этим человеком, она могла бы держать пари, что никакие женские уловки на него не подействуют.

— Мы вскоре прибудем в гостиницу, где я снял номер на всю следующую неделю, — сказал Филипп. — Я велел моему парижскому агенту нанять мадам Сен-Дени, чтобы помочь вам с гардеробом.

Он ждал, что она придет в восторг при мысли о новых туалетах. К его удивлению, восторгов не последовало. Она только скорчила гримаску.

— Вы возражаете против новых платьев? — В его голосе слышалось некоторое раздражение.

— Нет, мне бы хотелось иметь новые платья, — ответила Маргарет. — Мне просто кажется, что это скучно — стоять, не двигаясь, в холодной комнате, пока садистка портниха втыкает в тебя булавки.

Филипп нахмурился, не понимая, зачем она лжет. А она лжет наверняка. Все женщины, которых он когда-либо знал, приходили в восторг при мысли о новом платье, не говоря укв о целом гардеробе. Эта же по какой-то причине старается изобразить равнодушие. Но что бы ни было у нее на уме, он не намерен в этом участвовать.

— И все же вам придется иметь дело с портнихой, — сухо сказал он.

— Да, милорд, — пробормотала Маргарет, подавив желание заметить ему, что, если он не желает знать ее мнение, незачем было и спрашивать.

— Здесь возникает еще одно обстоятельство… Он замолчал, и Маргарет подняла глаза, услышав в его голосе какую-то странную нотку. Будь на его месте кто-то другой, она решила бы, что это смущение, но она считала, что Чедвику это чувство незнакомо.

— Легенда, которую я распространяю, состоит в том, что мы были так охвачены… — Лицо его покрылось густым румянцем, и он стал теребить шейный платок.

Маргарет широко раскрыла глаза, не веря себе. Он действительно смущен! Могущественный граф Чедвик испытывает какие-то реальные чувства, как и простые смертные! Эта мысль приободрила Маргарет. Она бросила на него лукавый взгляд и предоставила ему самому подыскивать слова.

— …чувством, что не могли противостоять ему и поженились немедленно. А этому никто не поверит, если вы будете постоянно называть меня милордом! — добавил он резко, словно обвиняя ее в своем смущении. — Вы должны лучше играть свою роль.

Лучше? Маргарет неуверенно посмотрела на него. Что он имеет в виду? Неужели ему действительно хочется, чтобы она прикасалась к нему? Взгляд ее задержался на его подбородке, где проступила едва заметная синеватая щетина. Какова его кожа на ощупь? Конечно уж, не такая гладкая, как у нее, Значит, грубая? Совершенно неожиданно ее обдало жаром.

— Поскольку предполагается, что вы моя любимая жена, вы будете называть меня Филиппом.

Предполагается, что она его жена! Вот уж право! Воспоминание об их так называемом венчании вспороло ее мысли, точно тупой нож. — Да, конечно, я буду называть вас Филиппом, милорд. Филипп бросил на нее недовольный взгляд, почувствовав, что проиграл эту перепалку, и расстроенно откинулся на мягкие кожаные подушки. Неужели она каким-то образом испытывает его? Обычно женщины в самом начале отношений пытаются определить пределы их влияния, но если такова ее игра, то она скоро поймет, что влияние ее равно нулю. Она будет делать в точности то, что ей говорят, либо он выяснит, почему она этого не делает!

Глава 4

— Через несколько минут мы будем в доме, — прозвучал отрывистый голос Филиппа, помешав Маргарет внимательно рассматривать сумеречные лондонские улицы.

Она с любопытством взглянула на него, отметив выбор слов. «В доме» — сказал он. А мог бы сказать «дома» или хотя бы сообщить, как называется его дом. Просто «в доме». Как будто они подъезжают к месту, которое важно только тем, что предоставит им кров.

Невольная дрожь пробежала по ее телу. Неужели нет ничего, что было бы для него дорого? Что-либо значило для него? Даже спустя две недели она была не ближе к ответу на этот вопрос, чем когда впервые встретилась с ним. За исключением коротких занятий, когда он учил ее играть роль дочери Хендрикса, Филипп держался совершенно отстранение. Где он проводил время в Париже, было для Маргарет полной тайной. Единственное, что она знала, — он проводит время не с ней. Она же фактически все время занималась гардеробом, который казался Маргарет чрезмерным даже для знатной дамы.

— Могу ли я обратить на себя ваше внимание? — Нетерпеливый голос Филиппа отвлек ее от размышлений, и она постаралась сосредоточиться на нем.

— Да, милорд.

— Да, Филипп!

— Да Филипп, — поправилась Маргарет. Почему-то оказалось трудным запомнить, что она якобы так близко знает этого человека, что может звать его по имени. И еще оказалось невозможным поверить, что она якобы его любит. Заворожена им — да. Почти так же, как она бывала заворожена грозой с ее непредсказуемостью, стихийностью и необычайной мощью. Но разумеется, любовь здесь ни при чем.

— Я должен вам напомнить, что нам крайне необходимо убедить Хендрикса, будто бы мы вступили в брак по любви. — В голосе его звучало нетерпение.

— Нет, не должны! — внезапно разозлившись, бросила Маргарет. Неужели он думает, что в голове у нее полная пустота и нужно повторять одно и то же?

— Тем не менее нам нужно еще раз повторить то, что вы заучили в Париже.

Маргарет подавила вздох. Она начала серьезно сочувствовать солдатам, которым приходится целыми днями выслушивать лающие голоса офицеров, отдающих приказания.

— Ваше имя…

— Мэри Фрэнсис Джорджина Хендрикс, но моя мать изменила мое имя на Маргарет, когда мы добрались до Франции, я привыкла к нему и предпочла бы, чтобы меня и дальше так называли.

— Воспитание в детстве?

— Моя мать нашла приют в монастыре в сельской местности во Франции, когда ее любовник нас бросил. Монахини ухаживали за ней во время ее последней болезни, а потом оставили меня жить у себя. Они надеялись, что после войны кто-нибудь станет наводить обо мне справки и они смогут вернуть меня моей семье, — отбарабанила Маргарет.

— А почему они сами не стали наводить справки?

— Моя мать отказалась сообщить им мое имя, а сама я была слишком маленькой, чтобы сделать это.

— Прекрасно. Теперь неплохо бы вам запомнить, что вы должны время от времени бросать на меня томные взгляды. Маргарет не сумела сдержать смешок.

— Эта мысль представляется вам забавной? — Филипп, откинув голову, посмотрел на нее сверху вниз.

— Я не принадлежу к тем особам женского пола, которые имеют привычку кидать на кого-то томные взгляды, — попробовала объяснить Маргарет.

— Я не «кто-то». Я ваш муж. Кокетничайте со мной. Маргарет долго смотрела на него.

— Как? — спросила она наконец.

— Как? Что вы хотите сказать этим «как»? Все женщины знают, как морочить голову мужчинам.

Маргарет закрыла глаза и попыталась припомнить, как ведут себя дамы, которых она видела в тех редких случаях, когда они с Джорджем оказывались на светских приемах. Ей это казалось очень глупым. Бросать на мужчин взгляды поверх веера и хихикать без всякого повода. Но если это то, что требуется…

Глубоко втянув воздух, она широко раскрыла глаза, несколько раз моргнула и сказала:

— Ах, сэр, клянусь вам, вы самый очаровательный из всех мужчин.

— Это все, на что вы способны?

— У меня нет веера, — пробормотала она, странно уязвленная его словами.

— Все женщины двуличны. Они учатся этому с колыбели.

— Обобщение — это признак необразованного ума, слишком ленивого, чтобы изучить факты, на которых должно основываться взвешенное суждение.

Филипп заморгал. Его оксфордский наставник часто говаривал нечто очень похожее, и, кажется, это была цитата из какого-то греческого философа. Откуда ее знает эта женщина?

Карета внезапно остановилась перед огромным домом, и Маргарет почувствовала, что мужество оставляет ее. Четырехэтажный особняк возвышался над мостовой. С каждой стороны блестящей черной двери было по восемь окон. Ей никогда еще не приходилось даже бывать в таких великолепных домах — теперь же она должна разыгрывать из себя его хозяйку.

Не дожидаясь, пока грум откинет подножку кареты, Филипп спрыгнул на мощеную дорожку и обернулся, протягивая руки к Маргарет.

Она нехотя двинулась ему навстречу, стараясь не обращать внимания на то, как его сильные руки сомкнулись вокруг ее талии. Филипп опустил ее на землю.

Когда он прикоснулся к ней, она ощутила множество мелких предостерегающих уколов; они пронзили ее, заставив почувствовать странную растерянность.

Маргарет украдкой бросила взгляд на Филиппа. Но что бы ни вызвало у нее эту странную реакцию, он, казалось, ничего не почувствовал. Он смотрел на парадную дверь так, словно забыл о существовании Маргарет.

— Его не должно здесь быть, — пробормотал он. Маргарет проследила за направлением его взгляда, но не заметила никакого беспорядка.

— Чего не должно быть?

— Молоточка. Я ведь жил за границей, так почему же он здесь висит?

— Может, прислуга ждала вас? — предположила Маргарет, поднимаясь следом за ним к двери по пяти ступеням из серого мрамора.

Может быть, так, а может быть… От второго объяснения, внезапно пришедшего в голову, Филипп пришел в ужас. Не могла же Эстелла… Бессильный гнев охватил его. Конечно, могла. Любая женщина способна почти на все.

Надеясь, что Маргарет права и что молоточек — не более чем признак предусмотрительности прислуги, он схватился за медную голову льва и резко ударил в дверь.

Тяжелый глухой звук эхом отозвался в теле Маргарет, усилив ее страх. Она была так далека от той обстановки, в которой ей полагалось бы жить по ее рождению, — хотя, окажись ее отец порядочным человеком, все было бы иначе. Особняки вроде этого были бы для нее привычны. И вероятно, выйдя замуж, она стала бы жить в таком вот особняке, будучи единственной дочерью барона Мейнуаринга.

Дверь не открылась немедленно, и тогда Филипп пробормотал что-то неразборчивое и сам распахнул ее.

Подчиняясь движению его руки, на которую она опиралась, Маргарет вошла, стараясь не выдать своего удивления при виде того, что открылось перед ней. Холл был очень большой, на полу во все стороны расходился узор из черно-белых мраморных плит. Солнечный свет проникал в помещение сквозь огромное веерообразное окно над дверью, освещая стол, с необычайным мастерством инкрустированный слоновой костью и нефритом, и отражался от висевшего над ним зеркала в резной позолоченной раме. У широкой изогнутой лестницы стояла статуя из белого мрамора высотой футов в двенадцать. «Наверное, это Купидон», — решила Маргарет.

— Где же… — начал было Филипп, но замолчал, увидев, что обитая зеленым сукном дверь в дальнем конце вестибюля открылась и оттуда вышел пожилой человек.

Человек этот замер на месте, увидев Филиппа, а потом поспешил к нему навстречу.

— Милорд, простите меня! Я не слышал стука, а лакея нет дома.

Филипп готов был потребовать объяснений, почему в его отсутствие молоточек висит на двери, но вдруг вспомнил, что должен изображать из себя любящего новобрачного.

Обняв Маргарет одной рукой, он привлек к себе ее неподатливое тело.

— Дорогая, это Комптон, главная опора моего дома. Он живет в нашей семье дольше, чем я сам. Комптон, это ваша новая хозяйка, графиня леди Чедвик.

Маргарет заметила, что величественный дворецкий забылся настолько, что уставился на нее. «Почему он так потрясен? — удивилась она. — Потому ли, что Филипп женился, или потому, что он женился именно на мне? Вероятно, последнее. Джордж всегда говорил, что слуги чувствуют самозванцев гораздо быстрее, нежели их хозяева».

— Поз… — Голос Комптона прервался. Он справился с ним и торопливо проговорил: — Поздравляю вас, милорд. Пожалуйста, позвольте мне передать вам, миледи, наилучшие пожелания от всей прислуги.

— Благодарю, — пробормотала Маргарет, размышляя о том, из скольких человек состоит прислуга и как скоро она научится управляться с нею.

— Подайте чай в маленькую гостиную сейчас же, Комптон, — сказал Филипп.

Тот раскрыл рот, словно готовясь что-то сказать, но, явно передумав, поспешно ретировался за зеленую дверь.

Маргарет смотрела ему вслед.

— Что случилось? — Филипп перевел взгляд с ее задумчивого лица на удаляющуюся спину Комптона.

— У меня такое ощущение, будто он спасается бегством, — ответила она.

— Вы думаете, госпожа супруга, что я бью своих слуг? — Филипп взял ее за руку и повел по широкому коридору.

— Я не об этом. Просто…

Она вскрикнула, потому что пальцы Филиппа внезапно сжали ее руку так, что ей стало больно. Мгновением позже она услышала взрыв пронзительного женского смеха.

— Тысяча чертей! — воскликнул Филипп.

Маргарет вздрогнула от неожиданности. Что это за смеющаяся женщина и почему Филипп пришел в такую ярость?

Резко выпустив ее руку, он устремился к открытой двери в средней части коридора.

Маргарет поспешила за ним, не зная, что ей делать.

— Филипп?! — удивленно воскликнула очень толстая женщина неопределенного возраста, сидевшая перед украшенным резьбой камином из белого мрамора. Наискосок от нее на бледно-голубом диванчике расположилась еще одна женщина средних лет и пожилой мужчина в старомодном парике.

Маргарет, словно зачарованная, смотрела, как чашка с чаем в руках толстой женщины медленно наклонилась и все содержимое пролилось на ее пурпурную шелковую юбку и на красивый обюссонский ковер кремово-розового цвета.

— Эстелла, ваш чай! — резко вскрикнула вторая женщина, Эстелла поспешно поставила уже пустую чашку на стол.

— Знаете, Чедвик, вы должны бы были продемонстрировать более приличные манеры, а не врываться сюда таким образом, — произнес пожилой человек.

— Простите, сэр Уильям. — Филипп чопорно поклонился. — Я и не знал, что принимаю гостей во время своего отсутствия.

— Ну, Филипп, я не знала… Я подумала… Теперь, когда малый сезон начался и…

Маргарет сочувственно поежилась, слушая запинающуюся речь Эстеллы. Филипп намеревался и на нее воздействовать присущим ему образом. Но кто такая Эстелла, что она взяла на себя смелость поселиться в его доме во время его отъезда? И почему прислуга Филиппа ей это разрешила?

— Визитеры! — Сэр Уильям бросил на Филиппа пристальный взгляд из-под кустистых седых бровей. — Прекрасный способ поговорить о вашей дорогой теще, Чедвик.

Потрясенная Маргарет уставилась на Эстеллу. Как может Эстелла приходиться Филиппу тещей, если он женился на ней, на Маргарет?

— А что это за восхитительное создание рядом с вами? — Сэр Уильям искоса взглянул на Маргарет.

— Это одна из папиных возлюбленных, бабушка? — спросил чей-то тоненький голосок из угла.

Удивленная Маргарет оглянулась на звук голоса и увидела девочку лет семи, наполовину скрытую занавесью оконной ниши.

— Аннабел! — От резкого окрика Филиппа бледное личико ребенка стало похожим на пергамент.

Инстинктивно отозвавшись на страх, отразившийся на детском лице, Маргарет попробовала разрядить обстановку:

— Мне кажется, моя няня была права, утверждая, что у маленьких кувшинчиков большие ушки. Филипп глубоко вздохнул, с видимым усилием обуздав свой гнев. — Позвольте познакомить вас с Эстеллой, матерью моей покойной жены, и ее друзьями, миссис Вустер и сэром Уильямом.

Маргарет склонилась в вежливом реверансе, воспользовавшись этим движением, чтобы прийти в себя. Почему Филипп не сказал ей, что уже был женат? Потому, что она не настолько важна для него, чтобы он стал себя утруждать. Эта очевидная истина еще больше поколебала ее уверенность.

— А это новая графиня леди Чедвик, — смело заявил Филипп.

Последовало мгновение испуганного молчания; затем Эстелла в ужасе посмотрела на Маргарет, а Аннабел вскрикнула:

— Нет! Я не хочу мачеху! Она станет бить меня!

— Она не станет вас бить, если вы будете помнить о ваших манерах, — бросил Филипп, чувствуя, что он, кажется, полностью утратил контроль над происходящим. Он намеревался представить обществу Маргарет, выбрав для этого подходящее место и время, а вместо этого приходилось подчиняться случайным обстоятельствам.

— Я не хочу… — начала Аннабел.

— Ступайте в детскую! Ваше место там! — резко оборвал ее Филипп.

Маргарет беспомощно смотрела, как ребенок бросился вон из комнаты. Ей хотелось успокоить девочку, сказать, чтобы она не боялась. Что она не настоящая мачеха, а просто временно играет в сложной пьесе, которую ставит ее отец. Но она не могла этого сделать.

— Я, пожалуй, пойду к ней, — пробормотала Эстелла, с трудом поднимая со стула свое грузное тело.

— А мне пора, — вскочила миссис Вустер и поспешила следом за Эстеллой, сопровождаемая сэром Уильямом.

Маргарет увидела, что Филипп закрыл глаза и сжал переносицу большим и указательным пальцами, словно пытался уменьшить боль. Вид у него был такой усталый. Усталый, обеспокоенный и явно сердитый. «И он в какой-то степени прав, — подумала Маргарет. — Теща она или нет, но Эстелла не должна была вторгаться в его дом в отсутствие хозяина».

— Приношу свои извинения. — Слова эти прозвучали натянуто, словно Филипп нечасто ими пользовался. — Я, разумеется, не намеревался…

Он осекся, потому что в дверях внезапно появился Комптон с чаем.

— Отнесите это в библиотеку, Комптон. Там мы сможем побыть одни, — обратился он к Маргарет.

Маргарет прошла за Филиппом в просторную комнату, две стены которой были полностью заставлены книгами. Несмотря на все треволнения, ее охватило приятное чувство при мысли о том, что можно будет рассматривать эти тома.

Повинуясь жесту Филиппа, Маргарет опустилась в коричневое кожаное кресло, стоявшее у камина, в котором потрескивал огонь. Комптон поставил поднос на письменный стол.

Когда дворецкий вышел, Филипп принялся шагать взад—вперед по темно-синему восточному ковру. Маргарет смотрела на жесткие очертания его спины и ждала, когда же он что-нибудь скажет.

Наконец он остановился и посмотрел на нее.

— Правду, — сказала она.

— Что? — не понял он.

— Вы явно пытаетесь решить, что мне сказать, и я полагаю, что лучше всего сказать правду. Как вы постоянно напоминаете мне, предполагается, что мы женаты.

— А какое отношение имеет правда к браку?

— Очень небольшое, насколько я заметила. — Маргарет вспомнила о горьком опыте своей матери, и голос ее прозвучал резко. — Постарайтесь думать об этом так, словно вы даете своему соратнику оружие, необходимое, чтобы выиграть сражение.

«Аналогия весьма уместна, — подумал Филипп. — Брак воистину похож на войну, в которой муж постоянно ведет арьергардные бои против крайностей в поведении жены. Нет не постоянно, — поправился он. — Иногда жены пытаются увести мужей в сторону своими ласками». Он смотрел на мягкие очертания лица Маргарет, которое пламя окрасило в нежный розовый цвет. Затем перевел глаза с ее щеки на губы и ощутил, как его охватило вожделение. Ему захотелось прижаться к ней губами, ощутить ее губы, провести по ним языком и заставить их раскрыться.

Интересно, какова она в качестве любовницы? Он прищурился, когда увидел, как ее маленькие груди вздымаются и опадают под тонкой тканью корсажа. Какого цвета у нее соски — смугло-коричневые или нежно-розовые, как ее соблазнительные губы?

Он подошел к окну, раздвинул тяжелые занавеси из дамаста и уставился невидящим взглядом на улицу. Ему не хотелось думать о предыдущих любовниках Маргарет. Почему-то мысли о них приводили его в ярость, и он не понимал почему. Раньше его никогда не интересовало, кто согревал постель любовницы до него.

Он обернулся, потому что Маргарет встала и подошла к столику, чтобы налить себе чаю. Покачивание ее бедер вызвало в нем еще большее смятение. Ему захотелось сорвать с нее все тряпки, швырнуть ее на диван и погрузиться в ее тело.

Он напомнил себе о том, что решил овладеть ею позже. Но если обладать ею сейчас было бы преждевременно, определенно не преждевременно поцеловать ее.

Он сел и, когда Маргарет проходила мимо него, возвращаясь на свое место, схватил ее за руку. Взяв у нее чашку, он поставил ее на стол около себя.

Застигнутая врасплох, Маргарет испуганно вскрикнула, когда Филипп внезапно насильно усадил ее себе на колени. Она опустилась на его жесткие колени и стукнулась лбом об его грудь. Напрягая мускулы, глубоко втянула воздух. Это было ошибкой. Будучи совсем близко, она ощутила запах сандалового мыла, которым он пользовался, а в основе этого запаха лежал неуловимый запах собственно мужчины. Она сглотнула, пытаясь не обращать внимания на то, что их бедра соприкасались — мягкие ее и твердые его.

Воздух в легких казался тяжелым, чересчур тяжелым, чтобы дышать, а рассудок отказывался повиноваться под напором ощущений, охвативших ее.

Маргарет быстро взвесила вероятность вырваться от него, но сразу поняла, что если он не захочет ее отпустить, то с легкостью удержит. У нее не было никаких иллюзий относительно того, кто сильнее. Если она попытается высвободиться, он поймет, как смущает ее их соприкосновение. А поняв, сможет воспользоваться этим, как только ему захочется. Лучше пускай он думает, что она глуха к его телесной близости. Она приготовилась вытерпеть эту небольшую пытку.

Ее решимости был нанесен мощный удар, когда он обнял ее напряженное тело и неумолимо привлек к своей груди.

— Вы должны чувствовать себя со мной свободно. — Это был первый предлог, который пришел ему в голову. — Как жена. — Его горячие пальцы принялись медленно гладить ей спину. Вверх и вниз.

В этих движениях было что-то завораживающее. Они заставляли ее сидеть неподвижно, в то время как внутри у нее все дрожало. Шум в ушах в конце концов оповестил ее, что она не дышит, и она торопливо втянула в себя воздух.

— Я чувствую себя достаточно свободно, — с трудом солгала она.

— Вы напряжены, как тетива. Всякий решит, что вы меня боитесь.

И будет прав. Точнее, она боится того, какие чувства он в ней вызывает. Именно ли он, спрашивала она себя, вызывает у нее такое странное трепетное волнение, или это чувство может вызвать любой мужчина? Не потому ли в мире Филиппа женщины порхают от одного к другому? Неужели нет никакой разницы в том, что они чувствуют в объятиях разных людей? Мысль эта была унизительной, из тех, в которые ей не хотелось погружаться. Она как бы обесценивала ее как разумное существо.

— Посмотрите на меня, — раздался голос Филиппа. Осторожно откинув голову, Маргарет посмотрела на него. Огоньки, сверкающие в глубине его темных глаз, поймали и задержали ее взгляд. «Что он чувствует? — подумала она. — Испытывают ли мужчины ощущения, схожие с теми, что сейчас терзают меня?»

— Я намерен вас поцеловать, — сказал он. Маргарет устремила взгляд на его губы и попыталась преодолеть ту смесь страха и предвкушения, которая боролась в ней. Она давно уже испытывала любопытство — каково это, когда тебя целует мужчина, но понимала, что целоваться именно с этим мужчиной не следовало бы.

— Зачем? — с трудом выговорила она, надеясь, что, пока она вынуждает его разговаривать, он не сможет ничего сделать. — Вряд ли кто-нибудь увидит, как мы целуемся.

Нет — пробормотал Филипп, не отрывая глаз от ее губ-Но любовники выдают посторонним наблюдателям свои интимные знания друг о друге сотней бессознательных жестов и движений. В настоящее время единственные сведения, которые вы сообщаете посторонним наблюдателям, состоят в том, что я вызываю у вас нервозность. Пусть Хендрикс стар, но он не дурак. Он это заметит, а заметив, насторожится.

Рука Филиппа схватила ее за подбородок, и, не давая ей отвернуться, он наклонил голову.

Маргарет ждала, охваченная чувством неизбежности. Как бы она ни пыталась, она не сумела бы придумать никаких возражений, чтобы оттолкнуть его.

Вместо того чтобы тут же прижаться к ней губами, чего она ожидала, он слегка повернул ее голову и нежно провел губами по щеке. Дыхание у нее стало неровным.

Медленно, словно все время в мире было в его распоряжении, Филипп провел губами по ее лбу. Глаза ее закрылись, по коже побежали мурашки. Она слышала, как он что-то сказал, но слова, казалось, долетали из страшной дали, в них не было никакого смысла. Единственной реальностью для нее в этот миг были ее ощущения и необходимость приникнуть к нему, чтобы не дать погаснуть нарастающему огню желания.

Наконец губы Филиппа сомкнулись на ее губах, и Маргарет похолодела от неожиданного ощущения. Пальцы его грубо вонзились в ее локоны, не давая ей уклониться от усиливающегося нажатия его губ; он провел языком по ее нижней губе.

Маргарет ахнула, и звук этот был поглощен алчной пещерой его рта.

Она не успела понять, нравится ли ей все это или нет, когда внезапно Филипп отпрянул. Ей казалось, что она плывет в густом, тяжелом тумане, где трудно что-либо видеть или слышать и еще труднее думать. Она потрясла головой, чтобы отогнать это ощущение. Резкое движение быстро вернуло ее к реальности, и тут же появился стыд за свое недостойное поведение. Смущенная и сбитая с толку, она поспешно соскочила с коленей Филиппа.

Стук в дверь библиотеки объяснил ей, почему Филипп прервал поцелуй, и она торопливо ретировалась к креслу, стоявшему по другую сторону камина.

— Войдите, — сказал Филипп. Дверь сразу же растворилась, и показалось бесстрастное лицо Комптона.

— Приехал мистер Хендрикс, милорд, и хотя я и сказал ему, что вы только что вернулись из-за границы, он настаивает на том, чтобы повидаться с вами.

Маргарет мысленно подтянулась, поняв, что сейчас она начнет играть свою роль в этом фарсе.

— Проводите мистера Хендрикса сюда, Комптон, — сказал Филипп.

Едва Комптон удалился, Филипп повернулся к Маргарет. Лицо у него было жесткое и решительное; все сходство с тем  человеком, который целовал ее, исчезло.

— Вы помните, что вам нужно сказать? Маргарет молча кивнула. Нужно быть дурехой, чтобы не затвердить то, чему он начал обучать ее, едва они покинули Вену.

Она насторожилась, услышав размеренные шаги Комптона в коридоре. За ними были слышны другие шаги, более легкие и не такие решительные.

Комптон доложил:

— Мистер Хендрикс.

И Маргарет глубоко вздохнула.

Невысокий худощавый человек с растрепанной белой бахромой вокруг лысины остановился на пороге. Его выцветшие голубые глаза быстро отыскали Маргарет. Медленно, словно сомневаясь в уместности своего появления, он вошел в комнату, не заметив, что Комптон закрыл за ним дверь.

— Мэри? — Хендрикс уставился на Маргарет, словно отыскивая в ней сходство с кем-то.

Маргарет заставила себя улыбнуться, несмотря на переполнившее ее неожиданное отвращение к собственной двуличности. Эта реакция застала ее врасплох. Она-то думала, что почувствует только одно — удовлетворение от того, что можно одурачить одного из столь презираемых ею аристократов. Но несмотря на ненависть к классу, к которому принадлежал Хен-доикс она почувствовала себя виноватой. С усилием вытеснив это парализующее ощущение на задворки сознания, она постаралась сосредоточиться на том, что ей нужно делать.

— Как я уже писал вам в своем письме, ваша жена изменила имя вашей дочери на Маргарет, и к этому имени она привыкла, — нарушил затянувшееся молчание Филипп.

Хендрикс вздохнул.

— Меня это не удивляет. Мы назвали ее в честь моей матушки, а жена никогда не любила ее.

Филипп бросил на Маргарет предостерегающий взгляд поверх склоненной головы Хендрикса, и она в отчаянии попыталась найти какие-то слова. И не нашла.

— Мэри — красивое имя, но я больше привыкла, чтобы меня называли Маргарет, — наконец пробормотала она.

К ее огорчению, глаза Хендрикса наполнились слезами, а губы задрожали.

— Ах, дорогая моя, не важно, как вас зовут. Вы моя родная бесценная дочь, которая вернулась домой! — Он развел руки, и Маргарет, не видя иного выхода, вступила в эти слабые объятия.

Старик быстро обнял ее, а потом отпустил. Отступив на шаг, он вынул большой белый носовой платок и энергично высморкался.

— Боюсь, что к старости я стал плаксив. Вы, вероятно, совсем меня не помните, — сказал он, но во взгляде его была надежда, противоречащая его словам.

Маргарет страшно захотелось уверить его в том, что она его помнит. Что никакая дочь не могла бы его забыть. Но она сдержалась. Чем меньше она будет лгать, тем лучше. Ей и без того слишком многое нужно держать в голове.

— Мне очень жаль, — пробормотала она. — Я не помню Даже маму.

— Как! — Вид у старика был испуганный.

— Она заболела и нашла приют в монастыре, когда я была совсем маленькая… — И Маргарет отбарабанила то, чему ее научил Филипп, но впервые эта история значила для нее больше, нежели повторение фактов из жизни давно умерших людей. Для Хендрикса же эти люди были живыми — живыми и глубоко любимыми.

— А как же… — Хендрикс повернулся к Филиппу, словно не желая расспрашивать дочь о любовнике жены.

— Как следует из монастырских записей, их привез ту, человек, сказавший, что он муж вашей жены. Он попросил убежища для нее и для ребенка, а потом уехал. И больше не вернулся.

— Наверное, он оставался с ней, пока они не потратил деньги, которые она взяла с собой, — сказал Хендрикс.

— Хотя вот это он не взял. — Филипп вынул из карман золотое сердечко и протянул Хендриксу. — Оно было на вашей дочери, когда ее привезли в монастырь.

Хендрикс взял сердечко; пальцы у него сильно дрожали. Он устремил взгляд на свой герб, выгравированный на одной стороне, а потом открыл медальон. Лицо его побледнело, когда он увидел внутри два миниатюрных портрета.

Маргарет, испугавшись, что он упадет в обморок, обняла его и усадила в кресло.

— Вот, сэр, выпейте это. — Филипп сунул ему в руку стакан с бренди. Хендрикс залпом осушил стакан.

— Простите, дорогая моя. — Он чуть улыбнулся Маргарет. — Такое потрясение — снова увидеть этот медальон. Я помню, когда были написаны эти портреты. Я был так счастлив, а потом… — Было видно, что он прилагает немыслимые усилия, чтобы взять себя в руки. — Ну да все хорошо. Вы вернулись ко мне. Маргарет слабо улыбнулась в ответ. Хендрикс повернулся к Филиппу. — Я не знаю, как мне благодарить вас за то, что вы отыскали Мэри… Маргарет, — поправился он. — Ax но ведь это я ваш должник. — Филипп подошел к Маргарет и обнял ее узкие плечи.

Маргарет едва удержалась, чтобы не сбросить его руку. Рука у него была тяжелая, точно тяжкий грех. В голове у нее раздавался отзвук когда-то слышанной воскресной проповеди.

— Не будь вас, я никогда бы не обрел жены, которая воплощает в себе все совершенства.

— Жены?! — изумился Хендрикс.

— Да, сэр. — Маргарет опустилась на колени у ног Хендрикса и взяла его дрожащие руки в свои, опасаясь, как бы ее исполнение роли не довело его до удара. Он казался таким хрупким. — Прошу вас, не сердитесь.

— Нет, нет, милочка. Я вовсе не сержусь. Хотя я и живу в отдалении от света, но я прекрасно понимаю, какая это удача — выйти за графа Чедвика.

Маргарет бросила быстрый взгляд на Филиппа, и ей захотелось ударить это самодовольное лицо. Как же любят аристократы принимать во внимание только положение и богатство, решая, что является удачей в брачных союзах!

— Просто мне эгоистически хотелось провести какое-то время с вами, прежде чем вы войдете в общество и займетесь приемами и тому подобными вещами.

— Приемы меня вовсе не интересуют, — сказала Маргарет.

— Тогда не погостите ли вы с Филиппом в моем поместье несколько месяцев?

Маргарет очень неприятно было разбивать надежды, которые она же и пробудила, но она знала, что выбора у нее в этом деле нет. Филипп ни за что не согласится.

— Филипп сейчас не может уехать из Лондона, — сказала она. — Он проводит законопроект о помощи демобилизованным солдатам, и я не хочу… — Она позволила своему голосу пресечься, надеясь, что Хендрикс поймет — ей не хочется покидать своего молодого мужа; тем самым он избавил бы ее от необходимости новой лжи.

— Конечно, дорогая. — Хендрикс похлопал ее по руке. — Я все понимаю.

— Но все же я была бы рада провести с вами какое-то время, — продолжала Маргарет, которой хотелось прогнать печаль из его глаз. — Почему бы вам не погостить у нас, пока продолжается сезон? — предложила она, надеясь, что Филипп не рассердится на это приглашение, но в то же время понимая, что, хотя ему нужно присутствие Хендрикса в Лондоне, это еще не значит, что он пожелает иметь «тестя» в качестве гостя, живущего в их доме. «Плохо, если он этого не захочет», — подумала Маргарет с неожиданной воинственностью. Филипп использует этого бедного старика в своих собственных целях — значит, в ответ он должен как-то вознаградить его. Но вряд ли мысль о вознаграждении могла прийти ему в голову. По ее наблюдениям, единственные долги, которые в свете принято платить, — карточные.

— Действительно, сэр. — Филипп поспешно присоединился к ее приглашению. — Мы будем рады принять вас.

— Я… — Глаза у Хендрикса удивленно раскрылись, потому что пронзительный голос Эстеллы проник сквозь толстую дверь.

— Что случилось? — спросила Маргарет.

— Ничего. Я… У вас гостит миссис Арбетнот? — обратился старик к Филиппу.

— Похоже на то, — ответил Филипп. — Она находилась здесь, когда мы приехали, и у меня еще не было возможности узнать, каковы ее планы.

— Должно быть, это был для вас приятный сюрприз, — сказал Хендрикс явно неискренне, отчего Маргарет захотелось рассмеяться. — Я думаю, будет лучше, если я открою свой собственный дом на время сезона. В таком случае у нас будет возможность посещать друг друга, когда нам захочется, и… — Его взгляд устремился на дверь.

«И что? — спросила себя Маргарет. — Ясно, что Хендриксу не хочется жить в одном доме с Эстеллой, но почему?» В потоках, клубящихся вокруг нее, Маргарет чувствовала глухое биение жизни, которой она не понимала.

— Вы правы, — отозвался Филипп, и мужчины обменялись взглядами, которые со всей наглядностью показали Маргарет, что она здесь лишняя. Хендрикс поднялся.

— Поскольку все улажено, я возвращаюсь в гостиницу и приступаю к осуществлению своих планов. — Он ласково улыбнулся Маргарет. — Вы позволите зайти к вам завтра? — На мгновение вид у него стал неуверенным.

— Я буду ждать вас, — успокоила его Маргарет.

— Благослови вас Бог, дорогая. Не могу выразить, как важно для меня, что вы нашлись.

— И для меня, — заставила себя солгать Маргарет.

— Итак, до завтра, Чедвик. — Он пожал руку Филиппу и вышел, попрощавшись с Маргарет взглядами.

Когда дверь за ним затворилась, Маргарет закрыла глаза. Она чувствовала себя нечистой, оскверненной тем, что только что сделала. Не важно, что Хендрикс принадлежит к высшему обществу и что у нее не было выхода, — она все равно чувствовала себя негодяйкой.

— Начало многообещающее, — сказал Филипп. Внезапно Маргарет поняла, что больше не выдержит. Она должна уйти. Убежать от сознания того, что ее представление означает для Хендрикса, от всех своих тревог по поводу Джорджа. Но больше всего ей хотелось убежать от Филиппа и от власти, которую он обрел над ней. Пусть даже он обрел эту власть на одно мгновение.

— У меня болит голова, — бросила она. — Я хочу отдохнуть. Филипп нахмурился:

— Прекрасно, я провожу вас в вашу комнату. Прячьтесь, но советую вам не обращать это в привычку.

«Если бы только у меня был выбор, — устало думала Маргарет, плетясь следом за Филиппом. — К сожалению, только богатым доступна эта роскошь — убегать от своих проблем. А такие, как я, вынуждены либо преодолевать их, либо оказываться погребенными под их тяжестью. А я не хочу быть погребенной». Губы ее решительно сжались. Пусть она не в состоянии запретить Филиппу использовать себя, но она не Даст ему себя сокрушить. Она выживет! Выживет во что бы то ни стало!

Глава 5

— Поставьте поднос на столик у камина, Дейзи, — сказала Маргарет.

— Будут еще какие-нибудь приказания, миледи? — Молоденькая горничная вспомнила указание и, волнуясь, присела в реверансе.

— Нет, благодарю вас. Если мне будет нужно что-нибудь еще, я позвоню.

— Слушаюсь, миледи. Благодарю вас, миледи. — И прежде чем удрать из спальни Маргарет, девушка сделала еще о, реверанс.

Маргарет смотрела ей вслед: жаль, что она не может жать с такой же легкостью.

Выбравшись из огромной кровати, она налила себе чаю направилась к окну.

Раздвинув цветные занавеси из дамаста, она выглянула наружу, чтобы узнать, какую погоду послала ей судьба. Впервые с тех пор, как она приехала в Англию, небо было ясным, и она откинула темные занавеси, чтобы впустить в комнату золотистый свет.

«Это мало что изменило», — решила Маргарет, окинув комнату критическим взглядом. Вчера вечером она была такой уставшей и расстроенной, что не заметила почти ничего из окружающей обстановки, разве только что в комнате стоит большая кровать, на которую она тут же и рухнула. И через пять минут погрузилась в крепкий сон.

Но теперь, когда Маргарет отдохнула, она не могла не заметить давящей атмосферы этой комнаты. Маргарет нахмурилась, пытаясь понять, почему именно комната такая неприветливая. Может быть, из-за огромной темной мебели красного дерева, которая словно нависала над ее хрупкой фигуркой? Или из-за преобладания темно-бордового и темно-коричневого цветов? Как бы то ни было, комната не вызывала у ее обитателя желания побыть в ней подольше.

Маргарет тоже этого не хотела. Она еще отпила из чашки. Ей хотелось покончить с этим розыгрышем как можно скорее, чтобы вернуться к своей обычной жизни с Джорджем. Может быть, Джордж и не в состоянии обеспечить ее чем-то большим, чем удовлетворение повседневных нужд, но он по крайней мере ценит в ней личность, а не пользу, которую можно извлечь из нее.

Вдруг она вспомнила свои ощущения, когда она сидела на коленях у Филиппа, и ее охватила дрожь. Что чувствовали ее бедра и каковы были его губы, касающиеся ее губ…

Маргарет понятия не имела, почему поцелуй Филиппа выбил ее из колеи. Она не могла даже найти слов для описания своих ощущений. Хуже того, у нее зародилось подозрение, что порядочной женщине не положено иметь подобные ощущения, раз у воспитанных людей нет слов для их описания.

Может, она ответила на поцелуй Филиппа так, как она это сделала, потому, что она незаконный ребенок и в ее нравственном воспитании были какие-то пробелы? Страх начал опутывать ее разум. Будучи ребенком, она достаточно наслышалась сплетен от своей матери и ее подруг и поняла, что женщины — так считается — не получают большого удовольствия от исполнения своего супружеского долга, а относятся к нему как к наказанию за то, что Ева сбила Адама с пути истинного. Маргарет нахмурилась. Она никогда не соглашалась с теорией церкви о том, что Адам — всего-навсего злополучная жертва хитросплетений.

— И о чем это вы думаете с таким сердитым видом? От неожиданности Маргарет вздрогнула, расплескав чай на ночную рубашку. Она резко повернулась и увидела Филиппа, стоящего в открытых дверях рядом с высоким шкафом, на который она раньше не обратила внимания.

Филипп был полностью одет. Глаза Маргарет скользнули по его темно-синему сюртуку с блестящими золотыми пуговицами. При виде его широкой груди в ней поднялись воспоминания, которые она старалась заглушить, и она опустила глаза. Остановились они на его панталонах кремового цвета, и внезапно ее обдало жаром, что ничуть не помогло ей взять себя в руки.

— Почему у вас был такой задумчивый вид? — повторил Филипп.

— Я думала о том, что Адам был болваном. — Она сказала ему именно то, что думала. Темные брови Филиппа вопросительно выгнулись.

— Какой Адам?

— Тот самый. Дуралей из Библии.

— Вы читали Библию?

Маргарет нервничала из-за его присутствия в ее спальне, но при этих словах нервозность тут же сменилась злостью.

— Возможно, вы будете потрясены, сэр, но Библия уже долгое время является чтением для низших классов. И насколько я заметила, они гораздо внимательнее относятся к ее изучению, чем высший свет.

Филипп почти не слышал слов, слетавших с ее губ. Он был слишком занят самими губами-. Они казались еще более восхитительными, чем ему, помнилось. Ему хотелось провести по ним пальцем и узнать, каковы они на ощупь. Хотелось разомкнуть их и испробовать вкус ее рта. Скользнуть своими — губами по этой мягкой шее и прильнуть к нежной впадинке у ее основания. Желание зарыться в это обещающее восторги стройное тело быстро превращалось в необходимость, и Филипп не был уверен, хватит ли его самообладания еще на один день, не говоря уже об окончании малого сезона.

Маргарет настороженно наблюдала за ним; ей было не по себе от его пристального взгляда. Выражение его лица напомнило ей одного постреленка, которого она видела как-то раз в бакалейной лавочке. Мальчишка уставился на витрину с аппетитными пирожными, и на лице его выражалась точно такая же смесь алчности и предвкушения.

— Что вы желаете, милорд? — отважилась она спросить.

— Чтобы вы звали меня Филиппом!

Маргарет напряглась, потому что он направился к ней. Когда он проходил мимо окна, солнечный луч, расщепившись на составные цвета, упал на его темноволосую голову, v на долю секунды показалось, что он окутан радугой. Маргарет моргнула, и иллюзия исчезла. Но сам он, увы, не исчез, Он шел к ней.

От нее потребовалась значительная решимость, чтобы не отступить. Мало того что отступать было некуда, но она знала,

будет роковой ошибкой показать ему, как она его боится.

Большие пальцы ее босых ног нервно впились в ковер, пока она ждала, когда же он скажет, зачем пришел. Но к ее величайшему удивлению, он не сказал ничего. Вместо этого он остановился совсем рядом с ней, протянул руку и легонько обвел пальцем чайное пятно на ее рубашке. Палец его был горячий — казалось, он прожигает тонкий муслин и прикасается прямо к коже.

Маргарет напрягла мышцы в тщетной попытке контролировать свою реакцию, и в это время его палец прошелся по едва заметной выпуклости ее груди. По телу ее побежали мурашки, и она почувствовала, что соски у нее затвердели. И что хуже, она испугалась, что он это заметил,

— Снимите рубашку, пока не простудились. — Голос Филиппа понизился до хрипоты.

— Я никогда не болею. Я переоденусь, как только вы дадите мне распоряжения на этот день. — Маргарет очень старалась, чтобы голос ее звучал ровно.

— Первое распоряжение вы только что получили. Снимите эту мокрую рубашку.

Маргарет внимательно посмотрела ему в лицо; от нее не укрылись искорки, что плясали в его глазах, и то странное впечатление, которое произвели на нее его прикосновения. Сражаться с ним было весьма трудно. Если ей придется сражаться еще и с самой собой, это будет просто немыслимо. Что с ней не так? Вопрос этот снова и снова звучал в ее смятенной голове.

Коченея от нерешительности, она смотрела, как его гибкие пальцы деловито расстегивают маленькие жемчужные пуговки. Медленно, словно смакуя свои действия, он расстегнул первую, потом вторую… пока рубашка не оказалась расстегнутой почти до пояса.

Маргарет обвела взглядом комнату, ища, как бы остановить его, но ничего не нашла. «Слова, — сказала она себе. — Борись с ним словами».

— Что вы делаете? — выпалила она и тут же вздрогнула от бессмысленности своего вопроса. Даже слепому было понятно, что он делает. И не нужно было обладать богатым воображением, чтобы сообразить зачем.

Филипп медленно улыбнулся ей, и от этой улыбки сердце у нее неожиданно сильно забилось. Он был похож на маленького озорного мальчишку, но в действиях его не было ничего мальчишеского.

— Играю роль горничной леди, пока ее нет. — Он провел кончиком пальца по ее ключице, и Маргарет вздрогнула, потому что по коже ее пробежал ток.

— Мне не нужна горничная! — Она отчаянно пыталась почувствовать злость, но ощущала только нарастающее волнение.

— А что вам нужно, госпожа супруга? — Он резким жестом распахнул полочки рубашки и положил свою широкую ладонь на ее грудь.

От его потрясающей вольности тело ее охватило вожделение. Ей казалось, она сломается от напряжения, но в глубине этого ощущения скрывалось ожидание.

— Вы так красивы. — Голос Филиппа стал глубже. — Я хочу… — Он потер ее сосок подушечкой большого пальца, и грудь ее пронзило, как стрелой, острым ощущением. И прежде чем она успела стиснуть губы, с них сорвался тихий стон.

— Так красивы…

Звук его голоса показался Маргарет завораживающим. Казалось, он наполняет ее слух так же, как прикосновение его руки к ее груди наполняет ее рассудок, заглушая разум и здравый смысл.

Филипп медленно опустил голову и поцеловал нежную выпуклость ее груди.

У Маргарет пересохло во рту, руки задрожали, по ним побежали мурашки. Ей хотелось… «Но мысли разлетелись, когда он коснулся кончиком языка ее соска. Ей показалось, что тело пылает, подожженное нарастающим желанием, глубина которого приводила ее в ужас. Не следовало позволять ему делать это. Надо остановить его. Остановить сейчас, пока она еще может хоть как-то управлять своими эмоциями.

Вырвавшись наконец из рук Филиппа, она испуганно смотрела на него. На скулах его горел яркий румянец, а в глазах была странная пустота. Словно он смотрел куда-то в глубь себя, а не на окружающий мир.

Нет! — выдохнула она, когда он снова потянулся к ней. — Не нужно!

Она видела, как в глаза его медленно возвращается сознательное выражение, и надеялась, что он услышит ее слова. Если же нет… Она содрогнулась. Если он решил овладеть ею, здесь некому его остановить. Даже если она закричит, никто в доме не осмелится вмешаться в то, что происходит между мужчиной и женщиной, которая считается его женой.

— Почему же нет? — Слова его прозвучали, как бы слившись в одно, но все же Маргарет почувствовала облегчение.

Он не стал бы отвечать, если бы намеревался взять ее силой. Он просто сделал бы это. Придерживая рубашку, она пробормотала:

— Потому что я этого не хочу.

— Не лгите! Я чувствовал, как ваше тело дрожит от желания. Он оторвал ее пальцы от рубашки, распахнул ее и накрыл грудь Маргарет своей рукой. Ладонь его казалась жаркой и шероховатой по сравнению с ее мягкой кожей. Ощущение было почти невыносимым.

— Я чувствую, что сердце у вас трепещет как пойманная птичка. — Он опустил руку и с недоумением посмотрел на нее. — Вы не хотите не самого акта. Так в чем же дело? Или я забыл упомянуть, что охотно заплачу за возможность насладиться вашим телом? Презрение, исказившее его черты, уязвило ее. Он повернулся и направился к двери, ведущей в коридор.

— Будьте внизу через пятнадцать минут.

Маргарет увидела, как за ним захлопнулась дверь, и рухнула на кровать. Она задыхалась, голова у нее кружилась, словно она долго бежала под жгучим летним солнцем. Она заглатывала воздух в тщетной попытке прийти в себя. Но ничто не помогало. «Почему? — стучало у нее в голове. Вопрос этот причинял ей почти физическую боль, разбивая ее чувство собственного достоинства. — Почему я реагирую на него таким образом? Что такое есть в Филиппе Морсби, что ее тело вдруг стад чужим для нее, чужим, обладающим своей собственной линией поведения, отрицающим здравый смысл и даже самосохранение? Может быть, Филипп наделен каким-то странным свойством, которое она никогда еще не встречала в мужчинах? Или это она обладает каким-то дотоле неведомым а качеством, которое делает ее такой податливой?

«Неужели в моем нравственном воспитании что-то упущено?» — подумала она, холодея. И не важно, что она столько времени пытается разумно объяснить свою податливость: поведение ее просто неприлично. Маргарет приходилось признать этот отвратительный факт. Ни одна женщина, достойная уважения, не должна вести себя так ни с каким мужчиной, не говоря уже о мужчине, которого она совершенно не знает. «Bee это слишком глубоко, слишком бесконтрольно, слишком… эмоционально, — думала она, переживая происшедшее, — а ведь я никогда не была эмоциональной». Всю свою взрослую жизнь она гордилась своими логичными поступками и вот вдруг оказалась вовлеченной в ситуацию, в которой логика совершен» беспомощна.

Единственное, что она могла констатировать хоть сколько-то определенно, — это то, что, как бы ни были ей приятны поцелуи Филиппа, само по себе это очень плохо. Это усложняет и без того запутанную ситуацию, в которой она оказалась и по сравнению с которой гордиев узел выглядит чем-то вроде детской головоломки.

Она должна найти какой-то способ не реагировать на Филиппа. Но как? Она нервно закусила губу. Как можно контролировать то, чему даже не находишь объяснения? Не понятно. Ясно только, что сделать это необходимо. Потому что в противном случае… Дрожь охватила ее при мысли, что может случиться, если она позволит ему и дальше ласкать себя всякий раз, как его охватит желание.

Ее размышления прервали каминные часы, пробившие четверть. Маргарет вскочила, внезапно вспомнив, что Филипп велел ей поторопиться, бросилась к гардеробу, вытащила оттуда наугад одно из своих новых платьев и натянула его, застегнув пуговицы непослушными пальцами. Ни за что не хотела бы она чтобы Филипп снова появился в ее комнате — узнать, почему она опаздывает.

Схватив расческу, она с трудом расчесала спутанные локоны и вдруг остановилась, вспомнив, что Филипп вышел от нее через дверь, ведущую в коридор. А ведь вошел он иначе…

Нетерпеливо откинув раздражающие ее завитки, на которых настоял парижский парикмахер, она тихонько подошла к двери в которую вошел Филипп. Прижав к ней ухо, Маргарет прислушалась, но ничего не услышала. Она осторожно нажала на серебряную ручку и медленно приоткрыла дверь. Заглянув в щелку, она увидела просторную гостиную. Там никого не было, и, расхрабрившись, Маргарет открыла дверь и оглядела комнату. Она была убрана в тех же давящих тонах — темно-бордовом и темно-коричневом, как и ее спальня.

Означает ли это, что гостиная примыкает к ее спальне? Или… Внутри у нее все сжалось. Неужели эта гостиная предназначена и для графа, и для графини? Неужели дверь, которую она заметила с противоположной стороны, ведет в спальню Филиппа?

Маргарет поспешно закрыла дверь. Она вовсе не намерена открывать ту дверь и проверять, так ли это. Более того, будь у нее такая возможность, она заколотила бы ее навечно.

Маленькие часы из золоченой бронзы, стоящие на мраморном камине, внезапно зазвонили, и Маргарет встрепенулась. Как ни ужасала ее мысль, что ей придется увидеть Филиппа теперь, когда память о его прикосновениях так свежа, выбирать не приходилось. Филипп сказал «пятнадцать минут», и хотя вряд ли он ожидал от нее точности, рисковать не следует. Ни к чему навлекать на себя новые неприятности. У нее и без того их достаточно.

Сунув за манжету батистовый носовой платочек, она поспешно вышла из комнаты.

На верхней площадке широкой парадной лестницы Маргарет остановилась и посмотрела вниз. Она позволила себе на одно мгновение просто насладиться красотой резных панелей и блеском отполированного мрамора, оттягивая момент, когда ей придется встретиться с Филиппом.

— Что вы делаете? — требовательно спросил позади нее детский голосок.

Маргарет вздрогнула, а потом нахмурилась. Будет просто чудом, если после пребывания в семействе Морсби она не заработает неизлечимое нервное расстройство.

— Я восхищаюсь холлом, — ответила Маргарет, игнорируя презрительное выражение на личике Аннабел.

— Он вам не принадлежит. Он принадлежит моему папе.

— Верно, но это еще не значит, что другие не могут восхищаться его собственностью. Аннабел сверкнула на нее глазами.

— Бабушка говорит, что вам нужны только его деньги. Я Она говорит, что вы просто-напросто интриганка, котораяд заманила его и заставила жениться!

«Бабушка явно говорит лишнее», — подумала Маргарет, но ее мгновенное раздражение сразу же исчезло, потому что она увидела, как несчастно это голубоглазое личико. Ей хотелось прогнать это несчастное выражение с лица ребенка, но она не знала, как это сделать. Вряд ли можно сказать Анна-бел, что ей не стоит волноваться. Что она, Маргарет, не по-настоящему замужем за ее отцом. Что он просто использует ее, а перестав быть ему полезной, она исчезнет. — Аннабел… — Меня зовут леди Аннабел! — закричала девочка. — И вы не…

— Хватит! — Резкий голос Филиппа, донесшийся из холла, прервал Аннабел на полуслове.

Маргарет заметила с сочувствием, как бледное личико Аннабел вспыхнуло, а на глазах внезапно сверкнули слезы.

— Ничего страшного, — сказала Маргарет.

— Это не так, — возразил Филипп. — Я не потерплю грубостей с ее стороны.

— Я вас ненавижу! — выкрикнула Аннабел, обращаясь к Маргарет, а потом повернулась и убежала в задние комнаты.

Маргарет подавила вздох, глядя вниз. Филиппу следовало бы предвидеть, что Аннабел отнесется к ней с антипатией, Любой ребенок был бы потрясен, внезапно обретя мачеху, в особенности такой избалованный и заласканный бабушкой, как Аниабел.

— Прощу прощения за грубость Аннабел, — чопорно произнес Филипп, когда Маргарет подошла к нему. — Она совершенно вышла из-под контроля.

Маргарет побледнела, потому что на какой-то жуткий миг к ней вернулось воспоминание о том, что ее отец употребил почти такие же слова в ее адрес, когда она крикнула ему, чтобы он не бросал ее мать. «Дурно воспитанный ублюдок, который совершенно вышел из-под контроля», — сказал он, после чего повернулся и ушел из их жизни.

— Ей необходима строгая гувернантка.

— Нет! — порывисто возразила Маргарет. Нельзя отвечать жестокостью на детское смятение и злость по поводу событий, которые ребенок не в состоянии осмыслить.

— Нет? — Филипп удивленно посмотрел на нее. — Вы же ее слышали. Ей нужен контроль.

— Ей нужен не контроль. Ее нужно научить контролировать самое себя. Какой у нее распорядок дня? Филипп пожал плечами.

— Понятия не имею. Спросите у Эстеллы. Она может рассказать вам.

«А он не может?» — удивилась Маргарет. Она всегда полагала, что ее родной отец не интересовался ею потому, что не видел смысла заниматься незаконным ребенком. Но в случае с Аннабел это не так, и все же Филипп, кажется, не испытывает к ребенку никаких нежных чувств. Неужели в аристократах есть нечто такое, что мешает им быть хорошими отцами?

Войдя в столовую, Маргарет послушно села на стул, отодвинутый для нее Филиппом, и лакей, стоявший у двери, подскочил, чтобы налить ей кофе. Маргарет с улыбкой взяла У него чашку и покачала головой, когда он предложил подать то, что ей хочется, с буфета, заставленного тарелками.

Нетерпеливым жестом Филипп выслал его из столовой, а потом обратился к Маргарет: — Съешьте что-нибудь. — Я не голодна, — сказала она.

Реакция на давешний расстроивший ее случай в спальне, тревожное ожидание, что вот-вот появится Хендрикс, — все это лишило ее аппетита.

— Съешьте что-нибудь, — настойчиво повторил он. И словно желая усилить свое приказание, он взял с буфета тарелку из тонкого фарфора, положил туда разной еды и поставил ее перед Маргарет.

Та с трудом сглотнула, ощутив запах какой-то рыбы.

— У меня такое впечатление, будто над моей головой висит дамоклов меч, — пробормотала она.

— Что? Маргарет подняла глаза.

— Дамоклов меч. Помните, это из…

— Я знаю, откуда это, — сказал он. — Я только удивлен, что вы это знаете.

— Образование не является прерогативой одной лишь знати!

— Нет, но это скорее область, принадлежащая мужчинам.

— Почему вы так считаете? — спросила Маргарет, чрезвычайно довольная, что можно поговорить о чем-то без эмоций и скрытых намеков.

— Это очевидно.

Маргарет молча смотрела на него и ждала. — Женщины не учатся в учебных заведениях. В настоящих учебных заведениях, — проговорил он наконец.

— Учебные заведения вовсе не обязательны, чтобы получить образование. Насколько я заметила, в действительности они являются даже помехой образованию.

— Вы что же, поклонница Мэри Уолстонкрафт и этих умалишенных, которые ей подпевают? — спросил Филипп.

— Я преклоняюсь перед ней — у нее достало храбрости сказать то, что она думает.

— Ради…

— Прошу прощения, милорд. — В дверях появился Комптон. — Вам только что принесли письмо.

И он подал Филиппу толстое письмо на бумаге кремового цвета. Торопливо сломав печать, Филипп прочел его.

— Один из членов палаты, с которым я пытался поговорить о моем законопроекте, приехал наконец в Лондон и будет сегодня утром в Вестминстере. — Он нахмурился и с сомнением окинул Маргарет взглядом. — Не хочется мне оставлять вас одну с Хендриксом, — пробормотал он, словно размышляя вслух.

Маргарет промолчала, зная, что от ее слов ничего не зависит.

Он снова взглянул на письмо.

— Но возможность поговорить с Фули слишком важна, чтобы я мог ее упустить. — Встав из-за стола, он сказал: — Если Хендрикс придет без меня, сделайте все, что можно. — Он направился к двери, но обернулся. — Чуть было не забыл. Сегодня вечером мы идем на бал. Наденьте темно-синее платье. И съешьте ваш завтрак, — бросил он свое последнее приказание.

Маргарет подождала, пока за ним не закрылась парадная дверь, а потом убрала противную тарелку подальше от глаз. Она почувствовала сильнейшее удовлетворение, не подчинившись ему хотя бы в такой мелочи.

— О-о! Обернувшись, Маргарет увидела в дверях Эстеллу.

— Если вам нужен Филипп, то он уехал в Вестминстер, — сказала Маргарет. Эстелла посмотрела на нее как на сумасшедшую.

— Мне нужен Филипп?! С какой стати?

«Потому что он ваш зять! Потому что вы гостите в его доме! Потому что вам хочется поговорить с ним о его дочери!» Маргарет могла бы, не задумываясь, найти несколько подходящих причин, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы высказать вслух хотя бы одну из них. Кроме того, ей не хотелось вызывать у Эстеллы неприязнь без особой надобности. У тещи Филиппа могло бы возникнуть желание рассказать кое-что из того, что Маргарет хочется узнать.

Может статься, Эстелла даже знакома с ее родным отцом! Следует быть очень осторожной, формулируя свои вопросы. Маргарет быстро справилась с внезапным волнением. Совершенно не нужно, чтобы Эстелла задалась вопросом, почему она интересуется бароном Мейнуарингом.

Эстелла вошла в столовую и направилась прямиком к буфету.

— Я завтракала в детской с милочкой Аннабел, но это было час назад. Чувствую, что могу поесть еще немного.

Взяв тарелку, Эстелла положила туда целую груду еды и, усевшись напротив Маргарет, с аппетитом принялась завтракать. При виде того, с какой скоростью исчезала еда с тарелки, Маргарет содрогнулась. Неудивительно, что Эстелла толста, как рождественский гусь.

— Аннабел — очень красивый ребенок. — Маргарет пробовала прибегнуть к похвале в качестве уступки для получения дальнейшего преимущества.

Эстелла проглотила похвалу вместе с едой.

— Да, хотя лицо у нее бледноватое, как вы, наверное, заметили. Но я советую ей не беспокоиться. Если это не пройдет, можно будет использовать рисовую пудру. Вы пользуетесь рисовой пудрой? — И Эстелла уставилась на Маргарет, у которой был безупречный цвет лица.

— Нет. «Нужно обладать умением, чтобы прибегать к искусственным средствам и сохранять естественный вид», — процитировала Маргарет свою матушку.

Эстелла энергично кивнула.

— Как вы правы! Посмотрите только, на что похожи некоторые из тех женщин, которые считают себя первыми в обществе! — Эстелла подалась к Маргарет. — Раскрашенные распутницы, вот и все!

— Вот как! — пробормотала Маргарет, стараясь не замечать яркие пятна румян на толстых щеках Эстеллы. Та кивнула.

— Именно так. А вот моя дочь Роксана почти не прикасалась к баночке с румянами. Она… Тут Эстелла осеклась.

— Но вам, вероятно, не хочется слушать рассказы о первой жене Чедвика. Вторая жена обычно делает вид, будто первой никогда не существовало. Я столько раз это видела, — Слова Эстеллы прозвучали несколько неразборчиво, потому что она жевала кусок ветчины. — Вполне естественно — ведь второй жене хочется, чтобы наследниками были ее дети. Маргарет окинула взглядом изящную комнату, и ее светлые брови выразительно поднялись.

— Я бы сказала, что любой ребенок Чедвика будет обеспечен более чем достаточно. Эстелла вздохнула.

— Но когда мужчина влюблен, им так легко управлять. Маргарет прищурилась, пытаясь вообразить управляемого Чедвика или хотя бы Чедвика-влюбленного, и не смогла.

— Ах, я помню, как Чедвика представили Роксане, — продолжала Эстелла. — Он взглянул на нее один раз, и уже ничего нельзя было поделать — он женился на ней тут же. Она была так хороша со своими черными волосами и молочно-белой кожей. Чедвик подарил ей ожерелье из крупных изумрудов — это был подарок от жениха. Он сказал, что изумруды подходят к ее глазам. У Роксаны были изумительно красивые зеленые глаза. Все молодые щеголи писали оды о ее глазах.

— Кажется, я никогда не встречала людей с зелеными глазами, — сказала Маргарет, чувствуя, что от нее ждут какой-то реакции.

— Такие глаза были только у моей Роксаны, — сообщила Эстелла. — У всех остальных глаза обыкновенные — синие либо карие.

Маргарет поспешно закрыла свои обыкновенные синие глаза, напомнив себе, что Эстелла пристрастна к своей дочери и что это в порядке вещей. И в данном случае это не важно, потому что Маргарет не намерена играть роль жены Филиппа так долго, чтобы Эстелла успела потрепать ей нервы.

Эстелла положила в чай три полные ложки сахара, энергично размешала его и, сделав большой глоток, спросила с кажущейся небрежностью: — А что, Чедвик подарил вам ожерелье Роксаны? Маргарет с трудом подавила неудержимое желание ответить, что единственное, что подарил ей Чедвик, — это кучу неприятностей, и сказала:

— Конечно, нет. Вряд ли это было бы уместно, не правда ли?

— Стал бы Чедвик беспокоиться о таких вещах! Но если он не подарил его вам, то где же оно? — Ее голос стал заметно жестче.

— Может быть, он убрал его, чтобы подарить Аннабел, когда она будет выходить замуж?

— Вы действительно так думаете? — спросила Эстелла, и в Маргарет вспыхнула жалость. Возможно, Эстелла глупа и тщеславна, но ясно, что она любит внучку и обеспокоена ее будущим теперь, когда Чедвик, по ее мнению, снова женился.

— А вы не могли бы узнать у него, что он намерен сделать с этим ожерельем?

— Узнать у него? — повторила Маргарет, мысленно содрогнувшись при мысли о том, как может истолковать Чедвик ее слова, если она примется расспрашивать у него о местонахождении дорогого ожерелья.

Эстелла энергично кивнула.

— Узнайте у него, когда… Это вроде того, что я говорила моей Роксане, когда она вышла за Чедвика. Подождите, когда он захочет, чтобы вы исполнили ваши обязанности, а потом просите у него то, что вам хочется. Мужчины готовы обещать все, чтобы добиться своего. Подобная стратегия вызвала у Маргарет отвращение, и одновременно она почувствовала симпатию к Филиппу. На сколько она поняла, нет никакой разницы между тем, чтобы пользоваться тактикой Эстеллы, и быть содержанкой мужчины. В действительности быть содержанкой даже честнее. Содержанки по крайней мере не пытаются затушевать тот факт, что они продают свои милости из корыстных соображений.

— Не пренебрегайте моими словами. У вас нет матери, которая могла бы дать вам совет, а что могут знать о супружеском ложе монахини? Вот уж право! — Эстелла рассмеялась. — Я с радостью расскажу вам, как себя вести.

— Благодарю. Светская дама вроде вас, наверное, знает все. — Маргарет очень постаралась, чтобы в голосе ее прозвучало восхищение. Она уже поняла, что Эстелла падка на лесть.

Эстелла просияла, обрадовавшись, что Маргарет признала ее светскую проницательность.

— Это действительно так. Любой, принадлежащий к светскому обществу, стоит того, чтобы с ним познакомиться. И пэр и мать семейства, и юнец, и дебютантка, которую только что начали вывозить в свет.

Дебютантка? Слово это привлекло внимание Маргарет. Среди последних слов своего отца она запомнила фразу о том, что он намеревается жениться на женщине своего круга. Если он сделал это сразу же, у него, возможно, есть дочь, достаточно взрослая, чтобы выезжать.

— А в этом сезоне кто-нибудь из пэров вывозит свою дочь? — Маргарет постаралась, чтобы ее вопрос прозвучал небрежно.

— Очень мало. Большинство предпочитает подождать до начала весеннего сезона, но все же кое-кто есть. Дайте-ка подумать. — Эстелла захватила свою мясистую нижнюю губу большим и указательным пальцами. — Вторая дочь Уолфор-да. У нее двадцать тысяч фунтов, но в придачу прыщи. Наверное, леди Уолфорд полагает, что сейчас конкуренция не столь велика. Потом малышка Мейнуаринга.

У Маргарет внутри все сжалось от волнения.

— Мейнуаринг? Кажется, Филипп упоминал его. Эстелла пренебрежительно фыркнула.

— Понятия не имею, с какой стати. Мейнуаринг — вполне заурядный тип. Обычным путем он никогда не получил бы титула. Ну как же, я ведь помню, когда…

— Прошу прощения, миледи.

К огорчению Маргарет, воспоминания Эстеллы прервал Комптон.

— Только что прибыл мистер Хендрикс, миледи. Он в гостиной.

— Ах, как мило! — Эстелла хлопнула в ладоши, подражая жесту ребенка. — Скажите ему, что мы сейчас придем, Комптон.

— Он спрашивал леди Чедвик, — начал было Комптон, но Эстелла, пропустив его слова мимо ущей, направилась в гостиную.

Маргарет начала подозревать, что Эстелла пропускает мимо Ушей все, чего не желает слышать.

Она нехотя встала и пошла следом за Эстеллой. Ей вовсе не улыбалось снова начать лгать старику.

Глава б

— Неужели это влюбленный новобрачный? Позвольте пожелать вам счастья.

Обернувшись на звук этого насмешливого голоса, Филипп скорчил гримасу при виде язвительной усмешки Люсьена Рейберна.

— Должен заметить, Филипп, вид у вас несколько бледноватый. Из-за бессонных ночей? — Перейдя через Сент-Джеймс-стрит, Люсьен пошел в ногу с Филиппом.

— Из-за сдерживаемой ярости, — проскрежетал Филипп. — Клянусь, Люсьен, когда-нибудь меня просто разорвет от напора всех слов, которые мне приходится проглатывать.

— Из чего я делаю вывод, что вы все еще пытаетесь провести свой законопроект? А мне-то казалось, что у новобрачного в голове должно быть что-то другое. В особенности когда ходят слухи, что молодая жена у него — бриллиант чистейшей воды.

— На сей раз слухи верны. — Голос Филиппа против его воли стал садиться, потому что ему вспомнилась мягкая кожа Маргарет и неотделимый от нее слабый запах розы. Гнев его мгновенно утих.

— И совершенно случайно она оказалась дочерью Хендрикса. Филипп посмотрел на своего друга, но никакого желания рассказать ему правду у него не возникло.

— Именно так, — сказал он.

— И когда же я смогу познакомиться с этим образцом совершенства?

— Сегодня вечером на балу у Темплтонов.

— Довольно устрашающее мероприятие для той, что всю жизнь прожила в монастыре.

— Маргарет справится, — сказал Филипп, пытаясь успокоить собственные сомнения насчет того, насколько разумно будет ввести Маргарет в свет, начав прямо с такого многолюдного приема, как бал у Темплтонов. Но он просто не мог позволить себе роскошь дожидаться более удобного случая. Он должен увеличить число сторонников своего законопроекта а лучше всего это можно сделать во время такого приема который соберет самых влиятельных представителей высшего общества.

— Маргарет? А мне казалось, что дочь Хендрикса звали Мэри.

— Хендрикс назвал ее в честь своей матери, а его жена терпеть не могла свекровь. Приехав во Францию, она стала называть дочь Маргарет, — продекламировал Филипп ложь, согласованную с Маргарет.

— Должен ли я сделать вывод, будто заблудшая жена Хендрикса благополучно умерла?

— Да, и судя по тому, что мне удалось узнать, это был единственный услужливый поступок, который эта женщин» совершила за всю свою жизнь!

— Но ведь женщины редко бывают услужливыми, — заметил Люсьен. — Например, я слышал, что ваша теща обосновалась у вас в доме.

— Да, — ответил Филипп, обходя уличного торговца пирожками.

— А знаете, Филипп, я очень вам признателен. — Люсьен прошел вслед за Филиппом в «Брукс». — Теперь, когда Наполеон побежден, сезон обещал быть таким скучным. А вы взяли и обеспечили нам столько удовольствий.

— Не вмешивайтесь. — Филипп отдал шляпу и перчатки лакею, открывшему дверь, и направился в читальню, где надеялся найти по крайней мере одного из пожилых пэров, с которым мог поговорить о положении демобилизованных солдат.

Люсьен посмотрел на него широко открытыми невинными глазами, причем невинность эта ни на мгновение не обманула Филиппа.

— Я?! — воскликнул Люсьен. — Вмешиваться?! Увольте! Это вовсе мне не свойственно. Я намереваюсь просто наблюдать со стороны. Как смотрят спектакль.

— Покуда он не превратится в древнегреческую трагедию, — сказал Филипп, задержавшись в дверях, чтобы оглядеть неярко освещенную комнату. Увидев в углу лорда Джерси, он кивнул Люсьену и направился к своей добыче — Дорогой мой мистер Хендрикс! — Эстелла вплыла гостиную, предоставив Маргарет держаться в арьергарде.

Заметив на лице Хендрикса загнанное выражение. Map гарет в душе посочувствовала ему.

— Доброе утро, сэр. — Маргарет поспешно прошла вперед, обогнув Эстеллу. — Я ждала вашего прихода.

— Нехорошая девочка! — Эстелла игриво погрозила Маргарет пальцем. — Вы не сказали мне, что сегодня утром на ожидает такое удовольствие.

— Доброе утро, миссис Арбетнот. — Хендрикс чопорно поклонился Эстелле. — Мэр… Маргарет, — торопливо поправился он, — я хочу кое-что показать вам у меня дома и.,

— Ах как чудно! — Эстелла хлопнула в ладоши. — Что бы это могло быть, Маргарет? Может быть, мистер Хендрикс хоче подарить вам что-то из драгоценностей вашей бабки? Носко рее бы увидеть это!

Маргарет думала, что Хендрикс даст понять Эстелле, что она будет совершенно лишней, но, к ее удивлению, он этого не сделал. Он еще раз молча коротко поклонился и пробормотал что-то похожее на «весьма рад».

«„Рад“ — вряд ли подходящее слово», — подумала Маргарет.

Обратившись к Эстелле, она сказала:

— Очень любезно с вашей стороны, Эстелла, предложит поехать с нами, но я не могу доставлять вам столько хлопот и вынуждать вас менять планы.

— Ах, но… — начала Эстелла.

— Я уверена, что вы понимаете мое желание заново по знакомиться с моим отцом, — прервала ее Маргарет. — может быть, в другой раз.

— Да в другой раз, — торопливо вставил Хендрикс. Маргарет приняла протянутый Комптоном плащ и, взяв Хендрикса под руку, позволила ему увести себя из дома. Усадив ее в закрытый экипаж, он бросил последний взгляд через плечо на Эстеллу, стоявшую в открытых дверях и смотревшую им вслед с выражением бессильного отчаяния.

— Спасибо, дорогая, — сказал Хендрикс, когда экипаж покатил по мостовой.

— Почему вы просто не сказали ей «нет», когда она напрашивалась в гости? Хендрикс, казалось, был слегка шокирован.

— Джентльмен никогда не противоречит леди, дорогая. Это просто не принято.

Маргарет нахмурилась. Кажется, в положении аристократа есть кое-какие неудобства, о которых она никогда не задумывалась прежде.

— Может быть, и так, — сказала она, — но мне кажется, что леди не следует напрашиваться туда, куда ее явно не приглашают.

— Конечно, не следует, но тем не менее мое поведение не зависит от ее промахов.

— Интересное нравственное соображение, — сказала Маргарет. — Но скажите же, почему ей хотелось поехать с нами и почему вы ее не любите?

Мистер Хендрикс вздрогнул.

— Это так заметно? Маргарет усмехнулась,

— Как правило, я ненавижу сплетни, но… Скажите, дорогая, что вам рассказал Чедвик об Эстелле и Роксане?

— Практически ничего, — призналась Маргарет.

— Ну, как только вы появитесь в обществе, всевозможные злобные особы начнут делать всякие намеки, так что вам следует узнать правду. Маргарет не могла с этим не согласиться. Ей пригодится любая информация, почерпнутая из различных источников.

— Конечно, вам все должен был бы рассказать Филипп, но… — Хендрикс вздохнул. — Это была такая трагедия — когда умерла Роксана. Он помолчал, словно решая, что именно рассказать.

— Чтобы правильно понять то, что произошло, вы должны узнать, в какой семье выросла Роксана. Отец ее был младший, вечно нуждающийся сын. Он унаследовал небольшое состояние, которое проиграл в карты. Роксана была еще маленькой, когда он погиб от несчастного случая на охоте, вынудив ее и миссис Арбетнот жить за счет средств родственников. К счастью, Роксана, когда выросла, превратилась в ослепительно красивую женщину. Черные, как чернила, кудри, яркие зеленые глаза и превосходный цвет лица. Смотреть на нее было радостью. — При этом воспоминании уголки его губ дрогнул в улыбке.

Маргарет подавила желание сказать нечто невежливое об этом совершенстве — Роксане — и стала ждать продолжения рассказа.

— Чедвик один раз посмотрел на Роксану и попался.

— А она? — спросила Маргарет. Почему-то мысль о том что Филипп играл роль одурманенного поклонника Роксаны беспокоила ее.

Хендрикс покачал головой.

— Кто знает? С одной стороны, она была молода, всего семнадцати лет, и очевидно, что лесть, которой она наслушалась, ударила ей в голову. Чедвик сделал предложение, Роксана приняла его, и они немедленно обвенчались. На следующий год, родилась крошка Аннабел, а еще через год Роксана умерла. Чедвик отдалился от светской жизни, и в Лондоне его видели очень редко,

— А Эстелла?

— Она взяла на себя заботы об Аннабел, а Чедвик оплачивает ее счета. Она также пытается найти более надежный источник дохода в виде второго мужа.

— И она претендует на вас? — Маргарет внезапно поняла, почему Хендрикс так относится к Эстелле.

— Да. — Хендрикс содрогнулся. — Но не нужно волноваться, дорогая. Я, может быть, джентльмен, но не дурак. Я никогда не сделаю ей предложения… Вот мы и приехали. — Он переменил тему разговора, так как экипаж подкатил к трехэтажному особняку.

Грум помог Маргарет выйти из кареты; она с любопытством рассматривала дом. Он был гораздо меньше, чем особняк Филиппа, но, конечно, больше любого из тех, где ей приходилось жить.

— Войдите. Я хочу вам кое-что показать.

Взяв Хендрикса под руку, Маргарет поднялась вместе с ним по двум ступенькам из красного кирпича и прошла через дверь, открытую пожилым дворецким.

— Вы действительно хотите мне что-то показать? Я решила что это просто предлог, чтобы избавиться от Эстеллы.

— Вовсе нет. Маргарет, это Лортон. Если бы не он, моя жизнь превратилась бы в хаос.

— Доброе утро, миледи. — Лортон поклонился с величественным видом.

— Доброе утро. — Маргарет улыбнулась старику.

— Подайте нам, пожалуйста, чай в кабинет. — И, взяв Маргарет за руку, Хендрикс повел ее по холлу.

Маргарет шла с озабоченным видом, надеясь, что Эстелла ошибается и что Хендрикс не собирается дарить ей что-то из драгоценностей своей матушки. Принять такой подарок при существующих обстоятельствах было бы ничуть не лучше, чем украсть его. Но если она откажется, старику будет, конечно же, очень горько. А ей не хотелось этого. Он и без того пережил много горя.

Хендрикс торопливо распахнул дверь в свой кабинет и указал жестом на камин из белого мрамора.

— Вот. Вчера я чуть ли не целый вечер искал этот портрет, но наконец нашел его на чердаке.

Полагая, что он хочет показать ей свою покойную жену, Маргарет направилась к камину, но, едва взглянув на портрет, вдруг резко остановилась. Как могла жена Хендрикса так походить на нее — ведь Маргарет ей не дочь!

Маргарет стало не по себе, и по коже ее пробежали мурашки. Казалось, она смотрится в туманное зеркало.

При виде ее явного изумления Хендрикс весело улыбнулся. — Я так и знал, что вы будете удивлены. Когда мы встретились вчера, у меня появилось странное ощущение, что я уже видел вас раньше. «Это потому, что она моя дочь», решил я поначалу. Но вечером я наконец понял, в чем дело. Вы просто словно сошли с этого портрета.

— Все-таки сходство неполное, — возразила Маргарет; ей хотелось отдалиться от того, чего она не понимала. Старик кивнул.

— Неполное. У вас глаза больше и темнее, подбородок более волевой, но все равно сходство поразительное.

— Это сверхъестественно.

— Вам это не по душе? — Хендрикс казался разочарованным.

— Нет, не в этом дело, — солгала Маргарет, не желая отравлять ему удовольствие. — Просто дело в том… Вы никогда не читали никого из восточных философов? Они утверждают, что человек, умирая, попадает не на небеса, а рождается заново.

Хендрикс от изумления заморгал.

— Нет, не могу сказать, что читал что-либо подобное. Как это вы могли начитаться таких вещей в монастыре?

— Там было великое множество книг, — уклончиво сказала Маргарет, — Никто не возражал против того, что я читаю.

— Так и должно быть. Но не стану утверждать, что подобные представления мне по душе. Ведь получается, что ты уже не хозяин собственного тела, а некий временный пользователь. И еще мне, — продолжал он, — пожалуй, стоит предупредить вас, дитя мое, что не нужно… я имею в виду — в обществе… — И он растерянно махнул рукой.

— Мысль и женская головка — вещи несовместные? — подсказала Маргарет. Хендрикс кивнул с несчастным видом.

— Боюсь, что в обществе считают именно так, дорогая. И как это ни прискорбно, но поскольку вы намерены обосноваться здесь…

— Негоже посягать на условности, — закончила Маргарет, радуясь, что ей придется сдерживать свой язык самое большее всего лишь несколько недель. Как только Филиппу удастся добиться принятия своего законопроекта, она снова сможет быть самой собой.

Хендрикс похлопал ее по руке, утешая:

— Всякий раз, когда вам захочется побеседовать о разных идеях приходите ко мне, дорогая. На самом деле мне весьма хотелось бы обсудить эту идею насчет предыдущих существований. — Вид у него был задумчивый. — Я изучал греческих философов в Оксфорде, будучи молодым, но не помню, чтобы что-то у кого-то из них показалось мне столь интересным.

— Вероятно, потому, что греки проводили все время, обсуждая весьма эзотерические вопросы.

— Вот как? — нерешительно проговорил Хендрикс. — Может быть, книга, которую вы читали, была плохо переведена?

— О, я читала древнегреческих философов в оригинале, — успокоила его Маргарет, но, увидев, как он потрясен, осознала свою ошибку. «Будь оно все проклято! — подумала она. — С Хендриксом опасно разговаривать. Он кажется таким безобидным, что забываешь следить за каждым своим словом». Если она вызовет у Хендрикса подозрения… Она с трудом подавила дрожь, охватившую ее при мысли о том, как отомстит ей Филипп, если из-за нее рухнет его тщательно разработанный план.

— Неужели монахини обучили вас греческому? — недоверчиво спросил Хендрикс.

— Настолько, чтобы я могла читать в оригинале рукописи, — мгновенно нашлась Маргарет. Хендрикс взглянул на нее.

— Разумеется. И что, это было интересно?

— Скорее, поразительно, — призналась Маргарет. — Великое множество самых интересных книг остались за пределами Священного писания. Евангелие от Фомы мне понравилось гораздо больше, чем четыре Евангелия, входящие в Библию.

Хендрикс просиял.

— И мне тоже, дитя мое, и мне тоже. Но когда я попробовал поговорить об этом с епископом, он отказался от обсуждения. Маргарет засмеялась.

— Поскольку я женщина, у меня хватало здравого смысла не сообщать о своих пристрастиях духовным лицам. — М-м-м, дорогая, а вы не… я хочу сказать, вы… Маргарет посмотрела на него, не понимая, куда он клонит. Во всяком случае, что-то явно его тревожило.

— Вы папистка? — наконец решительно выговорил он.

— Нет, я принадлежу к англиканской церкви, хотя должна признаться, что глубина моей набожности весьма сомнительна.

— Что мало отличает вас от большей части высшего общества, — сказал он, — В церковь ходят, чтобы быть замеченными, а не для того, чтобы напитать душу.

— Милорд…

— Я счел бы за великую честь, если бы вы называли меня папой. — Он задумчиво посмотрел на нее, и Маргарет стало стыдно. Что они с Филиппом делают! Ей оставалось лишь кивнуть:

— Сочту за честь. — Из-за той лжи, в которой она так сильно была замешана, отказаться она никак не могла. — Папа. —  Маргарет с трудом выговорила слово, накрепко связанное для нее с горестными воспоминаниями. Последний раз она произнесла его, стоя в коридоре и умоляя отца не покидать их.

— Кто эта дама на портрете? — спросила Маргарет.

— Ее звали Джейн Хендрикс. Она была женой одного из наших предков. Я посмотрел, нет ли записей о ней в нашей семейной Библии, но там есть только ее имя и сказано, что она умерла при родах в 1713 году в возрасте двадцати девяти лет. Маргарет взволнованно сглотнула. Джейн Хендрикс умерла, будучи в том же возрасте, что и она сейчас. Но все это не давало ответа на тревожный вопрос, почему эта женщина так сверхъестественно похожа на нее. Конечно, должно существовать логическое объяснение этому, но сейчас Маргарет не могла ничего придумать.

— Я хочу повесить его здесь, пока у меня не будет вашего портрета. Вы не откажетесь попозировать художнику? — Нет, конечно, нет. — У Маргарет не хватило духу погасить радостное ожидание в его глазах. «Это не имеет значения, — сказала она себе, — потому что к тому времени, когда дело дойдет до позирования, я исчезну, а Хендрикс узнает правду». Это утешение обдало ее холодом. — Ах вот и Лортон с чаем! — Хендрикс потер руки от удовольствия, когда дверь отворилась. — Садитесь же, дорогая, и наливайте чай.

Маргарет послушно села на диванчик, обитый темно-розовым дамасским шелком. Взяв чайник, она налила чаю Хендриксу и подала ему чашку.

Хендрикс просиял.

— Вы делаете это в точности так же, как делала моя матушка. Монашки научили вас светским манерам. — Эту мысль он высказал не совсем уверенно.

— Большинство монахинь во Франции происходят из состоятельных семей. — Маргарет подбросила ему эти сведения, предоставляя делать собственные выводы.

— Я в долгу перед ними. Мне бы хотелось что-нибудь сделать для них, чтобы выразить признательность за то, что они столько лет заботились о вас. Вы не могли бы сообщить мне, где это находится?

Маргарет уставилась на свою чашку, отчаянно пытаясь сообразить, как ей лучше поступить. В том, что Хендрикс пожертвует деньги какому-то французскому монастырю, она не видела ничего плохого, пусть даже предлог для этого выдуман. У старика явно больше денег, чем ему когда-нибудь понадобится, и монахини найдут им хорошее применение. Сложность же заключалась в том, что Филипп не сказал, какой именно монастырь предоставил ей убежище на все эти годы.

— Вот с чем у меня нелады, так это с географией, — сказала она наконец. — Но Филипп, конечно, все знает. Может быть, вы спросите у него?

К счастью, Хендрикс был удовлетворен этим объяснением.

— Конечно. Кстати, где он сейчас?

— Он встречается с кем-то по поводу своего законопроекта, — ответила Маргарет. Хендрикс удивился.

— Я не помню, чтобы молодой Чедвик интересовался государственными вопросами.

— Он очень озабочен участью демобилизованных солдат, обреченных на голодное существование.

— Но может быть, дело обстоит не так уж плохо? Маргарет почувствовала раздражение. Неужели Хендрикс не замечал искалеченных солдат, просящих милостыню на всех углах? Как это похоже на аристократов — сидеть в своих уютных домах, не обращая внимания на то, что не связано напрямую с их удобной жизнью!

— Мне очень жаль, дорогая, — продолжал он, — но я уединенно жил в Суффолке в течение почти двадцати лет, Боюсь, что я несколько утратил контакт с тем, что происходит в мире.

Маргарет смотрела не отрываясь на пар, поднимающийся над ее чашкой с чаем; в голове у нее медленно зрела мысль.

— Папа, вы сказали, что хотите заплатить монахиням за их заботу обо мне?

— Разумеется. Джентльмен всегда платит свои долги. Маргарет чуть не поперхнулась. Некоторые из ее самых ранних воспоминаний были связаны с сетованиями матери по поводу того, что торговцы больше не хотят отпускать в долг, пока им не заплатят хоть сколько-нибудь. Отогнав подальше воспоминания об отце, она сказала:

— Помню, я как-то читала — кажется, то был святой Фома Аквинский, — что человек должен принять адресованную ему доброту и передать ее другому.

— Вы и по-латыни читаете?

— У меня явная склонность к языкам, и поскольку мне так повезло, что я могла эту склонность удовлетворять…

— Верно. — Хендрикс кивнул, словно успокаивая себя.

— Почему бы вам не заплатить монахиням за их доброту ко мне, оказав содействие Филиппу в принятии его законопроекта об облегчении участи солдат?

— Мне? — Хендрикс явно пришел в замешательство. — Но, дитя мое, я столько лет не имею никакого отношения к политике, что и сам уже не помню, сколько. Я занимался своим поместьем.

— Вы можете поступить как Цинциннат. Помните, — добавила она, заметив его непонимающий взгляд, — это такой римлянин; он оставил свой плуг на поле и уехал, чтобы стать во главе войска, преградившего путь захватчикам, а когда угроза миновала, он снова вернулся к своему плугу. Хендрикс грустно улыбнулся.

— Я как-то не вижу себя в роли героя.

— Истинные герои в этом мире — те, кто не жалеет сил ради того, во что они верят, невзирая на неравную борьбу, — сказала Маргарет с полным убеждением, вспомнив, как старался Джордж помочь ее матери.

Хендрикс вздохнул.

— Дорогая, вы заставляете меня стыдиться себя самого,

— Я этого не хотела. Просто, не будь солдат, сражающихся против Бонапарта, я не смогла бы вернуться в Лондон. И я знаю, как это страшно, когда у тебя нечего есть.

— Вы больше никогда этого не узнаете! — Яростное выражение на лице Хендрикса испугало ее. — Я очень богат. В свое время, когда меня не станет, все перейдет к вам; я позабочусь о том, чтобы вы никогда ни в чем не нуждались.

При этих словах Маргарет почувствовала, как внутри у нее шевельнулось теплое чувство. Ее родной отец во время своих нечастых наездов из полка почти не замечал ее существования, а мать была слабой женщиной, которая едва могла заботиться о себе самой, не говоря уже о дочери. Что же до Джорджа… Намерения у него были хорошие, но он как-то умудрялся то и дело попадать из одной передряги в другую, и ей приходилось спасать его.

— Надеюсь, что я еще долго не войду в права наследования, — сказала она наконец.

— Не нужно тревожиться, дорогая. У меня еще есть несколько лет до того, как я достигну восьмидесятилетия. А если вы хотите, чтобы я попытался повлиять на членов палаты лордов… — Хендрикс глубоко вздохнул, — то я это сделаю, но мне нужно очень тщательно обдумать, как за это взяться. Большинство полагает, что налоги и без того слишком высоки.

— Благодарю вас. — У Маргарет просто гора с плеч свалилась. Она начала осуществлять требования Филиппа. И с помощью Хендрикса скоро сможет вернуться к Джорджу.

Но когда она посмотрела на старое лицо Хендрикса, радость ее померкла и сменилась неуверенностью. Что будет с ним, когда она уедет? Чем придется ему заплатить за то, что она вошла в его жизнь?

Ответственность лежит не на ней, попыталась она успокоить свою корчившуюся в муках совесть. Она такая же жертва махинаций Филиппа, как и Хендрикс. Она была вынуждена согласиться на эту игру. От ее согласия зависела жизнь Джорджа, и хотя она чувствовала все большее расположение к Хендриксу, Джорджа она любила — любила и была должна ему столько, что никогда не сумеет полностью с ним расплатиться.

«Все, что я могу сделать, — это дать Хендриксу столько счастья, сколько можно, за то время, что я буду изображать его дочь», — решила она в конце концов.

— Расскажите мне о семье Хендриксов, — попросила она, найдя нейтральную тему для разговора.

Хендрикс улыбнулся, обрадовавшись, что ей это интересно, и пустился в полное юмора перечисление своих многочисленных родственников, которые, кажется, все давно умерли,

Маргарет слушала, откинувшись на спинку дивана, и поток его слов снимал с нее напряжение.

Душевное спокойствие не покидало ее до конца визита и поддерживало в течение всей ужасной второй половины дня, когда она пряталась в библиотеке, чтобы спастись от бессмысленной болтовни Эстеллы.

Филипп не показывался. Маргарет сказала себе, что это хорошо — пока его нет, он не может мучить ее.

Она только что кончила одеваться к балу у Темплтонов, когда Филипп вдруг появился в дверях, соединяющих их комнаты.

Маргарет испуганно повернулась к нему. Ей сразу вспомнилось его последнее пребывание у нее в спальне и их поцелуй. Больше всего ее пугало, что где-то в глубине души ей хотелось, чтобы этот поцелуй повторился.

Он медленно шел к ней — представительная фигура в черном фраке. Она насторожилась. В белоснежных складках его старательно завязанного галстука сверкал огромный сапфир. Филипп казался очень могущественным, очень богатым, очень избалованным представителем аристократии — да он и был им на самом деле.

Но все-таки он всего лишь мужчина. Она призвала всю храбрость, когда он остановился перед ней. Всего лишь мужчина, вроде Джорджа. Сложность же состояла в том, что она в это не верила. Разница между этим мужчиной и Джорджем была так велика, что, казалась, их просто нельзя сравнивать.

Маргарет заставила себя посмотреть в темные глаза Филиппа и слегка отвернулась, заметив, как они блестят. Когда он оглядел ее платье, глаза его заблестели еще сильнее.

По коже у нее побежали мурашки, когда его глаза медленно скользнули по кремовой коже ее груди, окаймленной глубоким вырезом платья.

Филипп подошел еще ближе, и Маргарет ощутила, как ее окутывает тепло, исходящее от его стройной фигуры, сообщая ей тревожное ощущение его близости.

Маргарет зачарованно смотрела, как он поднял руку и легко провел кончиком пальца по краю ее декольте. От его пальца словно исходил жар, проникая в ее плоть и подрывая решимость держаться от него подальше.

Она приглушенно застонала, когда его палец пробрался под ткань платья и дотронулся до соска. Инстинктивно Маргарет отпрянула.

— Что вы делаете? — выпалила она первое, что пришло ей в голову. Его темные брови взлетели насмешливо-удивленно.

— Разве вам не понятно?

Маргарет вздрогнула — в голосе его звучала язвительность. В этой словесной битве силы были равны.

— Чего именно вы хотите? — Она сделала еще одну попытку.

— Вас, — резко ответил он, — У меня гораздо больше денег, чем у Гилроя.

— Но я люблю Джорджа, — в отчаянии пробормотала она. Филипп отпрянул, словно его ударили, и гневно посмотрел на нее. Маргарет не поняла, чем вызвано это негодование. Он, судя по всему, считает, что она на содержании у Джорджа, так почему же ей не любить его?

— В это трудно поверить!

— А я и не прошу вас верить этому. И вы так и не объяснили мне, почему вы врываетесь в мою комнату. — Она перешла в наступление.

— У вас нет никаких своих комнат, когда дело касается меня. — Голос его стал жестче. — Пока я не закончил свои дела с вами, вы будете делать то, что вам велят.

— Да, сэр, — проговорила Маргарет сквозь стиснутые зубы, удерживаясь от желания ударить его. Ударить как следует. Схватить за тщательно завязанный, девственно-чистый галстук и трясти, пока у него не застучат зубы. Чтобы как-то заставить его понять, что, хотя она и незаконный ребенок, это еще не значит, что она не человек. Человек, который имеет такое же право на уединение, как и он.

— Да, Филипп, — поправил он.

— Да, Филипп!

— Уже лучше. Никогда не забывайте, что женщину украшает смирение.

«Неужели его драгоценная Роксана была смиренницей? И испортила его на всю жизнь? Лично для меня это не имеет значения, — успокоила себя Маргарет. — Я не намерена оставаться рядом с этим человеком ни минутой дольше, чем должна».

— У вас есть весьма раздражающая привычка погружаться в мир мечтаний, — посетовал он.

— Если бы это была моя единственная раздражающая привычка!

— Я не сказал, что это ваша единственная дурная привычка. Но хватит об этом. Я зашел, чтобы осмотреть вас перед выходом.

— У меня такое ощущение, будто я одета в форму и вооружена мушкетом, — пробормотала она.

— Это платье и есть форма, а женщина ранит куда страшнее, чем какой-нибудь мушкет.

Маргарет заметила, что в глазах его появилось суровое выражение. Интересно, о чем это он вспомнил?

— Темно-синий цвет этого платья подчеркивает ваши глаза, как я и ожидал, — проговорил он с безразличным видом, отчего на нее повеяло холодом. — Но я полагаю, что для полноты картины к нему нужно ожерелье. Думаю, что это должны быть бриллианты. — Филипп помолчал. — Ступайте вниз и скажите Комптону, чтобы подавали карету. Я встречу вас в гостиной.

Он резко повернулся и вышел.

Маргарет тяжело вздохнула. Она не понимала почему, но каждая встреча с Филиппом эмоционально опустошала ее.

Захватив накидку из серебряных кружев, она поспешила вниз, чтобы отыскать Комптона. Не стоит мешкать и давать Филиппу предлог снова прийти в ее комнату.

— Ах, вот и вы, Маргарет, — поприветствовала ее Эстелла, когда она вошла в гостиную.

При виде платья Эстеллы глаза у Маргарет расширились. Юбку из пурпурного атласа украшали многочисленные ряды оборок, а декольте… Под взглядом широко раскрытых глаз Маргарет Эстелла весело рассмеялась, уверенная, что та в восхищении от ее наряда.

— Какая вы модная! — Маргарет постаралась, чтобы голос ее звучал искренне.

Эстелла пожала плечами, и Маргарет затаила дыхание, испугавшись, что эта леди выскользнет из своего тесного лифа. Но к счастью, большая часть бюста Эстеллы осталась прикрытой.

— Я сшила его на прошлой неделе у мадам Бюрсе, самой модной портнихи в Лондоне. А ваше платье заказано во Франции, не так ли?

— Mais oui[2]. Эстелла с подозрением посмотрела на нее.

— Что вы сказали? Говорите по-английски. По-французски говорят только безбожники.

— Вот чисто английский взгляд на вещи, — заметила Маргарет.

— Что такое? — В комнату вошел Филипп. В руках у него была плоская коробочка из черной кожи. Он бросил взгляд на Эстеллу, и Маргарет заметила, как лицо его исказилось. Она невольно посочувствовала ему.

— Маргарет изъясняется на языке этого чудовища Бонапарта, — ответила Эстелла.

— Французский — это также язык Декарта и Мольера, — заметила Маргарет. Эстелла пренебрежительно фыркнула.

— Ну конечно, целая стая безбожников!

На мгновение Маргарет встретилась с глазами Филиппа и пришла в восторг, заметив, что в них пляшут насмешливые искорки. Она быстро отвела взгляд, не желая разделять с ним это мгновение. Она ничего не желала с ним разделять. Он ее враг. Она не может позволить себе забыть об этом ни на секунду, потому что Филипп этого не захочет.

Вдруг Маргарет обратила внимание на то, как резко Эстелла втянула в себя воздух, проследила за направлением ее взгляда и зажмурилась от блеска бриллиантов, лежащих на ладони подходившего к ней Филиппа. Камни ловили мерцающий свет свечей и разбивали его на сотни крошечных радуг, Отражающихся на шелковых обоях кремового цвета.

Когда Филипп обвил ожерельем ее шею и оно обхватило ее холодной тяжестью, Маргарет не смогла подавить дрожь, Пробежавшую по телу. «Ожерелье похоже на оковы, — в страхе подумала она, — чтобы еще сильнее связать меня с ним». Она чувствовала, как его пальцы возятся с застежкой. Они казались обжигающе-горячими на ее холодной коже. Как будто он накладывает на ее плоть печать владельца.

Филипп повернул ее к себе лицом и долго критически рассматривал ожерелье. Слегка нахмурившись, он поправил средний камень. Его пальцы скользнули по холмикам ее грудей, и их мягкая плоть затрепетала.

Маргарет перевела дыхание. Словно с каждым разом, когда он к ней прикасается, она становится более податливой.

— О Боже, как красиво! Кажется, я припоминаю — Роксана носила его. — Голос Эстеллы был высоким и напряженным.

— Вы ошибаетесь, — оборвал ее Филипп. — Это ожерелье Принадлежало моей матери.

— Но ваша матушка умерла на несколько месяцев раньше моей дорогой Роксаны.

— Роксана никогда не носила никаких драгоценностей моей матери. — Равнодушное упорство Филиппа не располагало к дальнейшей дискуссии.

Эстелла пожала плечами, послав Маргарет взгляд, ясно намекающий на то, что Филипп лжет.

Но вопреки уверениям Эстеллы Маргарет поверила Филиппу. Вряд ли его настолько беспокоит, что подумает она или Эстелла, чтобы он стал затруднять себя ложью. Но тогда возникал другой, гораздо более интересный вопрос. Почему Филипп не подарил Роксане драгоценности своей матери? И Эстелла, и Хендрикс говорили о том, как он был опьянен своей первой женой, как не мог ни в чем ей отказать.

— Карета ждет, милорд. — В мысли Маргарет ворвался размеренный голос Комптона, и она отпустила их на все четыре стороны.

Эстелла быстро завладела рукой Филиппа, а Маргарет пошла следом за ними. Они вышли. Несмотря на то что ей было почти дурно от страха, все же она предвкушала и что-то хорошее. Если ей повезет, она увидит своего родного отца спустя столько лет. А если она с ним встретится, возможно, ей придет в голову, как именно можно отомстить ему за ее бедную мать. Она твердо решила, что в его беззаботной жизни наступит час, когда он расплатится за свои грехи.

Глава 7

«Все это не имеет никакого значения», — так пыталась успокоить себя Маргарет, пробираясь сквозь толпу, стремящуюся к ярко освещенному особняку Темплтонов. Значения не имеет ни сам по себе бал, ни разодетая раскормленная публика, откровенно рассматривающая ее. Этот искусственный мир — не ее мир. Ей здесь не место, и она здесь не задержится. Как только Филипп использует ее, она вернется в настоящий мир. В мир, чьи правила и нравы она понимает и жить среди которых ей удобно.

Подойдя наконец к чете Темплтонов, Маргарет присела в низком вежливом реверансе, радуясь, что толпа у нее за спиной не позволит хозяйке дома задать ей ни одного из тех вопросов, которые, как заметила Маргарет, были в ее любопытных глазах.

Взяв Маргарет под руку, Филипп повел ее через многолюдный холл в зал, расположенный в задней части дома. Маргарет было трудно дышать в этой страшной толчее, и на мгновение она испугалась, что задохнется.

— Что случилось? — Филипп посмотрел на ее бледное лицо.

— Не люблю толпу, — прошептала она. — В толпе у меня всегда появляется боязнь замкнутого пространства.

Вместо того чтобы резко оборвать ее, как она ожидала, Филипп ускорил шаг, торопясь побыстрее добраться до огромного бального зала. Когда они вошли туда, Маргарет с облегчением вздохнула. В зале было тоже многолюдно, но здесь по крайней мере никто к ней не прикасался.

Она с любопытством огляделась, рассматривая блестяще одетых женщин, изящно двигающихся в фигурах танца.

— Если кто-нибудь пригласит вас танцевать… Вы ведь умеете танцевать, не так ли? — внезапно решил спросить Филипп.

Маргарет уже была готова ответить «нет», но передумала. Если она ответит «нет», он, конечно же наймет ей учителя танцев, а ей не хотелось, чтобы от нее требовали еще чего-то. Ей нужно иметь по возможности больше свободного времени, чтобы разработать свой собственный план мести родному отцу.

— Я умею танцевать, — ответила Маргарет, — хотя… В это мгновение танцующие разошлись в очередной фигуре, и перед широко раскрытыми от удивления глазами Маргарет появилась какая-то молодая женщина.

— Что случилось? — Филипп проследил за направлением ее взгляда, но не увидел ничего особенного.

— Платье этой леди просто обтягивает ее! — потрясение прошептала Маргарет. — Можно видеть…

Эта чрезмерно стыдливая реакция удивила Филиппа. Она действительно возмущена или притворяется перед ним? Но для чего? Он уже знал, кем она была — содержанкой другого мужчины. Но с другой стороны, кто разгадает, что творится в женской голове? Уверенным можно быть только в одном — что бы она ни задумала, все это пойдет на пользу ей, а не ему.

— «Мокрые» платья — последний крик моды, — сказал он.

— Неужели? — Маргарет принялась внимательнее рассматривать платье.

Филиппа охватили дурные предчувствия при виде ее задумчивого вида.

— Не смейте даже думать об этом! — Голос его стал жестким при мысли о том, что она выставит свое тело на обозрение всем лондонским распутникам. — Пойдемте. Вон лорд Хоулингс. Я хочу поговорить с ним.

Пальцы Филиппа сомкнулись вокруг ее запястья, точно кандалы, и он повел ее к дородному мужчине, стоявшему у колонны в противоположном конце зала.

— Лорд Хоулингс, — приветствовал его Филипп, — позвольте представить вам мою жену, леди Чедвик.

Хоулингс приветливо улыбнулся ей, причем улыбка эта стала еще приветливее, когда она присела перед ним в изящном реверансе и он увидел щелку между ее грудями.

Филипп нахмурился: нескрываемое восхищение Хоулингса показалось ему оскорбительным. Это его смутило, потому что его никогда не волновало, если мужчины восторженно смотрели на Роксану. Совсем наоборот. Он был доволен, что она вызывает всеобщее восхищение. Но теперь он стал старше. Старше и умнее. Теперь он знал, как подобное отношение может вскружить женскую голову.

— Добро пожаловать в Лондон, миледи, — лучезарно улыбнулся ей Хоулингс.

— Благодарю. — Маргарет улыбнулась ему в ответ, чувствуя, что напряжение понемногу оставляет ее.

Прежде чем Филипп успел завести разговор о своем законопроекте, оркестр заиграл новую мелодию и Хоулингс обратился к Маргарет:

— Не окажете ли мне честь, леди Чедвик?

Она вежливо кивнула и, взяв его под руку, пошла с ним на середину зала, оставив Филиппа стоять у стены.

— Как вы находите Лондон, миледи? — спросил Хоулингс.

— Город произвел на меня очень сильное впечатление. Хоулингс весело кивнул.

— Да, разумеется, центр вселенной и все такое. Ничто в целом мире с ним не сравнится.

Маргарет лукаво улыбнулась; она не могла устоять перед искушением потешиться над его ограниченностью.

— Насколько я поняла, вы сторонник теории Птолемея. Хоулингс заморгал, явно растерявшись.

— Не думаю. То есть не помню, чтобы когда-либо беседовал с ним.

— Если бы вы с ним побеседовали, вы бы это запомнили, — сказала Маргарет. — Он умер более двух тысяч лет назад.

— Ах, это все объясняет. — Хоулингс кивнул с умным видом. — Хорошеньким девушкам вроде вас не следует думать о мертвых.

— Вы совершенно правы. — Маргарет ухватилась за подброшенную ей возможность. — Мне нужно быть похожей на вас и на моего мужа и беспокоиться о живых. Например, об этих беднягах — демобилизованных солдатах и их семьях. Ведь они умирают с голоду! — Маргарет при этом старалась не смотреть на его слишком выпуклый живот.

— М-м-м, да, — промямлил Хоулингс, явно не в восторге от неожиданного поворота, который принял разговор.

Маргарет посмотрела на него из-под густых золотистых ресниц и попыталась изобразить на лице обожание. Она казалась себе смешной, но улыбка его стала шире, и она продолжила свою тактику:

— Можете ли вы поверить, лорд Хоулингс, что среди членов палаты лордов есть такие, кто не желает принять законопроект моего мужа о помощи демобилизованным солдатам?

Хоулингс огляделся, словно взывая о помощи. Помощь не подоспела, и он пробормотал:

— Налоги и без того слишком высоки.

Маргарет кивнула.

— Да, но и вы, и мой муж должны понимать, что это недальновидный аргумент. Подумайте, что случилось с Францией.

Вид у Хоулингса был смущенный. Ясно было, что он не силен в умственной деятельности.

— Мы побили Бони.

— Я говорю о революции. — Маргарет понизила голос, изображая ужас. — Как страшно то, что сделали с аристократами и всеми остальными низшие классы, потому что они поняли — терять им нечего.

Хоулингс смущенно кашлянул.

— Помню, я что-то слышал об этом. — Очень жаль, что среди пэров мало таких мудрых людей, как вы. — Маргарет пустила в ход открытую лесть.

От ее похвалы Хоулингс просветлел, и Маргарет оставила эту тему, решив, что на данный момент сказано вполне достаточно. «Будем надеяться, — подумала она, — что мои слова не вылетят у него из головы».

Когда танец кончился, Маргарет нерешительно огляделась, не зная, должна ли она оставить лорда Хоулингса и сесть у стены или он должен проводить ее туда. И тут с облегчением увидела, что к ним пробирается Филипп.

— Благодарю вас за танец, лорд Хоулингс, — сказала она, когда Филипп подошел к ним.

— Я получил огромное наслаждение. — Хоулингс поспешил прочь, бросив на Филиппа нерешительный взгляд.

— Что вы ему сказали? — спросил Филипп.

— Я вылила ему на голову целый соусник с елеем, — ответила Маргарет.

— Но тогда почему… — Добрый вечер, дорогая моя, Чедвик. — Хендрикс словно материализовался прямо из толпы, — Как вы находите ваш первый бал, Маргарет?

— Толчея. — Она подалась назад, потому что мимо них проталкивалась какая-то женщина.

Да, страшная давка. Миссис Темплтон будет весьма Довольна. — Голос Эстеллы раздался прямо позади них.

Маргарет заметила, что глаза у Хендрикса стали стеклянными, когда Эстелла протиснулась между ним и Филиппом.

«У этой женщины нюх словно у охотничьей собаки, ищущей свою добычу», — подумала Маргарет.

Поскольку ни один из мужчин не сказал ничего, Маргарет решила, что она должна изобразить светскую даму.

— Зачем хозяйке дома приглашать столько гостей — ведь им здесь неудобно?

Эстелла посмотрела на Маргарет так, словно заподозрила ее в преднамеренной тупости.

— Ну как же, ведь страшная давка — цель любой хозяйки.

— Чтобы выполнить за один раз все свои светские обязанности? — предположила Маргарет.

— Не пытайтесь применять логику к светской жизни, это бесполезно, — сказал Филипп.

— Ну-ну. — Эстелла игриво похлопала Филиппа по руке своим затейливым веером из слоновой кости. — Помните чудные приемы, которые давала Роксана? Вряд ли кто-нибудь сумеет с ней сравниться.

— Уж я-то, конечно, не сумею, — незамедлительно согласилась Маргарет. — Я предпочитаю, чтобы гостей у меня было немного — тогда с ними легче управиться.

— Ах, что за идеи у этой молодежи! — Эстелла послала Хендриксу кокетливый взгляд, который на ее толстом лице выглядел весьма странно. — Не оставить ли нам их и не пойти ли потанцевать?

— Папа обещал мне, — быстро сказала Маргарет, заметив умоляющий взгляд Хендрикса. — Мы хотим посидеть, и он расскажет мне, кто есть кто.

Эстелла по-детски хлопнула в ладоши; эта детскость уже начинала действовать Маргарет на нервы.

— Какое серьезное намерение! Я присоединяюсь к вам. Маргарет мысленно заметалась в поисках предлога для отказа. Если Эетелла будет сидеть рядом, ей не удастся вставить ни слова и она не сможет повернуть разговор так, чтобы выяснить, что известно Хендриксу о ее родном отце. Но к ее удивлению, на помощь пришел Филипп.

— Почему бы вам не оставить Маргарет наедине с отцом, чтобы они получше узнали друг друга? — Фраза прозвучала как вопрос, но тон ее не оставлял сомнения, что это приказание. Приказание, которое он слегка смягчил, предложив Эстелле руку и добавив: — Не желаете ли? Сейчас как раз составляются пары для следующего танца.

Эстелла, несколько оттаяв от предложения Филиппа, скованно улыбнулась и пробормотала:

— Конечно.

Хендрикс же, взяв под руку Маргарет, поспешно увлек ее прочь.

— Кажется, мы удачно сбежали, — сказала Маргарет, когда они подошли к двум свободным стульям у стены.

— Эта женщина — просто дуреха! Филиппу следовало бы отослать ее в Кент, где ей и место.

«А Маргарет — во Францию, где ей место, — про себя закончила фразу Маргарет, но, как ни странно, эта мысль показалась ей не такой привлекательной, как должно бы было быть. — Просто мне не хочется уезжать из Англии, пока я не сумею отплатить за смерть матери».

— Папа, я была бы вам очень признательна, если бы вы рассказали мне, кто все эти люди, — сказала Маргарет, надеясь, что удастся вставить вопросы, касающиеся ее отца, в расспросы о других людях и не вызвать подозрений у Хендрикса. — Например, кто этот человек? — Маргарет указала на тощего человека с не очень чистым шейным платком и высокомерным выражением лица, который, прислонившись к беломраморной колонне, наблюдал за танцующими.

Лицо у Хендрикса моментально приобрело твердое выражение, отчего он на мгновение стал похож на Филиппа.

— Он не из тех, кого вам следует знать! Маргарет пристальнее вгляделась в человека.

— Почему же?

— Потому, дитя мое, что он попросту развратник. Маргарет удивленно заморгала.

— Неужели? Наверное, у него куча денег, ведь иначе его особа вряд ли может увлечь кого-нибудь. Хендрикс поперхнулся.

— То есть я хочу сказать — с точки зрения женщины. Хендрикс рассмеялся так, что вдруг показался на двадцать лет моложе.

— Я начинаю думать, что недооценивал монахинь. Они неплохо вас воспитали.

— Спасибо. — Маргарет решила отнестись к его словам как к комплименту, хотя у нее и были сомнения на этот счет. — Но вы расскажете мне, кто есть кто?

— Конечно, я просто не хочу знакомить вас со всеми подряд. И Хендрикс принялся называть по именам завсегдатаев светских салонов, шепотом добавляя предостережения против большинства мужчин и многих женщин. Обостренное чувство справедливости, свойственное Маргарет, было задето. Проступки бедняги Джорджа — просто легкие грешки по сравнению с тем, что сообщал ей Хендрикс об этих людях, но они приняты в изысканном обществе, а Джордж изгнан из него.

Как ни трудно это было, но Маргарет не сказала ничего резкого; она сосредоточилась на том, чтобы получить как можно больше сведений в наиболее короткие сроки.

Приближался последний танец перед ужином, когда Маргарет подняла глаза и увидела своего родного отца, стоявшего не далее чем в десяти футах от нее. Ее словно окатило ледяной волной, так она была потрясена. По коже побежали мурашки, кровь отхлынула от лица.

Он изменился с того незабываемого дня, когда ушел из ее жизни, но, хотя его волнистые каштановые волосы поредели и превратились в седые клочья, а некогда атлетическая фигура погрузнела, Маргарет без труда узнала его.

Она неожиданно встретилась с ним глазами, и ее мгновенно отбросило назад во времени; она превратилась в запуганного злого ребенка, каким была когда-то. Ей захотелось посмотреть ему в лицо и спросить: представляет ли он себе хоть немного, что сталось с бедной женщиной, верившей на протяжении десяти долгих лет, что она его жена?

Чтобы совладать с собой, Маргарет так крепко прикусила губу что выступила кровь. Крики не помогли ей тогда, и теперь ими тоже ничего не добьешься. На этот раз оружием ее будут хитрость и терпение. И прежде всего надо сделать вид, будто они не знакомы, пока она не найдет, в чем его слабое место, чтобы причинить ему хотя бы малую долю той боли, которую причинило ее матери его бессердечие.

— Лорд Хендрикс! — Веселый голос Мейнуаринга разрушил шаткое самообладание Маргарет. — Весь Лондон говорит о том, как вам повезло — вы вновь обрели дочь.

— Мейнуаринг, — любезно кивнул Хендрикс, но Маргарет не почувствовала в его голосе особой приветливости. — Леди Чедвик, позвольте познакомить вас с бароном Мейнуарингом.

— К чему такие формальности? — сказал барон. — В конце концов мы ведь родственники.

Маргарет похолодела; на мгновение у нее замерло сердце — она решила, что Мейнуаринг узнал ее.

— У вашего и у моего отца была общая бабка, — пояснил Мейнуаринг.

Маргарет поняла, что речь идет о родстве не с ней, а с Хендриксом, и сердце у нее снова забилось тяжело и гулко. Хотя… Она закусила губу и попыталась заставить работать свой смятенный ум. Если Мейнуаринг состоит в родстве с Хендриксом, то и она тоже. Пусть не близкое родство, но кровное. Достаточно ли этого для объяснения ее сверхъестественного сходства с портретом?

— Кажется, вам трудно в это поверить, леди Чедвик. — Мейнуаринг по-своему истолковал ее молчание. В его голосе слышалась некая брюзгливость, которая пробудила в Маргарет поток детских воспоминаний. Сколько раз слышала она эту обиженную нотку в его голосе! И мать всегда бросалась к нему, чтобы его задобрить.

— Вовсе нет, — поспешила Маргарет успокоить его подозрения. — Я просто попыталась осмыслить, какое же между нами родство.

— Очень небольшое, — сказал Хендрикс, и Мейнуаринг слегка покраснел, что совершенно не шло ему.

— Моя жена, увидев вас здесь, сказала, что мне следует непременно познакомиться с вами. Она ведь даже не сердится на вас за то, что вы вышли за Чедвика.

— Почему бы ей возражать против этого? — спросила Маргарет, поняв, что Мейнуаринг ждет от нее какой-то реакции. — Она ведь уже замужем за вами.

Мейнуаринг самодовольно похлопал себя по толстому животу.

— Совершенно верно, и весьма этим довольна. Но она питала надежды, что Чедвик будет хорошей партией для нашей дочери, которая в нынешнем сезоне начала выезжать, да будет вам известно. Конечно, девочка вполне может сделать блестящую партию. Ведь молодые люди вьются вокруг нее, точно пчелы.

Гордость, звучащая в его голосе, вызвала у Маргарет едкую злость. Но потом злость прошла, оставив саднящее чувство потери — чувство, которое она безжалостно пресекла, напомнив себе, что уже давно относится безразлично к тому, что он ее отверг.

— А вот и они! — Мейнуаринг повернулся, увидев, что к ним подходят женщина средних лет и молоденькая девушка.

— Это моя жена, леди Мейнуаринг, и дочь Друзилла. Маргарет постаралась, чтобы улыбка, которую ей удалось выжать, выглядела не очень искусственной. Она рассматривала леди Мейнуаринг, пытаясь отыскать в ней хоть какое-то сходство со своей матерью, и не смогла. Эта женщина словно состояла из неопределенных, нейтральных оттенков — в отличие от ее матери, обладавшей яркой красотой,

Маргарет заставила себя посмотреть на дочь, занявшую ее место. Она увидела молодую, довольно хорошенькую девушку в прелестном платье из блестящего шелка, украшенном бледно-розовыми бутонами по подолу. Ее светло-каштановые волосы были уложены крупными локонами, которые удерживались ободком из бутонов очень бледного розового цвета. Когда Маргарет кивнула ей, робкая улыбка озарила голубые глаза девушки и окрасила щеки очень идущим ей румянцем.

— Лорд Хендрикс, вы и ваша дочь должны поужинать с нами, — предложил Мейнуаринг.

— Благодарю вас, но мы ужинаем с Чедвиком. Несмотря на необходимость развивать знакомство с Мейнуарингом для осуществления своего плана мести, Маргарет обрадовалась отказу Хендрикса. Ей нужно было время, чтобы подавить бурные чувства, вызванные встречей с родным отцом. Чтобы снова похоронить боль, которая выплыла на поверхность при этой встрече. При теперешнем хаосе в голове она может случайно сказать что-нибудь не то и все погубить.

— Мы будем рады, если он присоединится к нам. — Тонкий нос леди Мейнуаринг дернулся, как у кошки, рассматривающей необычайно упитанную мышь.

— Мы его гости, — не сдавался Хендрикс. — И я вряд ли решусь расстроить его планы.

— Понятно. — Вид у леди Мейнуаринг был раздраженный, но, к радости Маргарет, она не стала настаивать на приглашении.

— Мы еще увидимся. — Мейнуаринг кивнул Хендриксуу улыбнулся Маргарет широкой улыбкой и ушел, взяв жену под руку.

Друзилла поспешила следом, тихо пробормотав «до свидания».

Маргарет смотрела, как они исчезли в толпе, а потом повернулась к Хендриксу.

— Почему вы их не любите? — спросила Маргарет не задумываясь.

Мейнуаринг — дурак, обожающий потакать своей особе. — Вряд ли он сильно отличается от остального общества. Хендрикс вздохнул.

— Да, конечно. И говоря по справедливости, он ничем не хуже многих. Но в отличие от остального общества я имею несчастье состоять с ним родстве и еще большее несчастье быть опекуном унаследованного им поместья. Чарльз, ~ продолжал он, — родственник, от которого Мейнуаринг унаследовал титул, и я — мы всю жизнь были друзьями. Такими хорошими друзьями, что Чарльз назначил меня исполнителем своей воли. Конечно, когда я согласился на это, мы с ним думали, что наследником будет кто-то из его сыновей. Хендрикс погрустнел.

— «Человек предполагает. Бог располагает», — сочувственно процитировала Маргарет. Хендрикс вздохнул.

— Совершенно верно. Во всяком случае, когда Чарльз и его сыновья утонули, я с огорчением узнал, что обременил себя неблагодарной задачей превратить Мейнуаринга в наследника Чарльза. Зная о безответственной карточной игре Мейнуаринга и его склонности к низкопробному обществу, я сильно опасался, что он проиграет все, что с таким трудом удалось собрать Чарльзу.

— Он выглядит так безупречно, — солгала Маргарет, когда Хендрикс замолк.

— Да, но он не всегда был безупречен. Он увенчал свою исключительно распутную карьеру в Оксфорде, сбежав с некоей наследницей.

— Сбежав! — изумилась Маргарет.

— О, из этого ничего не вышло. Опекун девушки настиг их еще до наступления ночи, Чарльз купил Мейнуарингу офицерский чин и умыл руки. Мейнуаринг порадовал всех, исчезнув столь основательно, что моему сыщику пришлось чуть ли не целый год отыскивать его следы после смерти Чарльза. Я твердо решил не повторять ошибки, сделанной Чарльзом, и не пытался урезонить Мейнуаринга. Я сказал, что титул принадлежит ему вне зависимости от моего желания, но что, если он хочет увидеть хотя бы шиллинг из денег Чарльза, он должен жениться на мисс Уилкокс и занять надлежащее место в обществе.

— Жениться? — прошептала Маргарет; ей стало нехорошо. Значит, когда отец бросил ее мать, за этим стоял он, спокойный и благородный старик?

Хендрикс, погруженный в свои воспоминания, не заметил реакции Маргарет.

— Мисс Уилкокс была уравновешенной, разумной девушкой из превосходной старинной девонширской семьи, с солидным приданым. Я надеялся, что, став его женой, она сделает из него человека, и оказался прав. Она действительно оказала на Мейнуаринга положительное влияние, и, конечно, он безумно любит своих детей.

— У него есть дети, кроме Друзиллы? — Маргарет с огромным трудом сдерживала свое волнение.

— Угу, — кивнул Хендрикс. — Мальчик, очень болезненный. Его редко можно видеть в обществе.

— Ах, к нам идет Чедвик.

Маргарет настороженно смотрела на подходящего Филиппа. Он кивнул Хендриксу, а потом предложил ей руку.

— Последний танец перед ужином. Не окажете ли мне честь?

В голове у Маргарет мелькнула мысль — а что будет, если она просто скажет «нет»? Что ей не хочется с ним танцевать? Что она была охвачена смятением, нерешительностью и просто злостью, увидев своего родного отца и тут же обнаружив, какую роль сыграл Хендрикс в том, что отец бросил ее мать? Что именно сейчас ей в особенности не хочется разбираться в странных ощущениях, которые всегда появляются у нее, когда она находится рядом с Филиппом? Но как бы ни была соблазнительна эта мысль, Маргарет понимала, что она неосуществима. И пусть Филипп не станет карать ее на глазах у Хендрикса, тот не всегда будет рядом. После бала ей придется возвращаться домой с Филиппом. Возвращаться в спальню, дверь из которой ведет в его спальню. Там некому будет защитить ее от Филиппа, что бы он ни решил с ней сделать.

— Ступайте, дитя мое. — Хендрикс решил, что ее колебания вызваны нежеланием оставлять его в одиночестве. — Веселитесь, а за ужином мы увидимся.

Маргарет слабо улыбнулась ему, овладела собой и подала руку Филиппу. Она почувствовала, как его горячие пальцы сомкнулись на ее кисти, слегка царапая кожу.

Оркестр заиграл вальс, и Маргарет напряглась.

Филипп обнял ее и нахмурился.

— Что случилось? Вы же сказали, что умеете танцевать.

— Но я не сказала, что хорошо танцую. — Она подыскивала предлог, чтобы избежать его объятий. Хотя в общем-то не надеялась, что он станет ее слушать, как это и было на всем протяжении их знакомства. Маргарет оказалась права. Он ее не слушал.

— Практикуйтесь — и научитесь.

«Нет, — подумала Маргарет. — В данном случае практика приведет только к расшатанным нервам». Если бы только она могла понять, почему на нее так действует его близость! Почему его рука, лежащая у нее на талии, словно прожигает насквозь тонкий шелк платья!

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, ощутила запах сандалового мыла, которым он пользовался, и запах этот словно раскалил воздух, который она втянула в легкие.

На очередном повороте Филипп посмотрел в ее отсутствующее лицо.

— Не нужно так сосредоточенно считать шаги. Просто двигайтесь в такт с музыкой.

К великому смущению Маргарет, она споткнулась о его ногу и подалась вперед. Руки его сомкнулись вокруг ее гибкой талии, в то время как ее груди скользнули по грубой ткани его фрака. Она почувствовала, как напряглось все ее тело, соски затвердели от желания чего-то такого, чему она не могла дать название и о чем боялась даже подумать.

Филипп внимательно смотрел в ее темно-синие глаза, отражающие ее взвихренные чувства, и задавался вопросом, о чем она думает. Есть ли у нее хоть малейшее представление о том, как хочется ему увести ее отсюда? Как, жаждет он сорвать с нее этот кусок шелка, почти не скрывающий ее груди, и обнажить их до конца?

Он сглотнул, потому что тело его уже реагировало на мысли, и мрачно уставился на ее макушку, пытаясь подавить вожделение, пока оно еще не стало очевидным для всех присутствующих. Он смотрел, как ее мягкие локоны словно ловят свет, исходящий от свечей, и свет этот погружается в их золотые глубины, потом глубоко втянул запах розы, неотделимый от нее. Как хорошо она пахнет! Как таинственно! И совсем не вульгарно в отличие от большинства известных ему женщин. Как будто большую часть себя она скрывает.

Филипп сделал движение влево, чтобы обогнуть мешающую пару танцующих, и Маргарет, пытаясь его слушаться. снова споткнулась. Он чуть не застонал, ощутив, как ее груди уперлись ему в грудь. Больше он этого не вынесет! Он должен овладеть ею. Должен погрузиться в это мягкое тело, чтобы ослабить те чары, которыми она его опутала.

К черту всякие расписания! Как только кончится этот бесконечный бал, он оставит такое ощущение от своего тела на ее плоти, что она и не вспомнит других мужчин, побывавших в ее постели. Эта мысль принесла ему какое-то дикое удовлетворение.

Глава 8

— Вот досада! — пробормотала Маргарет, пытаясь вытащить последние булавки, на которых держался верх ее платья.

— Где Дейзи?

Она испуганно повернулась и увидела Филиппа, стоящего в двери, которая вела в их общую гостиную.

Маргарет поспешно запахнула на груди платье и нервно посмотрела на него. Что ему нужно в такой час? Если он хочет ей что-то приказать, то мог бы сделать это, когда они в молчании возвращались домой с бала у Темплтонов.

— Ну? — Филипп прошел в комнату, и Маргарет больше некуда было отступать.

— Я… — Маргарет вздрогнула, не узнав свой еле слышный голос. И продолжала твердо: — Я велела ей не ждать меня.

Она провела языком по нижней губе, пытаясь овладеть своими изменчивыми чувствами. «Не показывай ему, что ты взволнована, — сказала она себе, — веди себя так, словно обнаружить мужчину в парчовом халате…»

Она опустила глаза и с трудом перевела дыхание, заметив голые ноги между подолом халата и домашними туфлями и поняв, что, кроме халата, на нем ничего больше нет. Самые Разнородные чувства охватили ее, сведя на нет все попытки самоконтроля.

Ей следует избавиться от него, и сделать это нужно сейчас же, не дожидаясь, пока ее и без того слабый самоконтроль исчезнет.

— Что вам нужно? — осведомилась она. Голос ее прозвучал сурово, потому что она очень старалась, чтобы он не дрожал.

Она заметила, что губы у Филиппа от раздражения стали тонкими, и ей захотелось расплакаться от отчаяния. Не хватает только, чтобы он пришел в ярость из-за неверно выбранных ею слов.

Она чувствовала себя незначительной актрисой, которую вдруг заставили играть главную роль, не дав ей текста и велев импровизировать. При этой мысли губы ее нервно искривились.

— Вы находите меня забавным, сударыня? Маргарет с трудом подавила дрожь, услышав бархатные тона в его голосе. — В такой ранний час мне ничто не может показаться Забавным. — Она попыталась успокоить его. — Единственное, чего мне хочется, — это лечь в постель.

— Тогда позвольте мне помочь вам в осуществлений вашего желания. — И несколькими шагами он преодолел разделявшее их расстояние.

«Какую игру он ведет?» — в отчаянии подумала Маргарет, Глядя на твердые, решительные линии его лица. «Это не игра, — ответила она на свой собственный вопрос. — Он настроен совершенно серьезно. Но на что настроен? Переспать со мной?»

Не может быть! Она поспешно отогнала и страх, и неожиданный прилив волнения, охватившие ее.

— Мне не нужна ничья помощь, — сказала она.

— Неужели? — Филипп поднял темные брови. — А как же вы намерены расстегнуть платье?

— Я могу это сделать сама, — соврала Маргарет. Лучше уж лечь прямо в платье, чем рисковать, позволив Филиппу раздеть себя.

— Повернитесь! — Это прозвучало как приказ.

Не зная, что еще предпринять, она медленно повернулась, чувствуя, что совершает нечто непоправимое и что последствия этого поступка будут преследовать ее всю жизнь.

у нее захватило дух, когда она ощутила прикосновение его твердых пальцев к своей спине. Их жар проникал в ее нагую плоть, отчего Маргарет как-то странно растерялась.

«Быстрее», — торопила его мысленно Маргарет, в то время как он медленно — слишком уж медленно — вынимал булавки, до которых она не могла дотянуться.

— Вы чересчур худая, — сказал Филипп. Его пальцы пробежали по ее позвоночнику, и Маргарет потрясение вздрогнула.

— Не надо! — Она повернулась к нему.

— Почему же? Я ваш муж.

Маргарет вздернула подбородок, уже готовая сказать ему, что ей прекрасно известно, что недалекий мистер Престон — такой же священник, как Джордж. Но при воспоминании о Джордже необдуманные слова замерли у нее на языке. Если она сильно разозлит Филиппа, он вернет Джорджа в сырую темницу.

— Мы заключили соглашение. — Она старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и рассудительно.

— Мы заключили брак, хотя даже жены надеются, что за пользование их телами им заплатят. Говорите же, сударыня, какую цену вы назначаете за ваши прелести?

— Вы меня оскорбляете!

— Таких, как вы, правда всегда оскорбляет. — Уверенность, звучавшая в его голосе, делала его слова острыми как бритва.

— Вы представления не имеете о том, какова я на самом деле! — в тон ему бросила Маргарет, пытаясь установить между ними хоть какое-то расстояние. Она надеялась, что это несколько успокоит ее нервы.

— Вот я и пытаюсь совершенствовать свои знания о вас. Она удивилась, разобрав в его голосе совершенно неожиданные юмористические нотки. Голос его звучал почти как…

«Прекрати! — резко оборвала она свои мысли. — Положение и без того достаточно сложное, не хватает еще приписывать этому человеку качества, которые мне хотелось бы в нем видеть».

— Уходите! — Маргарет постаралась чтобы голос ее прозвучал очень решительно.

Не могла же она на самом деле надеяться, что он спокойно повернется и уйдет? Не могла. Она слишком опытна, чтобы не понять, какой соблазнительной выглядит в мужских глазах в полураздетом виде. Наверное, она просто старается заставить его заплатить ей побольше за возможность овладеть ею. Глаза его сузились — он вспомнил, как Роксана, надув губки, сказала, что, если он и в самом деле любит ее, то должен подарить ей бриллиантовое ожерелье, такое же, как было на леди Джерси на устроенном ими балу.

И его желание ласкать ее было таким пылким, что он тут же согласился на ее требования. При воспоминании об этом его пронзило отвращение к себе самому. В те времена он был доверчивым дураком; но теперь он стал старше и бесконечно опытнее в том, что касается женщин. Маргарет получит то, что он захочет ей дать, и даст ему то, что он хочет и когда захочет.

Маргарет заметила, как сузились у него глаза, и ее охватило ощущение непоправимого краха. Он не намерен слушать ее. Страх охватил ее, и она задрожала.

— Нет! — задохнулась она. — Я не хочу!

Филипп не обращал на нее внимания. Схватившись за лиф ее платья, он потянул его книзу, вырвав у нее из рук. Он даже не услышал звука, с которым разорвалась тонкая ткань. Он видел только Маргарет. Видел, как блеснули, точно старая слоновая кость, ее обнаженные груди, освещенные светом свечей.

Уставившись на темно-розовые соски, он с трудом перевел дыхание. Она была так хороша, так необычайно хороша — и вся в его власти. Он мог делать с ней что угодно.

Филипп глубоко вздохнул, чувствуя, как тело его стало почти до боли жестким. Он так хотел ее — хотел с первого же мгновения, как увидел, — и вот теперь он овладеет ею.

Он протянул руки, обхватил ее грудь, очарованно глядя, как съежился сосок. Он провел пальцем по ее груди, ощутив, как отчаянно бьется у нее сердце. Как бы она ни демонстрировала нежелание, она была так же возбуждена, как и он. Разумеется, она опытна настолько, чтобы понимать, какое наслаждение дают ласки. Мысль не принесла ему удовлетворения, и он сглотнул, ощутив привкус ярости при мысли о всех тех мужчинах, которые снабдили ее этим знанием.

Филипп притянул ее к себе, ощутив мгновенное удовольствие, когда она оказалась прижатой к нему. Он закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на своих ощущениях.

Маргарет ахнула, осознав, что пояс у него развязался и халат распахнулся. Ее нагие груди терлись о его грудь, отчего по всему ее телу пробегала дрожь. Не стоило позволять ему этого. Она отчаянно пыталась собраться с мыслями. Нужно как-то остановить его, но как?

Мысли ее окончательно смешались, когда его рука обвила ее гибкую талию и еще крепче прижала к себе. Маргарет изумилась, ощутив у своих бедер что-то твердое и очень горячее.

В панике она попыталась отодвинуться от него, но он только еще крепче прижал ее к себе, так что теперь казалось, что она стала его частью.

Маргарет глубже втянула воздух, и слабый запах сандала, казавшийся неотделимым от него, заструился ей в легкие удушающим потоком.

Этот его таинственный запах превратил все ее страхи в единый яркий пламень желания, необъяснимого и неожиданного.

Веки ее становились все тяжелее, и нужно было прилагать усилия, чтобы не дать им опуститься. Но еще тревожнее было то, что ей все труднее было помнить, почему она должна это» делать. Маргарет удивленно рванулась, когда его руки скользнули вниз и обхватили ее голые ягодицы. Ей показалось, что его пальцы прожигают ей кожу, когда он еще крепче прижал ее к себе. Она содрогнулась, потому что почувствовала что-то доселе неведомое. Могло ли это ощущение быть хорошим? Все подруги ее матери были единодушны в своем отвращении к тому, что происходит в супружеской постели. Но ведь это не супружеская постель. Мысль эта несколько обескуражила ее. Ведь именно этим мужчина, должно быть, занимается с любовницей.

Неужели она ведет себя так распущенно потому, что она , незаконнорожденная? Эта отвратительная мысль взорвалась у нее в голове, точно осколки вдребезги разбитого стекла.

Она попробовала справиться с нарастающим чувством растерянности, когда он взял ее на руки. Но времени у нее уже не было. Филипп отшвырнул с дороги платье и бросил ее на кровать.

Маргарет приземлилась на толстый матрас, и дыхание со свистом вылетело из ее груди; прежде чем она успела отодвинуться в сторону, Филипп уже оказался рядом. Его тяжелое тело пригвоздило ее к кровати. Она отчаянно извивалась в тщетной попытке спастись. Но все ее сопротивление, казалось, приводило только к тому, что она все больше ощущала его.

— Прекратите! — Щеку ее омыло жаркое, пахнущее бренди дыхание Филиппа.

Маргарет попыталась не обращать внимания ни на него, ни на странное требовательное ощущение, нарастающее в ней. Но когда он внезапно завладел ее губами, это стало уже невозможным.

Она ощутила вкус бренди, которое он, наверное, пил до того, как вошел в ее комнату. Но вкус этот отличался от того бренди, которое она когда-либо пила. Вкус этот походил на страсть, на наслаждение, на Филиппа, на…

Сдавленный стон вырвался у нее, потому что язык его проник ей в рот. От его движений по ее коже побежали мурашки. Ей было жарко. Она была сбита с толку, как если бы…

Задыхаясь, он принялся теребить ее губы, сначала слегка покусывая их, а потом проводя по ним кончиком языка.

Глубоко в ней что-то задрожало, когда Филипп обхватил ладонью ее обнаженную ГРУДЬ. Странное, настойчивое ощущение усиливалось, превращаясь в силу, на которую нельзя не обращать внимания. Инстинктивно она изогнулась, прижимаясь к его руке, в бессознательном стремлении усилить восхитительное ощущение.

— Вам нравится? — Голое Филиппа звучал почти самодовольно, но ей было все равно. Сейчас ей было все равно, лишь бы он не останавливался. Тело ее охватила неуправляемая дрожь, когда губы его оказались там же, где только что была рука, и он заключил ее тугой сосок в теплую пещеру своего рта.

— Филипп! — Она потрясенно задохнулась.

Маргарет обхватила его голову, чтобы оттолкнуть от себя, но ее обессилило ощущение его губ, ласкающих ее грудь. В глубине ее лона началось пульсирующее содрогание, отчего она пришла в неистовство. Она крепче вжимала пальцы в его голову и приближала его к себе еще больше, упиваясь ощущениями, о существовании которых и не подозревала.

Смутно осознала она, что его колено проскользнуло между ее бедер и раздвинуло их.

Первое ощущение беспокойства, возникшего на границе ее сильнейшего наслаждения, появилось, когда она почувствовала странность его горячей мужественности, трущейся о ее бедра с внутренней стороны. Беспокойство это резко перешло в панику, потому что Филипп внезапно бросился вперед и ворвался в нее.

— Нет! — задохнулась Маргарет; она извивалась, пытаясь освободиться. — Прошу вас, не надо! — Она толкала его в грудь, но с таким же успехом можно было пытаться оттолкнуть стену. Он, кажется, даже не заметил этого. Глаза его были странно пусты, словно он смотрел внутрь себя, на что-то невидимое.

Чтобы не закричать, Маргарет прикусила губу, но глухой стон вырвался из ее крепко стиснутых зубов, потому что он проникал все глубже и глубже. Наконец он обмяк на ней, издав звук, принятый ею за крик наслаждения.

Она не понимала, как мог он находить удовольствие в том, что только что сделал, тогда как для нее это было просто болезненно. Смысла в этом не было никакого. Единственное, что в конце концов обретало смысл, — так это завуалированные намеки подруг ее матери насчет ужасов супружеского ложа. Но в одном они ошибались. В ее супружестве не может быть таких преимуществ, ради которых стоило бы терпеть эту боль мочь за ночью до конца дней своих. Слава Богу, ей этого делать не придется. Эта мысль придала ей твердости. Как только Филипп проведет свой законопроект, она сможет вернуться в Париж, к Джорджу, к своей обычной жизни.

К счастью, Филипп скатился с нее, и она инстинктивно свернулась клубочком, словно это могло ее защитить.

Филипп покачал головой, словно пытаясь привести в порядок свои чувства, слишком опьяненный наслаждением, чтобы быть способным думать. Он смотрел на Маргарет в полной растерянности. Что же, черт побери, происходит? Взгляд его упал на пятно на белой простыне. Как могла она оказаться девственницей? Это совершенная бессмыслица. Она ведь жила с этим старым развратником! Если она не была его содержанкой, какие же тогда отношения их связывают?

Он поднялся с кровати и стоял, глядя на скорчившуюся фигурку; чувство вины и растерянность смешивались с удовольствием, которое он только что получил от ее тела. Сердитый румянец пылал на его худых щеках. Если бы он знал, он был бы осторожнее.

— Почему вы мне не сказали? — Вопрос выразил его растерянность.

Маргарет вздрогнула, уловив недовольные нотки в его голосе. Она понятия не имела, о чем речь. Что следовало ей сказать, чтобы остановить его? Воззвать к его натуре, хорошей в своей основе? Мысль эта показалась ей настолько несусветной, что она усмехнулась и тут же прижала к губам ладонь, пытаясь удержать смех. У нее было пугающее ощущение, что, начни она смеяться, уже никогда не сможет остановиться.

— Черт побери, женщина! — Филипп прикоснулся к ее плечу, но она отпрянула. Он отдернул руку, словно ее шелковистая кожа обожгла его, и направился — как был обнаженным — в свою спальню. Сильно хлопнув дверью, он хоть этим дал выход своей растерянности, а потом опустился в кресло, стоявшее у камина. Уставившись на искорки в камине, Филипп попытался разобраться в том, что произошло.

Он ласкал свою жену и обнаружил, что она девственна. Это казалось невозможным, но нельзя же усомниться в том, что очевидно. Маргарет не была любовницей Гилроя. И вообще ничьей любовницей она не была.

Несмотря на свое смятение, он сознавал, что чувствует глубокое удовлетворение от этого факта, хотя и понимал, что в действительности это мало что меняет. Пусть пока у Маргарет еще не было любовной связи, это не значит, что она не заведет любовника при первой же представившейся возможности.

Воспоминание о любовных подвигах Роксаны вспыхнуло в его голове, как костер. В первый же месяц их супружества она завела первую интрижку. Маргарет станет такой же.

Он схватил наполовину пустой графин с бренди со стола, стоявшего рядом с кроватью, плеснул в стакан и выпил жгучий напиток одним глотком. «Чего не излечить, то придется выносить», — напомнил он себе одну из самых любимых поговорок его няни. Но и теперь поговорка эта утешила его не больше, чем в те времена.

— В этом платье, миледи, вы прямо конфетка, — сказала Дейзи. — Синее вам очень идет.

— Спасибо. — Маргарет удалось улыбнуться молоденькой горничной. Это стоило ей больших усилий. Она была сбита с толку, неуверенна. И ей было очень больно.

— Будут еще какие-нибудь приказания, миледи?

— Нет, спасибо. Можете идти.

Маргарет посмотрела, как за Дейзи закрылась дверь в коридор, и взгляд ее переместился на дверь, за которой вчера ночью исчез Филипп. Нельзя сказать, что его отсутствие принесло ей покой. Остаток ночи она провела, ворочаясь в кровати, снова и снова мысленно проигрывая эту сокрушительную встречу. Измученная, она наконец уже на рассвете погрузилась в сон. Но только для того, чтобы проснуться спустя несколько часов с головной болью, в ужасе при мысли, что ей придется увидеться с Филиппом.

Маргарет вспомнила, как поначалу отвечала на его поцелуи, и лицо ее вспыхнуло. Он, вероятно, решил, что она отвечает ему потому, что она безнравственная женщина.

Но какое имеет значение, что подумал Филипп? Она попыталась собраться с духом. Ему-то, конечно же, нет дела до того, что думает она. Маргарет сильно сомневалась, видит ли он вообще в ней живого, чувствующего человека. И нечего ей беспокоиться о том, как встретятся они сегодня утром. Он наверняка не думал ни о ней, ни о том, что произошло, ни минуты после того, как вышел из ее комнаты.

Быстрая искра пробежала по ее телу при воспоминании о его обнаженной груди и длинных ногах, когда он стремительно уходил.

«Прекрати! — приказала себе Маргарет, искренне напуганная направлением, которое приняли ее мысли. — Порядочные женщины даже не знают, как выглядит обнаженный мужчина, не говоря уже о том, чтобы задерживаться на таких воспоминаниях. Впрочем, я незаконнорожденная. И по мнению большей части общества, меня нельзя считать порядочной».

Она вздрогнула, вспомнив трактат одного испанского епископа, который прочла когда-то, оправдывающий жестокое отношение общества к незаконным детям тем, что они не способны к нравственному поведению.

В то время она отвергла эту мысль как проявление церковного лицемерия, но теперь была не так уж в этом убеждена. Твердая уверенность в том, что нехорошо позволять Филиппу ласкать себя, была похоронена под вспышкой неожиданного чувства, которое он так легко пробудил в ней.

«Сейчас не время волноваться по этому поводу, — сказала себе Маргарет, выходя из спальни. — Сейчас нужно сойти вниз и попробовать сделать вид, будто этой ночи вообще никогда не было. Может статься, боги улыбнутся мне и окажется, что Филипп уже ушел и встреча откладывается до вечера»,

Торопливо спускаясь по парадной лестнице, Маргарет услышала какой-то странный звук, доносящийся от затейливо украшенного столика у входа. Из любопытства она заглянула под столик и обнаружила там скорчившуюся Аннабел. Личико ребенка было в пыли, а одна из многочисленных оборочек, украшающих спереди ее платье из бледно-розового шелка, оторвалась. — Доброе утро. — Маргарет приветливо улыбнулась девочке.

— Уходите! — зашипела Аннабел. — Уходите, или… я вас убью!

— Правда? — Маргарет подавила улыбку, зная, что Аннабел не понравится, что над ней смеются. — Каким же образом?

— Каким образом? — неуверенно повторила Аннабел.

— Да, как вы собираетесь убить меня? Можно было бы застрелить, но я знаю, что прицелиться из ружья очень трудно. Вдруг вы только раните меня — и где вы тогда окажетесь?

Аннабел внимательно смотрела на Маргарет, явно обескураженная неожиданным поворотом, который принял их разговор.

— Можно меня заколоть, но будет много шума. Я, наверное, запачкаю кровью ковры вашего отца, а ему это не понравится.

— Не понравится, — пробормотала Аннабел.

— Значит, удар ножом можно исключить. А чтобы задушить меня, у вас вряд ли хватит сил. — Маргарет сделала вид, будто обдумывает вопрос. — Пожалуй, остается только яд, а у яда есть своя история. Яды очень любила Лукреция Борджиа. Говорят, что она избавилась от многих сотен своих врагов при помощи яда.

— Правда? — Вид у Аннабел был заинтересованный. — А вы ее знаете?

— Только по рассказам. Она умерла несколько столетий назад.

— А-а-а. — Аннабел тут же пришла в уныние, но быстро оправилась. — А где я возьму яд?

— Не знаю точно. Наверное, в лавке у аптекаря, но у него может возникнуть подозрение, если вы попросите такой сильный яд, каким можно убить человека.

Голубые глаза задумчиво сузились.

— Я могу послать туда горничную из детской. Маргарет выразительно затрясла головой.

— Ни в коем случае не следует вовлекать третье лицо. Вас всю жизнь будут шантажировать.

— Ну и пусть шантажируют. Лишь бы убить вас, — уверенно возразила Аннабел.

— Хватит! — Разъяренный голос Филиппа прозвучал неожиданно и для Маргарет, и для Аннабел. — Сейчас же просите прощения!

— Не буду! — закричала Аннабел. — Я ее ненавижу! — Обогнув отца, она с трудом взбежала по парадной лестнице. Наверху она обернулась и крикнула: — Вас я тоже ненавижу! — А потом умчалась по коридору.

Маргарет, которая заметила блеснувшую на худеньком личике девочки слезу, чувствовала к ней только жалость.

— Я намерен отослать ее в деревню, и она останется там до тех пор, пока не научится себя вести, чтобы ее было видно, но не слышно.

— Весьма угнетающая философия детского воспитания, сказала Маргарет. Филипп удивленно посмотрел на нее.

— Как вы можете защищать ее после того, что она вам наговорила?

— Я достаточно здравомыслящий человек, чтобы не принимать всерьез то, что говорит ребенок в этом возрасте.

Маргарет последовала за Филиппом в столовую и опустилась на стул, торопливо отодвинутый для нее лакеем.

— Это все. — Филипп отпустил лакея, когда тот поставил перед Маргарет тарелку с едой, которую ей совсем не хотелось есть.

Все, что могла сделать и не сделала Маргарет, — попросить лакея остаться. Пока он находился в столовой, Филипг не мог заговорить ни о чем личном, а главное, о том, что произошло вчера ночью. Она не поднимала взгляда от тарелки, посреди которой лежало вареное яйцо, похожее на глаз, выбитый из глазницы.

У нее гора с плеч свалилась, когда Филипп заговорил не о том, как она отзывалась на его ласки.

— Утро я проведу в палате лордов. Когда придет Хендрикс…

— Я не хочу его видеть. — Маргарет инстинктивно запротестовала, вспомнив откровения Хендрикса о том, что он был главным организатором ухода ее отца от них с матерью.

— Я не спрашиваю у вас, чего вы хотите, госпожа супруга. Вас наняли, чтобы вы играли роль, и если вы думаете, что прошедшая ночь изменила мой взгляд на вас…

— Я не думаю. Я просто… — Маргарет запнулась и замолчала, поняв, что вряд ли сумеет сказать Филиппу правду. А для того чтобы соврать правдоподобно в этот момент, она была чересчур взволнована.

— Значит, вы будете делать то, что вам скажут.

— Да, Филипп. — Хорошо. — Он встал. — Поскольку мы договорились, я пошел. — И он посмотрел на ее склоненную голову. Она ничего больше не сказала, и он вышел. У нее было пятнадцать минут, чтобы спокойно выпить кофе, затем в дверях появился Комптон.

— Прибыл лорд Хендрикс, миледи. Он в гостиной. Маргарет погасила в себе невольно вспыхнувшее недовольство. Она не видела никакого способа отказаться от прогулки по Лондону, на которую согласилась вчера вечером. Иначе Филипп разозлится — а этого нужно избегать во что бы то ни стало.

— Благодарю вас, Комптон. Маргарет медленно встала, ужасаясь тому, что ей предстоит.

Глава 9

— Добрый день, миледи, лорд Хендрикс. — Комптон открыл дверь перед ними, когда они вернулись с прогулки по городу.

— Добрый день. — Маргарет произнесла эти вежливые слова, хотя не видела в этом дне ничего хорошего. Она была совершенно измучена усилиями, которые потребовалось приложить, чтобы держаться с Хендриксом как обычно.

— Вы выпьете чаю, папа? — через силу предложила Маргарет.

— Нет, дорогая. Я договорился провести остаток дня с несколькими старыми друзьями, которых знал еще тогда, когда вел активную жизнь в парламентских кругах. Я надеюсь убедить их оказать поддержку законопроекту Чедвика. Мне бы хотелось, дорогая, чтобы вы пообещали мне одну вещь, — продолжал старик. — После того как вы выпьете чаю, прощу вас, отдохните. Вы были заняты весь день. Вы еще не привыкли к чудовищному ритму жизни во время сезонов.

— Хорошо, — ответила Маргарет, готовая обещать Хендриксу что угодно, лишь бы избавиться от него. Ей нужно время. Время, чтобы перестать негодовать на то, что он сделал. Хендрикс неловко поцеловал ее в щеку, повернулся и вышел. Избавившись на несколько минут от необходимости играть роль, Маргарет почувствовала, как плечи ее опустились с облегчением. Разве только… Она немного напряглась, вспомнив о Филиппе. Он сказал, что намеревается провести день в Уайтхолле, но если он передумал и вернулся домой раньше…

В голове у нее застучало при мысли о том, что она увидит его, помня, что произошло между ними вчера ночью, — хотя сам он ни слова не сказал об этом утром. Может быть, потому, что, по его представлениям, и говорить-то не о чем. Для Филиппа эта ночь, вероятно, ничем не отличалась от тех многочисленных ночей, что он провел с разными женщинами. Маргарет нахмурилась, подумав, что она всего лишь одна из длинной вереницы безымянных женщин, согревавших его постель.

— Что-нибудь случилось, миледи? Маргарет вздрогнула, услышав голос Комптона. Она совсем забыла о его присутствии.

— Нет! Нет, — сбавила она тон. — А что, граф дома?

— Нет, миледи. Вот леди Арбетнот дома. «Чудно, — подумала Маргарет. — Именно этого не хватает моим истерзанным нервам. Чтобы меня заговорили до смерти».

— И еще вам пришло письмо.

Письмо? — Внезапно Маргарет охватили дурные предчувствия. Неужели Джордж написал ей?

— Где оно?

Комптон посмотрел куда-то поверх правого плеча Маргарет и сказал:

— Его взяла миссис Арбетнот. Она в маленькой гостиной. С какой стати Эстелла забрала письмо, адресованное ей, Маргарет? Отдав поджидающему лакею свою ротонду и шляпку Маргарет направилась в маленькую гостиную узнать, в чем дело.

— Ах, дорогая Маргарет, вот и вы! — Эстелла пригладила гроздь завитушек, которые, казалось, приняли твердое решение оторваться от ее прически. — А ваш дорогой батюшка с вами?

— Нет. Комптон сказал, что вы взяли письмо, адресованное мне?

— Ах! Как вам не терпится прочитать его! — Эстелла лукаво улыбнулась. — А Филиппу известно, что вы получаете письма из Франции?

Джордж! Так и есть! Ее охватила радость, смешанная с тревогой. Что могло с ним случиться, чтобы заставить потратить часть своих небольших денег на пересылку письма?

— И что при мысли об этом вас охватывает оцепенение? — Голос Эстеллы стал резче.

Маргарет изучала пухлое лицо Эстеллы, размышляя, боится та или надеется, что письмо предвещает скандал. «На-эрное, надеется, — решила Маргарет. — Эстелла принадлежит тому обществу, которое питается сплетнями и ссорами». Не обратив внимания на вопрос, Маргарет протянула руку:

— Письмо. Разочарованно фыркнув, Эстелла порылась в груде приглашений, лежащих на столике возле дивана, извлекла оттуда помятое письмо, помедлила, чтобы рассмотреть почерк, а потом протянула его Маргарет.

Та едва удержалась, чтобы не вырвать его из пухлых пальцев Эстеллы. Получив свое драгоценное письмо, она поспешно вышла из гостиной. Обретя не очень-то надежное убежище в своей спальне, она сломала зеленоватую печать и развернула единственный листочек. Взгляд ее скользнул в низ страницы, на подпись. От Джорджа! Поднеся тонкий листок к свету, она принялась с трудом разбирать его чудовищный почерк. «Милый Джордж, — подумала она, — у него даже почерк, и тот недисциплинированный».

Напряжение отпустило ее, когда она разобрала эти каракули. Джордж, кажется, не только здоров, но и счастлив. Он бессвязно рассказывал о стряпне кухарки и распространялся о доверчивом главном садовнике, у которого выиграл десять франков в карты. Часть из них, сообщал Джордж, он потратил на пересылку письма.

Маргарет грустно покачала головой. Джордж неисправим. При виде карточной колоды он полностью забыл о том, чему его должны были бы научить недавние события.

Она устало опустилась на кровать и прислонилась к горке взбитых подушек. И тут же ее обдало запахом сандала, который еще не успел выветриться из постели.

Филипп! Внутри у нее все нервно сжалось, она резко выпрямилась, и отчетливые воспоминания о том, что произошло вчера ночью здесь, на этой кровати, затопили ее — его тяжелое тело вдавившее ее в мягкий матрас, пьянящее наслаждение, вызванное его ласками, внезапная боль, разрушившая это наслаждение.

Впервые подумав о том, что будет дальше, она поежилась. Захочет ли Филипп проделать все это еще раз или одного раза с него достаточно? А если ему захочется повторения, что ей делать?

Слишком взволнованная, чтобы усидеть на месте, она вскочила и подошла к окну. «Тебе нужно подумать, — сказала она себе, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Пока что все, чем ты занималась, — это сопротивление. Теперь тебе нужно составить план».

Маргарет отошла от окна и опустилась в кресло, слегка поерзав, чтобы устроиться поудобнее на жестком сиденье. Бесполезно. Удобство и это кресло не имели между собой ничего общего. Она задумчиво потрогала нижнюю губу, пытаясь объективно оценить положение, в котором оказалась. У Джорджа, по крайней мере на данный момент, все в порядке, стало быть, о нем нечего беспокоиться.

Но это не снимало проблему отношений с Филиппом. Ее взгляд инстинктивно скользнул на кровать, и она содрогнулась. Нет! С Филиппом нельзя «иметь отношений». Филиппа нужно выдержать, как выдерживают натиск стихий. Лучше всего постараться как можно реже попадаться ему на глаза. И еще приложить все усилия к. тому, чтобы его законопроект как можно быстрее был принят. Тогда она сможет вернуться к Джорджу.

А чтобы помочь ему провести законопроект, ей следует побольше времени проводить в обществе Хендрикса, даже если ей этого не хочется.

Маргарет вздохнула. Несмотря на свои богатство и власть, бедный Хендрикс — такая же жертва Филиппа, как и она сама. И если она действительно хочет отплатить за ту неблаговидную роль, которую Хендрикс сыграл в поведении ее отца, то это произойдет, когда старик узнает, что его любимая дочь на самом деле умерла.

Эта мысль не принесла ей ни малейшего удовлетворения.

Может быть, оттого, что Хендрикс погубил ее мать, сам того не зная. Действительно, судя по тому, что он рассказал ей вчера вечером, не похоже, чтобы он знал о существовании ее и ее матери. Вряд ли отец сообщил Хендриксу что-либо такое, что могло бы повредить ему и помешать унаследовать большое состояние.

Нет, ответственность за то, что случилось с ее матерью, полностью лежит на бароне Мейнуаринге. Она должна найти способ заставить его заплатить за свое предательство, но какой? Маргарет скосила глаза на мебель, покрашенную в цвет грязи, и попыталась прибегнуть к греческим принципам логики.

Нужно подумать, что может ценить Мейнуаринг. Деньги мгновенно пришли ей на ум и были так же мгновенно отброшены. Она ничего не может сделать, чтобы подвергнуть опасности его состояние.

Что еще ценит Мейнуаринг? Она вспомнила, как звучал его голос, когда он представлял ей вчера вечером свою дочь. Кажется, он души в ней не чает. Нельзя ли отомстить, использовав его дочь? Дочь, которая заняла ее место?

Размышления Маргарет были прерваны неожиданным топотом бегущих по коридору ног. После чего сразу же послышался голос Эстеллы, призывающий Аннабел остановиться. Маргарет вздохнула. Бедная Аннабел, еще одно осложнение этой и без того достаточно сложной ситуации. Ребенок должен весело играть со своими игрушками, а не тревожиться о том, что новая мачеха сделает его жизнь несчастной. И у девочки .должен быть нежно любящий отец. Почему же все не так?

Неужели Филипп обвиняет ребенка в том, что он жив, его Роксана умерла? Маргарет задумчиво нахмурилась. Пусть это кажется притянутым за уши, но и Эстелла, и Хендрщ рассказывали ей, как Филипп был опьянен несравненно; Роксаной. Эмоциональные эксцессы редко имеют что-нибудь общее с логикой. — Аннабел, предупреждаю — если вы не будете вести себя как следует, я вас высеку! — Сердитый голос Эстеллы четко Доносился сквозь закрытую дверь спальни. Маргарет раздраженно сжала губы. Розгами не заставим ребенка вести себя хорошо. Аннабел нужно успокаивать направлять, а в этом доме, судя по всему, нет никого, кто хотел бы этим заняться.

Маргарет прислушалась к шагам Эстеллы, которая прошла мимо ее двери и направилась к парадной лестнице. «Ты в состоянии сделать это, — подбодрила себя Mapгарет. — Пусть тобой руководит чувство вины, а не любовь, все равно твоя помощь принесет пользу Аннабел». Маргарет осторожно открыла дверь своей комнаты и убедилась, что Эстелла на самом деле ушла. В коридоре было пусто, и Маргарет легко взбежала по задней лестнице, веду щей в детскую. Осторожно сунув голову в приоткрытую дверь, Маргара заглянула в комнату. Аннабел сидела на полу в центре комнаты, колотя головой очень дорогой куклы по толстому обюссонскому ковру. Детская была настолько роскошна, что производила угнетающее впечатление. Какие бы чувства ни питал Филипп к девочке, очевидно, что денег для нее он не жалел.

Не зная, что сказать, Маргарет решила подождать подсказки от Аннабел. Войдя в детскую, она села на розовое плюшевое кресло, которое оказалось куда более удобным, чем мебель в ее спальне. Кроме Аннабел, в комнате никого не было. «А где же гувернантка?» — подумала Маргарет, вспомнив, что гувернантку ей так и не представили.

— Уходите! — Глаза Аннабел гневно сверкнули.

— Почему же? Девочка заморгала, словно этот вопрос поразил ее.

— Потому что, если вы не уйдете, я разобью куклину голову. Маргарет пожала плечами.

— Это ваша кукла, а не моя. Мне все равно, разобьете вы ее или нет.

— А бабушке не все равно.

— Я вам не бабушка.

— Но и не мама! — крикнула Аннабел.

— Разумеется, нет, — быстро согласилась Маргарет, размышляя, насколько поведение Аннабел вызвано страхом, а насколько является результатом ужасающего потакания Эстеллы.

— Мою маму звали Роксана, и она была красивая! — Аннабел швыряла в Маргарет слова, словно ножи. Маргарет кивнула.

— Бриллиант чистейшей воды. Все так говорят. Воинственное выражение на лице Аннабел несколько смягчилось, когда Маргарет с готовностью согласилась с ней.

— Я не похожа на маму.

Это сухое замечание задело чувствительное сердце Маргарет.

— Вы скорее похожи на папу.

— Если я похожа на папу, почему он меня не любит? — Этот вопрос застал Маргарет врасплох. — Бабушка говорит, что он ничего не может с собой поделать. — Внезапно Аннабел швырнула куклу на кровать; упав, кукла превратилась в жалкую груду шелковых тряпок. — Ну и пусть. Я его не люблю. И вы меня не любите.

— Вы не дали мне для этого никакого повода.

— Что?

— Обычно люди вас любят или не любят, чувствуя, как вы к ним относитесь. Вы ничуть не скрывали, что невзлюбили меня, так почему же вы ждете, что я стану отвечать вам добром на зло?

— Потому что я — леди Аннабел. — На какой-то миг ее интонации своей надменностью удивительно напомнили отцовские. — Мой папа — граф, и у него страшно много денег.

— А я замужем за графом — за этим же графом, — но, кажется, это не вызывает у вас любви ко мне. Аннабел презрительно фыркнула.

— Это совсем другое дело.

— Вероятно. Скажите, ваша гувернантка сейчас внизу?

— У меня нет гувернантки. Она ушла. Она сказала, что я совершенно неуправляемая, — сообщила Аннабел с гордостью.

— Как это грустно для вас.

— Что?

— Приходится мириться с целой свитой гувернанток.

— Свитой? Как у короля, да? Вы говорите совсем не так, как бабушка.

— Вероятно, ваша бабушка в отличие от меня не обладает преимуществом, которое дает образование.

— Бабушка говорит, что мне не нужно быть образованной, чтобы подцепить мужа. Что я найду хорошего мужа, потому что у меня есть титул и приданое.

— В человеке, который женится ради денег и общественного положения жены, не может быть ничего хорошего!

— Бабушка говорит…

— А что говорите вы?

Аннабел уставилась на Маргарет, словно та заговорила на иностранном языке.

— У вас есть титул, а ведь титулы изначально давались тем, кто каким-то образом выделился из общей массы. Такие люди были вожаками, они не повторяли то, что говорят другие. У вожаков есть собственное мнение.

Аннабел выпятила нижнюю губку и сверкнула глазами.

— Мне незачем думать. У меня есть деньги. Куча денег.

На мгновение Маргарет ощутила прилив сочувствия к Эстелле, которая грозилась выпороть Аннабел. Впрочем, чего же можно было ожидать? Чтобы Аннабел вдруг поняла здравый смысл ее слов и превратилась в образцового ребенка? А что такое образцовый ребенок? Маргарет словно услышала отзвук сердитого голоса ее старой няни, говорящей, что, если она не исправится, ей уготована дорога в ад.

— Уходите отсюда! — потребовала Аннабел.

— Хорошо. — Маргарет встала, поспешно подавив улыбку при виде удивленного личика Аннабел. — Всего хорошего, леди Аннабел.

Та демонстративно повернулась к Маргарет спиной.

«Ну ладно, — сказала себе Маргарет. — Рим построился не в один день. Может, стоит спросить у Эстеллы, правда ли то, что сказала о гувернантке Аннабел. Если это так, то кто-то Ведь должен о ней позаботиться». И у нее было ощущение, что этим кем-то окажется она.

Из холла послышался раздраженный голос Эстеллы, прервавший течение мыслей Маргарет.

Кажется, Эстелла вспоминает о тифозной лихорадке. Заинтересовавшись, Маргарет поспешно сошла вниз и тут же пожалела о своем любопытстве, обнаружив, кто еще находится в холле.

Филипп! Увидев, с каким презрением смотрит он на свою тещу, Маргарет содрогнулась.

— Маргарет! — Эстелла заметила ее. — Спуститесь сюда и скажите ему. Может, вас он послушается.

«А может быть, завтра настанет второе пришествие и все это уже не будет иметь никакого значения», — подумала Маргарет, собравшись с духом, потому что Филипп перевел взгляд с Эстеллы на нее.

С трудом передвигая ноги, которые внезапно сделались ватными, Маргарет заставила себя сойти вниз.

— Скажите ему, — повторила Эстелла, когда Маргарет Дошла до нижней ступеньки. — Скажите ему, что они не могут остаться.

Они? Маргарет прищурилась, только теперь поняв, что позади Филиппа в тени, отбрасываемой высокими напольными часами, кто-то есть. Она вгляделась пристальнее. Какие-то два человека.

«Интересно, кто эта пара? — подумала она. — Конечно, не из тех, с кем Филипп может быть знаком, не говоря уже о том, чтобы привести их в дом». Женщина была худой, почти истощенной, отчего ее беременность казалась еще более очевидной. Изможденный человек, стоявший рядом с ней, тяжело опирался о костыль. Кожа у него была нездорового сероватого оттенка; возможно, это было вызвано потерей ноги. Маргарет сразу же прониклась сочувствием к этой нелепой паре.

Странную сцену неожиданно прервал едва слышный стон женщины; казалось, она сейчас рухнет на пол. Мужчина в отчаянии хотел поддержать ее, потерял равновесие и упал.

Филипп тоже попытался поддержать женщину, обхватив ее руками.

— Оставьте ее! Может, она заразная! — завопила Эстелла. При мысли о том, что беременность заразна, Маргарет не сумела подавить смешок, рвавшийся из горла.

— Маргарет, сейчас не время для легкомыслия! Она встретилась со взглядом Филиппа и чуть было не хихикнула, заметив в них усмешку. «Неужели ему в голову пришла та же смешная мысль?» — подумала Маргарет, но посчитала свое любопытство неуместным.

— Простите, — сказала она, — вы, конечно, правы. Сейчас время для здравого смысла. — И она поспешила помочь мужчине, который пытался встать на свою единственную ногу. Все его внимание было сосредоточено на бледной молодой женщине.

Интересно, каково это — когда мужчина смотрит на тебя так, словно ты для него единственная надежда на вечное спасение?

Судя по тому, что все ей говорили, именно так смотрел Филипп на несравненную Роксану.

Женщина застонала, и Маргарет быстро отогнала эту мысль.

— Ей нужно отдохнуть, — сказала она. — И ей нужен врач.

— У нас нет денег. — Молодой человек произнес эти слова с таким трудом, будто они душили его.

— Я позабочусь об этом, — сказал Филипп.

— Отнесите ее наверх в… — Маргарет запнулась, вспомнив, что не имеет ни малейшего представления о том, сколько в доме гостевых комнат и где они расположены.

— Нет! — воскликнула Эстелла. — Подумайте об Аннабел!

— Могу я внести предложение, миледи? — проговорил Комптон.

Оглянувшись, Маргарет увидела, что дворецкий стоит в дверях. За ним виднелась чуть ли не вся прислуга, с любопытством смотрящая на необычную сцену.

— Да? — сказала Маргарет.

— Есть несколько свободных комнат в помещении для прислуги. Может быть, молодая пара захочет отдохнуть там?

— Да, миледи, прошу вас. Нам будет удобнее с такими же, как мы, — сказал молодой человек.

— Ну-ка, в чем дело? — Голос домоправительницы перекрыл приглушенную болтовню слуг. — Ступайте работать, все до одного! — шикнула на них миссис Смит. — Да это Нед Уокинс! — воскликнула она, повернувшись к молодому человеку. — Что. это с тобой случилось, малый? И кто та, которую держит его светлость?

— Жена, — пробормотал он. — А что же до того, что случилось со мной, — я калека. Теперь ни на что не гожусь.

— Комптон, — обратилась к дворецкому Маргарет, — пожалуйста, покажите Неду, где они смогут остановиться, и пошлите кого-нибудь за врачом.

— Конечно, миледи. — И Комптон вошел в зеленую дверь; за ним Филипп нес на руках Лорейн, а дальше ковылял Нед.

— Миссис Смит, — Маргарет остановила домоправительницу, когда та хотела уйти следом за ними, — вы знаете этого человека?

— Почти всю его жизнь. Я из главного поместья его светлости, что в Кенте, вот я и знаю практически всех местных жителей. Мать Неда и я — мы дружили в девушках. — Она покачала головой. — Нед всегда был сорвиголова. Все было ему не по нраву, но пришлось пойти в армию и отправиться воевать в чужие страны. И вот что из этого вышло! Калекой стал, да еще полумертвый с голоду.

— А Чедвик притащил его в дом, и кто знает, какую заразу вместе с ним! — сказала Эстелла.

— Спасибо, миссис Смит, — поспешно проговорила Маргарет, поняв по выражению лица домоправительницы, что та рискнет своим местом, но сообщит Эстелле, как она относится к мысли о том, что сын ее подруги может занести в дом заразу.

— Это ваша вина! — Эстелла даже не стала дожидаться, пока за миссис Смит закроется дверь, а тут же принялась кричать на Маргарет.

— Мы все призваны помогать тем, кому не так повезло, как нам, — возразила Маргарет.

— Кем это призваны? — Эстелла прошла следом за ней в гостиную.

— Господом. — Маргарет опустилась на диван, обитый тканью цвета нильской воды — в зеленую и желтую полоску, и налила себе чашку почти остывшего чая из полупустого чайника, стоявшего на столике.

— Господь не имел в виду, что мы обязаны тащить в дом весь лондонский сброд, — сказала Эстелла. — Он имел в виду, что мы должны немного подавать тем, кому не повезло.

«А я держу пари на крупную сумму, что Эстелла не делает и этого», — подумала Маргарет.

— А тут еще бедняжка Аннабел! — продолжала Эстелла.

— Кстати, об Аннабел. Я хотела спросить у вас. У нее есть гувернантка?

— Нет, — Перемена темы разговора, кажется, выбила Эстеллу из колеи.

— А вы уже пригласили новую гувернантку для беседы? Эстелла пожала плечами.

— Малый сезон скоро кончится, так чего же об этом думать? Все равно толку не будет. У Аннабел нет склонности к занятиям, так же как и у моей дорогой Роксаны. Да и какое это имеет значение? Посмотрите, какую прекрасную партию она сделала.

«На это просто нечего ответить, — сказала себе Маргарет. — Цель существования каждой девушки в светском обществе — сделать хорошую партию. И не только в светском обществе. Самым заветным желанием моей матери было увидеть меня замужем».

— Сегодня вечером меня не будет. — Неожиданное сообщение Филиппа, появившегося в дверях, заставило Маргарет вздрогнуть.

— Не входите сюда! Вы несли эту женщину! — взвизгнула Эстелла.

— Сударыня, если вы боитесь, что мой дом для вас небезопасен, буду весьма рад вызвать карету и отправить вас в Кент.

Маргарет Опустила глаза к своей чашке, будучи не в силах скрыть улыбку. Кажется, Филипп нашел самое уязвимое место Эстеллы.

— В Кент? — Эстелла поднесла руку к груди, словно защищаясь от удара. — Ах, Филипп! — Эстелла попыталась рассмеяться, но смех ее звучал фальшиво. — Я забочусь об Аннабел не меньше, чем о себе. И о Маргарет, — торопливо добавила она, поняв, что Аннабел могут отослать вместе с ней.

— Как хотите, — сказал Филипп равнодушно, словно ему наскучила вся эта сцена. — Если передумаете, дайте мне знать. И, не сказав больше ни слова, он повернулся и ушел.

— Подумать только! — Эстелла принялась энергично обмахиваться батистовым платочком. — Должна сказать, что женитьба, кажется, ничуть не смягчила Чедвика. Вот когда он был женат на моей Роксане, он был самым добродушным человеком на свете.

«А улицы Лондона были вымощены золотом», — подумала Маргарет; она уже почти ненавидела самое имя Роксаны.

— Куда это вы уходите? — вопросила Эстелла, когда Маргарет встала.

— Отдохнуть у себя.

Маргарет собиралась забыться с еще нечитанной книгой Платона, найденной в библиотеке Филиппа, но не смогла сосредоточиться. Мысли ее то и дело возвращались к Филиппу. Она вспоминала, как он склонялся к ней, как его темные глаза горели от страсти, а горячие губы скользили по ее телу. Вспоминала, как ей было страшно и больно, когда он овладел ею, разрушив хрупкую ткань ее наслаждения. Она беспокойно заерзала. Как ни старалась, она не могла выбросить из головы мысли о нем.

Глава 10

Филипп смотрел на ручку из слоновой кости на двери у спальни Маргарет и боролся с желанием повернуть эту ручку, войти и, может быть, увидеть, как она одевается.

Он заставил свою руку опуститься. Он не станет заходить к ней в спальню по меньшей мере еще неделю. Надо установить между ними расстояние, и поскольку в настоящий момент телесное расстояние невозможно, оно должно быть эмоциональным.

Он утратил контроль над собой только потому, что у него давно не было женщины. Теперь же, когда он наконец насладился ее плотью, это желание быстро исчезнет, если только он не станет пестовать его.

Усилием воли, которое было почти физическим, Филипп заставил себя отойти от ее двери и глубоко вздохнул, весьма довольный собой. Всякий раз, когда он откажет своему предательскому телу в желании переспать с ней, его самоуважение будет возрастать.

Внезапный шум, раздавшийся за закрытой дверью, оторвал его от размышлений. Он не хотел, чтобы его застали стоящим у ее двери, даже если у него есть неотложная причина видеть ее. Ему нужно убедиться, что она поняла, каких поступков он ждет от нее сегодня. Если ее предоставить самой себе, она, конечно же, проведет День, бегая по магазинам или сплетничая с другими пустоголовыми светскими дамами.

— Хотя… Филипп нерешительно нахмурился, отступая через их общую гостиную к себе в спальню. Голова у Маргарет не пустая. Время от времени его посещало тревожное ощущение, что она образована лучше, чем он. Мысль эта показалась ему смешной, и он презрительно фыркнул. Быть того не может!

Маргарет тихо прикрыла за собой дверь спальни и тайком оглядела коридор. К счастью, он был пуст. Филиппа не было видно. Она почувствовала, как ее напряженные плечи немного расслабились. Она направилась к лестнице, ведущей к детской, намереваясь взглянуть на Аннабел перед тем, как спуститься к завтраку. Маргарет еще не знала, как можно подружиться с этим ребенком, но здравый смысл подсказывал ей, что для начала неплохо будет приучить Аннабел к своему присутствию.

Филипп услышал, как закрылась дверь спальни Маргарет, и торопливо вышел, надеясь перехватить ее. Но, к его удивлению, на парадной лестнице ее не оказалось. Она поднималась по задней лестнице к детской. Зачем ей понадобилось идти туда?

Глядя, как покачиваются ее бедра под тонкой зеленой тканью утреннего платья, Филипп ощутил знакомое давление в паху. Руки его инстинктивно сжались, когда он вспомнил, как он обхватил эти бедра и приподнял навстречу себе.

На мгновение Филиппа охватило искушение уйти из дома, не повидавшись с ней, но его гордость не позволила ему прибегнуть к столь трусливому выходу из положения. Он в состоянии контролировать свое влечение к Маргарет.

А Маргарет, услышав резкий голос Аннабел, остановилась перед приоткрытой дверью в детскую.

— Не буду! — кричала девочка. — И вы меня не заставите! Подавив вздох, Маргарет вошла. Аннабел стояла посреди огромной кучи игрушек. Маргарет увидела, как девочка подняла ногу и демонстративно ударила по коробке, из которой высыпались яркие детали какой-то игры.

— Не капризничайте, Аннабел, — проговорила Эстелла, сидящая в кресле у камина.

— Хочу — и буду! — завопила Аннабел. — Ненавижу эти игрушки! Это для маленьких! А я не маленькая!

— Этого никак не скажешь, судя по вашим выходкам, — заметила Маргарет. — Доброе утро, Эстелла. — Маргарет кивнула расстроенной даме. — Что у вас происходит?

— Это все она виновата! — Аннабел указала на молоденькую горничную, скрытую дверью в спальню.

— А я думала, что вас зовут Аннабел, — сказала Маргарет.

— Что? — растерялась девочка.

— Я спросила, что происходит, у вашей бабушки, а не у вас. Аннабел бросила на нее сердитый взгляд, но Маргарет не обратила на это внимания и повернулась к Эстелле.

— Во всем виновата эта глупая девица, — указала Эстелла на дрожащую горничную. — Она велела Аннабел одеваться, а та еще не была к этому готова.

Маргарет перевела взгляд с горничной на разъяренную Аннабел и заметила, что на ребенке надета только тонкая ночная рубашка из муслина.

— Если вы до сих пор в ночной рубашке, — сказала Маргарет, — значит, вы больны. Этим можно объяснить, почему вы совершенно потеряли контроль над собой и раскидали все Игрушки. А лучшее место для того, кто болен, — постель.

Маргарет улыбнулась молоденькой горничной; она не могла припомнить, видела ли ее в доме.

— Как вас зовут?

— Энни, мисс, — волнуясь, сказала та. — То есть миледи.

— Энни, мисс Аннабел уже подали завтрак?

— Нет, миледи. Миссис Смит сказала, что я должна помочь мисс Аннабел одеться, а потом подавать завтрак.

— Превосходно. Пожалуйста, спуститесь вниз и скажите кухарке, что леди Аннабел чувствует себя сегодня плохо и что На завтрак ей нужна только жидкая овсяная кашка.

— Терпеть не могу овсяную кашу! — закричала Аннабел.

— Тогда остается надеяться, что ко второму завтраку вам станет лучше, — сказала Маргарет, не зная, правильно ли она поступает и принесет ли это какие-нибудь плоды. Единственное, в чем она была уверена, — так это в том, что следует попытаться научить Аннабел хоть как-то владеть собой. Больше, кажется, здесь никому до этого нет дела и никто не желает этим заниматься.

— Не буду! А вы меня не заставите! — закричала Аннабел на Маргарет.

— Что здесь происходит? — Маргарет была захвачена врасплох неожиданным появлением в дверях Филиппа; все внутри у нее дрогнуло при звуках этого низкого бархатного голоса. — Ну? — Филипп вошел в комнату и оглядел царящий в ней беспорядок. — Кто в этом виноват?

— Эта глупая девица. — Эстелла указала на горничную, которая дрожала так, что Маргарет на другом конце комнаты слышала, как стучат у нее зубы.

«Конечно, обвиняй бедную служанку, — в сердцах подумала Маргарет. — Зачем брать на себя ответственность за результаты своих поступков?»

Филипп с недоверием поднял темные брови.

— Это вы разбросали по комнате вещи? — спросил он у горничной.

Девушка ничего не ответила. Она молча стояла, и ее била дрожь.

— Она заставила меня это сделать, — заявила Аннабел.

— Никто не может заставить вас делать то, чего вы не хотите, — сказал Филипп.

«Ха! — подумала Маргарет. — Вероятно, в мире денег, в котором живет Филипп, это так; нам же - и этой горничной, и мне — зачастую приходится делать то, чего вовсе не хочется. Например, притворяться женой Филиппа».

— Послушайте, Филипп, — начала Эстелла заискивающе, — вам совершенно ни к чему вмешиваться в то, что происходит в детской.

Повернувшись, Филипп посмотрел на нее так, что она замолчала.

— Сударыня, я начинаю сомневаться, что вы способны выполнить ту задачу, которую я перед вами поставил. Несмотря на уверенность, что Эстелла не в состоянии воспитать даже котенка, Маргарет почувствовала, что строгость Филиппа несправедлива. Не может же Эстелла все взять на себя. Филипп — отец Аннабел. Он тоже должен участвовать в воспитании дочери.

— Вы, — обратился он к Энни, — займитесь своими делами. Энни опрометью бросилась вон из комнаты, так ей хотелось убежать.

— А вы, Аннабел, приберите все это. — От холодного голоса Филиппа охватывала дрожь.

— Нет! Никто не может заставить меня делать то, чего я не хочу!

Аннабел ответила отцу его же словами, и Маргарет затаила дыхание, увидев, что руки Филиппа гневно сжались. Не может быть, чтобы он ударил ребенка, не может быть!

К счастью, этого не произошло.

— Если вы не приберете игрушки, их отдадут в приют для подкидышей, где дети сумеют их оценить, — сказал он.

— Вы этого не сделаете! Это мое! — Сделаю, и непременно. — Голос у Филиппа звучал твердо. Настолько твердо, что мог бы разбить кому-нибудь сердце. Эта причудливая мысль поразила Маргарет. Нет, ей-то ничто не грозит. Нужно совсем лишиться ума, чтобы пестовать в себе нежные чувства к Филиппу Морсби. А она вовсе не безмозглое существо, хоть в последнее время и не очень-то пользуется своим здравым смыслом.

Маргарет подавила вздох, глядя на два непреклонных лица. Филиппа следует как-то заставить интересоваться развитием характера Аннабел, пока еще не поздно и пока еще можно его изменить.

Нет, не «заставить», поправила себя молодая женщина, — вряд ли кто-то, кроме всемогущего Господа, может заставить Филиппа Морсби сделать то, чего он не хочет. Но может, его удастся вовлечь в воспитание дочери хитростью? И лучше всего будет вынудить его проводить какое-то время с ребенком. Маргарет быстро проглотила смешок, потому что в голове у нее мелькнула мысль об Аннабел, проталкивающей законопроект Филиппа. Поскольку ввести Аннабел в мир отца явно невозможно, придется ему войти в ее мир.

Маргарет смотрела, как девочка принялась подбирать разбросанные игрушки. Может, ей поиграть вместе с Аннабел в какую-нибудь игру? Игр здесь предостаточно.

— Когда вы закончите, можете выбрать какую-нибудь игру и мы поиграем. — Маргарет постаралась придать своему голосу уверенность, которой сама не чувствовала.

— Поиграем? — Три голоса одновременно повторили ее слова, точно попугаи.

— Неужели это так необычно? — опросила Маргарет.

— Папа со мной не играет, — сказала Аннабел, и губы у Маргарет сжались. Она вспомнила свое собственное детство и полное отсутствие интереса к себе со стороны отца.

— Конечно, Чедвик не играет с ней, — сказала Эстелла. — Что интересного найдет он в детской игре?

Филипп же заметил что-то новое в глазах Маргарет. Хотя он и понимал, что это невозможно, но он прямо-таки видел, как из них вылетают искры. Искры негодования. Он расправил плечи, подсознательно отрицая ее невысказанное осуждение. У нее нет никакого права смотреть на него вот так. Свой долг по отношению к ребенку он выполняет. Он окружает ее всяческой роскошью, которую только можно получить за деньги, он даже мирится с этой дурой Эстеллой, чтобы у ребенка была бабка, заботящаяся о нем.

Эстелла заметила раздражение в глазах Чедвика и решила, что настало время удалиться.

— Я иду завтракать, — объявила она. — Надеюсь вскоре увидеть там вас обоих. — И, не дожидаясь ответа, она поспешно вышла из комнаты. — В какую игру вам хотелось бы поиграть, Аннабел? — опросила Маргарет.

— У меня есть новые шахматы, — ответила Аннабел, бросив на отца сомневающийся взгляд.

— «Шахматы — игра для мужчин, здесь требуется логическое мышление», — процитировал своего оксфордского наставника Филипп.

Маргарет стиснула зубы, чтобы не высказать своего мнения по этому поводу, рассудив, что это один из тех случаев, когда действия воистину говорят громче, чем слова. — Когда вы подберете игрушки, Аннабел, ваш папа сыграет со мной партию, чтобы показать вам, что он имеет в виду.

— Ладно. — Аннабел торопливо побросала игрушки на диван у окна и, достав шахматы, протянула их Маргарет.

— Это бессмысленно, — сказал Филипп.

— Детей лучше всего обучать на примере. — И Маргарет села за маленький столик.

Филипп нетерпеливым жестом вынул карманные часы из жилета и посмотрел, который час.

— У меня всего несколько минут, потом мне нужно ехать в Вестминстер.

Маргарет мягко улыбнулась ему и принялась расставлять шахматные фигуры. Выточенные из яшмы и слоновой кости, они были гораздо красивее всех шахмат, в которые ей приходилось играть.

— Вы хотите играть белыми или черными, Филипп?

— Черными. А вы знаете, как ходят фигуры? Маргарет кивнула с невинным видом.

— О да. Я играю вполне сносно. То есть сносно для женщины.

Филипп нахмурился, выражение ее лица вдруг смутило его. У него возникло беспокойное ощущение, что здесь что-то не так.

Маргарет сделала ход пешкой, и Филипп небрежно сделал встречный ход; внимание его было полностью поглощено едва заметной складочкой между ее бровями. Ему хотелось разгладить эту складочку губами. Покрыть поцелуями это красивое лицо с безупречной кожей. «А потом перейти бы к шее, — размышлял он, бездумно делая ход за ходом. — Прижаться бы губами к жилке, пульсирующей на этой шее, пока…»

— Шах и мат.

— Что? — Филипп оторвался от своих эротических фантазий и посмотрел на доску. Он был потрясен, поняв, что Маргарет права. Она каким-то образом выиграла, и на удивление быстро.

— Это значит, что вы обыграли папу? — Аннабел придвинулась к столику и уставилась на доску. — Но вы ведь взяли у него совсем мало фигур.

— Цель игры не в том, чтобы взять как можно больше фигур, Аннабел. Нужно сделать так, чтобы ваш противник не мог сделать ход королем, — сказала Маргарет, с удовлетворением увидев, что Филипп сконфужен. Как будто она нанесла удар, и не только за себя, но и за всех женщин.

— Я играл невнимательно, — сказал Филипп, который никак не мог взять в толк, как ей удалось выиграть. Он ведь хорошо играет в шахматы. Она не могла обыграть его.

Филипп снова расставил по местам фигуры, решив больше не попадаться в ловушку и смотреть не на Маргарет, а на доску.

Вторая партия отличалась от предыдущей только тем, что Маргарет потребовалось больше времени, чтобы выиграть. Больше, но не намного. Она прорвала его оборону с обескураживающей легкостью.

— Еще раз, — сказал Филипп, твердо решив выиграть. Женщина не должна одолеть его в мужском занятии. В особенности его жена.

Третья партия тоже оказалась довольно короткой.

— Просто не понимаю, — пробормотал Филипп.

— А вы можете научить меня играть в шахматы? — спросила Аннабел.

— Мне некогда, — ответил Филипп.

— Не вы — она. — И девочка указала на Маргарет. А та поспешно опустила голову, чтобы скрыть внезапную радость, вызванную как недоумением Филиппа, так и удовлетворением, которое принесли ей слова Аннабел. А вдруг обучение игре в шахматы приведет к тому, что они станут друзьями?

Филипп вскочил, словно слова Аннабел оказались последней каплей.

— Я опоздаю, — укоризненно сказал он, обращаясь к Маргарет.

— Прошу прощения. В другой раз я буду играть быстрее. Губы у Филиппа сжались, и он направился к двери, задержавшись, чтобы бросить Маргарет приказание:

— Вы обязательно должны находиться в гостиной, чтобы принимать визитеров, а если придет Хендрикс…

— Я знаю, — прервала его Маргарет, которой не хотелось выслушивать очередную лекцию о том, что ей полагается делать с Хендриксом. Она все знает. Просто ей этого не хочется.

— Вы научите меня, как обыгрывать папу? — требовательно спросила Аннабел.

Маргарет пожала плечами, стараясь, чтобы голос ее прозвучал небрежно, не то в девочке снова проснется бесконечная злость.

— Я могу показать вам основные ходы, и можно поискать книгу, по которой вы будете учиться.

— Но я не умею читать.

— Не умеете читать? — «Графская дочь! Как же это возможно? Даже у такого не особенно заботливого отца, как Филипп, не научиться читать?»

— Не так хорошо, чтобы читать настоящие книжки, — сказала Аннабел.

— А почему? Девочка пожала плечами.

— Моя последняя гувернантка сказала, что со мной нет сладу, а бабушка говорит, что это не важно.

Для Эстеллы, наверное, это так. Маргарет постаралась не доказать, как она раздосадована.

— Может быть, и нет, но когда вы вырастете и начнете выезжать, у вас будут трудности — вы не сможете прочитать, кто записан в вашей бальной карточке. И вы не сможете читать в газетах описания приемов — кто на них был, в чем они были одеты и о новых парижских модах. Но, как вы говорите, это не важно, — закончила Маргарет, вполне удовлетворенная задумчивым выражением на лице Аннабел. Пусть пару дней подумает обо всем этом, а потом она снова заведет разговор о чтении. — Если хотите, у меня есть время дать вам урок игры в шахматы прямо сейчас, — сказала она.

Она обрадовалась, потому что Аннабел уселась на стул, на котором только что сидел Филипп.

Девочка оказалась способной ученицей, она внимательно слушала указания Маргарет. Прошел почти час, когда в дверях показался лакей, доложивший, что появились первые утренние визитеры.

— Не ходите, — повелительно сказала Аннабел. — Я еще не научилась.

— «Игре в шахматы никогда нельзя научиться полностью». — Маргарет процитировала высказывание старого школьного учителя, учившего ее в Париже играть в шахматы.

— Я не хочу…

— В данный момент не имеет значения, чего хотите вы иди я. Я должна сойти вниз и принять визитеров.

Не обращая внимания на признаки гнева, появившиеся в поведении Аннабел, Маргарет встала и вышла, улыбнувшись, как она надеялась, дружески-нейтрально.

«Весьма многообещающее начало», — сказала она себе, поспешно направляясь в гостиную.

Войдя туда и увидев, что с визитом явились леди Мейну-аринг и Друзилла, Маргарет обрадовалась.

— Ах, кузина Маргарет!.. Вы ведь не возражаете, что я ссылаюсь на наше родство, правда? — спросила леди Мейну-аринг и продолжила, не дожидаясь ответа: — Мы только что спросили у миссис Арбетнот, дома ли вы, — и вот вы здесь.

— Доброе утро. — Маргарет взглянула на окно, около которого одиноко сидела Друзилла, глядя на движение экипажей по площади.

— Почему бы вам не побеседовать с Друзиллой, пока я поболтаю с миссис Арбетнот? — предложила леди Мейнуаринг.

«Получить сведения от Друзиллы будет гораздо легче, чем от леди Мейнуаринг», — подумала Маргарет и тут же ощутила угрызения совести, когда девушка робко улыбнулась ей.

— У вас такой красивый дом, кузина, — сказала Друзилла, когда Маргарет уселась рядом с ней. — Просто дух захватывает.

— Благодарю вас.

— Он такой большой. А потолок… — И она жестом указала вверх. — Да, — сказала Маргарет рассеянно. — В этой комнате интересные надкаминные панно. Здесь изображено языческое жертвоприношение, а в библиотеке панно с изображением вакханалии. Друзилла изумленно раскрыла розовый ротик. «Бог ты мой! — подумала Маргарет с досадой. — Когда же я научусь следить за своим языком?» Меньше всего ей хотелось бы вызвать настороженность у Друзиллы, а это непременно произойдет, если она и дальше будет говорить так, словно ее знания не ограничиваются последними парижскими модами.

— Чедвик очень гордится своим домом. Он мне все рассказал о нем, и хотя я не все поняла, но все заучила, чтобы доставить ему удовольствие, — попыталась она исправить свой промах.

— Да, я понимаю. — Друзилла успокоилась, явно сочтя, что повторять как попугай то, что сказано мужчиной, гораздо естественнее, чем знать это самой.

Маргарет не могла поверить, что эта молоденькая девушка состоит с ней в родстве. Мыслительный процесс Друзиллы настолько отличался от ее собственного, что это показалось Маргарет странным. Ведь у единокровных сестер должно быть хоть что-то общее, даже если у них разные матери. На этот тревожный вопрос у нее не было ответа. «Да и не нужно», — подумала Маргарет. Ее родство с Друзиллой важно только потому, что оно может указать ей способ отплатить за смерть матери.

— Наверное, вы очень любите Чедвика, раз выучили все это.

— Мои чувства к Чедвику действительно очень сильны, — сказала Маргарет, предоставив Друзилле делать собственные выводы.

Девушка залилась румянцем и посмотрела на мать, все еще сплетничающую с Эстеллой. Нагнувшись к Маргарет, она прошептала:

— Я понимаю ваши чувства. Я тоже сильно увлечена одним человеком.

— Вот как?. — Внезапно Маргарет разволновалась. Если она правильно поняла, это увлечение не относится к тем, которые одобряют родители девушки, иначе Друзилла не стала бы проверять, услышит ли ее мать, прежде чем сообщить об этом Маргарет.

Друзиллу даже не нужно было особенно поощрять; она принялась пылко описывать некоего мистера Дэниелса.

— Кажется, он просто воплощение мечты каждой девушки, — сказала Маргарет.

— О да, это так. — Глаза Друзиллы сияли от радости, кто-то еще оценил достоинства мистера Дэниелса.

— А когда будет сделано официальное объявление о вашей помолвке?

У Друзиллы задрожала нижняя губка, и ее большие карие глаза наполнились слезами.

— Ах, кузина Маргарет, мои родители твердо решили разлучить нас!

— Какой ужас! Друзилла энергично закивала.

— Именно так говорит моя лучшая подруга Эмили.

— Но почему же?

— Мои родители — такие светские люди! Для них важно только общественное положение и состояние, а у мистера Дэниелса нет ни того ни другого. Меня же это не интересует.

«И это говорит девушка, прожившая всю жизнь в окружении всех земных благ, которые могли предоставить ей любящие родители, — подумала Маргарет. — И наверное, они будут делать это всегда, даже если она выйдет замуж за небогатого человека».

Маргарет вспомнила, какое выражение появилось на лице у Мейнуаринга, когда он заговорил о своей дочери. Мейнуаринг никогда не откажется от нее. Если Друзилла выйдет замуж, не считаясь с отцом, задета будет только его гордость. Он хочет, чтобы Друзилла сделала блестящую партию, а сам он занял более высокое положение в обществе. Значит, если Друзилла выйдет за того, кто ниже ее по положению, это нанесет его гордости страшный удар. Публичный удар. И при данных обстоятельствах это будет, наверное, лучшей местью, на какую только можно надеяться.

— Чем это вы так увлечены, Друзилла? — спросила леди Мейнуаринг. Она встала, собираясь откланяться.

— Я рассказывала кузине Друзилле о последних парижских модах, — солгала Маргарет.

— Давайте погуляем в парке, и я расскажу вам все о мистере Дэниелсе, — прошептала Друзилла, вставая.

Маргарет кивнула в знак согласия. Жаль, что она не играет в карты, — сегодня ей явно везет. Сначала она выиграла в шахматы у Филиппа, потом немного подружилась с Аннабел, а под конец Друзилла навела ее на мысль, как отомстить Мейнуарингу.

— Не хотите ли выпить чаю? — спросила Эстелла у Маргарет, когда Друзилла и леди Мейнуаринг ушли.

— Нет, спасибо. Я пойду узнаю, как провели ночь Уокинсы. Эстелла презрительно фыркнула, но Маргарет не обратила на это внимания и отправилась на поиски Комптона.

Глава 11

— Комптон, как чувствует себя сегодня Нед? — спросила Маргарет. — Бедный молодой человек еще в постели, миледи, — А Лорейн? Она на кухне, лущит горох для кухарки. Маргарет нахмурилась.

— Ей, конечно, тоже следовало бы отдыхать. Я хочу ее видеть.

— Конечно, миледи. Я пришлю ее к вам. — В этом нет необходимости. Я сама могу пойти к ней

— На кухню?

— Я очень сомневаюсь, что на кухне в доме Чедвика меня может что-то шокировать, — сказала Маргарет, удивленная его реакцией.

— Как пожелаете, миледи.

Комптон провел ее через зеленую дверь, всей своей фигурой выражая неодобрение.

Маргарет нашла Лорейн сидящей у большого деревянного, чисто выскобленного стола; перед ней стояла медная миска с горохом. Когда вошел Комптон, она подняла глаза, заметила Маргарет и вскочила, рассыпав горох по плиточному полу.

— Ax! — пробормотала Лорейн, и ее нижняя губа задрожала. — Извините, миледи. Я не… — Голос ее прервался рыданиями.

— Не беспокойтесь. Это пустяки, — сказала Маргарет. — Я вам помогу.

— Я все сделаю. — Судомойка поспешно принялась подбирать горох.

— Вы хотели меня видеть, миледи? — Из кладовой появилась кухарка, вытирая руки своим безукоризненно чистым передником.

— Нет, — ответила Маргарет. — Я пришла узнать о Лорейн. Я никак не предполагала, что она станет работать. Кухарка словно раздалась вширь от негодования.

— Это не моя мысль, миледи.

— Прошу вас, миледи, это я спросила, не нужно ли чем помочь. — Мягкий голос Лорейн был еле слышен.

— И я думаю, что она права, — сказала кухарка. — Руки заняты — на сердце легче.

Маргарет уныло оглядела кухню. Кажется, здесь собрались все, работающие в доме. И все смотрели на нее. Как будто она вмешалась в чужие дела, и эти люди не знали, как себя вести в ее присутствии.

Комптон прав. Нужно было позвать Лорейн к себе. Тогда она смогла бы поговорить с ней наедине.

— Сядьте, пожалуйста, — сказала Маргарет, заметив, что Лорейн побледнела. — Врач приходил?

— Да, миледи. — Лорейн опустилась на стул. — Он сказал, что моему Неду полегчает, если он немного отдохнет и будет получше питаться.

— Это хорошо, — сказала Маргарет.

— Хорошо! — На Мгновение почтительное выражение исчезло с лица Лорейн и ее глаза сверкнули негодующе и горько.

— Как он вообще может что-то есть, не говоря уже о хорошем питании, если делать-то он ничего не может, чтобы заработать на еду?

Маргарет пропустила мимо ушей недовольное бормотание Комптона.

— Он будет отдыхать и питаться здесь, пока не оправится настолько, что сможет проделать обратный путь в поместье графа, — сказала Маргарет, полагая, что именно это собирался сделать Филипп.

— Да он на это не пойдет! Нед говорит, что не примет милостыни ни от кого. — Лорейн не могла продолжать, слезы душили ее.

Сердце у Маргарет зашлось от жалости. Наверное, во всей этой веселой кухне она единственная знает, как это страшно, когда у тебя нет еды и крыши над головой.

— Наверное, мне следует поговорить с ним, — сказала Маргарет.

— Вам, миледи? — Лорейн в нерешительности ломала свои худые пальцы.

— Судя по всему, кто-то должен это сделать. Вы меня к нему проводите?

— Да, миледи. — Лорейн неохотно встала. Маргарет поднялась следом за ней по трем лестничным пролетам на четвертый этаж, где жили слуги.

— Мы в последней комнате, миледи. — И Лорейн пошла по длинному центральному коридору. Маргарет с любопытством заглянула в некоторые открытые двери и увидела удобно обставленные комнаты. Гораздо более удобно, чем большинство тех комнат, которые они с Джорджем обычно могли себе позволить.

Лорейн распахнула дверь и сказала, обращаясь к бесформенной груде, укрытой одеялами; — Нед, это леди Чедвик пришла повидать вас. Из-под одеял появилась растрепанная черная голова, и Нед посмотрел на Маргарет. Ее внезапно охватила жалость при виде безнадежности в его глазах.

— Миледи, — промямлил Нед.

— Сказал ли врач, когда вы настолько оправитесь, что сможете вернуться в… в поместье графа? — закончила Маргарет, осознав, что не знает, как называется поместье Филиппа и даже в какой части Кента оно находится. А спросить она не могла. Такие вещи известны даже самым легкомысленным молодым женам.

— Не имеет значения. Работать-то я не могу. Я был фермером, покуда не убежал к вербовщикам. — Лицо его исказилось. — С одной ногой фермером не будешь.

— Совершенно верно. — Маргарет не видела смысла в вежливой лжи — Нед сразу же все поймет.

— А милостыни мне не нужно!

— Нед! — Лорейн бросила на Маргарет испуганный взгляд, но ни Маргарет, ни Нед не обратили на нее внимания.

— Милостыня существует для тех, кто не может сам себе помочь. У меня же нет никаких доказательств, что вы беспомощны, — сказала Маргарет.

— Я же сказал, что…

— Что вы не можете быть фермером. Но ведь есть и другие занятия, кроме этого.

— Для калеки-то!

— Что вы упиваетесь вашим несчастьем! — Маргарет безжалостно заглушила в себе сострадание. Жалость только еще больше усилит в нем сознание собственной беспомощности. — Вам не кажется, что пора уже выбраться из этого болота жалости к себе, в котором вы барахтаетесь, и подумать о жене и ребенке?

Маргарет проигнорировала и аханье Лорейн, и презрительное фырканье Неда. Она лучше других знала, что человек не должен отворачиваться от своих проблем, если хочет справиться с ними.

Маргарет улыбнулась дрожавшей Лорейн и вышла, надеясь, что поступила правильно. Она медленно направилась на хозяйскую половину. Спустившись по парадной лестнице, она увидела поджидающего ее Комптона. — Приехал лорд Хендрикс, миледи. Он в гостиной. Маргарет постаралась скрыть внезапное напряжение. Она напомнила себе, что Хендрикс даже не знал о существовании их с матерью, но горечь от этого не уменьшилась. — Благодарю вас, Комптон. Его принимает миссис Арбетнот? — Нет, миледи. Миссис Арбетнот уже ушла из дома. «По крайней мере не придется иметь дело с Эстеллой», — подумала Маргарет, входя в гостиную.

— Я, наверное, появился в неподходящее время, дорогая? — спросил Хендрикс, взглянув на ее напряженное лицо.

— Нет-нет, — быстро проговорила Маргарет, понимая что можно было бы воспользоваться словами Хендрикса и попросить его уйти. Но если об этом узнает Филипп, он сильно разозлится и не известно, чем это может кончиться.

Хендрикс улыбнулся, и его бледно-голубые глаза ласково заблестели.

— Вы, наверное, думали о вашем молодом муже? Я только что оставил его — он пытался поговорить с Эштоном о своем законопроекте. — Хендрикс усмехнулся. — Никак не пойму, оптимист ли Чедвик или глупец, но одно я знаю наверняка: Эштона не волнует ничего, что не принесет ему самому мгновенной выгоды.

«Как и большинство аристократов», — подумала Маргарет, но потом вспомнила, что это не совсем так. Филиппа страшно беспокоит положение демобилизованных. И у нее нет никаких доказательств, что его беспокойство связано с деньгами или властью, как ей показалось вначале.

— Однако вы можете сказать Чедвику, когда увидите его, что мне удалось убедить и Уорика, и Ладлэма поддержать его законопроект.

Маргарет заставила себя улыбнуться.

— Это хорошие новости. Филипп будет очень рад. Не хотите ли присесть? Миссис Арбетнот нет дома, — добавила она, заметив, что он взглянул на дверь.

Хендрикс усмехнулся, что вызвало у Маргарет ответно улыбку, и это ее встревожило. Ей не хотелось, чтобы у них было что-либо общее — и чувство юмора в том числе. Ей хотелось только выполнить договор с Филиппом и уехать, не вступая ни с кем в личные отношения.

— У меня для вас есть один пустячок. Я нашел вот это в одной книжной лавке, где торгуют редкими книгами. — И Хендрикс протянул ей тоненькую книжицу, которую держал в руке.

Маргарет машинально взяла ее и взглянула на обложку. Пьесы Аристофана. Она осторожно открыла ветхую книгу, прочла надпись, и глаза у нее расширились.

— Мольер? Эта книга действительно принадлежала ему? — Так утверждает торговец. — Спасибо! — Ей не пришлось изображать восторг. Книга очаровала ее. — Как вы добры! Такой подарок! — Я бы хотел подарить вам все! — Голос его зазвучал неожиданно твердо. — Когда я думаю обо всех этих годах…

— Не нужно! — Маргарет инстинктивно захотелось утешить его. — Не думайте об этом. Это была не ваша вина.

— Нет, это была моя вина! Я должен был понять, что мне не следует жениться на вашей матери. Она была очаровательным ребенком, с головой, набитой всякой романтической чепухой, и мне, взрослому дураку, нужно было быть умнее.

— Но если бы вы не женились на ней, здесь не было бы меня.

Хендрикс нахмурился, как если бы такая мысль никогда не приходила ему в голову.

— Истинно так, дитя мое. И у меня есть не только вы — надеюсь, что через пару лет у меня появятся внуки, которые скрасят мою старость.

При мысли о детях сердце у Маргарет сжалось. Дети Филиппа. После того, что произошло между ней и Филиппом, весьма вероятно, что она в положении. И что тогда? Как ей прожить с ребенком?

«Думай только об одной проблеме, — сказала она себе. — И без того хватает трудностей, незачем придумывать новые; Придумывать то, чего может никогда не произойти»,

Хендрикс сделал собственные выводы из рассеянного выражения ее лица, и, судя по широте его улыбки, выводы эти были очень хорошими.

— Я считаю, что сегодня мы должны побывать в книжных лавках, — сказал он.

— В книжных лавках? — Впервые за долгое время Маргарет испытала ничем не замутненную радость. — А их много?

— Если верить моему секретарю, в Лондоне есть двадцать лавок, торгующих редкими книгами. Вот эта книга куплена у одного из французских продавцов книг.

— Двадцать! — Глаза Маргарет засияли от восторга. Ей нравилось ходить по лавкам со старыми книгами, а иметь возможность делать это, не думая, сколько она может потратить… Это было похоже на рай. На мгновение всплыло воспоминание о том, что она почувствовала, когда Филипп начал ее ласкать. Это тоже невероятно приятно. Но коротко. Слишком коротко, чтобы оправдать боль, которая последовала вслед за этим.

Нет, церковь права. Плотские наслаждения мимолетны. Гораздо лучше умственные радости.

— Когда мы поедем? — спросила Маргарет. Ее нетерпение вызвало у Хендрикса сияющую улыбку.

— Прямо сейчас. — Он похлопал себя по жилетному карману. — Адреса у меня с собой.

Позвонив, Маргарет велела принести ей ротонду, а когда они разместились в карете Хендрикса, она попыталась разузнать побольше о семействе Мейнуаринга.

— Папа, сегодня нам нанесли визит Друзилла Мейнуаринг с матерью.

— Не будет никакого вреда признать наше родство, — сказал Хендрикс. — Мейнуаринг стал совершенно порядочным человеком… теперь.

«Нет, не стал, — с горечью подумала Маргарет. — Ничто не может смыть его вины перед матерью».

— Друзилла такая хорошенькая и славная. У нее есть жених?

— Судя по словам Мейнуаринга — нет. Конечно, она еще очень молода, чтобы думать о замужестве. Только что из классной комнаты. Лучше бы ей набраться в Лондоне немного уверенности в себе, а в будущем году сделать выбор.

— А что, Мейнуаринг настолько современен, что позволит ей остановить свое внимание на ком она захочет?

— Дело не в том, что он современен, а в том, что он души не чает в дочери.

— Господи! Да ведь она может оказаться целью всякого охотника за богатством!

— Мейнуаринг хотя и не чает души в Друзилле, но он не глуп. Он никогда не позволит ей выйти за какого-нибудь офицера на половинном жалованье. Но хватит о наших скучных родственниках, — сказал Хендрикс, когда карета остановилась у какой-то лавки. — Мы приехали в первый книжный магазин из моего списка. Посмотрим?

Маргарет торопливо выпрыгнула из кареты и, взяв Хендрикса под руку, пошла с ним в лавку. Она с нетерпением ждала этого. И день оказался именно таким счастливым, как предвкушала Маргарет. Она рылась в бесконечных штабелях книг, как редких, так и просто старых. Она старалась не увлекаться, помня, что не только не имеет права тратить деньги Хендрикса, но что при отъезде не сможет унести с собой много книг. Но все равно кончилось тем, что она набрала солидную стопку.

— Я вам очень благодарна, папа, — сказала Маргарет, когда Хендрикс наконец отвез ее домой. — Мне не терпится получше рассмотреть их.

— Когда вы прочтете тот французский часослов, мне хотелось бы просмотреть его.

— Вот он. — Маргарет поспешно протянула ему часослов. — Я хочу начать с платоновской критики логики, которую мы нашли во второй лавке.

— Вы уверены? — Хендрикс провел пальцем по чудесному изображению Святой Девы на обложке.

Маргарет кивнула, глядя, как благоговейно двигаются его пальцы. Он действительно любит книги так же, как и она. Пусть между ними существует очень отдаленное родство, но во всех важных аспектах Хендрикс больше походит на нее, чем когда-либо походил родной отец. «Какова была бы моя жизнь, будь Хендрикс на самом деле моим отцом? — подумала она. — Я бы уже давно умерла и была бы похоронена на кладбище во Франции», — быстро отогнала она свои неуместные мысли.

— Не хотите ли зайти и выпить чаю, папа? Хендрикс бросил быстрый взгляд на огромные окна гостиной и покачал головой.

— Нет, дорогая. Миссис Арбетнот дома. Так что до свидания. Он запечатлел на ее щеке ласковый поцелуй и отошел, подождав на тротуаре, пока она поднимется по парадной лестнице. Не успела Маргарет постучать, как дверь открылась. Помахав Хендриксу в последний раз, она вошла в дом и сразу же резко остановилась, увидев, кто ей открыл дверь.

Филипп! Все у нее внутри перевернулось, когда она неожиданно увидела его худое лицо. Она внимательно смотрела на него, пытаясь понять, в каком он настроении. Губы его были плотно сжаты, желваки перекатывались на скулах. «Настроение неважное, — решила она. — Филипп на что-то сердится. Впрочем, когда он не сердится?» Она усмехнулась от этой мысли, и немедленно ее охватило жаром при воспоминании о том, как он склонялся над ней. Тогда лицо у него было тоже напряженным, но источником того напряжения было вожделение.

«Так что я в большей безопасности, когда он сердится», — успокоила она себя. — Добрый день, — сказала Маргарет, поскольку он продолжал молча смотреть на нее. — А это утверждение, госпожа супруга, не так уж очевидно! Маргарет растерялась, не зная, какого ответа требует это замечание. В конце концов она решила не говорить ничего. Филиппа не интересует, что она думает, и, очевидно, сейчас он не склонен обмениваться светскими любезностями. Никогда еще она не видела его в таком настроении. Возможно, BOT почему ему необходима помощь Хендрикса в отношении его законопроекта. Филипп не дипломат. Он привык призывать, а не убеждать.

— Чье это? — Филипп кивнул на стопку книг. Маргарет заморгала, потому что при этом кивке вечернее солнце, проникающее через веерное окно над дверью, осветило его чернильно-черные волосы и окружило их золотым ореолом. Он похож на изображение Люцифера в том часослове, который она отдала Хендриксу. «Он порой и ведет себя как Люцифер», — подумала Маргарет, когда он взял верхнюю книгу из пачки, которую она держала в руках.

— Платон? — нахмурился он, взглянув на тонкую книжечку. — На греческом?

— Если вы думаете, что эти сведения — для меня новость, то это не так! — проговорила Маргарет, уязвленная сомнением, прозвучавшим в его голосе.

— Где вы их взяли?

— Лорд Хендрикс купил их мне. Он также сказал, что уговорил двух пэров проголосовать за ваш законопроект, — сказала Маргарет, надеясь отвлечь его. Это помогло. Филипп мгновенно потерял всякий интерес к книгам. Взяв у нее всю стопку, он отдал ее поджидающему лакею и велел отнести в библиотеку.

— Каких пэров? — спросил Филипп. Маргарет попыталась вспомнить и не смогла.

— Не припомню. Филипп помрачнел.

— Хендрикс не сказал, будет ли он сегодня на балу у Ливенджеров? Маргарет покачала головой.

— Ступайте в гостиную и, пока мы пьем чай, постарайтесь вспомнить. Если они уже дали свое согласие, мне не придется терять на них время.

«У меня было бы больше шансов вспомнить, — подумала Маргарет, — если бы он избавил меня от своего присутствия». Однако она покорно пошла за ним в гостиную.

— А, вот и вы, Маргарет! — Эстелла радушно встретила ее, в искренности чего Маргарет усомнилась. — А я-то думаю, куда вы подевались?

— Мы уезжали с папой. — Маргарет села и приняла из рук Эстеллы чашку чая.

— Вот как? — Эстелла рассмеялась коротким сердитым смешком. — Я-то была совершенно уверена, что вы пошли повидаться с автором того письма. Это было бы куда романтичнее.

— Выдумки всегда романтичны. — Маргарет наклонила голову и отпила чаю, чтобы скрыть внезапное напряжение. Ну и Эстелла! Она ведь нарочно пытается досадить ей, ПОТОКУ что Маргарет не пригласила ее поехать вместе с ней и Хендриксом.

Маргарет бросила быстрый взгляд на Филиппа, и сердце у нее упало при виде его лица, которому он старался придать выражение полного безразличия. Только какая-то жилка, подергивающаяся у подбородка, говорила о сдерживаемой ярости.

— Ах, Боже мой, мне, наверное, не следовало говорить об этом письме? — Эстелла переводила жадный взгляд с Маргарет на Филиппа. — Знаете, милочка, я не хочу, чтобы вы сочли меня старой дамой, вмешивающейся не в свои дела, но я считаю своим долгом научить вас, как вам поступать. Кажется, вы не привыкли к подобным положениям. И…

— Как вы провели вторую половину дня, сударыня? — Филипп резко переменил тему разговора,

Эстелла, бросив оценивающий взгляд на напряженное лицо Филиппа, не решилась продолжать. Вместо этого она пустилась в скучный монолог, излагая самые последние сплетни, собранные ею во время визитов, что дало Маргарет возможность спокойно пить чай. Но еще и волноваться о том, что сделает Филипп в ответ на вмешательство Эстеллы. А в том, что он непременно что-то сделает, Маргарет ни минуты не сомневалась.

Десятью минутами позже, когда Эстелла наконец замолкала, чтобы отдышаться, Маргарет поспешно поднялась.

— Прошу извинить меня, но мне нужно одеваться, иначе я опоздаю на сегодняшний бал.

Стараясь не смотреть на Филиппа, Маргарет послала Эс-телле совершенно фальшивую улыбку и ретировалась. К счастью, Филипп не сделал никаких попыток последовать за ней. «Может быть, он внесет это письмо в список вещей, о которых захочет поговорить позже, и забудет о нем», — сказала она себе, ни капельки не веря в это. Если бы она умерла, он, наверное, последовал бы за ней на небеса, чтобы упрекнуть ее, что она не выполнила свою часть договора.

Маргарет усмехнулась, поднимаясь по лестнице и представляя себе, какое будет выражение лица у Святого Петра, когда Филипп откажется освободить ее от обязательств. Хотя, наверное, если она умрет сейчас, она вряд ли попадет на небо. Эта грустная мысль подействовала на Маргарет угнетающе. Мало того, что на совести у нее обман Хендрикса, она еще намеревается отомстить за смерть матери. А тут еще ее связь с Филиппом…

«Не думай об этом, — приказала она себе. — Что сделано, то сделано. Сосредоточься на будущем, которое ты надеешься изменить». Она вздрогнула, вспомнив о жилке, подергивающейся на лице Филиппа. Шансов у нее немного, но все же любой шанс лучше, чем совсем ничего.

Маргарет позвонила, чтобы приготовили воду для купания, надеясь, что ей будет дарован целый час отдыха от обитателей этого дома, каждый из которых, кажется, поставил главной целью своей жизни нарушить ее душевное спокойствие.

«От кого это она получила письмо?» — задавался вопросом Филипп, глядя, как Маргарет выходит из комнаты. Эстелла рассмеялась неприятным смешком.

— Вам следует поостеречься, Чедвик, иначе все решат, что вы очарованы вашей женой, а это не принято в свете.

Филипп с трудом подавил ярость. Он не был очарован? Маргарет. И вообще никакой другой женщиной. Этого никогда больше не будет. Он уделяет Маргарет столько внима-» ния потому, что на ней держится весь его план. И еще потому, что он не понимает мотивов, движущих ею, а значит, не может быть уверен, что она выполнит условия их сделки до конца. И письмо это доказывает, что он прав, не доверяя ей.

Кто бы мог ей писать? И зачем? Неужели письмо от этого старого развратника Гилроя? Или она связана еще с кем-то? Какую цель преследует эта связь? Все эти вопросы сильной беспокоили его.

— Прошу меня извинить. — Филипп встал и вышел, не заметив, что его мрачный вид вызвал удовлетворение у Эстеллы.

Не обращая внимания на шокированного Комптона, Филипп шагал через две ступеньки. Подойдя к дверям Маргарет, он уже собирался постучать, как вдруг дверь неожиданно отворилась и показались Дейзи и два лакея, каждый из которых Держал по большому медному ведру.

Дейзи ахнула.

— Ах, милорд! Как вы меня испугали!

— Уверяю вас, я не нарочно, — сказал Филипп, чей взгляд задержался на пустых ведрах. «Вода для ванны, — понял он вдруг приходя в волнение. — Маргарет принимает ванну».

Он прямо-таки ощутил, как его охватило жаром, когда он представил себе эту восхитительную сцену. И, не сказав больше ни слова с любопытством уставившейся на него Дейзи, он поспешил к себе.

Отпустив своего камердинера, он сорвал с себя шейный платок, потом сбросил сюртук, небрежно швырнув все это на кровать. Взгляд его непроизвольно устремился на дверь, ведущую в общую гостиную. «Не следует идти к ней сейчас», - твердил он себе. Ведь он знает, за каким занятием застанет ее. Искушение предаться ласкам будет непреодолимым, он же решил, что не станет уступать ему какое-то время.

Сев на кровать, он стянул сапоги. Избавившись от остальной одежды, надел халат. Он велит приготовить ванну и себе тоже, а потом, когда оба они оденутся, войдет к ней и потребует объяснений по поводу письма.

Хотя… Его рука замерла на полдороге к звонку. Может быть, стоит увидеть ее сейчас. Если Маргарет принимает ванну, она не сможет уйти от него, как это было внизу, в гостиной. Придется ей отвечать на его вопросы. Потому что если она все-таки встанет… В голове у него возникла картина: ее нагое тело, блестящее от воды, — и он судорожно сглотнул.

«С чувствами это не имеет ничего общего, — уверял он себя, открывая дверь, ведущую в их общую гостиную. — Это связано с письмом, полученным ею, и как муж я имею право знать, от кого письмо и какого рода опасность может оно представлять для осуществления моих планов».

Глава 12

Филипп осторожно открыл дверь и проскользнул в спальню Маргарет. Оглядевшись, он сразу же увидел, что она сидит в медной купальной ванне. Зачарованный, он смотрел, как отсветы пламени пляшут на ее обнаженной коже, лаская ее, то тут, то там.

Тихонько притворив за собой дверь, он сделал еще несколько шагов, по-прежнему не сводя глаз с Маргарет. Казалось, кожа ее сверкает и светится, как жемчуг, притягивая его все ближе и ближе.

Он с трудом перевел дух, потому что она подняла руку и намылила ее. Струйки мыльной воды побежали по руке и по маленькой груди, медленно, словно нехотя стекая с розового соска.

Пальцы его судорожно сжались, когда он мысленно проделал путь, по которому стекают эти струйки. Сначала этот путь проделала его рука, потом губы, а потом и язык. Ему хотелось изучить каждый дюйм ее тела. Ему хотелось…

Нет! Он сделал доблестное усилие над собой и остановил расходившееся воображение. Он не может позволить себе снова потерять голову из-за женщины. «Но ведь мне это и не грозит, — возразил он самому себе. — Теперь-то я кое-чему научился, чтобы не поверить, что Маргарет — воплощение всех женских совершенств. Она всего-навсего…»

Всего-навсего кто? Этот вопрос, сбивающий с толку, снова принялся терзать его. Кто такая Маргарет? Пока он не переспал с ней, она была девственна. А он так и не узнал почему. Не узнал, что за отношения у нее с Гилроем. Или почему она иногда говорит, как его оксфордские наставники. Не понимал он также, как ей удалось обыграть его в шахматы. Либо ей невероятно повезло, либо у нее была хорошая практика. Но в таком случае где она получила эту практику игры и у кого?

Течение его мыслей внезапно было прервано, потому что Маргарет встала и он увидел все ее нагое тело. Филипп судорожно сжался, точно огромный кулак ударил его по голове, выбив оттуда все мысли, кроме одной. Необходимо овладеть Маргарет. Немедленно. И все его тщательно обоснованные; аргументы насчет того, почему ему следует подождать, превратились просто-напросто в бессмысленные словеса. Ничто не имело значения — лишь бы удовлетворить непреодолимое Желание погрузиться в ее тело.

Маргарет осторожно облилась чистой водой из кувшина который Дейзи поставила рядом с ванной, и смыла с себя мыло Поставив на пол пустой кувшин, она вышла из ванны — и похолодела, увидев Филиппа, стоявшего у дверей.

Схватив полотенце, Маргарет неловко закуталась в него, стараясь как можно больше прикрыть свою наготу.

Она тревожно всматривалась в Филиппа, пытаясь понять, в каком он настроении. Лицо его словно было высечено из мрамора. Единственное, что было живым на его лице, — это глаза. И они сверкали огнем, который и пугал, и привлекал ее.

— Что вам нужно? — Маргарет прибегла к помощи слов, чтобы воздвигнуть между ними преграду.

Дыхание замерло у нее в груди, когда он медленно направился к ней, не сводя глаз с ее едва прикрытых грудей. Она испугалась, без труда поняв, какие чувства охватили его. Она боялась, что он снова решит предаться ласкам и что она забеременеет от этих ласк; боялась боли, которая неизбежно последует за ласками. Но больше всего испугалась она того, кем она станет себя ощущать после этих ласк. Распутницей, как и положено незаконнорожденной; а ей хочется быть нравственной женщиной.

— Я хочу спросить о письме, которое вы получили. — Филипп изо всех сил старался сосредоточиться на чем-то другом, кроме ее полуобнаженного тела и собственной реакции на него.

Маргарет даже не услышала, что он сказал. Внимание ее было поглощено его голыми ногами, виднеющимися из-под темно-бордового халата. Неужели на нем ничего нет, кроме халата? Сердце у нее вдруг подпрыгнуло, и она чуть не задохнулась.

— Отвечайте, сударыня! — Голос Филиппа показался ей странным, густым и слегка приглушенным, а не решительным, каким он был всегда.

Потянуло сквозняком, и Маргарет судорожно вздрогнула.

— Оботритесь, пока не заработали воспаление легких.

— Как только вы выйдете из моей комнаты. — Маргарет постаралась придать своему голосу уверенность, которой она вовсе не ощущала.

— Это мой дом, и все здесь служит для моего удовольствия, в том числе и вы!

Услышав этот безапелляционный тон, Маргарет содрогнулась.

Словно потеряв терпение, Филипп подошел к ней, вырвал у нее полотенце и принялся растирать ее мокрое тело.

Маргарет чувствовала, как его пальцы при движении нажимали на ее плоть. От этого ее охватило жаром. Таким жаром, что вода могла бы испариться с ее тела без помощи полотенца. Она задышала прерывисто, потому что руки его двигались все медленнее и медленнее, когда полотенце добралось до ее груди. Тело ее напряглось, по нему побежали мурашки. Ее охватило странное чувство, понуждающее замолчать рассудок и изгоняющее остатки здравого смысла.

«Нужно выставить его отсюда, — подумала она. — Если это продолжится еще хоть немного, мне придется бороться не только с ним, но и с собой без всякой надежды победить», Она не понимала, как ее тело могло отзываться на его прикосновения, в то время как рассудок прекрасно сознавал, к какому результату это приведет — к боли. Но это не играло никакой роли, словно речь шла не о ней.

— Я уже сухая. — Слова эти прозвучали так, будто она задыхается от страха, но ей было все равно. Самое важное — избавиться от него. Сейчас же.

Опустив голову, он прижался губами к ее левой груди.

— Вот здесь еще не совсем сухо.

И он поцеловал это место.

Маргарет попыталась отвернуться, но потом заставила себя посмотреть в его горящие темные глаза. Она не может сравниться с ним в силе, но не позволит ему увидеть, как ей страшно.

— От кого письмо? — Неожиданный вопрос Филиппа показался ей бессмысленным.

Письмо? Она попыталась понять, но чувства ее были в таком смятении, что попытка оказалась безуспешной.

— Говорите! — Повелительный голос Филиппа неожиданно помог ей немного взять себя в руки. — Я ваш муж. Я имею право знать.

Точнее было бы назвать его моим тюремщиком», — подумала Маргарет, но у нее хватило здравого смысла не произнести этого вслух. Положение ее в настоящий момент слишком уязвимо, так что лучше не злить его намеренно.

— Письмо от Джорджа, — промямлила она.

— С какой стати Гилрою писать вам?

— Потому что Джордж любит меня, — отпарировала Маргарет. — И потому что он знает — я беспокоюсь о нем.

Филипп посмотрел на ее пылающее лицо и задумался. Она уже говорила о том, что Гилрой любит ее, а она — его. Тогда он решил, что она имеет в виду телесную любовь, но оказалось, что это не так. Что же за любовь связывает их? Она так сильна, эта любовь, что Маргарет вышла замуж за него, лишь бы спасти этого старого развратника.

Маргарет немного подалась в сторону, попытавшись воспользоваться тем, что Филипп отвлекся, и убежать. Но попытка ее ни к чему не привела. Он, не раздумывая, прижал ее к себе, чтобы удержать на месте. Этим он почти погубил себя, потому что тело его напряглось так, что он не мог думать ни о чем, кроме как о необходимости закончить то, что начал.

«Думай, — попытался он собраться с мыслями. — Она сказала, что этот Гилрой — ее родственник. Может ли это быть правдой? Может ли ее любовь к нему быть лишь родственной любовью?»

Непроизвольно он опустил голову так, что мог, обдумывая эту мысль, ощущать запах кожи на ее шее. Конечно, это возможно, но, как ему казалось, весьма маловероятно. По собственному опыту он знал, что родственники не дают, они берут — берут все, на что можно наложить лапу, и еще, как правило, жалуются, что им мало.

Это соображение вызвало у него раздражение, чего раньше никогда не бывало. Раньше он просто принимал жадность своих родственников как данность и пытался, насколько возможно, избегать их.

Он нетерпеливо отогнал эту мысль, чтобы обдумать ее позже. Сейчас же ему хотелось одного — упиться очарованием Маргарет. И еще — доказать ей, что это не обязательно бывает больно. Что в постели не только мужчины, но и женщины находят наслаждение.

Страх и внезапная перемена настроения, которые он увидел в ее глазах после того, как овладел ею впервые, уязвляли его гордость. Ему хотелось показать ей, что он не совсем бесчувственный человек.

Опустив голову, он приступил к осуществлению этой восхитительной задачи.

Когда он принялся целовать Маргарет, она напряглась, но, к ее удивлению, Филипп не спешил взять ее. Он ласкал ее до тех пор, пока она не перестала думать о чем-либо, кроме своих ощущений. О наслаждении, которое он дарил ей и которое становилось сильнее и сильнее; и когда он наконец взял ее, она погрузилась в такое невероятное блаженство, что ей показалось — она вот-вот потеряет сознание.

Когда Маргарет вернулась наконец на землю и могла осознать, где находится, она открыла глаза и тут же встретилась взглядом с темными глазами Филиппа.

— Ну как, жена? — спросил он, и Маргарет почувствовала себя униженной самодовольным выражением его лица.

Как могла она так откровенно отзываться на его ласки? Ей хотелось зарыться головой в пуховую подушку и выплакать все свои страхи и неуверенность. Она понимала, что может запретить ему ласкать ее, но ей казалось — пока она не получает от этого удовольствия, это не такой уж большой грех. Но теперь у нее нет даже этого утешения, а для него говорить ей колкости…

Нижняя губа у нее задрожала, из глаза скатилась слезинка, скользнула по виску и исчезла в волосах. Она заметила, что губы Филиппа гневно сжались, и он отпрянул от нее.

— Вам понравилось, сударыня, и не пытайтесь отрицать это, — язвительно сказал он.

Маргарет и не пыталась это отрицать; ее занимало одно — как бы не разразиться слезами.

— Уж эти Женщины! — пробормотал он сокрушенно и, схватив свой халат, голый вышел из комнаты.

«Что с ней, черт побери, такое? — спросил он себя. — Почему она плачет? Ведь она получила удовольствие от того, что произошло. Признаки этого были безошибочными. Так почему же теперь она разнюнилась?»

Он дал выход разочарованию, хорошенько хлопнув дверью своей спальни. Маргарет Эбни — самая своенравная женщина из всех, кто ему встречался. Она никогда не делает и не говорит того, чего от нее ждешь.

«Нет, — подумал он, — не Маргарет Эбни, а Маргарет Морсби. Пусть она представляет собой целый ворох противоречий, но вся она вместе со всеми своими противоречиями принадлежит мне, и рано или поздно я разберусь, какая здесь кроется загадка». При мысли об этом он почувствовал удовлетворение; он позвонил и велел приготовить себе ванну.

Маргарет же совершенно не разделяла его удовлетворения. Она чувствовала себя так, точно ее окунули в мир, который совершенно не зависит от нее и разобраться в котором она не в состоянии. В этом мире все для нее непонятно. Непонятно и почему Филипп ведет себя таким образом, и, уж конечно, почему она так реагирует на него.

Она устало встала с кровати; предстоящий вечер не вызывал у нее нетерпеливого ожидания. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — окунуться в пахнущие лавандой простыни и уснуть. И забыть обо всех своих проблемах.

Но сделать этого она не могла. Филипп ей этого не позволил бы. Она посмотрела на дверь, за которой он исчез, и содрогнулась. Если она не поторопится, он может вернуться и…

Она нервно поежилась, не желая признаваться даже самой себе, что какая-то маленькая часть ее хочет, чтобы он поступил именно так. Вернулся, заключил ее в свои объятия и поцеловал.

Она решительно протянула руку к сорочке, чтобы прикрыть наготу, а потом вызвала горничную, чтобы та помогла ей одеться.

— Вы такая красивая, миледи — Дейзи, рассматривающая бальное платье Маргарет, восторженно вздохнула. — А когда вы двигаетесь, эти бриллианты, что на нем нашиты, горят ну прямо как огонь.

— Это не бриллианты, это только стразы — имитация бриллиантов. При мысли о том, сколько стоило бы это платье, будь бриллианты настоящими, Маргарет содрогнулась. Оно и так чудовищно дорогое. Они с Джорджем могли бы прожить годы на эти деньги.

— А вот это не стразы.

Дейзи удивленно пискнула, услышав голос Филиппа возле двери в гостиную, Маргарет же оцепенела. Она почувствовала себя кроликом, которого однажды видела в каком-то парижском парке: при приближении собаки он замер. Тогда ей показалось, что это совершенно неуместная реакция на опасность, но теперь даже слишком хорошо понимала, что кролик просто оцепенел от страха и смятения и не мог ни на что решиться.

— Ах, миледи, как красиво, правда же?

Маргарет чуть не лишилась чувств, взглянув на сверкающую нить с бриллиантами, которая свисала со смуглых пальцев Филиппа. Поскольку это происходило вскоре после их ласк, Маргарет показалось, что ей предлагают эту побрякушку как плату за ее милости.

«Это чепуха, — сказала она себе. — Во-первых, эта сверкающая нить бриллиантов — не побрякушка; это страшно дорогая вещь. А во-вторых, Филипп пока что не выказывал намерения задобрить меня. И маловероятно, что он собирается заняться этим теперь».

— Повернитесь, — приказал Филипп, и Маргарет не оставалось ничего другого, как подчиниться, потому что на нее с интересом смотрела Дейзи.

Она почувствовала, как холодное ожерелье тяжело легло на кожу, обхватив ее шею и вызвав ощущение, что она попала в капкан. Словно эти бриллианты были символом собственности. Символом, надетым на нее Филиппом напоказ всему свету.

Он возился с застежкой, и она вздрогнула, когда его теплые пальцы прикоснулись к тонким волоскам у нее на шее. От этого прикосновения озноб пробежал по коже, пробуждая воспоминания, которым она предпочла бы не предаваться. Воспоминания о том, как его пальцы сладострастно гладили ее кожу, нежно теребили ее груди, пока их не защипало от вожделения.

Маргарет наклонила голову и увидела, что соски ее затвердели и уперлись в тонкий шелк платья.

«Что со мной такое? — ужаснулась она, — Как может тело действовать так независимо от разума?»

— Это ожерелье — просто прелесть, — нарушила молчание Дейзи. — Похоже на бантик на подарке, правда?

— Действительно, — Маргарет рассеянно прикоснулась к центру банта, где находился самый большой бриллиант, когда-либо виденный ею.

— Вы свободны, Дейзи. — Филипп отпустил горничную, и Маргарет посмотрела ей вслед, жалея, что не может уйти с такой же легкостью. — Вам не нравится ожерелье, сударыня? — В голосе Филиппа слышалось раздражение.

Маргарет рассеянно отбросила локон, который выбился из ее прически «узел Психеи»; она не знала, что сказать.

Филипп смотрел на движения ее гибких пальцев, и вдруг тело его встрепенулось при воспоминании о пьянящем ощущении, когда эти нежные пальцы сжимали его во время их дикой скачки навстречу завершению.

Глаза его опустились на маленький лиф ее платья, и ему захотелось сорвать с нее этот лиф. Ее груди тут же высвободились бы. Он смог бы смотреть на них и прикасаться к ним.

Он кашлянул и заставил себя поднять глаза. Нельзя поддаваться порыву. Во-первых, сегодня на балу у Ливенджеров необходимо попытаться сделать что-то с законопроектом; во-вторых, он уже совершил тактическую ошибку, овладев ею сегодня. Если он опять прикоснется к нейлона, чего доброго, поймет, насколько сильное желание в нем вызывает. И конечно же, попытается воспользоваться этим во вред ему. Ясное дело, выиграть сражение между ними она не может, но необходимость заново утверждать свое превосходство потребует драгоценного времени и сил, а сейчас у него нет ни того ни другого. — Очень красиво… — проговорила наконец Маргарет таким тоном, что ему захотелось как следует встряхнуть ее. Что, черт побери, может вызвать у нее восторг? Кроме, конечно, этого старого дурака Гилроя.

И книг — он вдруг вспомнил, как блестели у нее глаза от предвкушения, когда она вернулась домой, неся кипу пыльных томиков. Был ли это наигранный энтузиазм или настоящий? Но если она притворялась, то с какой целью? Ответ ему не давался, как и многое в ней, и от этого в нем возрастали неловкость и растерянность.

— Вас что-то смущает? — потребовал ответа он, когда она замолчала.

— Ну, оно просто… как и это платье… — Она указала жестом на серебристое платье, и глаза Филиппа последовали за движением ее руки, опустившись не дальше низко вырезанного лифа. — Однако стоит так дорого, — попыталась объяснить ему Маргарет. — Целая семья может прожить год на те деньги, которые за него заплачены.

— А как же модельер?

— Какой модельер?

— Тот, что зарабатывает себе на жизнь, создавая для вас такие платья. И как же швея, которая сшила его, и купцы, которые продают нитки и эти… штуки. — Он указал на сверкающие украшения. — И как же импортер, поставляющий этот шелк, и моряки, которые его привезли? Если никто не станет покупать их товар, как они будут жить? — продолжал Филипп. — И платить налоги, которые помогают накормить бедняков?

Маргарет раскрыла рот, а потом снова закрыла, поняв, что у нее нет ответов на его доводы. Это было слишком неожиданно. Она никогда раньше не думала о покупке вещей в такой плоскости.

— Пойдемте, сударыня? — Он предложил ей руку. Маргарет неохотно приняла его руку, слегка вздрогнув, когда ощутила его твердые мускулы под мягкой тканью черного фрака.

— Надеюсь, Моррис будет на балу, и мы сможем обсудить с ним мой законопроект, — сказал Филипп.

Между тем Маргарет остановилась, заметив какое-то движение сквозь перила лестницы, ведущей к детской. Вдруг она вспомнила свое детство. Как она лежала без сна, дожидаясь когда придет мать показать ей свой наряд перед тем, как уйти куда-нибудь. Может быть, и Аннабел захочет посмотреть на ее платье.

Маргарет решила сделать попытку.

— Давайте перед уходом пожелаем Аннабел доброй ночи,

— Зачем?

«Затем, что это ваша дочь. Затем, что вы должны интересоваться ею. Затем, что, даже если это не так, вам хотя бы следовало делать вид для окружающих». Нет, этот аргумент не годится. Маргарет сразу же отбросила его. По ее наблюдениям, Филипп не из тех, кто слишком интересуется мнением окружающих. И это хорошо, потому что, когда его законопроект будет принят и он вдруг объявит благовоспитанному обществу, что вовсе даже не женат, у многих брови полезут вверх.

— Я хочу показать ей свое новое платье, — просто сказала Маргарет.

— Пять минут, не больше.

К счастью, Филипп согласился. Она не знала, почему он сдался, да это и не важно. Важно, что он согласился.

Когда они вошли в детскую, Аннабел уже сидела на диванчике у окна. Увидев их, она нахмурилась.

Маргарет решила, что не стоит обращать на это внимание. Она подозревала, что хмурый вид — обычная реакция Аннабел на любого, словно ей было нужно отвергнуть человека из боязни, что он может отвергнуть ее.

— Добрый вечер, Аннабел. Я пришла показать вам свое платье. — И Маргарет подняла руки и повернулась.

— На нем нет никаких оборок, а вот у бабушки есть, — сказала Аннабел, а потом добавила: — Я практиковалась в шахматы.

— Каким образом? — спросила Маргарет. Аннабел скорчила гримаску.

— Бабушка говорит, что это неподходящая игра для леди, вот мне и пришлось играть с самой собой, а когда знаешь, что ты сейчас сделаешь, выиграть трудно. Вы поиграете со мной?

— Мы сейчас уходим. — Поспешный запрет, наложенный Филиппом, вызвал у Маргарет раздражение. Бесценный законопроект может и подождать десять минут. — Но у нас есть время, чтобы начать партию, — сказала Маргарет. Конечно, потом Филипп выскажет ей свое неудовольствие, но это не так уж и важно. Он всегда отчитывает ее — не за то, так за другое. По крайней мере на этот раз она получит выговор за что-то стоящее.

— У меня все готово. — Аннабел поспешила к маленькому столику, стоявшему перед камином.

— Филипп, почему бы нам не сыграть партию, а Аннабел будет помогать мне?

— Как будто вам нужна помощь! — грустно усмехнулся Филипп и от этого на мгновение стал похож на какого-то; другого человека. Человека молодого и беспечного. Человека, с которым ей очень хотелось бы познакомиться поближе. «Это иллюзия, — поспешно напомнила она себе. — И, как все иллюзии, опасная».

Маргарет смотрела, как Филипп пытается усесться на детском стульчике.

— Мне больше всего нравятся кони, — сказала Аннабел. — Можно я сначала пойду конем?

— Примерное правило для начинающего состоит в том, что нужно сделать несколько ходов пешками, прежде чем ввести в игру коней, — сказала Маргарет.

— Как? — спросил Филипп. — Когда вы играли со мной, вы этого не сделали. Маргарет мягко улыбнулась.

— Но ведь я не начинающая.

— Плох тот джентльмен, который не умеет проигрывать, но еще хуже тот, кто не умеет выигрывать, — проворчал Филипп.

— А я не джентльмен!

— Нет. — Глаза Филиппа остановились на кремовых холмиках ее грудей, выступающих из выреза платья. — Вы определенно не джентльмен.

Кожу у Маргарет начало покалывать, когда она ощутила как груди у нее в ответ на эти слова отвердели. Она быстро нагнулась над доской, пытаясь скрыть свою непроизвольную реакцию. Филипп ни в коем случае не должен заподозрить как он ее волнует. Иначе его мнение о ней как о продажной женщине только укрепится.

— Так мы будем играть? — В смятенные мысли Маргарет проник обиженный голосок Аннабел, и она ухватилась за шахматную доску, точно за спасательный круг.

— Да. Прежде чем сделать ход, вы должны хотя бы приблизительно представлять себе следующие четыре хода, — сказала Маргарет.

— Зачем? — осведомилась Аннабел.

— Шахматы очень похожи на войну. Нельзя просто кинуться в гущу сражения и надеяться, что победишь, — объяснила Маргарет.

— Я знаю многих политических деятелей, которые уверены в противоположном, — пробормотал Филипп. Маргарет пропустила его слова мимо ушей.

— Нужно иметь план действий, Аннабел.

— Это не очень-то интересно. — В голосе девочки слышалось сомнение.

— Интересно будет, когда вы начнете выигрывать. Начнете использовать свой ум в борьбе с противником и побеждать его. Почему бы вам не поставить эту пешку вот сюда?

Аннабел поставила.

Через семь минут Маргарет объявила о своей очевидной победе.

— Он попался. Нужно было бы сделать еще шесть ходов, но его проигрыщ неизбежен.

— Правда? — Аннабел внимательнее всмотрелась в доску.

— Нет, — настаивал Филипп. — Я еще могу выиграть.

— Только если бы я вам поддалась, — возразила Маргарет. — А я испытываю слишком большое уважение к вашему интеллекту, чтобы пойти на это.

— «Женщина никогда не должна побеждать мужчину», — процитировала Аннабел бабушку.

— Поскольку женщины — слабый пол, у них редко бывает такая возможность, — сказал Филипп.

— Имеется в виду слабость физическая, а не умственная, — возразила Маргарет на это замечание. — Я еще не встречала доказательств того, что женщины не так умны, как мужчины.

— Значит, вы не так много наблюдали за обществом, — сказал Филипп.

— Общество доказывает мою правоту! Закон очень мало защищает женщин, поэтому они манипулируют мужчинами, чтобы сделать свою жизнь хоть немного более сносной.

«Манипулируют, как это делала Роксана?» — подумал Филипп и тут же отбросил эту мысль. Роксана была у него под защитой. Ей незачем было беспокоиться о своем положении в глазах закона. Он даже согласился… Он постарался прогнать болезненные воспоминания.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — пожаловалась Аннабел.

— Не важно. — Филипп встал. — Ваша мачеха не права.

— Беспрекословные утверждения не могут заменить обоснованных аргументов, — сказала Маргарет.

— Тема закрыта. Мы едем к Ливенджерам. Маргарет подавила жгучее желание чем-нибудь запустить. в него. Чем-нибудь тяжелым. Как смеет он заявлять, что тема закрыта, просто потому, что у него не хватает аргументов? Из всех мужчин, которых она знала, Филипп Морсби вызывал у нее наибольшее раздражение. Она повернулась, чтобы выйти, и споткнулась об игрушку, лежащую на полу. Филипп схватил ее за руку и рывком притянул к себе, чтобы она не упала.

— Что там говорит старая пословица насчет гордости, за которой следует падение? Маргарет проигнорировала его слова.

— Спокойной ночи, Аннабел. Если хотите, завтра мы еще Доиграем.

— Может быть, — небрежно отозвалась девочка, но и это обрадовало Маргарет. Ведь Аннабел могла просто отказаться от ее предложения, но не сделала этого. Она явно делает успехи в отношениях с этим ребенком.

Глава 13

— Миссис Смит сказала, что утром вы разговаривали с Недом, — проговорил Филипп, как только они уселись в карету.

Маргарет внимательно прислушалась к его тону, чтобы понять, зачем он заговорил об этом. И не поняла. Голос его звучал совершенно безразлично. По крайней мере настолько, насколько он бывал безразличным в общении с ней. Обычно же он казался раздраженным. Ее вдруг охватило едва уловимое чувство сожаления. Но почему ее должно заботить, что Филипп относится к ней как к колючке в боку, с которой приходится мириться? Она ведь не собирается долго притворяться его женой.

— Ну? — Голос его стал резче.

— Что — ну? — спросила Маргарет, — Вы констатировали факт. Вы просите меня прокомментировать его?

Маргарет увидела, что его худое лицо от раздражения окаменело.

— Я спрашиваю вас, по какой причине вы посетили Неда.

— Потому что я уже видела его жену,

— Возможно, для женского ума в этом и есть какой-то смысл, но я нахожу это алогичным.

Маргарет заставила себя удержаться от резкого замечания. «Мягкий ответ смягчает гнев», — напомнила она себе, Хотя у нее и не было достаточных подтверждений этому при разговорах с Филиппом, она предпочла бы в настоящий момент не злить его. Сейчас, когда ей предстоит пережить бал у Ливенджеров.

— Неужели мой вопрос требует такой работы мысли? Или вы не понимаете, что значит «алогичный»?

— Нет, сэр. — Маргарет бросила на него невинный взгляд. — Я просто удивилась, что вы это знаете.

— Что? — рявкнул Филипп и тут же сморщился, потому что кучер от неожиданности дернул поводья и карету тряхнуло.

— Что же касается вашего вопроса, то, когда я разговаривала с Лорейн, она высказала беспокойство о своем муже и мне захотелось поговорить с ним.

— Ей незачем беспокоиться. Я сказал, что позабочусь о них.

— Скажите, Филипп, что бы вы почувствовали, если бы вдруг потеряли все ваши деньги, а лорд Хендрикс сказал бы: не беспокойтесь об этом, я беру вас на содержание? — Глаза его сузились, отвергая это предположение, и Маргарет понимающе кивнула. — Милостыня — плохое утешение.

— Мы говорим не обо мне, а о Неде.

— И поскольку Нед принадлежит к низшему классу, его чувства нельзя сравнивать с чувствами графа. Филипп нахмурился.

— Речь совсем не об этом! Неду нужно…

— Вернуть самоуважение, — сказала Маргарет, не понимая, зачем ей вообще понадобилось спорить с Филиппом. Его ведь не переделаешь. Аристократы не меняются, даже те, у которых есть какие-то представления о милосердии. И пока Филипп не поймет, что объекты его милостыни — живые люди с надеждами и мечтами, такими же, как и у него, милостыня эта неизбежно будет ущербной.

— Должен ли я понимать это так, что, как вы считаете, он должен сам выбрать свой путь?

— Вы ничего не понимаете! Я полагаю, что вы должны дать ему возможность обеспечивать свою семью, найдя ту работу, которую он в состоянии выполнять.

— И что же это за работа?

Этот искусственный тон, словно Филипп приноравливался к слабоумному собеседнику, привел ее в ярость. И все же ей пришлось согласиться, что его вопрос, произнесенный даже таким тоном, сам по себе серьезен.

«Что же может делать Нед, чтобы обеспечить свою семью? — размышляла она. — Он не может быть солдатом, не может быть фермером, но никаких других занятий он не знает».

— Я все еще жду ответа на свой вопрос.

— Мануфактура, — проговорила наконец Маргарет. — Он мог бы работать на фабрике, где производят разные вещи.

— И где же это он найдет такую фабрику, хозяин которой возьмет его на работу? Уровень безработицы высок, можно нанять сколько угодно трудоспособных людей. Зачем же ему нанимать калек?

— Значит, вам нужно завести собственную фабрику,

— Фабрику! — повторил Филипп так, словно это была непристойность. — Я граф. Я владею землей, а не фабриками.

— «Будущее за фабриками», — процитировала Маргарет статью, которую она прочитала в «Тайме».

— Галиматья!

— Будущее Неда — на фабрике.

— Я ничего не знаю о фабриках.

— Станьте партнером того, кто знает. — Это упрощенное разрешение сложной проблемы.

— Нет, это практическое разрешение проблемы Неда и, осмелюсь предположить, множества других демобилизованных. «Как это по-женски — взять и проигнорировать все проблемы, сопряженные с таким невероятным планом», — с сарказмом подумал Филипп. «Найдите партнера», — сказала она. А где, интересно, он найдет партнера? Среди его знакомых, разумеется, нет владельцев фабрик.

Хотя его поверенный, наверное, кого-нибудь знает. Старый Бландингс удивительно проницателен. Но все равно… Филипп вздрогнул, подумав, что сказал бы его отец, если бы он позволил связать имя Морсби с какой-то профессией.

Карета остановилась перед домом Ливенджеров, и Филипп отпустил свои мысли на все четыре стороны. Он займется идеей Маргарет позже. Сейчас же он должен сосредоточиться на проталкивании своего законопроекта.

Но сначала он решил протанцевать с Маргарет. Исключительно ради приличия. Только чтобы убедиться, что о нем не говорят, будто бы он — самодовольный муж. Либо слепой муж. Боль пронзила его при воспоминании о Роксане и его невероятной доверчивости. «Больше никогда!» — пообещал он себе, властно беря Маргарет за руку и направляясь к парадной двери.

Маргарет поморщилась, когда его пальцы обхватили ее запястье. Она быстро взглянула на него, но замкнутое выражение его лица не располагало к замечаниям. Выражение это не сулило ничего хорошего этому вечеру, от которого она и раньше ничего не ждала.

Хорошо хоть Джордж, кажется, счастлив во Франции. Она напомнила себе о том, что в темницу ее заглянуло солнце, Пока же она будет всеми способами стараться протолкнуть законопроект Филиппа — ведь когда он будет принят, она сможет вернуться к своей прежней жизни. Вернуться туда, где все проще и все правила понятны.

Расправив плечи, она вошла в особняк и приготовилась выдержать этот вечер.

— Будут ли еще какие приказания на сегодняшнее утро, милорд? — спросил камердинер Филиппа.

— Нет, можете идти, — ответил тот; все его внимание было сосредоточено на двери, ведущей в комнату жены. Его глаза устремились на каминные часы. Только девять, а они вернулись с бала у Ливенджеров после двух. Спит ли еще Маргарет?

Его обдало жаром, когда воображение услужливо нарисовало ему Маргарет, лежащую посредине кровати, с золотистыми волосами, разметавшимися по белой наволочке, и со щеками, порозовевшими от сна.

Филипп почувствовал, что задыхается. Он может войти в ее комнату. В конце концов, вчера ночью, когда они Вернулись домой, он ведь устоял перед искушением и не сделал этого, несмотря на то что хотел ее. Нет, не хотел — он посмотрел в глаза неприятной правде, — он вожделел ее тела. Вожделение это было столь могучим, что он встревожился.

Но ему удалось обуздать свой порыв. Это его утешило. Он повернулся к ней спиной и ушел в свою комнату, доказав самому себе, что владеет собой. И посему может спокойно войти в ее комнату сегодня утром и узнать, что она сделала за вчерашний вечер, чтобы помочь ему с законопроектом.

Поспешно пройдя через общую гостиную, он тихо открыл Дверь и вошел в спальню. Маргарет стояла перед гардеробом, руки ее были заведены за спину. На лице у нее было недовольное выражение.

— Что это вы делаете? — спросил Филипп. Маргарет вздрогнула от неожиданности, услышав его голос. Она беспокойно посмотрела на него, не понимая, что ему нужно. Вдруг щеки ее вспыхнули — она вспомнила, когда он в последний раз был в ее комнате и что тогда произошло. Но это было всего лишь вчера. Конечно, он еще не может хотеть повторения.

«Интересно, как часто мужчина ласкает женщину?» — подумала она. У нее не было ни малейшего представления об этом, и вряд ли она могла обратиться к кому-то с таким вопросом.

— По-видимому, госпожа супруга, вам следовало бы пребывать в постели, если вы еще не проснулись. При слове «постель» Маргарет покраснела еще гуще,

— Я, право же, проснулась. Просто меня испугало ваше неожиданное появление.

— Где ваша горничная?

— Мне не нужна горничная, чтобы одеться. — Маргарет незаметно попыталась дотянуться до пуговиц на спине.

— Когда я вошел, вам это не очень-то удавалось. Повернитесь.

— Повернуться?

— Я застегну вам платье.

— В этом нет необходимости, я могу…

— Повернитесь.

Маргарет еще немного поупиралась, но природный здравый смысл заставил ее признать тщетность этих попыток. Лучше уж пусть застегнет ей пуговицы и, может быть, уйдет.

Она неохотно повернулась и вздрогнула, ощутив у себя на спине его пальцы. Кожа ее ощутила череду тонких уколов, а когда Филипп соединил на ее спине обе части платья, покрылась пупырышками. Ткань плотно обтянула ее груди и терлась о чувствительные соски.

К счастью, он все проделал быстро, и она поспешно отступила назад.

Филиппа охватила ярость, когда он увидел, как она торопится отойти от него. Как будто в его прикосновении есть что-то дурное.

Он отвернулся, и тут его взгляд упал на письмо, лежащее на столике у кровати.

Письмо от Гилроя. Он вдруг вспомнил, что вчера вечером пришел к ней, чтобы поговорить об этом, но разговор их не был закончен.

— Вы не должны переписываться с Гилроем. Я напишу ему и сообщу, что с вами все в порядке, — добавил он на тот невероятный случай, если он действительно ее родственник.

— Даже Бог не требует слепого подчинения своим указаниям! — сказала Маргарет, зная, что обязательно должна написать Джорджу. Иначе он станет волноваться, а тогда ему может прийти в голову отправиться на ее поиски. Она с трудом подавила дрожь при мысли о том, какой разразится скандал, если Джордж обнаружит, что она разыгрывает роль жены Филиппа.

— Вы никому не должны писать без моего разрешения! Вы меня слышите?

— Слышу, и, без сомнения, вас слышит вся прислуга. — Маргарет хотела нанести ему удар, достаточно сильный, чтобы поколебать его неизменную уверенность в том, что только его точка зрения имеет значение.

— Это мой дом, и если мне хочется орать, я буду орать! А вы моя жена — и будете делать то, что я скажу! Смяв письмо в руке, он швырнул его в камин и вышел. Маргарет устало потерла лоб; в висках начинала пульсировать боль. Вчера она поздно легла, и теперь сражение с Филиппом оказалось последней соломинкой, сломавшей спину верблюду. Хотя эту перепалку никак нельзя назвать сражением. Сражение предполагает, что обе стороны в состоянии нанести вред друг другу, а она способна только испортить настроение Филиппу, и вряд ли это можно считать победой.

— Он ушел?

Подняв глаза, Маргарет увидела Аннабел, которая тревожно замерла в дверях, выходящих в коридор, словно не зная, войти ей или уйти.

— Если вы говорите о вашем отце, то да, он ушел.

— Он так страшно кричал на вас.

— Неужели? — отозвалась Маргарет, не зная, как ей следует на это реагировать. Конечно, Аннабел ребенок, но она достаточно взрослая, чтобы распознать ярость, звучащую в человеческом голосе.

Девочка продвинулась немного дальше в комнату.

— Уф-ф. Он все время кричит на меня. А на вас он почему кричал?

— Мы немного разошлись во мнениях.

— Бабушка говорит, что мнения разрешается иметь только мужчинам. Женщинам положено соглашаться. А я не понимаю, почему только мальчикам можно иметь свое мнение. Я ничуть не хуже любого мальчишки! — выпалила Аннабел.

— Вы проповедуете перед новообращенными.

— Что? — Аннабел посмотрела на нее непонимающим взглядом.

— Я хочу сказать, что меня не нужно в этом убеждать. Я вам и так верю.

— А-а. — Аннабел обежала взглядом комнату. — У меня от этой комнаты портится настроение. Бабушка говорит, что в ней ничего не изменилось с тех пор, как моя другая бабушка вошла сюда молодой женой.

— Другая бабушка? — спросила Маргарет, не понимая, что имеет в виду Аннабел. Разве это не комната великолепной Роксаны?

— Ну, знаете, папина мама. Она умерла, когда я была маленькая. Это была ее комната. Бабушка говорит, что мои мама и папа жили в доме поменьше, когда другая бабушка была еще жива. Бабушка говорит, что это неправильно. Что раз папа граф, то он должен был потребовать, чтобы его матушка переехала из этого дома, а он не потребовал.

Маргарет перебрала мысленно разные варианты бабушек, и настроение у нее поднялось, когда она поняла, о чем говорит Аннабел. Несравненная Роксана никогда не жила в этом доме. Но почему? Если Филипп был так опьянен Роксаной, как твердят все вокруг, почему он не вынудил свою мать переехать, чтобы его молодая жена смогла жить в более просторном доме? Правда, может, это Эстелла хотела, чтобы ее дочь жила здесь, а Роксана не возражала против желаний Филиппа?

— Почему вы здесь все не перемените? — спросила Анна-бел. — Бабушка говорит, что папа богат, как Крез, и, каким бы он ни был, он не злой. Я могу вам помочь.

— Буду вам очень признательна за помощь, но, наверное, мне лучше подождать, пока ваш папа будет в более подходящем настроении для подобных просьб. А сейчас вы могли бы помочь мне решить, какую гувернантку следует вам пригласить.

Аннабел нахмурилась.

— Они все одинаковые, и какое это имеет значение, если все равно они никогда не остаются надолго?

— Надеюсь, что та, которую мы наймем, останется так долго, что научит вас грамоте, и вы сможете читать стихи, которые, без сомнения, будут писать в вашу честь молодые люди.

— А вам посвящал стихи ваш кавалер?

— Нет, но ведь я не графская дочь, как вы.

— Да, я графская дочь, — проговорила Аннабел самодовольно, а потом повернулась и взбежала вверх по лестнице к детской.

Маргарет смотрела ей вслед, пытаясь осмыслить их разговор. Видимо, несчастье привлекает людей друг к другу, раз дочь графа прониклась к ней сочувствием, когда граф накричал и на нее. Нет, это не совсем сочувствие. Девочка просто стала относиться к ней с меньшей враждебностью. Но это гораздо лучше, чем когда ребенок просто срывает на тебе свое дурное настроение. Только бы найти гувернантку, которая смогла бы продолжить начатое дело, когда ее, Маргарет, здесь не будет.

Она в задумчивости направилась вниз завтракать.

— Ах, вот и вы. Скажите, Чедвик очень рассердился, когда я упомянула вчера о вашем письме? — спросила Эстелла, оторвавшись от остатков своей трапезы.

— Вовсе нет. Мне только кофе, пожалуйста, — обратилась Маргарет к лакею, стоявшему у буфета.

— Неужели? Но несколько минут назад, уходя из дому, Филипп был в ярости. У него было такое лицо, что я просто задрожала.

Маргарет подавила желание сказать что-то очень грубое, Мало того, что ей приходится иметь дело с Филиппом и его необъяснимыми настроениями, — нужно еще выслушивать рассказы Эстеллы об этих настроениях!

— В какой газете можно поместить объявление о том, что я ищу гувернантку? — решительно переменила она тему разговора.

— Гувернантку?!

— Не могу понять, почему упоминание о такой обычной профессии вызывает бурную реакцию. — И, положив в кофе сахар, Маргарет отпила из чашки.

— У нас была гувернантка, — возразила Эстелла.

— Прошедшее время говорит само за себя.

— Что? — Эстелла уставилась на Маргарет. Та подавила вздох. Временами ей казалось, что в этом доме она говорит на иностранном языке. Единственный, кто ее понимает, — Филипп, но его понимание не идет дальше чисто словесного уровня.

— Я хочу сказать, что Аннабел необходима гувернантка сейчас. Вы знаете, что девочка не умеет читать? Эстелла ощетинилась, заподозрив упрек в свой адрес.

— Эстелла не такая умная, как некоторые, и нехорошо дразнить ее тем, чего она не может изменить.

— Приехала мисс Мейнуаринг, она в гостиной, — доложил Комптон.

Друзилла приехала, чтобы они отправились на свидание с мистером Дэниелсом, иу Маргарет просто гора с плеч свалилась.

Всю свою жизнь она ничего не могла сделать, чтобы отомстить Мейнуарингу, она только мечтала об этом; и вот наконец сегодня Маргарет сделает первый шаг к цели.

— Благодарю вас, Комптон. Вы не знаете, в какую газету лучше поместить объявление о найме гувернантки для леди Аннабел?

— Осмелюсь доложить, что миледи могли бы найти подходящую кандидатуру в агентстве по найму, услугами которого пользуется миссис Смит.

— Прекрасно. — Маргарет пропустила мимо ушей раздраженное фырканье Эстеллы. — Будьте добры, сообщите в агентство о том, что нам нужно.

— Конечно, миледи. — Комптон кивнул и удалился. Маргарет быстро допила кофе и встала; ей не терпелось приступить к выполнению своего плана.

— Почему это дочка Мейнуаринга делает визиты в такой час? — спросила Эстелла.

— Я как-то сказала, что в Лондоне мне страшно не хватает движения, и мисс Мейнуаринг любезно предложила показать мне место в парке, где можно совершать пешие прогулки.

— Пешие прогулки?! — Эстелла воззрилась на Маргарет.

— Самое обычное времяпрепровождение, — сказала Маргарет, удивляясь, уж не относятся ли пешие прогулки к бесконечному списку занятий, запретных для женщин.

— Но вдруг вы… — Эстелла бросила взгляд на дверь, чтобы убедиться, что вблизи нет никого из прислуги и никто ее не услышит, — вспотеете! — прошептала она.

Маргарет в растерянности уставилась на нее. Интересно, а как она думает — что бывает с горничными, которым то и дело приходится наводить порядок после нее же? Или с кухаркой, которая целый день стоит у горячей плиты? Или считается, что светское общество не опускается до обычных человеческих функций?

— Я буду помнить об этой опасности. — Маргарет бросила салфетку на стол и ретировалась.

— Ах, кузина Маргарет! — Друзилла вскочила, когда Маргарет вошла в гостиную; личико ее горело от нетерпения. — Я приехала, как и обещала. И мне удалось не взять с собой горничную. Я объяснила папе, что мы поедем гулять в Гайд-парк с вами, и он сказал, что в таком случае мне не нужно других сопровождающих. Папа так всегда беспокоится за меня!

Маргарет опустила глаза, чтобы скрыть вспышку гнева, который охватил ее при напоминании о том, как по-разному Мейнуаринг относится к своим двум дочерям.

— Мама говорит, это потому, что мой бедный братец Эн-Дрю в таком состоянии.

— Эндрю? — Вопрос этот выскочил сам собой, Маргарет не собиралась его задавать. Она не хочет знать о трудностях в жизни Эндрю, ей хватает своих. И вряд ли она когда-нибудь встретится с ним. Дети редко появляются в обществе, а когда этот ребенок вырастет и станет показываться там, ее здесь уже давно не будет. При мысли об этом ей стало как-то не по себе. Она подавила слабую пульсацию, возникшую у нее в голове.

— Бедный милый Эндрю. Это лучший из всех братьев на свете, но он такой слабенький. Мама говорит, что он приводил ее в отчаяние, когда был еще младенцем. Это легкие, понимаете? — На нежном лице Друзиллы отразилась боль. — Ему очень трудно дышать, — продолжала она. — Иногда он просто ловит ртом воздух, и это так страшно. — Друзилла вздрогнула. — Он синеет и иногда теряет сознание. Мама говорит, что с ее старшим братом было точно так же, но он умер, когда был еще маленьким.

— Какой ужас! — сказала Маргарет. Судя по всему, вместе с приличным приданым и безупречным именем выбранная Хендриксом невеста принесла в семью и склонность к легочным заболеваниям. Мысль эта мгновенно исчезла, оставив смутное чувство стыда. Одно дело — замышлять месть тому, кто заслуживает все оскорбления, какие она может обрушить ему на голову, и совсем другое — получить удовлетворение от страданий маленького мальчика, который так же не мог выбирать себе отца, как и сама Маргарет.

— Мой кучер ждет нас, чтобы отвезти в парк, — сказала Друзилла. — Не будем опаздывать, потому я что велела мистеру Дэниелсу встретить нас на пешеходной аллее. Это будет выглядеть как случайная встреча.

— Тогда нам нужно спешить. — Маргарет позвонила, велела принести свою ротонду и шляпку и, одевшись, вышла из дома следом за Друзиллой.

Кучер Друзиллы сидел на козлах кареты, стоящей у дома, и дрожал от холодного ветра, продувавшего улицу.

— Кажется, он озяб, — подумала вслух Маргарет, плотнее закутываясь в ротонду. Друзилла оглядела пустую площадь.

— Кто озяб?

— Ваш кучер.

— Сомневаюсь, что ему холодно, — сказала Друзилла, в то время как лакей соскочил с запяток кареты, чтобы опустить для них подножку. — Папа говорит, что низшие классы не так чувствительны, как мы.

Маргарет едва удержалась от сердитого замечания по поводу того, что она думает о мнении Мейнуаринга. По горькому опыту она знала, как мерзнут так называемые низшие классы. Но Маргарет не в состоянии изменить образ мыслей Друзиллы, а если бы и попыталась, это могло бы насторожить девушку и тогда она уже не смогла бы достичь своей цели,

Маргарет уселась в роскошную карету и откинулась на мягкие кожаные подушки, позволив Друзилле петь хвалу несравненному мистеру Дэниелсу; сама же Маргарет в это время пыталась вообразить, какой была бы Друзилла, родись она незаконным ребенком. Воображение подвело ее. В Друзилле не было достаточной глубины, чтобы можно было вообразить ее в какой-то иной роли, кроме роли любимой избалованной дочери.

Маргарет содрогнулась, вспомнив, в какой трущобе жили они с матерью, когда чудесным образом появился Джордж, чтобы спасти их. Сырость, холод и скудная пища наверняка убили бы бедняжку Эндрю. Но ведь если бы Эндрю был незаконнорожденным, Мейнуарингу было бы все равно, выживет он или умрет, — он ведь не интересовался, живы или умерли Маргарет с матерью.

Маргарет помрачнела, вспомнив, каким злым был у него голос, когда он сказал ее матери, что содержал ее в течение тринадцати лет и не намерен содержать ни секунды дольше. Маргарет даже показалось, что ему, может быть, и хотелось, чтобы они умерли.

— Вот! Вот он!

Взволнованный голос Друзиллы врезался в путаницу мыслей Маргарет, и она послушно посмотрела туда, куда указывала Друзилла.

Она увидела высокого, пропорционально сложенного человека, одетого в зеленый, как у лесничего, двубортный сюртук и лиловые панталоны.

— Разве он не самый модный мужчина из всех, кого вы видели в жизни? Клянусь, он заставляет остальных отойти в тень. А его внешность… — Друзилла вздохнула от удовольствия. — Моя близкая подруга Эмили говорит, что он настоящий красавец и что если бы он не влюбился в меня, она попыталась бы сама увлечь его!

Маргарет внимательно смотрела на этого человека, машинально сравнивая его с Филиппом. В то время как Филипп являл собой спокойную элегантность, выбор цветов мистером Дэниелсом просто оскорблял глаз. А глядя на его жеманные шажки, когда он направился к их карете, ей захотелось рассмеяться. Он шел так, словно панталоны ему жали и он не мог идти обычным шагом.

«Но, — сказала себе Маргарет, позволив лакею помочь ей выйти из кареты, — то, что мистер Дэниелс предпочитает более цветистый стиль в одежде, еще не умаляет его качеств. Я нахожу его смешным, но это еще не значит, что он такой и есть. А то, что Филипп внешне соответствует моему представлению о мужественности, не означает, что он таким и является».

— Кузина Маргарет, позвольте представить вам мистера Дэниелса. Мистер Дэниелс, это моя родственница, графиня Чедвик, которая, я уверена, станет нашим другом.

— Очень рад. — Мистер Дэниелс широко улыбнулся Маргарет, выгодно показав свои превосходные белые зубы. — Весь свет сгорает от любопытства по поводу новой жены Чедвика. А то, что вы станете другом Друзилле и мне, — добавил он, — на это я и надеяться не мог.

Маргарет встретилась взглядом с его тусклыми карими глазами, и ей на мгновение стало не по себе. Глаза были жесткими. Он словно оценивал ее, пытаясь решить, как ее можно использовать.

«Тебе померещилось, — сказала она себе. — Если ты сама запуталась в интригах и обмане, это еще не значит, что все заняты тем же».

Маргарет высвободила свои пальцы из его цепкой руки и томно улыбнулась.

— Ах, как же мне не стать другом Друзилле, если она рассказала мне, что у нее такой ужасный отец! Ведь с тех пор как я вьипла замуж, я стала самой счастливой женщиной в Лондоне, и мне хотелось бы, чтобы все женщины тоже были счастливы.

— Как это верно! — Мистер Дэниелс предложил руки обеим леди. — Мне позавидует всякий, кто увидит, что я сопровождаю два таких необычных цветка женственности.

Друзилла залилась румянцем, но Маргарет этот цветистый комплимент совершенно не тронул. Как бы ни были ей не по душе многие стороны поведения Филиппа, он по крайней мере не оскорблял ее бессмысленной лестью.

Она осторожно устремила взгляд мимо удивительно широкой груди мистера Дэниелса и глянула на Друзиллу. Та смотрела на него, словно он был источником всей мудрости на свете. Очевидно, Друзилла считает такую манеру вести разговор очаровательной. Но ведь Маргарет уже знает, что Друзилле нравится мистер Дэниелс, — это ее отцу он не нравится.

«Почему? — задумалась Маргарет. — Потому ли, что у Дэниелса недостаточно денег? Или Мейнуаринг тоже заглянул в глаза Дэниелса и увидел там расчетливость?» Маргарет поспешно отогнала эту мысль. Ей не хотелось иметь ничего общего со своим отдом, даже общие умозаключения. А что на самом деле представляет собой Дэниелс, не имеет ни малейшего значения для ее планов. Важно только то, что Мейнуаринг не хочет такого жениха для Друзиллы и что помешать;, . исполнению желаний Мейнуаринга означает нанести его гордости самый сильный удар из всех, которые Маргарет когда-либо надеялась ей нанести.

Глава 14

Они закончили прогулку по пустынной аллее и уже почти вернулись к карете, когда Друзилла внезапно остановилась. О Боже, кузина Маргарет, посмотрите туда, — сказала она.

Маргарет посмотрела и увидела лорда Хендрикса, сидящего в своей коляске рядом с каретой Друзиллы и беседующего с ее кучером.

— Мне не следует претендовать на все ваше время, мисс Мейнуаринг, потому что у меня нет на это права, хотя я надеюсь, что вскоре для нас все переменится, — сказал Дэниелс Друзилле сладким голосом, от которого Маргарет захотелось смеяться. Этот человек разговаривает так, словно сошел со страниц романа Марии Эджуорт.

Она попыталась представить себе Филиппа, говорящего таким вот елейным голосом, и у нее ничего не получилось, Равно как не представился ей Филипп, разделяющий чувства Дэниелса. Губы ее невольно изогнулись в улыбке. Если бы Филипп вздумал претендовать на чье-то время, он бы это сделал — и к черту всякие там права.

— До встречи на нынешнем вечере, мисс Мейнуаринг, Мое сердце будет отсчитывать каждую секунду без вас, — сказал Дэниелс.

Маргарет посмотрела на Друзиллу и увидела, что та устремила на мистера Дэниелса преданный взгляд, который больше подходил бы верной собаке. Чем больше Маргарет узнавала Друзиллу, тем труднее ей было поверить, что Друзилла — наполовину ее сестра. Они совершенно не похожи. Даже когда она была в таком же возрасте, как Друзилла, она ни за что не поверила бы в такую слащавую чепуху.

«Но какой стала бы я, если бы мать в действительности была замужем за Мейнуарингом, и мы приехали бы с ним в Лондон после получения титула? — подумала Маргарет. — Выросла бы я такой же, как Друзилла?» На эту отрезвляющую мысль у Маргарет не нашлось ответа. Одно она знала наверняка — ей ни за что не позволили бы продолжать занятия, значившие для нее так много. Даже когда она была маленькой, для нее было очевидно, что Мейнуаринг не только не ценит образование, он даже не доверяет ему. Нет, если бы они с матерью приехали в Лондон с Мейнуарингом, ее заставили бы стать шаблонной светской барышней. Ее, вероятно, выдали бы замуж за того, кого выбрал бы Мейнуаринг и кто соответствовал бы его понятиям о подходящем зяте. У кого были бы деньги и положение в обществе.

— Ах, кузина Маргарет! — сказала Друзилла, глядя вслед удаляющемуся Дэниелсу. — Не правда ли, он совершенно такой, как я вам говорила? Каждый раз, когда я молюсь перед сном, я благодарю Господа за невероятное счастье — что мистер Дэниелс ответил на мои чувства. Не знаю, чем я это заслужила.

«Действительно, чем?» — подумала Маргарет, которую не отпускало беспокойство.

— Доброе утро, Маргарет и мисс Мейнуаринг, — приветствовал их лорд Хендрикс.

Маргарет улыбнулась, с удивлением отметив, что делает это совершенно естественно.

— Доброе утро, папа. Что привело вас в парк так рано?

— Как я понимаю теперь, везение. Могу ли я предложить вам, леди, прокатиться в моей коляске?

— Спасибо, лорд Хендрикс, но мне пора возвращаться домой, — сказала Друзилла. — Мы вышли из кареты только для того, чтобы… подышать свежим воздухом. Но теперь я должна поторапливаться, потому что придет портниха примерить мне платье, в котором я буду представлена ко двору, а она почему-то страшно сердится, если ее заставляют ждать. Она, видите ли, француженка, — добавила Друзилла в качестве объяснения. — Папа говорит, что иностранцы никогда не знают своего места.

«А место это, разумеется, под его каблуком», — подумала Маргарет.

— В таком случае позвольте мне сопроводить домой леди Чедвик, — сказал Хендрикс.

— Прекрасно, мы ведь уже видели… я имею в виду… — Друзилла замолчала; щеки ее ярко порозовели.

— …что наша восхитительная прогулка уже закончена, — спасла ее Маргарет. — Всего доброго, кузина Друзилла. Мы, конечно, увидимся вечером на балу у Кэррингтонов.

— О да, — вздохнула Друзилла, и лицо ее приняло блаженное выражение, напомнив Маргарет одного из боттичеллиевских ангелов. — До вечера,

И она уселась в карету, даже не улыбнувшись терпеливо ожидающему ее кучеру.

— Вы можете сесть без моей помощи, дорогая? — спросил Хендрикс. — Если я сойду, чтобы вам помочь, эта парочка может понести. Они сильно застоялись.

— Конечно. — Маргарет проворно поднялась на сиденье. — Между нами говоря, это ведь сказки, что женщины как-то особенно беспомощны.

Хендрикс усмехнулся, натянул поводья; Маргарет расправила юбки.

— Это, дитя мое, самая тщательно охраняемая тайна в мире. Хотя… — Он задумчиво посмотрел вслед удаляющейся карете Друзиллы. — Осмелюсь сказать, что не все женщины хорошо ориентируются в окружающем мире. Например, молодая мисс Мейнуаринг.

— Вот как? — Маргарет постаралась, чтобы голос ее звучал как обычно. Ей решительно не хотелось, чтобы Хендрикс проявлял любопытство по поводу ее отношений с Друзиллой. Слишком уж он проницателен. — Она очень молода, — сказала Маргарет. — Сомневаюсь, что у нее была возможность научиться в чем-либо разбираться. Но это еще не значит, что этого не произойдет в будущем.

— Придется, если она и дальше будет поощрять Дэниелса. Скажите-ка, эта встреча с ним была обговорена заранее?

— Вряд ли, поскольку мысль прогуляться принадлежала мне, — неопределенно ответила Маргарет.

— Понятно. — Хендрикс выбрался из столпотворения экипажей на улицу. — Чувствую, что мне следует предостеречь вас от мистера Дэниелса, дорогая, поскольку вы мало разбираетесь в лондонском обществе, а у вас доброе сердце, из-за которого вы можете попасть в трудное положение.

Услышав такую характеристику, Маргарет мысленно скривилась. Доброе сердце! Знал бы он, какой она бывает подчас недоброй. И по отношению к нему. И как намеревается использовать Друзиллу, чтобы отомстить за себя своему родному отцу.

Но Друзилле она дает только то, чего той хочется. Что же до Хендрикса, выбора у нее просто не было. Действительно не было. Или он — или Джордж. И какую бы приязнь и уважение она ни испытывала к нему, любит она Джорджа. Любит и в таком долгу перед ним, что никогда не сможет расплатиться.

— Если мисс Мейнуаринг воображает, что влюблена в Дэниелса, не позволяйте ей втянуть вас в свои планы, — продолжал Хендрикс. — Мейнуаринг никогда не согласится на брак своей дочери с каким-то нищим провинциалом. Ни один порядочный отец не согласился бы на такое. Маргарет вспомнила, как его общепринятые взгляды оказались косвенной причиной краха того, что ее мать считала приличным замужеством, и как в результате она скатилась к жалкой бедности; все это оттеснило на задний план угрызения совести. Подходящие мужья в глазах высшего общества — это те, кто сподобился двойного благословения: происхождения и богатства. Все прочее не имеет значения. Должно быть, у Дэниелса приличное происхождение, иначе его нигде не стали бы принимать. А это значит, что у него нет денег — главный грех в глазах таких, как Мейнуаринг или Хендрикс.

— Скажите, что привело вас в парк сегодня утром? — Маргарет нарочно сменила тему разговора.

— Я убежал от напыщенных речей в палате лордов. За годы, что я провел у себя в поместье, я забыл одну вещь — способность многих членов палаты говорить страшно долго и ничего при этом не сказать. Я подумал, что небольшая прогулка на свежем воздухе поможет мне восстановить душевное равновесие. Ну, вот мы и приехали. — Хендрикс остановился у дома Филиппа.

— Не хотите ли зайти и выпить чаю? — спросила Маргарет. — Лакей отведет вашу коляску в конюшню. — Спасибо, дитя мое, но я скоро должен встретиться с Норфолком и не могу опаздывать. Ведь я ищу его поддержки.

— До свидания. — Маргарет вышла из коляски, постаравшись, чтобы ее юбка не запуталась в колесе. — Мы увидимся сегодня вечером у Кэррингтонов?

— Да.

Внезапный порыв ветра приподнял ее юбку, и Маргарет вздрогнула.

— Идите в дом и обязательно выпейте горячего чаю — сказал Хендрикс. — Вам ни к чему простуживаться.

Помахав рукой, Маргарет посмотрела ему вслед, согретая его заботливостью — хотя она хорошо знала, что заботится он не о ней, а о той, за кого ее принимает, о Мэри Хендрикс.

— Доброе утро, миледи, — поздоровался Комптон, открыв ей дверь. — Как вы и просили, я послал сообщение о гувернантке в контору по найму прислуги, к содействию которой прибегает миссис Смит. В конторе сказали, что в настоящее время у них в списке значатся две подходящие кандидатуры. Претендентки явятся для переговоров, когда вам удобно.

Маргарет удивленно заморгала.

— Какая поспешность!

— Им очень хочется устроить гувернантку в дом графа Чедвика, — сказал Комптон. — Они надеются, что если ваша светлость останетесь довольны, вы будете благосклонно отзываться об этой конторе среди знакомых леди.

Маргарет кивнула. Объяснение это показалось ей вполне резонным.

— Пожалуйста, сообщите в контору, что мне хотелось бы побеседовать с претендентками на должность завтра утром, не очень рано.

— Конечно, миледи. И еще: граф дома. Нервы у Маргарет внезапно натянулись. Она напряглась еще сильнее, когда услышала голос Филиппа у себя за спиной.

— Вот и вы, — сказал Филипп.

Маргарет повернулась и увидела, что он стоит в дверях кабинета. Она окинула взглядом его худощавую фигуру и задержалась на лице, пытаясь понять, в каком он настроении. У нее ничего не получилось.

— Войдите в кабинет. — Филипп отступил в сторону. Маргарет поспешила войти, и он закрыл за ней дверь.

— Я обдумал вашу мысль насчет занятий промышленностью, сказал он.

Маргарет собралась с духом, полагая, что сейчас последует лекция о достоинстве, налагаемом званием пэра, хотя многие английские пэры ведут себя совершенно недостойно.

Эта мысль пришла ей в голову, потому что, хотя Филипп прибег к шантажу в истории с Джорджем, его поведение никак нельзя назвать недостойным. Но утешения ей это не принесло. С недостойным человеком было бы гораздо легче иметь дело, чем с безжалостным Филиппом.

— Я обсудил эту мысль с моим поверенным по дороге домой, после того как попытался добиться хоть какого-то толка от этого тупоголового олуха. — Голос его невольно стал жестче.

— А что это за тупоголовый олух?

Неожиданная улыбка изогнула его губы, и Маргарет почувствовала, как сердце у нее сжалось от насмешливой искорки в его глазах. Когда он улыбается, у него совсем другое лицо. Моложе, беспечнее. Неужели…

Неужели она предается фантазиям? Она резко пресекла игру своего воображения. Улыбается Филипп иди нет, он остается одним и тем же человеком, и цели у этого человека противоположны ее целям.

— Тупоголовый олух, о котором я говорю, — это Сэлфер-тон, — ответил Филипп. — Иногда мне кажется, что я могу с гораздо большим успехом разговаривать с матушкиной коллекцией зверюшек из нефрита. На них по крайней мере приятно смотреть.

Увидев, как он расстроен, Маргарет закусила губу. Она ничего не могла бы сказать, чтобы исправить ему настроение, и поэтому решила немного отвлечь его.

— Завтра утром я буду разговаривать с претендентками на место гувернантки Аннабел, — сказала Маргарет. Филипп нахмурился.

— Я хорошо плачу ее бабке, чтобы все заботы она брала на себя.

— Если вы кому-то платите, это еще не значит, что все Делается хорошо. Вам известно, что Аннабел практически неграмотна? И что Эстелле это совершенно безразлично?

— Эстелла ее бабка, — сказал Филипп.

— А вы ее отец.

Казалось, целую вечность Филипп смотрел на нее, а потом сказал:

— Нет.

Равнодушно брошенное слово словно повисло между ними в воздухе. Нет? Маргарет обдумывала его, не понимая, о чем идет речь.

— Нет, я ей не отец, — ответил Филипп более пространно. Маргарет заморгала, ошеломленная. Неужели он действительно хочет сказать, что он не отец Аннабел? Или он имеет в виду… Что имеет в виду? Маргарет нерешительно смотрела на него. Его худое лицо казалось четко высеченным, каждая мышца этого лица была напряжена. Губы плотно сжаты, а на подбородке подергивалась маленькая жилка, словно бешеные чувства, загнанные внутрь, отчаянно пытались вырваться наружу. А глаза…

Маргарет машинально отступила на шаг, потрясенная суровостью этих темных глаз. Казалось, что страдания его так сильны, что грозят разорвать его на части. Но ведь все это совершенная бессмыслица! С какой стати Филипп решил, что Аннабел не его дочь?

— Почему вы так говорите? — наконец вымолвила она. Маргарет, конечно, предпочла бы просто взять и пропустить мимо ушей это неожиданное откровение, но не могла сделать этого из-за Аннабел. Никто лучше ее не знал, что происходит, когда отец отказывается от тебя. Она не пожелала бы этого ни одному ребенку.

— Потому что это правда, черт побери!

Маргарет сосредоточила взгляд на его переносице, стараясь не видеть его страдающие глаза и напряженное лицо. Это слишком отвлекало ее, вызывая чувства, которые она не совсем понимала.

Нет, если честно, то она прекрасно все понимала. Ей хотелось обнять его и утешить. Ей хотелось утишить его страдание. Не понимала она другого — почему у нее возникло такое желание. После такого обращения с ней ее не должно волновать что он чувствует. Больше того, она должна радоваться, что он так несчастен. Так ему и надо за то, что он вынудил ее вступить в фиктивный брак.

«Будешь разбираться потом, — сказала она себе. — А теперь постарайся узнать об этом деле как можно больше».

— Если вы так говорите, это еще не значит, что это правда, — сказала она наконец.

Филипп улыбнулся, но ничего общего с весельем эта улыбка не имела.

— Правда? Что знают женщины о правде?

— Вы уже заездили эту лошадку насмерть! Найдите другой способ убедить меня. Тот, в котором есть хотя бы несколько фактов.

Филипп повернулся и прошел через всю комнату к окну. Схватившись за занавес, он отодвинул его в сторону и уставился на улицу невидящим взглядом.

Почему она не может просто согласиться с тем, что он сказал? Почему ей нужно снова и снова копаться в этом, пока она не вытянет из него всю эту грязную историю? Почему она не такая, как большинство женщин, которые были бы счастливы не обращать внимания на неприятные стороны жизни, пока им выдают достаточно денег?

Он потер лоб, чувствуя, что головная боль, весь день мешавшая ему сохранять самообладание, стала еще сильнее под воздействием охватившей его бури чувств.

Приняв решение, Филипп повернулся к Маргарет.

— Вам нужны факты. Что вы скажете о таком, например? Аннабел родилась восемнадцатого апреля, но я находился по делам во Франции весь июнь, июль и август предыдущего года.

Это означает… Маргарет мысленно отсчитала назад от апреля, и по коже ее пробежал холодок.

— Но Аннабел могла родиться преждевременно. — Она бессознательно отвергала его выводы. — Множество младенцев рождаются раньше срока. — Она весила почти девять фунтов. — Но… — Маргарет пыталась увязать поразившее ее сообщение с тем, что ей было известно. Все вокруг не щадили сил, чтобы рассказать ей, как был Филипп очарован Роксаной. Хотя то, что Филипп любил Роксану, еще не значило что она отвечала ему тем же.

— Неужели мне наконец удалось заставить вас замолчать?

— Но зачем было Роксане заводить роман в такое время когда в случае ее беременности было бы ясно, что отец не вы?

— Не все женщины так хитры, как вы.

— Я говорю не о хитрости, я говорю о здравом смысле, Или о самосохранении, если угодно.

— Нет, мне не угодно! Мне угодно все это забыть!

— «Если б желания были конями, то нищие ездили бы верхом», — процитировала Маргарет.

— Избавьте меня от банальностей!

— Ладно, долой банальности. Только факты. Вы считаете, что Аннабел не ваша дочь.

— Я знаю, что Аннабел не моя дочь. Я не прикасался к Роксане с того дня, когда вернулся в Англию и обнаружил, что та, которой я доверял, наставила мне рога.

В голосе его Маргарет уловила отзвук страдания и поежилась. Неверность Роксаны была страшным ударом по его гордости. Иметь Аннабел в доме в качестве постоянного напоминания…

Маргарет вздохнула. Вот воистину ирония судьбы. Она — дочь Мейнуаринга, но он отказался признать ее потому, что она незаконнорожденная, а Аннабел не дочь Филиппа, и все же он должен был признать ее, так как был женат на ее матери.

— Но почему Роксана завела роман? — спросила Маргарет.

— Вы думаете, я не задавал себе этот вопрос снова и снова? — Руки его сжались в кулаки. — Хотя какая разница? Она это сделала. — Да, — медленно сказала Маргарет, почему-то почувствовав грусть из-за неизвестной ей Роксаны. У нее было все, чего может пожелать женщина: муж, который ее обожал, положение в обществе, денег больше, чем она могла когда-нибудь потратить, — и она все это отшвырнула. Все, что осталосьпосле нее, — маленькая дочь, оказавшаяся на попечении человека, который совершенно не желал о ней заботиться; человека, которого Роксана так унизила, отвергнув его. Маргарет глубоко вздохнула, готовясь бороться за этого ребенка.

— Грех Роксаны не оправдывает вашего обращения с Аннабел.

— Мне не нужны никакие оправдания!

— Очень жаль! Ну подумайте, Филипп. Большая часть… — Маргарет не сразу подыскала нужное слово, — проблем Роксаны обязана своим происхождением воспитанию, которое дала ей Эстелла, и при этом вы поручили Эстелле воспитывать Аннабел. Это ведь неизбежно приведет к тому, что все недостатки Эстеллы будут усвоены еще одним поколением. По мнению света, Аннабел — ваша дочь. Так будьте же ей отцом.

— Отцом… — Филипп захлебнулся от ярости.

— Почему бы и нет? — не сдавалась Маргарет. — Я могла бы понять ваше нежелание, будь она мальчиком, который унаследует ваш титул, но она не мальчик. Она девочка. В свое время она выйдет замуж и уедет от вас. Почему она должна прожить всю жизнь, оглядываясь на того, кого она считает отцом, с ненавистью и отвращением? — Ее голос зазвучал громче от подавленных воспоминаний о собственных горестях, но Филипп был слишком поглощен своими чувствами и ничего не заметил. — Это невозможно! — Мне кажется, вы готовы принести любые жертвы ради солдат, но не желаете принести ни одной ради беззащитного ребенка. Неужели дело в том, что Роксана ранила вашу гордость, а Аннабел — живое напоминание о том, что вы не всемогущи? Что не все в вашей власти? Филипп поднял руку, и Маргарет невольно отступила. Лицо его стало тяжелым и непреклонным, а глаза сверкали от ярости. Маргарет затаила дыхание, уповая на то, что он возьмет себя в руки, прежде чем сделает нечто такое, о чем ему придется пожалеть.

К счастью, он резко повернулся, направился к двери и широко распахнул ее; дверные петли при этом протестующе скрипнули.

Филипп захлопнул за собой дверь с такой силой, что задребезжали оконные стекла; Маргарет же опустилась в кресло, откинула голову и глубоко вздохнула, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. Она надеялась, что никогда больше не увидит человека в такой ярости. На какую-то долю секунды ей показалось, что он действительно ударит ее.

Но почему он так разъярился? Роксана уже много лет как умерла. Почему до сих пор его так задевает то, что произошло? Может ли быть, что, несмотря на поступок Роксаны, он все еще любит ее?

Эта мысль встревожила Маргарет.

Глава 15

По дороге к дому Кэрринггонов колесо кареты попало в яму, и Филипп чуть не выругался. Он прижал пальцы к вискам, пытаясь унять усиливающуюся головную боль. Не помогло. Боль продолжала пульсировать, безжалостно стискивая виски.

«Я не могу заболеть, — сказал он себе. — У меня слишком много дел, чтобы слечь в постель. Пусть в данный момент это и кажется весьма заманчивой перспективой».

Перспектива казалась бы еще заманчивее, если бы он смог прихватить с собой в постель для компании еще и Маргарет, Он взглянул на нее. Она смотрела в окно на темные улицы. Его взгляд медленно скользнул по одинокому локону, выбившемуся из узла волос, завязанных на макушке, и остановился на небольшой ямке рядом с ухом.

Он вспомнил восхитительный запах розы, исходивший от ее кожи, когда он теребил вот это ушко, и его охватил неожиданный порыв вожделения. Он напрягся, пытаясь обуздать нарастающую тяжесть в чреслах при этом соблазнительном воспоминании.

Да, он не прочь бы слечь — при условии, что Маргарет будет рядом как можно дольше.

Сначала он обнимет ее, а потом… Его глаза рассматривали ее тело с не меньшим вниманием, чем он изучал в детстве блюдо, поданное на десерт. Казалось, эта женщина состоит из множества аппетитных частей, каждая из которых создана специально для его удовольствия.

Он с удовлетворением вспомнил, какое сильнейшее наслаждение испытал, погрузившись в ее тело и обнаружив, что оно еще никогда не уступало страсти ни одного мужчины. Но пусть у нее еще не было любовника — это не означает, что она не обзаведется им в будущем.

Голова заболела еще сильнее при воспоминании о пережитых им потрясении и ужасе, когда он, вернувшись в Лондон, обнаружил, что его молодая жена наставила ему рога. Вспомнил безразличие на лице Роксаны, когда он упрекнул ее в неверности после рождения Аннабел. Вспомнил, как она позволила соскользнуть со своих роскошных плеч зеленому шелковому пеньюару. Вспомнил, как она улыбнулась ему и сказала, что это он во всем виноват — оставил ее одну, а сам уехал во Францию воевать на какой-то глупой войне. Вспомнил, как она заявила, что это не имеет никакого значения, потому что Аннабел не мальчик и не унаследует его титула.

Вот и Маргарет сказала то же самое, когда призывала его отнестись к ублюдку Роксаны как к родной дочери. Неужели все женщины так думают?

— Неужели ни у одной женщины нет чувства чести? — Филипп понял, что говорит вслух, когда услышал голос Маргарет.

— Это риторический вопрос? — спросила она, пытаясь рассмотреть выражение его лица при тусклом свете каретной лампы. То, что она увидела, не предвещало' ничего хорошего. Лицо его было напряжено, оно выражало страдание, словно он боролся с каким-то сильным чувством. Или с болезнью. Она нахмурилась, вспомнив, какое красное было у него лицо во время обеда. И говорил он отрывисто, но тогда ей показалось, что его резкость — следствие их недавнего спора. Но теперь она не была в этом так уверена.

— Не важно, — ответил Филипп.

— Вы не заболели? — спросила Маргарет.

— Я никогда не болею. — Безапелляционность этого заявления была подпорчена громким чиханьем.

Маргарет сочла за благо придержать язык. Ухаживая за Джорджем, она поняла, что даже самые добрые мужчины становятся раздражительными, когда заболевают. А Филиппа вряд ли можно назвать добрым. Глаза ее сузились, когда она вспомнила бедняжку Аннабел. Добрый человек принял бы дитя в свое сердце. Особенно после того как Роксана умерла. А он этого не сделал.

И все же Филипп привел Неда и его жену в свой дом, вместо того чтобы оставить их на улице либо сунуть им немного денег и забыть об их существовании. Вечером Лорейн сказала, что Филипп отсылает их завтра утром в своей карете в поместье — а ведь он просто мог купить им билеты на дилижанс. Такой поступок очень близок к тому, что можно с достаточной уверенностью назвать добрым делом.

Наверное, Филипп — самый сложный человек из всех, с кем она сталкивалась. Поведение его не поддается простым объяснениям.

Карета наконец добралась до парадных дверей Кэррингтонов и остановилась; выстояв в очереди гостей, чтобы поздороваться с хозяевами, они получили возможность войти в бальный зал.

Маргарет окинула взглядом переполненное помещение, отыскивая Друзиллу.

— Кого вы ищете? — спросил Филипп.

— Того, с кем можно поговорить о вашем законопроекте, — солгала Маргарет. Филипп скорчил гримасу.

— Вряд ли от этого будет толк. Я уже много месяцев говорю об этом, и, клянусь, мне не удалось убедить никого.

Вид у него был расстроенный, и Маргарет встревожилась. Не похоже на Филиппа — допустить возможность поражения. Как правило, он всегда во всем уверен. Даже когда явно не прав. Может, он в самом деле заболел? Она нерешительно посмотрела на лихорадочный румянец, горящий на его худых скулах. Маргарет показалось, что румянец стал еще ярче, чем был за обедом.

«Не твое дело, как он себя чувствует», — сказала она себе. Пройдет немного времени, она исчезнет из его жизни, и совершенно очевидно, что он забудет о ней через неделю.

От этой мысли ей почему-то стало зябко и захотелось побыть немного наедине с собой, чтобы восстановить душевное спокойствие, которое она неизменно утрачивала в присутствии Филиппа.

— Мне нужно пройти в дамскую комнату, — сказала она, выбрав такое место, куда он не сможет за ней последовать. К счастью, он молча кивнул, и она поспешила прочь.

— Леди Чедвик, как я рада снова вас видеть! — заговорила с ней у входа в дамскую комнату низенькая толстая женщина в немыслимом пурпурном тюрбане.

Маргарет ответила ей вежливой улыбкой, отчаянно пытаясь вспомнить, как ее зовут. И не смогла. «Оно и неудивительно», — извинила она себя за промах. С тех пор как она приехала в Лондон, ее знакомили с сотнями людей, и, за немногими исключениями, их почти нельзя было отличить друг от друга.

— Я видела, как вы вошли, и подумала: а где же моя дорогая Эстелла? — изливалась дама.

Миссис Вустер! Наконец-то Маргарет вспомнила ее, когда она дала ей ключ к отгадке. Это была та дама, которая пила чай у Эстеллы в день ее приезда в Лондон.

— Эстелла будет позже, — сказала Маргарет. — Она хотела сначала побывать у своих друзей на музыкальном вечере.

— У Фэншоу. Музыка будет отнюдь не восхитительная.

— Вряд ли это имеет значение, — сказала Маргарет. — Когда я была как-то на музыкальном вечере, гости не закрывали рта в течение всего концерта.

— И угощение будет неважное. — Миссис Вустер пропустила замечание Маргарет мимо ушей. — Фэншоу в полном упадке. Еще один неудачный набег на карточные столы — и у них в доме появится судебный пристав. Бедному Фэншоу так не везет.

— Если это так, я думаю, для него благоразумнее было бы не играть в карты. — Маргарет украдкой глянула мимо дамы, пытаясь понять, как улизнуть, не обидев ее.

— Ах, он ничего не может поделать. Это, видите ли, у него в крови. Все Фэншоу — заядлые игроки. Скажите, а ваш батюшка сегодня здесь?

От такой внезапной перемены разговора Маргарет заморгала. Неужели миссис Вустер соревнуется с Эстеллой за привилегию заполучить имя Хендрикса и, что куда важнее, его состояние?

— Я его еще не видела, — уклончиво ответила она.

— Он такой славный. — Миссис Вустер театрально вздохнула, и Маргарет с трудом подавила усмешку, представив себе своего батюшку, за которым гонится по всему Лондону толпа толстых дам в пурпурных тюрбанах.

Но тут же Маргарет напомнила себе, что Хендрикс ей не отец. Ее отец — Мейнуаринг, Хендрикс же просто очень дальний родственник и славный старик. Славный старик, который будет убит, узнав, что она не дочь ему; что Мэри Хендрикс в действительности умерла.

Во рту у Маргарет появился металлический привкус от сознания своей вины, и она судорожно сглотнула.

— Все удивляются, почему он так и не женился вторично. — Едкий голос миссис Вустер проник в грустные мысли Маргарет.

— Но ведь до недавнего времени он не знал, что мамы нет в живых и что он может снова вступить в брак. — Маргарет нашла правдоподобное объяснение. Как ни странно, но слова ее словно наэлектризовали миссис Вустер.

— Как это верно! Мне никогда не приходило в голову… Скажите, — миссис Вустер схватила Маргарет за запястье, — он говорил что-нибудь о том, что хочет опять жениться?

Маргарет попробовала высвободиться, но миссис Вустер сжала ее руку еще сильнее. Маргарет нужно было выбирать — либо потребовать, чтобы эта особа освободила ее руку, и устроить сцену, либо…

Наклонившись вперед, словно намереваясь сказать что-то по секрету, она понизила голос и проговорила;

— Странно, что вы задали этот вопрос, миссис Вустер, но как раз сегодня утром папа говорил, что ему хотелось бы обзавестись наследником, который получил бы его имение. А по какому-то другому поводу он сказал, что в этом году в свете хороший урожай дебютанток, так что, я полагаю, он намерен жениться на одной из них.

— Что? — Миссис Вустер отпустила руку Маргарет и отпрянула от нее как ужаленная.

— А, вот и вы! Я-то удивлялся, что вас так задержало. Пойдемте, музыка уже началась. Миссис Вустер. — Поклон, отвешенный Филиппом этой даме, был шедевром прохладной вежливости.

Маргарет была настолько же рада увидеть его сейчас, насколько ей хотелось избавиться от него несколькими минутами раньше. Возможно, временами Филипп и раздражает ее, но он умеет защитить себя да и ее тоже от надоедливых светских особ.

— Простите, что заставила вас ждать, но я задержалась поздороваться с миссис Вустер. Рада была побеседовать с вами, сударыня.

— Я… да. — Миссис Вустер бросила расстроенный взгляд на Маргарет, которую увлек за собой Филипп.

— Вам нужно быть потверже, — сказал Филипп.

— Что?

— Я видел, какое у вас было загнанное выражение, когда миссис Вустер поймала вас. Вам нужно быть потверже. Маргарет долго смотрела на него, а потом сказала:

— Уйдите.

— Я еще не закончил с вами разговаривать!

— Странно, но именно так реагировала и миссис Вустер, когда я попыталась ускользнуть от нее.

— Я вам не миссис Вустер!

«Что верно, то верно», — подумала Маргарет, остановив взгляд на его широких плечах. Прилегающий чернильно-черный фрак, казалось, еще больше подчеркивал их ширину, и она вздрогнула, вспомнив, как выглядят эти плечи, свободные от одежды. Как ощущалась под ее стиснутыми пальцами их твердая мускулистая плоть. Как изливался из них жар, когда он накрыл ее своим телом. Как…

«Прекрати!» — оборвала Маргарет свое буйное воображение. И вдруг поняла, что в этом-то и состоит одна из трудностей в ее отношениях с Филиппом. Почему-то она взяла за правило погружаться в мечты, в которых он был главным действующим лицом.

— Может быть, вы и не похожи на миссис Вустер, но ведете себя точно так же, — сказала Маргарет. — Вы оба не хотите меня слушать. Как же могу я быть твердой?

Филипп посмотрел в ее внимательные синие глаза и почувствовал, как жар пробежал по всему его телу и остановился в чреслах. Неужели она действительно не знает, как красивая женщина вроде нее может воздействовать на мужчину? Для этого только и нужно изогнуть в соблазнительной улыбке эти сочные розовые губы и слегка прислониться к нему. Так, чтобы ему стали видны ее обещающие нежно-белые груди.

Его взгляд последовал вниз, и он почувствовал, как сердце его гулко забилось, когда глаза скользнули по волнующим очертаниям ее грудей, виднеющихся над низким вырезом платья.

— Итак? — Голос Маргарет вернул его к их разговору.

— Это мастерство вы освоите со временем, — пробормотал он. — Теперь же… — И он рассеянно потер лоб указательным пальцем, пытаясь прогнать головную боль.

— У вас ведь болит голова. Вы больны.

— Голова у меня не болит, и я здоров!

— Au contraire[3], я боюсь, что ваш здравый смысл смертельно болен.

Филиппа удивило, что она употребила французское выражение. Как удивило его и ее отличное произношение. Где она научилась говорить по-французски? Впрочем, может, она и не» умеет говорить — ведь если она затвердила пару фраз на этом языке, это еще не значит, что она может говорить на нем.

Хотя… Где она жила до того, как он встретил ее в Вене? — подумал он. Фактически все, кто был тогда в Вене, приехали специально на Конгресс. Так откуда же она приехала? Он решил тогда, что из Англии, но может, это и не так. Может быть, она уже жила где-то на континенте. Но прежде чем он успел спросить у нее об этом, высокий худощавый человек приблизился к ним и личный разговор пришлось прекратить.

— Ах, леди Чедвик! Я чувствовал себя таким несчастным, не видев вас несколько дней, — сказал этот человек, которого звали Гоунт. — А, Чедвик. — Он кивнул Филиппу. — Слышал сегодня вашу речь в парламенте. Не могу сказать, что я с вами согласен. Все эти разговоры о пенсиях приведут к тому, что низшие классы начнут рассуждать о своем положении. Хотя… — Гоунт снова повернулся к Маргарет. — Вы должны танцевать со мной и объяснить, почему мне следует поддержать законопроект вашего мужа, миледи.

Маргарет попыталась убедить себя, что жадное выражение выпуклых глаз Гоунта — плод ее воображения. Может быть, он просто старается найти тему для общего разговора.

К ее удивлению, Филипп пришел ей на выручку.

— Раз вам это интересно, Гоунт, я буду весьма рад обсудить свой законопроект с вами. Моя жена не только очень мало смыслит в политике — она еще и собиралась удалиться в дамскую комнату.

Маргарет улыбнулась Филиппу, надеясь, что эта улыбка не выдала ее радости. Равно как и растерянности. Ведь Филипп привез ее в Лондон только для того, чтобы провести с ее помощью свой законопроект, так почему же он упускает возможность заняться этим сейчас? Разве только он полагает, что у него больше шансов переубедить Гоунта, чем у нее? Но каковы бы ни были причины такого поступка Филиппа, она была рада, что ей не придется иметь дело с Гоунтом.

Маргарет поспешно направилась к дамской комнате и на этот раз вошла туда. Она пряталась там в течение двадцати минут, после чего решила, что можно спокойно выйти.

Первой, кого она встретила, была Друзилла.

Лицо девушки просветлело при виде Маргарет, а та была застигнута врасплох неожиданным чувством вины.

Она не делает ничего дурного, помогая роману Друзиллы и Дэниелса. Маргарет попыталась отогнать ощущение своей вины. У Дэниелса нет денег, и он решил поправить свои дела женитьбой, но из этого еще не следует, что он станет плохим мужем. Роксана поступила точно так же, выйдя за Филиппа, и общество одобрило ее здравый смысл. Так почему же это самое общество станет осуждать мистера Дэниелса?

«А Друзилла любит этого человека, — напомнила себе Маргарет. — Друзиллу не раздражают его фривольные разговоры и отсутствие у него цели в жизни. Но что будет, когда Друзилла повзрослеет? — возникла у Маргарет тревожная мысль. — Будет ли она по-прежнему любить мистера Дэниелса через год? Или через пять лет?»

— Кузина Маргарет, я вас везде искала. Я испугалась — а вдруг вы решили не приезжать сегодня.

— Как видите, это не так. Давайте сядем и спокойно поговорим, — сказала Маргарет. Друзилла нерешительно нахмурилась.

— Ах, это невозможно. Мама запрещает мне.

— Почему же ваша матушка запрещает вам спокойно посидеть?

— Потому что только пожилые леди и не пользующиеся успехом сидят в сторонке. Потому что важно, чтобы все видели, что на меня есть спрос. Потому что нет ничего опаснее для шансов молодой девушки сделать хорошую партию, чем разговоры о том, что она не интересна для джентльменов. — Друзилла пробарабанила все эти слова так, словно давно держала их в памяти.

— Позвольте мне расширить ваши познания, кузина. За очень немногим исключением, несчастные молодые особы, сидящие в сторонке, — это девушки, чьи родители не в состоянии дать им приданое, приличное с точки зрения общества. Поскольку у вашего батюшки карманы обширные, вам не следует опасаться, что джентльмены истолкуют ваше желание немного посидеть не тем, что у вас устали ноги.

Друзилла заморгала, услышав язвительность в голосе Маргарет, а потом медленно повернулась и посмотрела на несчастных девиц, о которых шел разговор, словно видела их впервые.

— Но замужество не всегда зависит от большого приданого, — сказала она наконец.

— Верно, если молодая особа достаточно хороша собой, всегда найдется джентльмен или два, которые не обратят внимания на скудное приданое. — «Как поступил Филипп в отношении Роксаны, и вот к чему это привело», — подумала Маргарет.

— Добрый вечер, мисс Мейнуаринг, миледи. — Дэниелс словно материализовался из-за спины Маргарет. Он послал Друзилле самодовольную улыбку, после чего одарил Маргарет взглядом заговорщика, вызвавшим у нее раздражение, «Действительно, почему бы ему не решить, что я вступила с ним в заговор, чтобы одурачить Мейнуаринга? — спросила она себя. — Ведь это правда. А то, что я делаю это для осуществления своих целей, а не его, значения не имеет».

— Ах, мистер Дэниелс, добрый вечер. — Друзилла улыбнулась ему сияющей улыбкой.

Дэниелс быстро огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет и никто их не услышит, а потом прошептал Маргарет:

— Не могу выразить, как ценим мы ваши дружеские услуги в этом деле, леди Чедвик. Ведь это такая жестокость, когда любящих разлучает столь отвратительная вещь, как деньги.

Маргарет с трудом сохраняла улыбку на лице. Всякий раз, когда она разговаривает с Дэниелсом, ей кажется, что она беседует с персонажем из душещипательного романа.

— Мы подумали, что я буду танцевать с вами, а потом вы представите меня Друзилле как подходящего партнера. В таком случае ее отец не посмеет возражать, поскольку вы его родственница.

— Дальняя родственница. ~ Маргарет инстинктивно попыталась отстраниться от Мейнуаринга. — Но в вашем плане я не вижу ничего дурного. Дэниелс повел ее танцевать. Рука его была мягкой и немного влажной, и Маргарет поймала себя на том, что сравнивает его прикосновение с прикосновением Филиппа.

Руки у Филиппа были горячие, сухие и грубоватые. Она взглянула на безукоризненно чистые ногти Дэниелса, когда он закружил ее в вальсе. Оба они имели свои устоявшиеся привычки, и Дэниелс предпочитал запах лаванды, который казался Маргарет чересчур резким. Оба они были приблизительно одного роста, хотя она готова была поспорить на значительную сумму, что Филипп сильнее.

Дэниелс напоминал ей дрожжевое тесто, которое она приготовляла, когда им с Джорджем везло и они могли позволить себе такое удобство, как кухня. Если тесто немного выбить и вымесить, ему можно придать любую форму, и она подозревала, что Дэниелс может переделать свой характер, став таким, каким хотят его видеть окружающие.

Филипп стоял, прислонившись к мраморной колонне в конце зала, и смотрел, прищурившись, как какой-то хлыщ кружит Маргарет в вальсе. Когда хлыщ привлек ее к себе, огибая какую-то особенно неловкую пару, Филипп начал злиться. Почему она разрешает ему держать себя так близко? И кто он такой?

Филипп потер лоб, пытаясь облегчить боль, которая сильно мешала ему думать.

— У меня в старой детской была картина, изображающая ангела-мстителя, и нянька говорила, что он ждет, когда я нашалю, чтобы увлечь меня в преисподнюю, — прервал его размышления голос Люсьена. — И позвольте мне сообщить вам, друг мой, что раздраженное выражение вашего лица придает вам замечательное сходство с этим ангелом.

— Добрый вечер, Люсьен, — пробормотал Филипп, не сводя глаз с Маргарет.

— Кого это вы… — Люсьен проследил за направлением его взгляда. — А, свою жену. Понятно. Вы воплощаете не темного ангела, но тоскующего Байрона. Скажите, не ждать ли в недалеком будущем, что вы начнете кропать плохие стишки?

Филипп не обратил на этот вопрос внимания.

— Кто этот человек, с которым она танцует? Люсьен вгляделся, и его брови поднялись, когда он узнал Дэниелса.

— Значит, он вернулся. Значит, тому уже — сколько? Два года?

— Не знаю. Я даже не помню, что когда-либо видел его.

— Не видели. Это, наверное, произошло в один из тех ваших… отъездов. А историю эту замяли. Скорее всего и я ничего не узнал бы, не случись все это на постоялом дворе, где я остановился.

— Перестаньте говорить загадками. Люсьен, нахмурившись, устремил взгляд на что-то неподалеку от себя.

— Ну ладно, я вам расскажу, поскольку молодая особа, о которой пойдет речь, теперь благополучно вышла замуж и уехала из Лондона. Этот человек — Дэниелс, — продолжал Люсьен. — Он намеревался убежать с одной прыщеватой маленькой толстушкой, которую ее необычайно глупая мамаша привезла в Лондон из Йоркшира, чтобы найти для дочери блестящую партию. Сама эта девица была не способна на разумные поступки.

— Процветающее семейство? — осведомился Филипп.

— По общему мнению, необычайно толстые кошельки. У ее мамаши всегда был завидный стол. Как бы то ни было, — продолжал Люсьен, — я направлялся в поместье Арджилла в Хайлэнде, чтобы немного поохотиться на куропаток, и заночевал на одном постоялом дворе на Большом Северном тракте. Я сидел в общей комнате и обедал, когда появился сначала Дэниелс, а потом и богатая наследница.

Невольная улыбка тронула губы Филиппа.

— Зная ваше ненасытное любопытство, я не удивился бы, если бы вы присоединились к ним тут же. Люсьен покачал головой.

— Вовсе нет. Молодую леди укачало в карете. Или может быть, после пребывания в карете наедине с Дэниелсом она призадумалась, насколько он годится ей в мужья, и решила изобразить, что ей дурно. Во всяком случае, Дэниелс твердил ей, что они должны ехать дальше, а она хныкала, что-де неважно себя чувствует. Поверьте, Филипп, это было лучше всякого спектакля. А потом приехали мамаша и ее поверенный, и девица закатила сильнейшую истерику. Кончилось это тем, что мамаша вытолкала девицу вон, а Дэниелс удалился в комнату наверху, унося с собой сырой бифштекс, чтобы приложить его к глазу.

— Поверенный его ударил? — Филипп повернулся и смотрел, как Дэниелс улыбается Маргарет. Мысль о Дэниелсе с подбитым глазом пришлась ему по душе.

— Нет, — Люсьен неодобрительно кашлянул. — Ударил я

— А я решил, что вы были просто сторонним наблюдателем

— Я и был — пока Дэниелс не принялся оспаривать добродетель леди. Это никуда не годится. — Люсьен покачал головой. — Кроме того, это вряд ли возможно. Я хочу сказать — можете ли вы представить себе, что можно ласкать женщину в движущейся карете?

Взгляд Филиппа бессознательно следил за Маргарет. Конечно, он мог себе это представить. И не так уж трудно все проделать. Нужно только сунуть руки ей под юбку и, задрав эту юбку, обнажить роскошное тело. Потом усадить ее к себе на колени и… Почувствовав, что приходит в возбуждение от этой соблазнительной картины, он нервно почесал лоб.

— Дэниелс — мерзкий субъект, — продолжал Люсьен. — Хотя, наверное, мы несправедливы к нему. Наверное, он был так охвачен любовью к своей провинциальной барышне, что не мог сдержать свой неукротимый нрав.

«Лучше ему сдержать свой неукротимый нрав по отношению к Маргарет, — мрачно подумал Филипп, — иначе дело не ограничится фонарем под глазом».

Вдруг Маргарет споткнулась, и Филипп похолодел, потому что она прислонилась к груди Дэниелса. Сделала ли она это нарочно или потому что чувствовала неловкость во время танца? Но прежде чем он решил, как прервать их, музыка смолкла и Дэниелс повел Маргарет к стульям у стены.

Филипп с облегчением прислонился к мраморной колонне.

— Чертовски неудобно, верно? — Люсьен бросил на друга соболезнующий взгляд.

— Что? — повернулся к нему Филипп. Люсьен задорно усмехнулся.

— Ну, если вы не знаете, я предоставляю вам самому сделать это открытие!

Филипп растерянно смотрел вслед уходящему Люсьену. О чем, черт побери, говорил Люсьен? Кажется, ему доставляет величайшее удовольствие облекать простейшие сообщения в загадочную форму.

Глава 16

— Простите, пожалуйста, — промямлила Маргарет, не в состоянии оторвать испуганных глаз от тощего лысеющего человечка, которого она только что заметила в противоположном конце зала.

— Не за что, миледи. На балах всегда такая толчея, что нормально протанцевать вальс просто невозможно, — возразил Дэниелс.

К счастью, музыка наконец смолкла, и Маргарет больше не нужно было вспоминать танцевальные па, а это удавалось ей все с большим трудом. Ей крайне необходимо было побыть одной и подумать. Взгляд ее, точно зачарованный, снова с ужасом устремился на человека в порыжевшем черном костюме. Хотя что толку думать…

Дэниелс проводил ее туда, где их с нетерпением поджидала Друзилла.

Маргарет машинально провела церемонию представления Дэниелса в качестве желательного партнера своей сводной сестре, едва заметив, как они отошли и направились на середину зала. Голова ее была занята все усиливающимися страхами.

Что же ей делать?

Чтобы не смотреть больше на этого человека и не привлечь к себе его внимания, она уставилась на замысловатый рисунок паркета. Нет, вопрос не в том, что она станет делать. Вопрос в том, что может она сделать.

Маргарет села на освободившийся стул и тайком посмотрела в дальний конец зала на этого человека. Его внимание, судя по всему, было поглощено беседой с пожилой дамой, стоящей рядом. Как же его зовут?

Она пыталась вспомнить — и не могла; в конце концов она оставила эти попытки как не относящиеся к делу. Не важно, как он называл себя, когда изображал в Вене священника, потому что сейчас он, наверное, носит другое имя.

Ее тревожный взгляд обежал переполненный зал, отыскивая Хендрикса и в то же время надеясь не найти. Она всегда знала, что рано или поздно он узнает, что она не его дочь но ей не хотелось, чтобы он узнал это на глазах у жадно наблюдающей толпы. Он этого не заслуживает.

К сожалению, Маргарет обнаружила его неподалеку от себя беседующим с леди Джерси. Она нервно закусила нижнюю губу, потому что Хендрикс, заметив ее, простился с леди Джерси и направился к ней.

Разве только… Она нахмурилась, потому что ей в голову вдруг пришло другое объяснение. Может быть, он нарочно последовал за ними в Англию, чтобы шантажировать Филиппа?

«Не означает ли его появление на балу скрытую, угрозу? Если так, то угроза подействовала», — подумала Маргарет. Она испугалась до потери сознания, а ведь он даже еще не подошел к ней. — Вот вы где, дорогая! — И Хендрикс уселся рядом с ней. Маргарет исподволь изучала его, ища каких-то признаков, что тот человек уже подходил к нему. Но на старческом лице ничего не выражалось, кроме усталости.

— Почему вы не танцуете, дорогая? — спросил Хендрикс. Маргарет выдавила из себя улыбку, делая вид, что не происходит ничего особенного.

— Танцы — довольно утомительное занятие. И в умственном, и в физическом отношении.

Кустистые белые брови Хендрикса вопросительно поднялись.

— В умственном? Маргарет кивнула.

— Очень утомительно думать о том, что нужно сказать, и одновременно пытаться не сбиться с ритма.

— Попрактикуетесь и перестанете сбиваться, — успокоил ее Хендрикс.

Глаза Маргарет невольно снова устремились на лжесвященника. Он все еще беседовал с пожилой дамой. «Вряд ли у меня будет возможность практиковаться в дальнейшем», — подумала Маргарет. Ей оставались считанные дни играть роль жены Филиппа. И это хорошо. Можно будет вернуться к Джорджу и к своей привычной жизни. Ей не хотелось признаваться в неуверенности, охватившей ее.

На кого это вы смотрите? — В ее смятенные мысли проник любопытный голос Хендрикса. — Уж конечно, не на этого старого прозаического надоеду?

— На какого старого прозаического надоеду? Хендрикс кивнул в сторону того, кто казался Маргарет воплощением богини мщения.

— Мне кажется, я где-то его видела, — сказала Маргарет.

— Не могу себе представить, где это могло бы быть. Престон не относится к тем, кого всегда включают в список гостей. Здесь он только потому, что, являясь личным капелланом миссис Кэррингтон, считает своим долгом убедиться, что ее гости не слишком предаются веселью.

Капеллан! Слово это подействовало на Маргарет как удар. Если он настоящий капеллан… Смесь разнородных чувств охватила ее, кровь отхлынула от ее щек. Не может этого быть! Не мог Филипп жениться на ней по-настоящему. Он — граф, а она — незаконнорожденная дочь Мейнуаринга.

Графы женятся из выгоды, а какая выгода была Филиппу жениться на ней? Никакой. Так почему же он…

— Вы плохо себя чувствуете, дорогая? Вы так сильно побледнели. Маргарет заморгала, пытаясь собрать разбредшиеся мысли.

— Все в порядке. Просто здесь немного душно.

— Да, вы правы. — К счастью, Хендрикс не усомнился в ее объяснении. — Не стоит ли мне отыскать Чедвика и попросить его отвезти вас домой? Или я сам отвезу вас. Я ничего не имею против того, чтобы уйти, — успокоил ее Хендрикс. — Чем больше я старею, тем более утомительными представляются мне по-добные приемы. А по некоторым причинам сегодняшний вечер оказался хуже, чем обычно. Знаете, меня просто заговорили четыре матроны, и каждая тащила на буксире дочь на выданье. И все настолько молоды, что годятся мне во внучки! Ничего не понимаю.

Маргарет закусила губу и смотрела на него, разрываясь между желанием расхохотаться и огорчением из-за неожиданных последствий слов, вырвавшихся у нее во время разговора с миссис Вустер. Хендрикс заметил это, и его бледно-голубые глаза блеснули

— Скажите-ка, дорогая, почему у меня такое впечатление, будто бы вы не так уж и удивлены моим сообщением?

— Я должна вам признаться. Я и представить себе не могла, что это так обернется. Мне просто хотелось избавиться от этой женщины.

— От какой это женщины?

— От миссис Вустер. Он кивнул сочувственно.

— Вполне понятное желание.

— Да, ну и… Она загнала меня в угол, и я испугалась, что она пробуравит меня, чтобы добиться возможности поговорить с вами. Желая избавиться от нее, я, не подумав, создала у нее впечатление, будто бы вы…

— Что я?

— Хотите жениться на молодой особе, чтобы заиметь сына, который унаследует ваше состояние, — выпалила Маргарет.

Хендрикс потрясение смотрел на нее какое-то время, а потом усмехнулся:

— Вот оно что!

Маргарет слегка улыбнулась в ответ, удивляясь, какой дурой была жена Хендрикса, если она предпочла ему другого. Он не только очень славный человек, у него еще есть и чувство юмора.

Но ведь могло быть и так, что его жена была охвачена тем же безрассудным желанием, которое охватывает ее, Маргарет, каждый раз, когда Филипп обнимает ее? Чувство это не имеет ничего общего со здравым смыслом, даже с понятиями добра и зла. Такое впечатление, что оно существует само по себе, отдельно от всего.

— Добрый вечер, Хендрикс. Что смешного вы находите в этом сборище?

Мрачный голос Филиппа проник в нее, возбудив и без того взвинченные нервы.

— Добрый вечер, Чедвик, — отозвался Хендрикс. — Мою предстоящую свадьбу с одним из юных бутончиков, появившихся в этом сезоне.

Маргарет заметила, что брови у Филиппа взметнулись вверх. «От удивления или от неодобрения?» — подумала она. Не потому ли Филипп женился на ней, что намеревался через нее наложить руку на состояние Хендрикса? Она рассматривала твердые очертания подбородка Филиппа. Весьма возможно. По ее собственным наблюдениям, представители аристократии больше всего ценят деньги. И если Хендрикс верит, что она его дочь, то, естественно, оставит ей большую часть своего состояния, а поскольку Филипп — ее муж, он наложит на это состояние лапу.

Но почему-то ей не верилось до конца, что таковы были его мотивы. Насколько она успела заметить, для Филиппа деньги не были столь важны. В противном случае он давно бы уже обуздал безудержное транжирство Эстеллы.

— Не могу решить, выразить вам свои поздравления или соболезнования, — сказал Филипп. Хендрикс хмыкнул.

— Определенно соболезнования. Хотя пока еще объявление о конце моего холостяцкого существования было бы преждевременным.

— Я так неудачно выразилась, что у миссис Вустер создалось впечатление, будто папа хочет обзавестись сыном, наследником его состояния, — объяснила Маргарет в ответ на недоуменный взгляд Филиппа. — И с этого момента его стали подстерегать обнадеженные мамаши.

— Будучи в здравом уме, я намерен дождаться внука. Я говорю о вашем втором сыне, дорогая, поскольку первый унаследует графство, — сказал Хендрикс.

Маргарет украдкой глянула на Филиппа, пытаясь понять его реакцию на слова Хендрикса. Но лицо его было бесстрастно. Если он и был разочарован, что она не станет наследницей Хендрикса, то хорошо скрывал это.

— Ах, лорд Чедвик, мне показалось, что я увидел вас. — В мысли Маргарет проник елейный голос Престона. — Лорд Хендрикс. — Престон почтительно кивнул ему. — Я слышал, что вы намерены снова окунуться в волны супружества.

Маргарет поперхнулась. Как могли ее необдуманные слова распространиться с такой быстротой? Конечно, высшее общество хлебом не корми, а дай посплетничать, но это уже просто смешно!

— Вы услышали глупую сплетню, Престон, — сказал Хендрикс. — У меня нет намерения снова вступать в брак.

Престон издал фыркающий звук, напомнивший Маргарет кудахтанье.

— Просто безобразие, как распространяются слухи! Губы у Филиппа слегка изогнулись, и он взглянул на Маргарет. Она смотрела на него, завороженная искорками, пляшущими в его темных глазах. Если бы он почаще бывал таким! Если бы… Если бы что? Мысль эта позабавила ее. Филипп, когда его что-то смешит, кажется другим, но это еще не значит, что он на самом деле другой. Он остается все тем же непреклонным человеком, который мгновенно решил, что она любовница Джорджа.

— Что еще безобразнее, так это то, как люди охотно слушают эти сплетни и повторяют их, — заметил Филипп.

Престон согласно кивнул, совершенно не заметив в этих словах выпада в свою сторону.

— Действительно, милорд, женщинам следует постоянно напоминать, что они не должны сплетничать.

— Женщинам! — сказала Маргарет.

— Ну да. — Престон снисходительно улыбнулся ей. — Так говорит Библия. Женщины — слабые существа, им требуется постоянное руководство, иначе они впадут в грех.

— А между тем Господа предал Иуда Искариот, — отпарировала Маргарет. — А осудил его Синедрион, а приговорил Понтий Пилат, а распяли воины. Все до одного — мужчины. Мне кажется, именно мужчины должны опустить головы от стыда.

Престон разинул рот, кадык у него задергался при этом неожиданном нападении.

Маргарет заметила, что он наконец-то узнал ее и широко раскрыл глаза, не веря самому себе.

— Мисс… э-э-э… миледи, — изумленно проговорил он. — Я не понял, что… то есть… — Он огляделся, ища поддержки.

— Кажется, миссис Кэррингтон разыскивает вас. — Против ожидания, поддержка пришла от Филиппа.

— Ax, мне нужно идти. — И Престон поспешил прочь.

— Какой… — Маргарет захлебнулась от негодования. — Какой олух! Стоять здесь и повторять сплетни, которые он только что услышал, и еще иметь наглость пытаться переложить вину за это на женщин!

— Но вы же не можете не признать, что сплетнями обычно занимаются женщины, — сказал Филипп.

Маргарет зло прищурилась и что-то произнесла по-гречески.

Филипп заморгал, потрясенный этой цитатой. Она действительно говорит по-гречески. Она не притворялась, что ее интересует то же, чем всегда увлекался Хендрикс.

— …ночь. — Филипп услышал самый конец фразы Хендрикса.

— Да, уже поздно, — согласилась Маргарет, дав Филиппу тем самым понять, о чем речь.

— И я уже поговорил со всеми пэрами, которые пришли сюда. Мы вполне можем ехать домой, — сказал Филипп и взял Маргарет за руку.

Та подавила улыбку при этих словах. Он, очевидно, не смотрит на бал как на место, где можно повеселиться. И она была с ним согласна. Каждый вечер танцевать с одними и теми же людьми, выслушивать одни и те же надоевшие сплетни, отбиваться от одних и тех же заигрывающих мужчин — все это никак не соответствовало ее представлениям о развлечениях.

Уходя вместе с Филиппом, Маргарет тайком оглядела переполненный бальный зал, пытаясь отыскать либо Друзиллу, либо Дэниелса. Дэниелса она не увидела, но Друзилла стояла с отцом возле двери. Рядом стоял тучный молодой человек, с обожанием глядя на девушку.

По ничего не выражающему лицу Друзиллы было ясно, что никакого впечатления на нее слова молодого человека не производили. Неужели Мейнуаринг выбрал его в зятья? Если так, то он явно не мог соперничать с мистером Дэниелсом.

Маргарет вышла вместе с Филиппом из особняка и подошла к поджидающей карете. Подсаживая жену в карету, он так стиснул ее запястье, что все мысли о Друзилле и ее неизвестном поклоннике вылетели у нее из головы.

Усевшись напротив Маргарет, Филипп устремил на нее взгляд сквозь темноту. От ее бледной кожи, казалось, исходит какое-то неземное свечение. Словно этой женщины вообще не существует. Словно эта женщина — призрак, посланный, чтобы преследовать его.

«И ей неплохо это удается, черт побери!» — подумал он. Ее появление в его жизни все перевернуло.

Как ни странно, но ситуация очень напоминала ту, когда он сделал отвратительное открытие о неверности Роксаны. Внезапно все, что он знал, как он полагал, о женщинах, показалось ему тогда неправильным. Это отнюдь не слабые существа, нуждающиеся в мужской опеке и руководстве. Это бессовестные интриганки, которым и дела нет до чести и клятв, которые они же сами дали.

И вот теперь Маргарет снова опрокинула его представления. Все уроки, которые он получил от Роксаны, неприложимы, судя по всему, к Маргарет.

Она слегка пошевелилась, ротонда ее распахнулась, и он увидел холмики ее грудей. Он уставился на восхитительную щелку между ними, и в нем вспыхнула страсть.

Филипп стиснул кулаки, чтобы подавить непреодолимое желание ласкать эту нежную кожу.

«Но с какой стати мне противиться своим желаниям?» — подумал он. Маргарет — его жена. Он имеет полное право прикасаться к ней. И в темноте кареты никто этого не увидит. Уединение их здесь так же ненарушимо, как если бы они находились в ее спальне. Больше того, поскольку она не знала, что он решил нормировать свои половые контакты с ней, она не узнает и о том, что ему это не удалось. Снова не удалось.

Не давая себе времени обдумать, умно ли он поступает, он сел рядом с ней.

Маргарет встрепенулась, удивленная его неожиданным движением.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — пробормотал он, обнаружив, что не в состоянии правдоподобно объяснить, что он делает. Голова его была занята совсем другим. Например, ее мучительно-женственньм запахом, который он втягивал в себя все глубже и глубже, отчего его вожделение становилось все сильнее.

Поддавшись непреодолимому желанию, Филипп запустил руку ей за корсаж. Ее жаркая плоть, казалось, обжигает ему пальцы, и он закрыл глаза, чтобы еще полнее смаковать охватившие его ощущения. Пальцы его проникли ниже, сжавшись вокруг мягкого соска, и когда он ощутил, как сосок затвердел под его рукой, это лишило его остатков самоконтроля.

Он стянул с нее лиф и обнажил груди, но из-за темноты видел их смутно. «Не важно, — решил Филипп. — Все равно прикосновение дает гораздо больше удовлетворения, чем взгляд».

Он чувствовал, как отчаянно бьется ее сердце у него под рукой, и в голове у него мелькнула неотчетливая мысль: а что испытывает она? Получает ли она от этого удовольствие? Женам этого не полагается, но ведь Маргарет ни в чем нельзя считать обычной женой. Она слишком отличается от всех женщин, когда-либо им виденных. Ее способность к обучению и безжалостная логика делают ее скорее мужественной, чем женственной.

Но ее тело… При мысли о ее теле его охватила дрожь. Он никогда не видел ничего более женственного. Это прямо-таки сокровищница для самых разнообразных чувственных восторгов. Казалось, он может прожить всю жизнь, погружаясь в тайны этого тела, и так и не узнать всего.

Маргарет закусила губу, чтобы удержаться от стона, вызванного его ласками. Ее сверхчувствительной коже эти прикосновения казались слишком возбуждающими.

Она напряглась, потому что он наклонился к ней и она ощутила его жаркое дыхание на своей щеке. Сердце у нее гулко билось, казалось, она сейчас задохнется. Веки ее отяжелели, и ей стоило все больших усилий не опустить их, но она не могла тратить силы на это, потому что все ее внимание сосредоточилось на попытках скрыть от него, какую страсть вызывают в ней его прикосновения.

Это становилось все труднее. Она еле сдерживалась, чтобы не обхватить руками его голову и не привлечь к себе его губы. «А почему бы и нет?» — спросила она себя. Каким бы непостижимым это ни казалось, но она с ним обвенчана. А замужние женщины, уж конечно, имеют право получать наслаждение от супружеского акта.

Вожделение нарастало в ней, но сквозь него сверкнуло сомнение: она вспомнила бесконечные сетования матери и ее подруг по поводу супружеского ложа. Однако она отогнала это сомнение. Нет ничего дурного в том, чтобы ласкать мужа. Долг жены — покоряться его натиску, и если долг совпадает, как у нее, с ее склонностью — тем лучше.

Маргарет ощутила грубоватую кожу его щеки у своей груди, и мысли ее рассыпались на множество мелких осколков. Она задрожала от смятения, вызванного потоком ощущений, переполнивших ее, когда его губы крепко обхватили ее сосок.

Непроизвольно она запустила пальцы ему в волосы, чтобы привлечь еще ближе к себе. Волосы у него были мягкими и прохладными и контрастировали с, пламенным пылом его жадных губ.

Томительный стон раздался в темной Карете.

Маргарет охватило чувство сильнейшей утраты, когда Филипп немного отодвинулся. Но вместо того чтобы вернуться на свое сиденье, как она ожидала, он нашел в темноте своими губами ее губы,

Губы ее раскрылись, отвечая чувственному ощущению его языка, прикасающегося к ее языку. Она крепко прижалась к нему. Для нее больше не имело значения, что они находятся в тесной карете, двигающейся по Лондону. Значение имело одно — чтобы он не останавливался.

Маргарет ухватилась за его фрак, когда он немного отодвинулся, но вместо того, чтобы оставить ее, чего она боялась, он схватил подол ее платья и задрал его над ее стройными бедрами.

На мгновение ее нарастающую страсть прервало ощущение прохладного ночного воздуха на разгоряченной коже, и она затрясла головой, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме своей разгорающейся страсти.

Он ответил ей не словами, а действием. Обхватив ее руками за талию, он усадил ее к себе на колени.

Она сглотнула, когда его плоть прижалась к ней. Природная сдержанность окончательно отказалась подчиняться ей, и теперь она была охвачена всепожирающей жаждой, требовавшей удовлетворения.

Она почувствовала, что пальцы его дрожат, когда он грубо передвинул ее; поняв, что он так же возбужден, как и она, Маргарет ощутила дикий восторг.

А потом она уже вообще ни о чем не думала, потому что он приступил к делу.

Она изумилась, не веря себе, когда почувствовала, что ее словно взорвало изнутри. Страстное желание, нараставшее в ней, внезапно вышло из-под контроля.

Маргарет изогнулась в его сильных объятиях, пытаясь вобрать его глубже в себя. Ей хотелось ощутить его всеми фибрами своего существа. Ей хотелось…

Ее мысли безнадежно спутались, когда его движения наконец привели ее в царство чувственного очарования, не имевшего ничего общего с реальным миром. Она была так погружена в собственное наслаждение, что только смутно заметила, что творится с ним.

Окончательно Маргарет привел в чувство бой часов на улице, и она подняла голову с груди Филиппа в смущении от своего поведения.

Ее смущение превратилось в стыд, когда Филипп снял ее со своих колен, усадил обратно на сиденье, а потом уселся напротив.

Как могла она так распущенно отвечать на его вольности? Ум ее не мог дать ответа, и она закусила губу, чтобы подавить непреодолимое желание расплакаться.

Филипп нерешительно смотрел со своего сиденья на Маргарет, и его все больше охватывал ужас. Как мог он обращаться 'с ней точно с потаскушкой? Он скривился, заметив, как она плотнее закуталась в ротонду. Как он мог вести себя столь варварски? Его охватило отвращение к себе. Нужно как-то заставить ее забыть, что он сделал. Может быть, если он постарается не прикасаться к ней какое-то время, воспоминание о его отвратительном поведении изгладится из ее памяти.

Хватит ли на это всей жизни?» — подумал он.

Маргарет пыталась застегнуть на себе утреннее платье, как вдруг пальцы ее замерли, когда она услышала в коридоре кашель Филиппа, проходившего мимо.

Она нахмурилась. Ему следовало бы оставаться сегодня в постели, положив в ноги горячий кирпич и горчичник на грудь. Вместо этого он, конечно же, выйдет на холодный воздух и еще больше простынет. Если бы она сказала ему об этом, это только сделало бы его настроение столь же отвратительным, как и состояние его здоровья на данный момент. А раз так, лучше ей держать свое мнение при себе.

Она вышла из спальни и направилась вниз завтракать.

— Миледи, — приветствовал ее Комптон, стоявший у подножия лестницы, — контора по найму прислуги пришлет претенденток на должность гувернантки для леди Аннабел сегодня утром, немного позже.

— Спасибо, что напомнили, Комптон, — сказала Маргарет, не зная, следует ли ей попросить Филиппа присутствовать при этой беседе. Поскольку она заранее пригласила Аннабел, это был бы превосходный шанс для них побыть вместе.

«Если вначале моя просьба обращаться с Аннабел как с дочерью вызвала у него недовольство, это еще не значит, что со временем он не передумает», — сказала себе Маргарет. А ей торопиться некуда. Чувство смущенного удивления охватило ее. Она действительно замужем за Филиппом. Ее не отошлют обратно во Францию, как только его законопроект будет принят.

Хотя… Маргарет нахмурилась, потому что в голову ей пришла мысль о неожиданном осложнении. Что скажет Джордж, когда она сообщит ему, что вышла замуж за его бывшего врага?

— Есть какие-то затруднения, миледи? — спросил Комптон. «Легче было бы назвать то, с чем у меня нет затруднений», — мысленно вздохнула Маргарет; но она только покачала головой и направилась завтракать. Может быть, чашка горячего кофе поможет ей восстановить равновесие.

«А может быть, и не поможет», — подумала она, останавливаясь на пороге столовой и машинально задержав взгляд на темноволосой голове Филиппа.

Он поднял глаза от чашки, созерцанию которой предавался, и ее взгляд был пойман его понимающим взглядом.

Маргарет почувствовала, что лицо ее вспыхнуло при воспоминании о том, что случилось ночью в карете. Она решительно подняла подбородок и тоже посмотрела на Филиппа, не давая себя запугать. Это он обнял ее вчера ночью. Она не могла бы остановить его, даже если бы и попыталась.

— Доброе утро. — Она с раздражением отметила, что в голосе ее слышится неуверенность.

— Похоже на то, — сказал Филипп. — Съешьте что-нибудь и пошли.

— Куда пошли?

Маргарет вздрогнула, потому что со стороны буфета раздался голос Эстеллы. Она настолько была занята Филиппом, что даже не заметила ее присутствия.

— У меня назначена встреча с мистером Уитменом.

— Не помню, чтобы среди наших знакомых был какой-нибудь мистер Уитмен, — сказала Эстелла.

— Наверное, потому, что такового не существует. — Филипп нахмурился, увидев, что Маргарет взяла только булочку. Он встал, достал вторую тарелку, положил туда разной еды и поставил все это перед ней.

Маргарет никак не прореагировала на это. Мысль о том, чтобы с утра съесть так много, вызывала у нее отвращение.

— Встречу устроил мой поверенный. Мистер Уитмен — заводчик.

— Заводчик?! — Эстелла в ужасе прижала руки к пухлой груди. — Скажите, вы… не собираетесь ли вы… не собираетесь ли на самом деле заняться каким-то производством? Подумайте о вашем добром имени. Подумайте о будущем вашей дочери.

Маргарет заметила, что лицо у Филиппа потемнело от ярости при этом опрометчивом замечании. Опасаясь, что под влиянием гнева он скажет что-нибудь лишнее, Маргарет вскочила из-за стола. Нужно увести его отсюда, прежде чем Эстелла вынудит его сделать что-то такое, чего никогда уже нельзя будет исправить; что-то такое, что помешает установлению хороших отношений между ним и бедняжкой Аннабел.

— Я готова, — сказала Маргарет. — Пойдемте.

— Вы еще не… — начал Филипп, но тут же закашлялся.

— Знаете, Филипп, — фыркнула Эстелла, — в мое время мужчины были настолько любезны, что не выходили к столу будучи больными.

— Это мой стол и мой дом, и я, черт побери, буду ходить везде, где мне заблагорассудится!

Маргарет подавила вздох. Неужели Эстелла действительно не в состоянии понять, насколько ее слова кажутся раздражающими такой мощной личности, как Филипп? Или она нарочно пытается разъярить его? Но с какой целью? Ведь Филипп — единственный источник ее существования.

— Эстелла, — Маргарет нарушила напряженное молчание, — я постараюсь вернуться до того, как появятся гувернантки. Но если нет, пожалуйста, напоите их чаем и попросите подождать.

— Гувернантки? — переспросила Эстелла.

— Да, для беседы. Буду вам признательна, если вы поможете мне выбрать одну из них, поскольку вы знаете Аннабел гораздо лучше, чем я.

— Я думаю, — пробормотала Эстелла, лишь частично успокоенная тем, что Маргарет признала ее заслуги. Но к счастью, она все же придержала язык, а Маргарет и Филипп ушли,

Глава 17

Было холодно, и Маргарет съежилась. Ветер словно пытался сдуть ее с сиденья высокого фаэтона, в то время как она рассматривала два ярких красных пятна на худых щеках Филиппа,

Тот ловко объехал молодого человека, который с трудом справлялся с лошадьми на запруженной экипажами улице, и раздраженно нахмурился, взглянув на Маргарет.

— Что вы так смотрите на меня?

— Пытаюсь понять, болезнь ли заставляет мужчин совершать глупости или они совершают глупости потому, что они мужчины, а болезнь — вещь вторичная.

Филипп посмотрел на нее.

— Я не болен!

— По крайней мере у вас хватает честности не отрицать, что вы глупец! — отпарировала она, забыв о холоде — так развеселила ее возможность поспорить с ним. А возможность эта, к удивлению Маргарет, действительно ее развеселила.

Всю жизнь она гордилась тем, что она — человек, реагирующий на события логично, а не эмоционально, но почему-то все переменилось, когда она встретилась с Филиппом Морсби. Со своим мужем. Она исследовала это слово, все еще чувствуя беспокойство при мысли, что она действительно замужем за ним; что он не собирается исчезнуть из ее жизни в ту же минуту, когда будет принят его законопроект. Хотя она из его жизни исчезнуть и могла. Он, вероятно, собирается сослать ее в одно из своих имений, когда больше от нее не будет никакой пользы.

— Жизнь слишком коротка, чтобы нежить себя, — сказал Филипп.

— И, судя по вашему поведению, она с каждой минутой становится все короче. Я не удивлюсь, если вы сляжете с воспалением легких после поездки в открытом экипаже на таком ветру.

— Я никогда не болею! — Это заявление перемежалось кашлем.

Услышав этот неприятный звук, Маргарет вздрогнула. Она не знала, почему ей хочется опекать его. Как правило, Филипп ее страшно злил. Кроме тех случаев, когда заключал в свои объятия. Эта неотвязная мысль опять пронзила ее, произведя смятение в мыслях. Не желая делать выводы о том, почему этот человек вызывает у нее такую безнравственную реакцию, она заставила себя сосредоточиться на улицах, по которым они проезжали. Эта часть Лондона была ей незнакома.

Они подъехали к двери, выкрашенной черной краской, на которой была прибита медная табличка с именем Джейкоба Бландингса, и Филипп остановил лошадей.

Спрыгнув на землю, он бросил поводья груму и обошел упряжку, чтобы помочь Маргарет. Руки его сомкнулись вокруг ее стана, и он опустил ее на мостовую так легко, словно она весила не больше Аннабел.

Маргарет украдкой быстро взглянула на него, когда он шел с ней по свежевыметенной мощеной дорожке, и глаза ее задержались на его широких плечах, скрытых под серым пальто с капюшоном.

Они подошли к парадной двери, и Маргарет с любопытством принялась рассматривать дом. Он был меньше соседних но несмотря на свои миниатюрные размеры, производил впечатление солидности, устойчивости. На всякого, кому нужен был совет, касающийся финансов, этот дом произвел бы успокаивающее впечатление.

Прежде чем Филипп успел постучать, дверь распахнулась и показался круглолицый мальчик лет двенадцати в хорошо вычищенном платье.

— Добрый день, ваша светлость, сэр. И… — Мальчик уставился на Маргарет с таким видом, будто никогда в жизни не видел женщин.

«А может, и не видел, — подумала Маргарет. — По крайней мере именно в этом учреждении». Насколько она успела заметить, великосветские дамы были устрашающе-невежественны в финансовых вопросах. Но она не знала, была ли это лень с их стороны или намеренная уловка их мужей, чтобы сохранить власть, вцепившись мертвой хваткой в их средства. А может быть, ни то ни другое. Может быть, это просто такой обычай. В жизни высшего общества столько условностей, противоречащих логике и даже здравому смыслу.

— Я леди Чедвик, — сказала Маргарет. — А вы?

— Томас Крофтон, если позволите, миледи.

— Рада познакомиться с вами, Томас Крофтон, — сказала Маргарет.

— М-м-м. — Томас оглянулся, словно ища подсказки, как себя вести при таких неожиданных обстоятельствах. Он не помнил, чтобы кто-то из клиентов мистера Бландингса заявлял, что рад познакомиться с ним. На подмогу ему пришел Филипп.

— Не доложите ли вы мистеру Бландингсу о нас? — сказал он, и мальчик поспешил уйти.

Невысокий человек с редеющими каштановыми волосами и в очках с толстыми стеклами вышел из своей конторы через секунду после того, как Томас сообщил об их появлении.

— Доброе утро, ваша светлость. И леди Чедвик? — Когда он обратился к ней, его голос звучал так же неуверенно, как и голос Томаса.

Маргарет решила не обращать на это внимания. Желательно ли для мистера Бландингса ее присутствие здесь, не имеет значения, так же как не имеет значения, желательно ли это ей самой. Единственный человек, чье мнение по этому поводу имеет значение, — это Филипп, а он потребовал, чтобы она была здесь. Зачем — об этом она, вероятно, очень скоро узнает.

— Не желаете ли войти? — И мистер Бландингс провел их в свою контору.

— Это мистер Уитмен. — Мистер Бландингс указал на человека, поднявшегося из-за письменного стола.

Все в этом человеке казалось чрезмерным, начиная с живота, упирающегося в жилет из ткани в желто-зеленую полоску, и кончая булавкой с огромным бриллиантом, украшающей его тщательно завязанный шейный платок.

— Я вижу, миледи, вы заметили мою побрякушку. — Мистер Уитмен громко усмехнулся, потирая пухлые пальцы. — Знаю, женщины сразу же углядят всякие пустячки.

Маргарет почувствовала, как Филипп, стоящий рядом с ней, напрягся, и поспешила сказать:

— Трудно его не заметить, мистер Уитмен. Я никогда не видела таких крупных бриллиантов.

— Ну, миледи, спасибо, но всем известно, что дед Чедвика привез из Индии камушки покрупнее. Маргарет удивленно заморгала. Дед Филиппа был в Индии? — Я слышал, будто он привез и разноцветные камни. Хотелось бы мне заполучить настоящий хороший рубин, милорд. Ежели захотите когда продать и подумаете в первую очередь про меня, буду признателен. Дам хорошие деньги, это точно. — У меня нет нужды продавать фамильные Драгоценности. — Голос Филиппа был холоден как лед.

— Знаю, что у вас нет нужды. — Судя по всему, тон Филиппа ничуть не обидел Уитмена. — Хотя признаюсь, когда Бландингс подъехал ко мне насчет этой вашей идеи, я сперва подумал — может, у вас дела пошли плохо, вот вы и ищете меня, чтобы я вытащил вас из речки под названием Долг, да мои источники мне сообщили, что вы богаты, как Крез. Вот я и удивился, с чего это вам захотелось заняться заводским делом. То есть это не такое дело, которым обычно занимаются графы.

— Я не уверен, что я этим занимаюсь, — возразил Филипп. — Это идея моей жены. Кустистые седые брови Уитмена взлетели вверх.

— В жизни не видывал женщин, которые хотели бы зарабатывать деньги. Только тратить.

— Может быть, вам стоит расширить ваш круг знакомств? — отпарировала Маргарет.

— Не хотел бы обижать вас, миледи, но это все же не ответ на мой вопрос. Зачем вы хотите взять меня в партнеры в таком рискованном предприятии?

— Затем, что я собираюсь устроить фабрику, которая станет брать на работу солдат, уволенных из армии, и мне нужны ваши познания, чтобы это дело пошло, — сказал Филипп. — Не знаю, насколько внимательно вы следите за событиями в парламенте, но я пытался провести закон о пенсиях демобилизованным солдатам. Уитмен покачал головой.

— Легковесное представление о делах. Налоги поднимутся, а высокие налоги плохи для бизнеса.

Маргарет смотрела на недовольное лицо Уитмена и ничего не понимала. Ведь он принадлежит к тому же классу, что и она, и при этом ему, кажется, совершенно безразлична бедственная участь демобилизованных воинов.

— Не будь этих солдат, мы проиграли бы войну французам. Для вашего бизнеса это было бы гораздо хуже, — сказал Филипп.

Маргарет перевела взгляд с лихорадочно горящих щек Филиппа на стиснутые челюсти Уитмена. Ей показалось, что эти двое не уступают друг другу в упрямстве. Если они начнут спорить, это может продолжаться часами.

— Мистер Уитмен, если бы вы не думали, что это рискованное предприятие не сулит вам прибыли, вас бы здесь не было, — напомнила ему Маргарет.

Уитмен провел толстыми пальцами по подбородку.

— Ну знаете, миледи, прибыль прибыли рознь. Лично я не уверен, что идея вашего мужа принесет доход, — сказал Уитмен. — Особенно если он будет слишком часто вмешиваться в повседневные мелочи.

Филипп открыл было рот, но Уитмен поднял руку, очевидно зная, что тот намерен сказать.

— Нет, милорд, тут нет никакого неуважения, но нужно дать каждому заниматься своим делом, а по правде говоря, это дело как раз и не ваше.

— Мистер Уитмен, — в разговор вмешался мистер Бландингс, — может быть, все пойдет легче, если вы объясните его светлости, почему вы согласились обсудить это дело?

Уитмен передвинул свой стул, словно ему не хотелось приближаться к этому пункту. Наконец он сказал:

— Факты таковы, милорд. У меня есть дочь. Зеница ока моего, Нелли.

Голос его зазвучал мягче, и раздражение, которое он вызывал у Маргарет, немного смягчилось. Всякий, кто может улыбаться вот так, говоря о своей дочери, не совсем закоснел в бесчувственности.

— Ее бедная мамаша давно уже получила свое место на небесах. Ясное дело, нельзя сказать, что это к лучшему, вы ж понимаете, потому что моя Бет была славной, честной йоркширской девушкой, но также нельзя отрицать, что светскости в ней не было ни капельки!

Маргарет насторожилась, слыша столь откровенные излияния. — Во всяком случае, это было давно, а теперь моей дочке девятнадцать лет, и ей пора замуж.

Маргарет кивнула, с опаской догадываясь, куда заведет их этот разговор. Не может же он думать, что она введет его дочь в высшее общество? Ее собственное положение в свете весьма неустойчиво, а когда выяснится, что она в действительности не дочь Хендрикса, вряд ли ситуацию спасет то, что она замужем за Филиппом.

— Ну так вот, я попробовал найти ей подходящего мужа сам, но из этого ничего не вышло. Прошлой весной я нанял женщину, которая сказала, что она вхожа в высшее общество. Неплохо пососала из меня деньжат эта особа. — Голос его зазвучал громче при воспоминании об обиде. — Но все это оказалось сплошным надувательством. Она всего-то и смогла добыть для моей Нелли пару приглашений на приемы в дома знати. Мне нужен такой человек, который и впрямь принадлежит к верхушке общества, вроде вас, миледи, чтобы он покровительствовал моей девчонке.

Маргарет уставилась на него, подыскивая ответ. Ей не хотелось давать обещания, которые она не могла бы сдержать, но ведь с тех пор, как она встретила Филиппа, она то w дело делает то, что не хочет,

— Вот такое у меня предложение, — бросил Уитмен, обращаясь к Филиппу, поскольку Маргарет молчала. — Если ваша госпожа супруга подыщет моей Нелли муженька за время весеннего сезона, я стану вашим партнером с этой фабрикой, найму ваших солдат и сделаю что могу, чтобы затея эта оказалась успешной.

— Но, мистер Уитмен, — сказала Маргарет, прежде чем Филипп успел согласиться от ее имени, — вы не подумали о том, что для вашей дочери было бы лучше найти мужа среди представителей вашего класса?

— Я обещал ее дорогой праведнице-матери на ее смертном одре, что увижу дочь замужем за лордом. И не думайте, что я стану скупиться на приданое. Я дам за дочкой жирный кусок.

Маргарет не слышала раньше этого выражения, но, судя по тому, как быстро мистер Бландингс втянул в себя воздух оно означало значительную сумму,

— Сто тысяч фунтов, — просветил ее Филипп, и Маргарет захотелось вздохнуть так же, как мистер Бландингс.

— Но какого сорта человек даст себя купить? — Маргарет попробовала изменить тактику.

— Я его не покупаю, — сказал Уитмен. — Это просто сделка. Справедливый обмен. Мои деньги за его титул. И потом, вы, женщины, можете болтать насчет любви что хотите, но мы, мужчины, знаем, что именно деньги заставляют мир вертеться. Верно, милорд?

Филипп посмотрел на встревоженное лицо Маргарет. Деньги явно не были движущей силой в его женитьбе. Не была ею и любовь. Взгляд его задержался на ее нежных губах. Эти рассуждения неожиданно подействовали на его и без того взвинченные нервы.

— Так что, милорд, как решим? — Уитмен перевел глаза с бесстрастного лица Филиппа на взволнованное лицо Маргарет.

А та закусила губу, не понимая, почему Филипп молчит. Или он ждет, что она что-нибудь скажет? Маргарет тут же отбросила эту мысль. До сих пор он не проявлял ни малейшего интереса к тому, что она хочет, так что вряд ли начнет это делать именно теперь.

Натянутое молчание внезапно прервал кашель Филиппа.

Мистер Бландингс поспешно поднялся, открыл горку, стоящую справа от письменного стола, вынул хрустальный графин с вином. Наполнив стакан, он протянул его Филиппу.

Филипп залпом осушил стакан и вернул его мистеру Бландингеу, затем поднялся и сказал, обращаясь к Уитмену:

— Я обсужу ваше предложение с женой и дам знать о своем решении через несколько дней. Мистер Бландингс, всего хорошего.

«Если так, — подумала Маргарет, — это будет первое, что он обсудит со мной».

Она с любопытством взглянула на ничего не выражающее лицо Филиппа, когда они выходили из конторы. Маргарет удивило, почему он не согласился на предложение Уитмена сразу же. Может ли быть, чтобы его беспокоило, насколько прилично будет, если она введет деревенскую девушку в лондонское общество при его покровительстве?

Внезапно ей кое-что пришло в голову, и, задумавшись, она споткнулась о неровность на тротуаре.

— Будьте осторожны, — сказал Филипп.

«Пророческое указание, — подумала Маргарет. — Осторожная женщина не стала бы обдумывать план, который обдумываю я. Даже благоразумная женщина не стала бы. Но если это сработает…»

Маргарет торопливо вскарабкалась на сиденье высокого фаэтона, не прибегая к помощи Филиппа, чтобы не усложнять дело и не дать отвлечь себя его прикосновениям, как это всегда бывало. Если она не хочет упустить возможность осуществить свой план, ей следует хорошенько собраться с мыслями.

Филипп вскочил на сиденье рядом с ней, бросил монету груму и сказал:

— Выпейте пинту эля и согрейтесь, Джеинингс. Вы больше не понадобитесь мне сегодня утром.

— Спасибо, милорд! — Грум широко улыбнулся и, радостно засвистев, направился в пивную на другой стороне улицы.

Интересно, поступил ли Филипп так потому, что он заботливый хозяин, или потому, что он хотел дать ей указания относительно мисс Уитмен, не рискуя быть услышанным?

— Что вы думаете о предложении Уитмена? — спросил Филипп, словно отвечая на ее вопрос.

Маргарет удивилась, что он интересуется ее мнением, но постаралась скрыть свое удивление.

— Для того чтобы быть менторшей при молодой девушке и провести ее сквозь все ловушки, в которые она может попасть за время сезона, я не обладаю необходимыми данными, — ответила она. — Кроме того, что скажет общество, если я стану покровительствовать девице из буржуазных слоев?

— Те, у кого дочери на выданье, будут об этом сожалеть, а те, у кого есть сыновья с дорогостоящими замашками, будут это приветствовать.

— А что будет, если Хендрикс узнает, что я не его дочь, до того, как закончится сезон? Разразится скандал, и я уже не смогу найти мужа для мисс Уитмен,

Филипп пожал широкими плечами, словно пытаясь поудобнее устроить груз, который казался ему все более тяжелым.

«Неужели он чувствует себя виноватым в том, как он поступил с Хендриксом?» — подумала Маргарет. Поначалу она ответила бы на этот вопрос отрицательно, но, пообщавшись с ним, поняла, что он гораздо более сложный человек, чем ей казалось. Да, иногда он может действовать, как Макиавелли; но постепенно она поняла, что действия эти продиктованы скорее обстоятельствами, чем наклонностями его натуры.

— Эта новость будет вызывать удивление целую неделю, — сказал Филипп. — Что до отсутствия у вас опыта, Эстелла поможет вам пристроить уитменовскую дочку.

— Эстелла? Чтобы она снизошла до покровительства дочери какого-то буржуа?

Если Эстелла хочет, чтобы я и дальше оплачивал ее счета, она должна научиться мне угождать.

Маргарет скривилась. Раз уж Филипп действительно полагает, будто угрозами можно заставить Эстеллу честно помогать, он болен серьезнее, чем она думала.

— Ну что? — спросил Филипп.

Маргарет глубоко вздохнула, готовясь получше изложить ему свой замысел, чтобы это не походило на шантаж, даже если это и было в действительности шантажом. Но она делала это ради Аннабел, а не ради себя самой, а потребности ребенка важнее, чем способ, которым она добьется содействия Филиппа. Она мысленно поморщилась, вспомнив, что Филипп применил почти такой же аргумент для оправдания того, как ужасающе он использовал Хендрикса.

Но сейчас не время вязнуть в философских рассуждениях. Сейчас время действовать.

— Я сделаю то, о чем просит мистер Уитмен, если вы… Она увидела, что мускулы его лица внезапно напряглись, и голос ее замер. «Не думай о том, что он может тебе сделать. Думай о бедняжке Аннабел, о том, что это нужно ей», — подбадривала себя Маргарет.

— Да? — От этого бархатного голоса она вздрогнула, почуяв неладное. — Продолжайте. Полагаю, вы намеревались сообщить мне цену, которую вы назначили за ваше содействие. — Я хочу, чтобы вы постарались сблизиться с Аннабел.

— Я же вам сказал — она не моя дочь, — проговорил Филипп, которого эта просьба застигла врасплох.

— Это в прошлом. Этого уже не изменить. Я говорю о будущем.

— Роксана…

— …умерла и больше никак не связана с Аннабел. С точки зрения общества, Аннабел ваша дочь. Все, о чем я прошу, — это сделать усилие и сблизиться с ней, как это сделал бы любой отец.

«Все?!» — недоверчиво подумал Филипп. Представляет ли она себе, как тяжело мужчине, когда его заставляют обнять ублюдка его жены как своего ребенка?

— Дело не в том, что я ее не люблю, — сказал Филипп. — Просто всякий раз, когда я смотрю на нее, я вспоминаю, что произошло.

— Интересно, а что думает она всякий раз, когда смотрит на вас?

— Кто?

— Аннабел. Не думает ли она — что я сделала такого, что он так меня ненавидит?

— Я вам сказал. Я не ненавижу ее. Просто не хочу…

— Иметь с ней дело, потому что иначе вам придется перестать упиваться жалостью к самому себе! — Маргарет решила, что ей ничего не остается, кроме грубой прямоты.

— Жалостью к самому себе? Маргарет кивнула.

— Так это выглядит с моей точки зрения. Вы женились на хорошенькой мордашке, а потом оказалось, что женщина, скрывавшаяся за этой мордашкой, совсем не то, чего вы хотели.

— Полагаю, что следующим вашим шагом будет обвинить меня в том, что моя жена завела любовника!

Маргарет совершенно не понимала, зачем было Роксане заводить любовника, но этого она никак не могла сказать Филиппу. Это будет излишне откровенно.

— Роксана приняла решение, и она в этом виновата, — проговорила наконец Маргарет. — Хотя, если судить по тому, что о ней говорят, вряд ли в ее решении была какая-то преднамеренность. Скорее всего она была испорченной, тщеславной молодой особой, действовавшей под влиянием момента. Сомневаюсь, что она вообще думала о последствиях своего поступка, пока не обнаружила, что беременна.

Филипп хмуро посмотрел на нее.

— И вы полагаете, что от этого мне станет легче?

— К этому я не стремлюсь. — Маргарет заставила себя не обращать внимания на боль, отразившуюся в его глазах. — Я пытаюсь сделать так, чтобы Аннабел не превратилась во вторую Роксану.

«Почему ее так занимает будущее Аннабел?» — удивился Филипп. Никаких причин для этого он не видел, но если он их не видит, это еще не значит, что их не существует и что они не станут преследовать его в будущем.

— Вы можете начать с того, что побеседуете сегодня утром с гувернанткой Аннабел, — мягко подтолкнула его Маргарет.

— Черт побери! Не надоедайте мне!

— Я не надоедаю! Я показываю вам приблизительную стоимость моего содействия.

Филипп потер лоб, пытаясь уменьшить неотвязную боль, мешавшую ему думать.

— Гилрой все еще в моих руках, — пробормотал он нерешительно.

— Джордж — это часть другой нашей сделки. Или вы мужчина, который не держит своего слова?

Ее резкий голос заставил его поморщиться. Он понимал, что в целом она права; но в одном она все же не права: он не ненавидит Аннабел. Он не испытывает к ней любви, но ненависти он также не испытывает.

— Ладно, — сказал он. — Я буду пытаться в течение месяца.

— В течение месяца… — повторила Маргарет, размышляя о том, как ей удастся за месяц заставить его смотреть на Аннабел как на человека, не связанного с Роксаной, если этого не могли сделать восемь лет.

Глава 18

— Доброе утро, милорд, миледи, — приветствовал их Комп-тон, когда они вернулись домой после встречи-с Уитменом. — Принесли почту. Все лежит на столе в холле.

Маргарет отдала лакею ротонду и шляпку; почта ее не особенно интересовала. Она не могла ожидать ответа на свое письмо Джорджу раньше чем через пару недель. А может быть и месяцев, если Джордж отложил его в сторону, чтобы заняться им попозже. Она улыбнулась, вспомнив привычку Джорджа медлить, надеясь, что какой-нибудь случай избавит его от необходимости действовать.

— Две претендентки на место гувернантки пришли, пока вас не было, миледи, — добавил Комптон. — Они ждут в гостиной.

Маргарет повернулась к Филиппу, слегка нахмурившись при виде того, как напряглись его широкие плечи под бутылочно-зеленым сюртуком. Он смотрел на потрепанное письмо в своей руке так, словно оно могло укусить его.

Филипп поднял глаза, и по спине у Маргарет пробежала дрожь от дурных предчувствий. «Что там еще?» — подумала она. В таком настроении Филипп мог убедить самую отчаявшуюся гувернантку, что в положении безработной есть свои преимущества.

— Не пройдете ли вы в кабинет, сударыня? — предложил Филипп.

Маргарет пошла следом за ним, мысленно перебирая свои поступки. Что она сделала такого? Отчего его настроение так резко изменилось? Но сомневаться ей оставалось недолго.

Едва Комптон закрыл за ними дверь красного дерева, как Филипп сердито взмахнул рукой с письмом.

— Я сказал вам, что вы не должны поддерживать личную переписку с Гилроем.

— С Джорджем? — Маргарет внимательнее вгляделась в измятый лист бумаги. Так это письмо от Джорджа? Ее охватил страх, кровь отхлынула от лица. Что случилось, почему он пишет так скоро после своего предыдущего письма? И скорее всего до того, как он получил письмо от нее. — Вы не велели мне писать ему. Насколько я помню, вы ничего не говорили ему, чтобы он не писал мне! — Она так испугалась за Джорджа, что все мысли о необходимости успокоить Филиппа разом вылетели у нее из головы, — Могу я получить письмо? — И Маргарет протянула руку за драгоценным посланием.

— Вы моя жена. Ваша переписка принадлежит мне. Таков закон.

— Демобилизованные солдаты должны умирать с голоду на улицах — это тоже закон, однако я не замечала, что вы с ним согласны.

Филипп скрипнул зубами. Спорить с Маргарет — все равно что спорить с мужчиной. Она прибегает к безукоризненной логике, что исключает возможность простых ответов.

— Это совершенно не одно и то же, — сказал он. — Женщинам требуется руководство со стороны их мужей. Маргарет пренебрежительно фыркнула.

— Законы, которые низводят женщину до положения имущества мужчины, не имеют ничего общего с руководством. Законы созданы ради власти и для того, чтобы сохранить ее за мужчинами, в руках которых она находится.

Филипп открыл было рот, чтобы опровергнуть это заявление, но ничего не сказал. Он был не в состоянии аргументирование оспорить то, что она говорила. Потому что он знал, что это правда.

Он неохотно отдал ей письмо, поморщившись при виде того, как торопливо она схватила его.

Маргарет поспешно сломала печать, развернула листок и прочла строки, написанные неразборчивым почерком.

А потом прочла еще раз, потому что не поверила своим глазам. Джордж, наверное, шутит? Может, это какой-то трюк, чтобы смутить Филиппа? Но какой в этом смысл, ведь Джордж не знает, что она в руках у Филиппа? Он думает, что она все еще служит в гувернантках.

— Что он пишет? — спросил Филипп требовательно, поскольку она продолжала в оцепенении смотреть на письмо.

— Что он женится. — Высказанные вслух, эти слова прозвучали не более вероятно, чем когда она читала их. — На экономке, служащей у вас на вилле.

— На мадам Жиро? С какой стати ей вздумалось совершить такую глупость? — Джордж очень славный. — Маргарет не раздумывая встала на его защиту, но честность вынудила ее добавить: — Хотя я не могу сказать, что он будет очень удобным мужем.

Филипп внимательно смотрел на нее, пытаясь определить ее реакцию на письмо. Сообщение Гилроя не столько опечалило ее, сколько привело в растерянность. И если его женитьба — это нечто такое, чего она никак не ожидала, то теперь, когда это произошло, она беспокоится, что из этого не выйдет ничего хорошего. Из чего можно сделать вывод, что существующая между ними привязанность действительно носит чисто родственный характер, как он и надеялся, а не романтический, чего он опасался.

Он едва смог скрыть вздох облегчения по поводу того, что ему не придется иметь дело с Гилроем в будущем.

— Джордж пишет, что у мадам Жиро есть брат, который содержит процветающий постоялый двор к югу от Парижа. Она собирается вложить свои сбережения в дело брата, и они оба будут помогать ему, — сообщила Маргарет, еще больше подтвердив этим, что она не возражает против женитьбы Гилроя. Или что он написал нечто такое, что нужно хранить в тайне.

Но прежде чем Филипп успел ответить, дверь в кабинет распахнулась без всякого стука, и в комнату вбежала Анна-бел; увидев Филиппа, она резко остановилась.

— Вам никто никогда не говорил, что сначала нужно постучаться, а потом входить? — спросил Филипп, огорчившись, что их разговор с Маргарет прервали.

Аннабел задумчиво наморщила свое худенькое личико, а потом ответила:

— Нет.

— Ладно, считайте, что вам сказали, — проговорила Маргарет. — Раз вы здесь, значит, вы искали меня?

Аннабел энергично затрясла головой, отчего шелковистые пряди волос запорхали вокруг ее лица.

— Ага. Я увидела с лестницы, как приехали эти гувернантки, и они обе мне не понравились.

— Не судите о книге по ее обложке, — машинально заметила Маргарет.

— Расхожая истина! — усмехнулся Филипп.

— Расхожая истина всегда верна, — возразила Маргарет.

— А что это значит — насчет книги и обложки? — спросила Аннабел.

— Это значит, что нельзя судить о том, каков человек на самом деле, только посмотрев на него. Но вы правы, напомнив мне, что они ждут, — сказала Маргарет, сунув письмо от Джорджа в карман, чтобы перечитать его еще раз на досуге. — Пожалуйста, попросите Комптона сообщить вашей бабушке, что мы готовы побеседовать с гувернантками, а потом пусть он проведет сюда ту, которая пришла первой.

— А папа тоже останется? — Аннабел с сомнением посмотрела на Филиппа.

Филипп разделял с ней это сомнение. Он ничего не знал о том, как выбирают гувернанток. Детьми обычно занимаются жены.

— Папа очень заинтересован в вашем благополучии, — сказала Маргарет, надеясь, что от частого повторения этих слов они окажутся правдой.

— Вот как? — усомнилась Аннабел, и Филиппу стало стыдно от этого спокойного неверия.

— Ступайте и скажите бабушке, Аннабел, что мы сейчас начнем, — проговорила Маргарет.

Филипп подошел к камину и пнул ногой горящее полено, отчего к дымовой трубе взлетел целый фонтан искр. Неужели Аннабел действительно думает, что он относится к ней с неприязнью, как считает Маргарет? Конечно, нет. Он никогда не сделал ничего недоброго по отношению к этой девочке, а мужчины, принадлежащие к высшему обществу, очень редко обращают внимание на своих маленьких детей. Даже будь это его дочь, он вряд ли нашел бы что-то интересное в восьмилетнем ребенке.

Маргарет, сидя на одной из двух кушеток, стоящих по обе стороны огромного камина, наблюдала за сменой выражений на его лице. «Неужели он уже сожалеет о своем обещании?» — подумала она. Но даже если и так, она уверена, что он сдержит слово.

У Филиппа хватает недостатков, но он честен до мозга костей, что вообще встречается редко, не говоря уже об аристократии.

— Знаете, Маргарет, это совершенно не по правилам! — Сетования Эстеллы предшествовали появлению в кабинете ее пухлого тела. — Ваше воспитание, которое вы получили во Франции у монахинь, совершенно не годится для…

— Перестаньте, любезнейшая, — оборвал ее Филипп. — ~ Если вы не хотите остаться, уезжайте. Но прекратите возмущаться.

— Вот как? — От ярости Эстелла выпятила свой и без того внушительный бюст, и Маргарет смотрела на нее как зачарованная, задаваясь вопросом — выдержат ли такое напряжение швы ее платья из тонкого шелка? — Дожить до такого дня, когда муж моей дорогой Роксаны станет обвинять меня — и это после всего, что я для него сделала!

— Мисс Эджертон, — доложил Комптон, положив конец упрекам Эстеллы, и та, издав презрительное фырканье, бросилась к кушетке, на которой сидела Маргарет, и плюхнулась на нее.

«Эстелла права в одном, — подумала Маргарет. — Полученное мною воспитание определенно не научило меня беседовать с гувернантками». Но если ее не научили, как это делается, это еще не означает, что она не может этому научиться.

В комнату решительно вошла высокая худощавая женщина неопределенного возраста. Казалось, она вся состоит из различных оттенков коричневого цвета — начиная с каштановых волос с проседью и кончая платьем цвета бисквита, скрывающим ее от шеи до пят.

— Доброе утро, мисс Эджертон, — начала Маргарет, но замолчала, потому что в комнату вбежала Аннабел, осторожно обошла мисс Эджертон и бросилась на кушетку межгу Маргарет и Эстеллой.

— Прошу вас, садитесь, — Маргарет кивнула на кушетку напротив. — Разрешите познакомить вас с графом Чедвиком, — Она жестом указала в сторону Филиппа, выпрямившегося так» что это могло сойти за поклон, а потом опять прислонившегося к каминной полке.

— Леди Аннабел и миссис Арбетнот, ее бабушка.

— Ах да, юная леди, которая нуждается в обучении. — Мисс Эджертон уставилась на Аннабел так, словно та была жуком, ползущим перед ней по дорожке, относительно которого она не знала, хочется ей откинуть его в сторону или наступить на него. — Я думаю, миледи, — сказала мисс Эджертон, — что вы найдете мои рекомендации не имеющими себе равных. Последние двадцать пять лет я служила у дорогой герцогини Уорик. — И поскольку ни у кого не хватило смелости опровергнуть это сообщение, она продолжала: — А на какой стадии находится образование леди Аннабел?

— Я не умею читать! — выпалила Аннабел.

— Не умеете читать! — повторила мисс Эджертон, как если бы она не поняла сказанного. Аннабел покачала головой.

— Хотя хочу научиться, — сказала она. — Чтобы уметь читать, что написано в моей бальной карточке.

Филипп фыркнул, но Маргарет не обратила на это внимания.

— До сих пор образованием леди Аннабел в значительной степени пренебрегали, — начала Маргарет.

— И предполагается, что виновата в этом я! — перебила ее Эстелла.

Маргарет глубоко вздохнула, напомнив себе, что Эстелла — бабушка Аннабел и, какой бы она ни была пустой женщиной, девочку она любит.

— Я уверена, Эстелла, что при данных сложных обстояТельствах вы сделали все, что могли, — сказала Маргарет. — А что такое сложные обстоятельства? — Аннабел перевела взгляд с разъяренного лица своей бабки на отца, чье лицо выражало сарказм. — Детей должно быть видно, но не слышно, — заявила мисс Эджертон таким тоном, что Аннабел сразу же замолчала.

— Какая у вас подготовка? Что вы преподаете? — сделала еще одну попытку Маргарет.

— Английский, литературу, поэзию, написание писем, арифметику, чистописание, географию, французский, итальянский, популярные науки, религию, рисование акварелью, манеры, рукоделие, — пробарабанила мисс Эджертон.

— Популярные науки! — сказала Эстелла. — Сомневаюсь что нужно преподавать такие вещи молодой леди.

— Молодые женщины в состоянии освоить самые серьезные предметы. И как говорит'дорогая герцогиня, молодые леди должны быть образованными, в противном случае как смогут они успешно воспитывать своих сыновей ответственными гражданами?

Маргарет была полностью согласна с герцогиней, но по другой причине. Женщины должны получать образование ради себя самих, а не только для того, чтобы стать более умными матерями.

— Полагаю, Аннабел говорит по-французски и по-итальянски? — спросила мисс Эджертон.

— Она живет в Лондоне, — ответила Эстелла. — Здесь все говорят по-английски. Если какой-нибудь иностранец захочет с ней поговорить, он может выучить английский.

— Хорошенький побудительный мотив, — сказал Филипп, и Маргарет строго посмотрела на него; она еще больше расстроилась, увидев, что в его темных глазах пляшут чертики. Вот негодяй! Наслаждается ее трудным положением!

— Но сейчас, когда это чудовище побеждено, можно спокойно путешествовать по континенту, — сказала мисс Эджертон. — И как говаривала дорогая герцогиня, чтобы усвоить культуру чужой страны, нужно по крайней мере быть знакомым с основами ее языка.

Маргарет кивнула в знак согласия.

— Я не предвижу никаких затруднений в обучении леди Аннабел, — сказала мисс Эджертон. — Связаться со мной можно через контору по найму. — Она встала и эффектно закончила собеседование: — Есть семейство, желающее воспользоваться моими услугами, но, как ни заманчиво их предложение, это не совсем то, к чему я привыкла. Это промышленники, — Лицо ее сморщилось от отвращения. — Всего хорошего.

Мисс Эджертон кивнула с величественным видом Маргарет, присела перед Филиппом и, не обращая внимания ни на Эстеллу, ни на Аннабел, выплыла из комнаты.

Когда дверь за этой особой закрылась, Маргарет с облегчением вздохнула. Она чувствовала себя так, словно собеседование проводилось именно с ней и что ее сочли, к сожалению, неподходящей для заключения соглашения.

— Она мне не нравится, — заявила Аннабел, Удивления это не вызвало ни у кого.

— Но она ведь служила у герцогини. — Эстелла разрывалась между желанием быть замеченной светом, поскольку у Аннабел будет гувернантка, служившая у герцогини, и собственным полным несогласием с философией женского образования.

— И я сомневаюсь, что нам когда-либо позволят забыть об этом, — сказал Филипп.

— Мисс Мерчин. — Комптон доложил о приходе второй претендентки, и в комнату словно вплыло маленькое существо, похожее на фею. Ее черные как смоль волосы вились буйными кудрями, ласкавшими безукоризненную кожу цвета слоновой кости. Маргарет широко раскрыла глаза, увидев, что у мисс Мерчин глаза цвета фиалок. Невероятно красивые фиалковые глаза.

— Доброе утро, мисс Мерчин, — сказала Маргарет. — Разрешите познакомить вас с графом Чедвиком.

Мисс Мерчин улыбнулась Филиппу улыбкой, в которой в равных пропорциях были смешаны восхищение, интерес и смелость,

«Как смеет она так улыбаться Филиппу? — мысленно возмутилась Маргарет. — Он принадлежит мне! Нет, — попыталась она справиться с нарастающим негодованием, — Филипп принадлежит самому себе. Он, может, и женился на мне по-настоящему, но никаких обещаний хранить верность не давал».

— А это леди Аннабел, — продолжала Маргарет. Мисс Мерчин бегло улыбнулась девочке, а затем снова повернулась к Филиппу.

— Она очень похожа на вас, милорд, — сказала мисс Мерчин.

Маргарет бросила взгляд на Филиппа и увидела, что тот изучает мисс Мерчин внимательно и с любопытством; сердце у Маргарет замерло. Неужели Филипп станет флиртовать с гувернанткой своей дочери?

— А это бабушка Аннабел, миссис Арбетнот. — Маргарет покончила с представлениями, пытаясь не поддаваться ощущению надвигающегося крушения.

Эстелла кивнула мисс Мерчин, поджав губы.

— Вы такая красивая, — благоговейно прошептала Анна-бел, и мисс Мерчин рассмеялась, причем ее мелодичный смех был так же совершенен, как и ее внешность.

— Благодарю вас, леди Аннабел. Но должна признаться, что красивая внешность — сильное испытание для женщины, занимающей такое положение, как у меня. — Она послала Филиппу грустную улыбку, содержащую намек на всякого рода пережитые страдания. — Столько дам просто не хотят, чтобы я служила у них. Такая несправедливость! — И, скомкав батистовый платочек, она вытерла глаза. — Ведь меня уволили с последнего места просто потому, что мой наниматель посоветовал своей жене спросить мое мнение о купленном ею платье.

Маргарет чувствовала, что ее бессознательная неприязнь к мисс Мерчин растет с каждым ее словом, и понимала, что должна стыдиться самой себя. Сложность состояла в том, что стыда она не испытывала?

— Какая у вас подготовка? Что вы преподаете, мисс Мерчин? — нарушила молчание Маргарет.

— Ну как, все, что требуется знать молодой леди. Рисовать акварелью, немножко разбираться в географии и уметь себя держать. Мой отец был баронетом, прежде чем… — Снова был извлечен носовой платочек для осушения глаз. — Прежде чем он поддался своей склонности к карточной игре и проиграл все состояние семьи. Так что я, конечно, смогу подготовить леди Аннабел к появлению в обществе.

— А вы можете обучить ее каким-нибудь иностранным языкам? — спросила Маргарет.

— Мой последний наниматель пригласил француза, чтобы обучать своих детей французскому языку, — сказала мисс Мерчин, — потому что никто, кроме настоящих французов, не может научить французскому произношению. И уж конечно, не мы бедные англичане. Хотя я никогда не понимала, зачем учить детей иностранным языкам. Если иностранцы хотят с нами разговаривать, они должны выучить английский.

Маргарет бросила взгляд на Эстеллу, ожидая, что та выскажет одобрение таким понятиям. Но как ни странно, Эстелла молча смотрела на мисс Мерчин и лицо у нее было кислое.

Часы на камине пробили середину часа, и Филипп внезапно выпрямился.

— Простите, дорогая, — он улыбнулся Маргарет улыбкой, которой она инстинктивно не поверила, — но мне скоро предстоит выступать в палате лордов, так что я должен откланяться.

— Как замечательно, что такой занятой человек находит время, чтобы побеседовать с гувернанткой своих детей! Обучать леди Аннабел будет гораздо легче, раз ее отец интересуется успехами своей дочери. — И мисс Мерчин одобрительно улыбнулась Филиппу.

Он ничего ей не ответил. Вместо этого он бросил повелительный взгляд на Маргарет и сказал:

— Мне бы хотелось поговорить с вами перед уходом. Вы не выйдете со мной в холл?

Она встала и послушно вышла из кабинета вслед за мужем, поскольку вряд ли было возможно отказаться под взглядами стольких внимательных глаз. Он, разумеется, потребует, чтобы она взяла в гувернантки мисс Мерчин. И это будет наказанием ей за то, что она потребовала его присутствия при собеседовании.

В дверях Филипп слегка подтолкнул Маргарет между лопатками. Сквозь тонкую ткань платья она ощутила тепло его пальцев, и ей стало труднее сосредоточиться на подборе аргументов против кандидатуры мисс Мерчин. Филипп провел ее в библиотеку — прочь от любопытных глаз лакея — и закрыл дверь.

— Ни в коем случае не нанимайте эту женщину, — сказал он.

— Эту женщину? — повторила застигнутая врасплох Маргарет.

— Мисс Мерчин. — Он указал жестом на закрытую дверь, и Маргарет проследила за движением его руки, отчего внимание ее отвлеклось. У него такие интересные руки. Руки, которые могут вызвать самые восхитительные реакции в ее теле одним лишь своим прикосновением. Она судорожно сглотнула, почувствовав внезапное напряжение где-то внутри. — Слушайте меня внимательнее. — В мысли ее ворвался резкий голос Филиппа.

— Хорошо. Ее зовут мисс Мерчин, и у нее необычайно красивые фиалковые глаза. — Маргарет ненароком высказала вслух свои мысли.

«А у вас красивее, — подумал Филипп, глядя в непроницаемую глубину ее ярко-синих глаз. — И гораздо более привлекательные для меня, потому что в них светится ум». Временами Маргарет приводит его в страшную ярость, но чего она в нем не вызывает, так это скуки.

— Меня мало интересует, является ли она перевоплощением Елены Троянской, — сказал Филипп. — Вы не должны ее нанимать.

— Как хотите. — Маргарет с радостью согласилась. Значит, вы предпочитаете мисс Эджертон? Филипп нахмурился.

— Не совсем, но по крайней мере она понимает, что роль гувернантки состоит в передаче знаний.

Маргарет засмеялась, и ее серебристый смех дрожью прошел по телу Филиппа, заставив его забыть, что он должен отправляться в палату лордов. Ему захотелось заключить ее в объятия и прижаться губами к ее восхитительным губам. Ему захотелось вобрать в себя этот очаровательный смех, и пусть он действует на него успокаивающе.

— Я думаю, что мисс Эджертон будет снабжать Аннабел знаниями с такой же унылой размеренностью, как делала все дела ее предыдущая нанимательница, дорогая герцогиня. И во всем этом виноваты вы!

— Я виноват? — Филипп как зачарованный смотрел ей в глаза, в которых искрился смех.

— Без всякого сомнения. Если бы у вас хватило предусмотрительности родиться герцогом, у мисс Эджертон не было бы оснований заниматься сравнениями.

— Какая нерадивостью моей стороны — не предусмотреть в свое время этот пункт! Не забудьте, мы обещали сегодня вечером быть у Чарлтонов.

— Да, сэр, — машинально ответила Маргарет на столь резкую перемену разговора.

— И не называйте меня сэром! — Внезапно Филипп утратил контроль над собой и поддался своему нарастающему желанию.

Руки его обвились вокруг нее, и он привлек ее к себе. Обхватив ладонью ее голову, он не давал ей двигаться, завладев губами.

«Один только быстрый поцелуй», — успокоил он ту часть своего рассудка, которая пришла в ужас от невозможности совладать с собой. Один только поцелуй, чтобы притушить вожделение, которое росло в нем все утро.

Он глубоко вздохнул, когда его губы сомкнулись на ее губах, отчего легкий цветочный запах, казавшийся неотъемлемой принадлежностью ее кожи, заполнил его ноздри. Этот дразнящий запах проник в легкие и словно стал там еще сильнее.

Он жадно нажал языком на ее губы. К его удовольствию, они раскрылись, позволив ему свободно исследовать нежную влагу. Но тут сама сила его реакции помогла ему оторваться от Маргарет.

Отпустив ее так же внезапно, как и обнял, он отступил назад.

Он смотрел, как Маргарет медленно провела кончиком розового языка по нижней губе, и ничего не мог сделать, кроме как заключить ее снова в объятия. «Иди, — подтолкнул он себя. — Уходи сейчас, пока она не поняла, как сильно ты ее хочешь, и не использовала это против тебя». И, повернувшись, Филипп вышел. Машинально приняв шляпу и перчатки от лакея, он велел подать карету и вышел, заглатывая большими глотками холодный воздух. Он надеялся, что это окажется хорошим средством прогнать из головы навязчивое впечатление от этого поцелуя.

Услышав звук приближающейся кареты, он поднял глаза Когда кучер остановил карету перед ним, он понял, что она принадлежит Хендриксу.

— Доброе утро, сэр, — сказал Филипп, когда из закрытого экипажа показался сам Хендрикс. — Что привело вас сюда сегодня?

— Я хотел подарить Маргарет вот это. — Хендрикс достал из кареты какую-то картину. — Я намеревался повесить ее к себе в кабинет, но сумел уговорить Лоуренса приступить к портрету Маргарет на следующей неделе, так что я уж немного подожду и повешу лоуренсовский.

— Я уверен, что… — Голос Филиппа потрясение замер, потому что он взглянул на портрет, который Хендрикс держал в руках.

При виде такой реакции Хендрикс хмыкнул.

— Когда я его увидел в первый раз, я тоже был ошеломлен. Филипп внимательно рассматривал портрет. Это была Маргарет — и в то же время не она. Или небольшое несходство, замеченное им, было результатом недостаточного мастерства у художника? Но если так, то когда же был сделан портрет?

— А почему она одета в такое старомодное платье? — Филипп и сам не заметил, как высказал свою мысль вслух.

— Потому что оно было модно, когда она жила на свете, — объяснил Хендрикс, открыто наслаждаясь смущением Филиппа. — Это портрет Джейн Хендрикс, моей прапрабабки, а стало быть, и прапрапрабабки Маргарет. Сверхъестественное сходство, вы не находите?

«Пугающее — было бы более уместным определением», — мрачно подумал Филипп. В особенности потому, что уж он-то прекрасно знал, что Маргарет не дочь Хендрикса. Но если она ему не дочь, как может она так походить на его отдаленного предка?

— Это вызывает у меня размышления о том, не будет ли мой внук похож на меня. — И Хендрикс с надеждой посмотрел на Филиппа, чего тот даже не заметил. Он был слишком занят, пытаясь разобраться в выводах, которые напрашивались в связи этим удивительным портретом. — Не буду вас задерживать, — сказал Хендрикс. — Полагаю, вы направляетесь в палату лордов послушать выступление Нортумберленда.

— Да. — Подняв глаза, Филипп увидел, что его карета выехала из конюшни и приближается к нему.

— Всего доброго, сэр, — сказал Филипп, хотя ему страшно хотелось войти в дом вместе с Хендриксом и потребовать объяснений от Маргарет.

Филипп уселся в карету и потер лоб, пытаясь увязать то, что он только что видел, с тем, что ему известно. Это ему не удалось. Очевидно, он чего-то не знает. Чего-то важного. Но чего?

Как мог Хендрикс обладать портретом своего предка, который вместе с тем является копией Маргарет?

«Нет, — поправил себя Филипп, — это не вопрос. Это факт. Хендрикс обладает портретом, и обладал он им всю жизнь. Стало быть, это не подделка». Кроме того, сам Филипп был единственным, у кого были причины представить поддельное изображение Маргарет Хендриксу, а он этого не делал. Такая мысль не только никогда не приходила ему в голову — для этого у него просто не было времени.

Самым разумным объяснением было то, что Маргарет — действительно дочь Хендрикса, но не понятно, как это могло бы произойти. Она не только была на два года старше, но осведомитель Филиппа сказал совершенно ясно: жена и дочь Хендрикса умерли в монастыре.

Не могла ли жена Хендрикса выдать другого ребенка за свою дочь, оставив настоящую дочь с… «С кем? — спросил себя Филипп. — И с какой целью?» Из всего, что ему о ней рассказали, явствовало, что это была дамочка с птичьими мозгами, жившая исключительно ради удовольствий. И уж конечно, она не принадлежала к тому сорту женщин, которых можно вовлечь в темный заговор.

Нет, не может Маргарет быть дочерью Хендрикса. В этом он уверен. Он уставился невидящим взором на противоположное сиденье, обитое коричневой кожей, и попытался обдумать, в чем еще он уверен касательно Маргарет Эбни. Его знания о ней состоят из множества разрозненных сведений и фактов, начиная с невероятного ощущения под собой ее нагого тела и кончая ее удивительной образованностью, которая значительно превосходит его собственную. Но происхождение ее остается закрытой книгой.

«А не может ли она быть его побочной дочерью?» — вдруг осенило Филиппа. Этим объяснялось бы ее сверхъестественное сходство с портретом. Но как разузнать это? Не может же он взять и спросить Хендрикса, не произвел ли тот на свет тридцать лет назад незаконнорожденное дитя, а если произвел, то что потом сделал с ним?

И почему Маргарет ничего ему не сказала о портрете? Неужели она знала, почему так похожа на изображенную на нем женщину? «Объяснение это вполне правдоподобно», — подумал он, и тревога, как стрела, пронзила его.

Как только он закончит свои сегодняшние дела в парламенте, он пошлет курьера во Францию к сыскным агентам и велит им узнать о ней все, что можно. И для начала они должны допросить Гилроя.

Поскольку Гилрой, судя по всему, действительно ее родственник, он должен знать о ее происхождении. Может быть, он даже сможет пролить свет на загадку портрета Хендрикса.

Филипп нахмурился. С Маргарет связано слишком много загадок, но он обязан из разгадать.

Глава 19

— А глаза ваши соперничают своим блеском со звездами, леди Чедвик, — сказал Дэниелс, кружа Маргарет в вальсе.

Маргарет улыбалась так, будто улыбка была крепко приклеена к ее лицу, и старалась не зевнуть.

«Почему он разглагольствует в таком напыщенном стиле? — удивлялась она. — Потому что считает, что всем женщинам хочется слышать комплименты, и чем они цветистее, тем лучше? Или его комплименты преследуют иную цель? Может, он думает, что если станет при каждой встрече выливать на меня целый соусник грубой лести, я буду и дальше помогать ему в погоне за Друзиллой?»

Этого Маргарет не знала. На самом деле она могла утверждать с уверенностью только одну вещь, касающуюся Дэни-елса, — что он хочет жениться на Друзилле. И что у него нет денег. По крайней мере денег по понятиям высшего общества. Но какие-то деньги у него есть. Он всегда очень модно одет, и хотя Маргарет находила его стиль слишком кричащим, она понимала, что такие крайности в моде стоят недешево.

Мало того, он снимает комнаты в Олбэни. а это заведение для джентльменов, и комнаты там тоже не дешевые.

— Ваше белое платье заставляет поверить, что вы — греческая богиня. — Дэниелс произнес эти слова так, словно преподнес ей подарок.

— Очень надеюсь, что нет! — Мгновенная реакция Маргарет удивила его, и от смущения он сбился с ритма.

— Греческие богини не славились верностью, — пояснила она, когда они снова поймали ритм.

— А как же Пенелопа? Она много лет ждала, когда вернется ее муж.

— Двадцать лет, но она не была богиней. Это была просто бедная брошенная жена человека, у которого не хватило ума оставаться дома, где ему положено быть!

Глаза Дэниелса от ее язвительного тона расширились.

— Ах, леди Чедвик, вы действительно оригиналка. — Ее настороженный слух уловил, что смех его звучит вымученно.

«Если бы он только знал, до какой степени я оригинальна, — смущенно подумала Маргарет. — Наверное, во всей Англии я — единственная незаконнорожденная графиня».

— Я буду вам благодарен до самой смерти за вашу невероятную доброту к Друзилле и ко мне. Боюсь, без вашей помощи нас бы разлучили, и наша любовь была бы брошена в пыль и увяла там.

Маргарет слегка улыбнулась, размышляя, будет ли он изъясняться в таком же стиле и после того, как они с Друзиллой обвенчаются. Конечно же, его не могут не интересовать какие-то другие вещи, о которых можно было бы поговорить. Как и Филиппа.

К счастью, танец наконец завершился, и Маргарет смогла высвободиться из его объятий.

— Благодарю вас за танец, леди Чедвик. — Дэниелс улыбнулся ей, причем улыбка эта нисколько не отразилась в его жестких карих глазах, которые внимательно наблюдали за Маргарет. Чтобы проследить за впечатлением от его слов?

«Что случилось со мной сегодня вечером? — растерянно подумала Маргарет. — Почему вдруг я стала относиться к Дэниелсу так критически? Если Друзиллу устраивает, что с ним не о чем разговаривать, почему это должно не устраивать меня? Я должна радоваться, что Дэниелс такой поверхностный человек: ведь чем он ничтожнее, тем сильнее его присутствие будет раздражать Мейнуаринга через несколько лет и тем великолепнее удастся моя месть».

Заметив Друзиллу, сидевшую в стороне, Маргарет направилась к ней.

При виде Дэниелса лицо девушки озарилось, и Маргарет снова охватило беспокойство, преследовавшее ее всю последнюю неделю.

— Кузина Маргарет. Мистер Дэниелс. — Друзилла послала ему робкую улыбку, и Маргарет вдруг почувствовала себя старухой. Старухой и преступницей. «Но это не так, — заспорила она сама с собой. — Я не сводила Дэниелса с Друзиллой. Друзилла встретила его еще до того, как я приехала в Лондон».

— Мисс Мейнуаринг. — Дэниелс улыбнулся ей с видом заговорщика. — Как замечательно, что рядом с вами нет обычной толпы ваших поклонников.

«Он забыл сообщить ей, что она красива», — подумала Маргарет и вдруг поперхнулась торопливо подавленным смешком, потому что Дэниелс, словно в ответ на ее невысказанной замечание, добавил:

— Вы такой эталон красоты, что у меня просто дух захватило. …. — Вы хорошо себя чувствуете, кузина Маргарет? — нерешительно спросила Друзилла. — Может быть, мистер Дэниелс принесет вам стакан пунша?

— Нет-нет, со мной все в порядке, — сказала Маргарет. — Почему бы вам не потанцевать с мистером Дэниелсом?

— Мама сказала, чтобы я подождала ее здесь. — Друзилла явно разрывалась между тем, что ей хотелось сделать, и тем, что наказала ей мать.

— Я подожду здесь возвращения вашей матушки и объясню ей, что это я отослала вас танцевать, — сказала Маргарет.

— Ах, благодарю вас. Тогда все в порядке. — И, благодарно улыбнувшись Маргарет, Друзилла поспешно пошла с Дэниелсом на середину зала.

Маргарет смотрела, как они присоединились к составлявшимся в эту минуту фигурам контрданса. Друзилла на самом деле славная девушка. И она заслуживает лучшей доли, чем Дэниелс. «Но кто может быть лучше, чем тот, кто тебя обожает?» — возразила себе Маргарет.

Интересно, каково это — муж, который тебя любит? Когда он ловит каждое твое слово? Когда он только и думает о том, как доставить тебе удовольствие?

Она попробовала вообразить Филиппа, смотрящего на нее в слепом обожании и умоляющего ее сказать, как он может доставить ей удовольствие. И потерпела фиаско.

С другой стороны, она без всяких затруднений могла представить себе, как он говорит ей, что может сделать она, чтобьъ доставить ему удовольствие. При мысли об этом уголки ее губ приподнялись в грустной улыбке.

Филипп скрипнул зубами, глядя на смену выражений на рице Маргарет, когда она наблюдала за танцующим Дэниелсом. Чем вызвал этот хлыщ ее восхищение? Или мужчины такого сорта вызывают у нее восторг? Прожигатели жизни, проигрывающие отцовские наследства? Вроде младшего сына Гримшоу — последнего увлечения Роксаны. Она…

Нет. Усилием воли он обуздал пробудившийся гнев. Маргарет — не Роксана. Роксана заводила множество любовников и на глазах у всего добропорядочного общества наставляла ему рога. Маргарет этим не занимается. Пока. Он беспокойно повернулся, видя, что она по-прежнему смотрит на Дэниелса.

«Маргарет — это Маргарет», — повторил он мысленно. Она совсем не похожа на Роксану. Они совершенно разные. В личности Маргарет есть неожиданные глубины. И эти-то глубины и вызывают у него беспокойство. Он нахмурился, вспомнив хендриксовский портрет. Пожилая матрона, вознамерившаяся было подойти к нему, внезапно передумала и отправилась в противоположном направлении. Ему все труднее стало ждать, пока его сыскные агенты пришлют свои донесения. На это уйдут недели, может быть, целый месяц; даже надеяться нельзя услышать что-то о Маргарет раньше этого срока.

Когда он просто спросил у нее об этом портрете, яснее дело не стало. Она пожала плечами и сказала, что ей ничего не известно о причинах своего сходства с предком Хендрикса. А когда он стал настаивать, она попыталась отвлечь его какой-то немыслимой философской дискуссией насчет двойников.

К Маргарет подошла жена Мейнуаринга, и Филипп немного успокоился, потому что внимание Маргарет переключилось на нее. С ней Маргарет не грозят никакие неприятности. По правде говоря, он сильно подозревал, что сам сатана умер бы со скуки, если бы ему пришлось пробыть в обществе леди Мейну-аринг больше двух минут.

Окончательно успокоившись, Филипп направился на поиски пэра, с которым намеревался обсудить свой законопроект.

— Добрый вечер, кузина Маргарет, — сказала леди Мейнуаринг, оглядываясь в поисках своей дочери.

— Мы разговаривали с Друзиллой, а когда ее пригласили танцевать, я сказала ей, что она может идти, а я подожду вас и объясню, где она.

— Вы очень любезны, кузина Маргарет. — Леди Мейнуаринг рассматривала танцующих.

Маргарет могла точно определить тот момент, когда леди Мейнуаринг заметила Друзиллу, потому что глаза у нее сузились, а губы раздраженно сжались.

— Что-нибудь случилось? — спросила Маргарет.

— Нет! — Леди Мейнуаринг постаралась смягчить резкость своего ответа принужденной улыбкой. — Просто мне очень досадно. Друзилле непременно нужно танцевать с мистером Дэниелсом, хотя она прекрасно знает, что это неподходящее знакомство.

— Но он, наверное, из хорошей семьи, иначе он не был бы приглашен сюда, — машинально встала на его защиту Маргарет.

Леди Мейнуаринг усмехнулась весьма неизысканно.

— Вы давно не жили в обществе, кузина Маргарет, и хотя ваш милосердный образ мыслей делает честь монахиням, приютившим вас, боюсь, что в реальном мире многое зачастую оказывается не тем, чем кажется.

На сей счет у Маргарет не было ни малейшего сомнения.

— Возможно, мистер Дэниелс и выглядит как модный молодой человек, но на самом деле он гол как сокол. И ищет себе богатую жену. А Друзилла слишком наивна, чтобы понять это, несмотря на то что отец то и дело говорит об этом. А уж что он скажет, когда узнает о ее ожерелье… — И леди Мейнуаринг сокрушенно прищелкнула языком.

— Он? — спросила Маргарет, несколько запутавшись.

— Мейнуаринг. Он будет страшно огорчен. Он подарил ей этот жемчуг несколько месяцев назад, чтобы отметить ее первое появление в свете, а она его потеряла… Разумеется, он дарил ей драгоценности с тех пор, как она родилась, — продолжала леди Мейнуаринг, — но это были просто безделушки по сравнению со стоимостью того жемчуга.

С тех пор как Друзилла родилась… Маргарет задумалась над этими словами. Насколько она помнит, ее родной отец никогда ничего ей не дарил. Под конец же оказалось, что он не подарил ей даже своего имени.

— И теперь я спрашиваю вас, кузина Маргарет, — продолжала леди Мейнуаринг свои сетования, — как ожерелье может случайно соскользнуть с шеи, когда человек гуляет в парке? Вы этого, случайно, не заметили?

Нахмурившись, Маргарет нерешительно спросила:

— Друзилла говорит, что это случилось, когда вы с ней прогуливались вчера. Она сказала, что надела этот жемчуг по единственной причине — сделать вам приятное, потому что вы им восхищались.

— Нет, я не заметила, — ответила Маргарет, пытаясь собраться с мыслями. Она была почти уверена, что вчера на Друзилле не было жемчуга, но не могла бы утверждать это.

Но с какой стати стала бы Друзилла уверять, что жемчуг был на ней, если это не так?

— Говорю вам, я была просто в отчаянии. Я велела нашему лакею и конюхам обойти весь парк и поискать ожерелье, но они ничего не нашли. Что вряд ли удивительно. Теперь, когда война закончилась, в Лондоне появилось столько бродяг.

— И голодных, — добавила Маргарет. Леди Мейнуаринг фыркиула.

— Так пусть они отправляются в работные дома! Ух конечно, мы платим достаточно налогов, чтобы содержать их.

Маргарет не стала терять на спор даже одного вздоха. Что бы она ни сказала, мнения леди Мейнуаринг изменить нельзя. Леди Мейнуаринг — продукт многовековых привилегий. Она никогда ни в чем не нуждалась и, наверное, не будет нуждаться.

— А вот и Друзилла. — Леди Мейнуаринг устремила взгляд через плечо Маргарет.

Маргарет обернулась и увидела, как к ним в сопровождении Дэниелса подходит Друзилла, с лица которой еще не успел сойти радостный румянец.

— Вот и вы, Друзилла. — В голосе леди Мейнуаринг явственно слышалось осуждение.

— Добрый вечер, леди Мейнуаринг, — сказал мистер Дэниелс.

Леди Мейнуаринг не обратила на него никакого внимания.

— Пойдемте, Друзилла, ваша крестная спрашивала о вас, До свидания, кузина Маргарет. — Леди Мейнуаринг кивнула ей и, по-прежнему не обращая внимания на Дэниелса, удалилась в сопровождении удрученной Друзилльг.

Обращение леди Мейнуаринг было таким пренебрежительным, что Маргарет обдало холодом; она повернулась к Дэниелсу и была потрясена злобным выражением его лица. Выражение это исчезло так быстро, что Маргарет усомнилась, видела ли она его на самом деле. Но она не винила Дэниелса за то, что он злится. Леди Мейнуаринг была отвратительно груба, но все равно…

На кратчайший миг Маргарет показалось, что она уловила проявление совершенно другого человека, совсем не похожего на того, которым Дэниелс представал в обществе.

— Надеюсь, леди Чедвик, вы не собираетесь тоже прекратить со мной знакомство только потому, что мой отец неблагоразумно распорядился семейным состоянием, — сказал Дэниелс.

— Нет, конечно, нет, — возразила Маргарет. — Но я так-же не собираюсь провести весь вечер в вашем обществе. Мне вовсе не хочется подавать Друзилле повод к ревности. — Она пыталась объяснить таким образом свое внезапное желание уйти от этого человека.

— Друзилла знает, что она будет жить в моем сердце вечно и что никакая другая женщина, даже такая красивая, как вы, никогда не сможет заменить ее. Но поскольку леди Мейнуаринг будет до конца вечера стеречь Друзиллу, а вы не подарите мне больше ни одного танца, я, пожалуй, удалюсь к карточным столам. Хотя ставки там просто смехотворные. До завтра, леди Чедвик, — закончил мистер Дэниелс. — Не могу выразить, до какой степени мы с Друзиллой благодарны вам за попытки нам помочь. В особенности с тех пор, как мы поняли, что общество покарает вас за доброту к нам, если все это выйдет наружу.

И, изящно поклонившись, он ушел.

Маргарет смотрела ему вслед, и его заключительные слова звенели у нее в ушах. Действительно ли он намекает, что разоблачит ее участие в их с Друзиллой тайном романе, если она, Маргарет, откажется помогать им и дальше? Или ей просто все это померещилось?

Не понятно. В последнее время в ее жизни возникло слишком много непонятного.

Подняв взгляд, Маргарет увидела Филиппа, занятого разговором с каким-то представительным джентльменом; они стояли у столиков с закуской. Она внимательно посмотрела на мужа, пытаясь обнаружить признаки простуды, не проходившей целую неделю. На лице его уже не было румянца, и за весь вечер она ни разу не слышала, чтобы он кашлял.

Филипп поднял глаза, словно ее пристальный взгляд привлек его внимание, и увидел ее. Когда взгляды их встретились, у Маргарет закружилась голова.

«У него необыкновенно красивые глаза, — подумала она. — Глаза, в которые мне никогда не надоест смотреть — потому что я люблю его». Это потрясающее открытие произвело на нее впечатление удара.

Нет! Она инстинктивно отвергла эту ужасающую мысль. Не может она полюбить Филиппа Мореби! Любовь — чувство нежное, а в ее отношении к нему ничего нежного нет. Он, судя по всему, вызывает у нее самые различные чувства. Чувства, которые охватывают огромный диапазон — от сильного желания причинить ему боль до не менее сильного желания защитить его от страданий, которые ему до сих пор причиняет предательство Роксаны.

Мало того, любовь делает женщину уязвимой. Любовь держала ее мать в плену у безобразного обмана Мейнуаринга, а когда он в конце концов швырнул ее любовь ей в лицо, он тем самым уничтожил смысл ее жизни. Кровь отхлынула от лица Маргарет при воспоминании об изнуренном виде матери, лежащей в гробу. Любовь матери к Мейнуарингу в буквальном смысле убила ее. Но она не такая, как мать. Мать была слабым, нежным созданием, которое не имело ни малейшего представления о том, как противостоять трудностям. Она же, напротив, обладает силой ума, дающей возможность разрешать проблемы всякого рода, начиная с того, как прожить на гроши, и кончая обращением с тем, кто неожиданно оказался ее мужем.

— Вы больны? — Филипп своим мрачным голосом, как искуситель, коснулся ее взбудораженных нервов, отчего ее растерянность только усилилась. Маргарет облизнула пересохшие губы и попыталась привести мысли в порядок.

— Маргарет! — В голосе Филиппа появилось хорошо знакомое раздражение, потому что она в замешательстве смотрела на него и молчала.

Она подавила вздох. Очевидно, что никаких нежных чувств к ней он не питает, иначе не стал бы так рявкать на нее. Он бы помог ей, проявил бы сочувствие и нежность… И оказался бы совершенно другим человеком по сравнению с тем, кого она знает.

Он схватил ее за худенькое плечо.

— Что с вами такое?

— Ничего. — «Если не считать того, что я совершила величайшую глупость и полюбила вас», — подумала она. Интересно, что бы он сказал, если бы она призналась ему в этом? Наверное, пожалел бы ее. Эта неприятная мысль заставила Маргарет взять себя в руки. Можно снести все, но только не жалость. Жалость разрушит ее душу и уничтожит самоуважение. — У меня болит голова, — ответила она первое, что пришло ей на ум.

— Тогда я отвезу вас домой, а сам поеду в клуб, поскольку сегодня вечером я ничего не могу больше сделать для своего законопроекта. На этом приеме слишком мало нужных людей.

Проведя почти всю ночь без сна за обдумыванием своих проблем, Маргарет пришла к выводу: оттого, что она полюбила Филиппа, ничего не меняется, пока он об этом не знает. Глупость ее своенравного сердца вовсе не радовала Маргарет, но ей казалось, что она может вполне справиться с этой ситуацией.

Ее решимость подверглась испытанию, как только она вышла из своей спальни и увидела, что по коридору к ней направляется Филипп.

Дыхание замерло у нее в груди, на нее обрушился сложный поток эмоций. Ей захотелось обнять его, прижаться к нему губами, ощутить жар его крепкого тела рядом со своим. И как ни парадоксально, захотелось накричать на него за то, что он заставил ее все это чувствовать.

Маргарет вспомнила о своем плане действий. Она перевела взгляд с широких плеч на любимое лицо. Прежде всего — Аннабел. Она намерена заставить его смотреть на Аннабел как на человека, имеющего свои права, а не как на живое напоминание о неверности Роксаны. Даже если это будет ее последним делом.

— Доброе утро, — сказала Маргарет. — Я как раз хотела подняться в детскую пожелать Аннабел доброго утра.

— Не стану вас задерживать.

— Не станете, потому что вы пойдете вместе со мной. — При этом Маргарет попыталась придать своему голосу больше уверенности, чем она испытывала на самом деле.

Филипп посмотрел на нее так, словно она была червяком, только что обнаруженным им в яблоке, что ее и разозлило, и одновременно привело в растерянность. Как можно любить Филиппа и вместе с тем испытывать желание ударить его? На память ей пришли прежние сомнения. Например, Друзилла любит Дэниелса, и Маргарет совершенно уверена, что у Друзиллы ни разу не возникло ни одного невежливого помысла по отношению к этому человеку. Так не значит ли это, что она не любит Филиппа? Или это значит, что Друзилла не любит Дэниелса по-настоящему?

— Не собираетесь ли вы держать со мной пари? — Голос Филиппа ворвался в путаницу ее мыслей.

— Вы дали мне слово. Вы обещали в течение месяца не отказываться от попыток. Филипп скривился,

— Я, верно, сошел с ума, пообещав вам такое.

— В качестве получательницы вашего обещания я не обязана удостоверять состояние вашей умственной деятельности.

— Если у вас есть ответы на все мои вопросы, то поведайте, что я должен сказать Аннабел, когда мы войдем в детскую? Маргарет пожала плечами.

— Я знаю о детях не больше, чем вы. На самом деле даже меньше, потому что никогда не жила в одном доме с каким-либо ребенком,

— Ни с братьями, ни с сестрами? — как бы вскользь вставил вопрос Филипп,

— Нет, — ответила она, впервые задавшись вопросом: не потому ли бросил их отец, что у матери не было сына? «Нет, — решила она, поразмыслив. — Даже если бы у матери и родился сын, он все равно был бы незаконнорожденным и не мог бы унаследовать баронский титул».

— Когда мисс Эджертон приступит к исполнению своих обязанностей? — спросил Филипп.

— Не раньше чем через две недели, потому что…

— Дорогая герцогиня все еще нуждается в ней? Маргарет уже поднималась по задней лестнице в детскую; от его саркастического тона губы ее скривились. Когда мисс Эджертон сообщила ей об этом, она почувствовала такое же недоверие.

Филипп шел за ней следом, не отрывая глаз от слегка покачивающихся бедер под тонкой тканью шерстяного утреннего платья. Ему захотелось взять ее на руки, отнести в свою постель и не отпускать, целуя, лаская и владея ее телом.

Чувства нахлынули на него бурным потоком, дыхание стало прерывистым.

— Что вам нужно? — Грубый тон Аннабел подействовал на его сверхпылкие чувства как ушат ледяной воды.

— Я пришла пожелать вам доброго утра и посмотреть на ваши успехи в игре в шахматы. — Маргарет сделала вид, что не заметила оскорбительного тона девочки.

— Тогда зачем он здесь? — Аннабел указала на Филиппа. — Он не умеет играть в шахматы.

— Шекспир был прав, — пробормотал Филипп.

— Кто? — спросила Аннабел.

— Человек, сказавший, что неблагодарное дитя жалит острее, чем змеиное жало, — ответил Филипп. Аннабел нахмурилась.

— Значит, я должна лгать и говорить, что вы хорошо играете?

— Ваш отец неплохо играет в шахматы. — Маргарет попыталась спасти разговор, принимающий все более скверный оборот. Возможно, Аннабел и не дочь Филиппа, но она, без сомнения, так же резка, как и он.

— Но вы его обыграли, а ведь вы всего лишь женщина.

— Я обыграла его потому, что я хороший шахматист. Хотите поучиться? — предложила Маргарет.

— Наверное. — Аннабел побежала к шахматной доске с быстротой, противоречащей безразличию ее слов. — Как я должна начинать? Маргарет подождала, пока Филипп не втиснулся в детское креслице.

— Кивните изящно вашему противнику. Шахматы — игра джентльменов. — Маргарет повторила первое указание, полученное ею.

— Я не джентльмен, — возразила Аннабел.

— Это пустяки. Выполняйте указания.

Аннабел неловко кивнула Филиппу, потом посмотрела на фигуры.

— Я хочу играть белыми, раз они ходят первыми,

— Мне кажется, — сказал Филипп, — что поскольку вас двое против меня одного, белыми должен играть я.

— Это не важно, — возразила Аннабел. — Маргарет все равно может обыграть вас.

К счастью, Филипп только покачал головой в ответ на эти бесхитростные слова.

— Давайте попробуем дебют из центра и пойдем с пешки d, — сказала Маргарет.

— А? — Аннабел посмотрела на Маргарет непонимающим взглядом.

— Каждая клетка на шахматном поле имеет обозначение, — объяснила Маргарет. — Нижняя линия клеток обозначается буквами от а до h, начиная слева, а поперечные линии обозначаются цифрами от единицы до восьми, начиная снизу. Так что пешка d — это ваша четвертая пешка слева.

— Вы говорите вот об этой? — И Аннабел передвинула вперед указанную пешку.

— Очень хорошо, — похвалила ее Маргарет, выжидая, какой ход сделает Филипп. Ответный ход он сделал с осторожностью, так что Маргарет потребовалось почти полчаса, чтобы объявить шах и мат его королю.

— Я выиграла! — радостно вскричала Аннабел. — Но я не поняла, почему я не могу забрать его короля. Я его выиграла.

— Короля никогда не берут. Игра кончается до этого.

— Почему? — не унималась Аннабел. Маргарет пожала плечами.

— Таковы правила. Может быть, дело в том, что это очень древняя игра — тогда короли считали себя очень важными, никто не смел и предположить, что их можно захватить.-Даже в игре.

— Короли и сейчас полагают, что они всемогущи, — сказал Филипп, поднимаясь. — В следующий раз я буду играть белыми.

— Но мне больше нравятся белые, а разве есть какая-то разница, Маргарет?

— Да, есть. Белые начинают игру, а это значит, что они сразу переходят в наступление, тогда как черные должны защищаться. По крайней мере до тех пор, пока не перехватят инициативу.

— Прошу прощения, миледи, — прервал ее объяснения голос Комптона. — Приехала мисс Мейнуаринг. Она говорит, что вы ее ждете. — Едва заметно сжатые ноздри дворецкого говорили о том, что он думает о столь ранних визитерах.

— Благодарю вас. Я сейчас спущусь, — сказала Маргарет, вспомнив прощальную реплику Дэниелса о том, что они увидятся сегодня. Наверное, они с Друзиллой решили во время танца навестить ее вместе. Маргарет преодолела чувство неприязни, понимая, что оно совершенно необоснованно — ведь помогать их любви было ее целью с самого начала. «Нет, — поправилась она, — не помогать их любви. Цель — помочь Друзилле унизить нашего общего отца. Помогать же любви Друзиллы — просто способ этого добиться».

— Не уходите, Маргарет, — приказала Аннабел тоном, очень похожим на тон Филиппа в его самом повелительном варианте. — Я хочу еще поиграть.

— А я нет. — Филипп направился к двери. — Я намереваюсь покинуть вас, пока я проиграл только одну партию.

— А мне нужно повидаться с моей гостьей, — сказала Маргарет девочке, сердито сверкающей глазами. — Почему бы вам не навестить бабушку?

— А я не хочу! Я хочу еще раз сыграть! — закричала на нее Аннабел.

— Так решили вы, — сказала Маргарет и вышла из детской, не обращая внимания на крики Аннабел, приказывающей ей вернуться.

Она вздохнула, пытаясь не пасть духом от этой вспышки детского гнева;

Подойдя к лестнице, Маргарет была разочарована, увидев, что Филипп уже спустился вниз. Войдя в гостиную, она быстро огляделась, не желая признаваться даже себе самой, что Филиппа здесь нет.

— Я прошу прощения за появление в такой неурочный час, кузина Маргарет, но мама запретила мне ездить в парк, а если бы я пришла позже, ваша гостиная уже была бы полна визитерами и кто-нибудь услышал бы, что мы говорим о мистере Дэниелсе, и рассказал бы об этом маме. — Друзилла уныло вздохнула. — Клянусь вам, все именно так, как говорит мистер Дэниелс.

— Что все?

— Что мы совсем как Ромео и Джульетта.

— Нет! — сказала Маргарет, которой не понравилось это сравнение. Друзилла достаточно впечатлительна — ей не надо погружаться в шекспировские трагедии.

— Именно так, — настойчиво повторила Друзилла с упрямством, совершенно не соответствующим ее обычной сдержанности.

— Я имела в виду, что Джульетте было всего тринадцать лет, — сказала Маргарет.

— Тринадцать! Быть не может!

— Прочтите пьесу. Впрочем, довольно о Шекспире, расскажите лучше о вашем ожерелье. Вчера вечером ваша матушка просто метала громы и молнии. Кажется, она считает, что я почему-то отчасти тоже виновата.

— Ах это. — Друзилла вспыхнула розовым румянцем. — Мне так жаль, что я вовлекла в это вас, кузина Маргарет, но я не знала, что мне делать. Если бы я сказала, что потеряла его дома, мама обвинила бы слуг. Маргарет не поняла.

— Так вы потеряли его дома? Друзилла горестно покачала головой.

— Я вовсе его не теряла. Просто то, что я сказала, было единственным объяснением, почему ожерелье исчезло. Видите ли… — Друзилла устремила на Маргарет умоляющие глаза, — я отдала его мистеру Дэниелсу, потому что он не виноват в том, что его постоянно преследуют неудачи. Ведь это мой жемчуг. Папа подарил его мне.

— Неудачи? — беспокойно переспросила Маргарет.

— Это не его вина, — повторила Друзилла. — Он просто попытался выиграть, чтобы мы могли обвенчаться, но удача отвернулась от него и он проигрался.

— Ему следовало бы прекратить игру!

— Ах, нет, — проговорила Друзилла с таким невинным видом, что Маргарет похолодела. — Он объяснил мне, что удача всегда приходит и он заставлял себя играть, потому что отчаянно хотел выиграть деньги и устроить свою жизнь. Но когда игра кончилась, оказалось, что он должен больше, чем может заплатить, и он сказал, что собирается уехать в деревню. Тогда я не смогла бы видеться с ним, вот я и отдала ему свой жемчуг. Что стоят жемчуга по сравнению с настоящей любовью?

Маргарет никак не могла поверить, чтобы кто-то, состоящий с ней пусть и в самом дальнем родстве, мог произнести такую чепуху. Неужели у Друзиллы нет никакого здравого смысла? Или она прожила всю жизнь под такой опекой, что у нее просто не было возможности развить его в себе? И каким же нужно быть человеком, чтобы принять такой дорогой подарок от молодой девушки?

— Вы согласны со мной, правда, кузина Маргарет? Маргарет внимательно смотрела на Друзиллу и видела не законную дочь Мейнуаринга, но наивную девушку, балансирующую на грани катастрофы. Если она и дальше будет помогать Друзилле, та убежит из дома с Дэниелсом и месть Маргарет Мейнуарингу осуществится. Но Друзилле это обойдется гораздо дороже, чем она, Маргарет, предполагала вначале.

Маргарет глубоко вздохнула. Как ни ненавидела она Мейнуаринга, она не могла пойти на такое. Не могла, потому что знала по себе, что это значит — любить. Если Друзилла обвенчается с Дэниелсом, у нее никогда уже не будет возможности встретить того, кто будет достоин ее любви. Того, кого она будет уважать.

— Нет, я с вами не согласна, — сказала Маргарет. — я думала, что единственным препятствием к вашему браку с Дэниелсом является отсутствие у него состояния, но всякий кто играет на деньги, которых у него нет, а потом выманивает драгоценности у женщины, верящей, что он хочет заплатить свой долг, — такой человек не джентльмен. Это негодяй.

Потрясенная Друзилла уставилась на Маргарет; два ярких розовых пятна выступили у нее на щеках, а нижняя губа задрожала,

— Как вы можете говорить подобные вещи о человеке, которого я люблю?

— Дело в том, что мои чувства не затронуты и я в состоянии более ясно видеть всю ситуацию. Вы должны понять…

— Нет! — Друзилла вскочила. — Единственное, что я понимаю, — это то, что все стараются разлучить нас, А я-то думала, что вы мне друг! — И, разразившись слезами, Друзилла бросилась из комнаты.

Маргарет ощутила горечь; ей казалось, что она только что ударила беззащитного ребенка. В глубине души она понимала, что поступила правильно, но утешения от этого было мало.

Глава 20

Маргарет смотрела на помятое выцветшее свидетельство о браке, которое ее мать всегда носила с собой, даже после того, как узнала, что свидетельство это поддельное. И снова в Маргарет пробудились ее прежние чувства — горе и бессильный гнев.

Она порывисто прошла по комнате и, раздернув тяжелые занавеси, выглянула в окно на серое утро, полностью соответствующее ее настроению. Все ее грандиозные намерения отомстить Мейнуарингу ни к чему не привели.

Маргарет снова посмотрела на документ, вспоминая подробности последней ужасающей ссоры между родителями, невольной свидетельницей которой она оказалась.

Она смутно припомнила слова матери о том, что они не могут не быть обвенчаны, потому что церемония происходила в церкви, а отец отвечал, что человек, делавший вид, будто венчает их, — всего-навсего брат настоящего священника.

В какой церкви? Глаза ее пробежали по документу. Церковь Святой Агнессы, площадь Лэнхем, Лондон. Главный священник — некий Джон Янгер.

Если бы она смогла отыскать этого Джона Янгера и высказать ему, что она думает о нем, разрешившем своему брату использовать церковь для таких низких целей, это принесло бы ей хоть какое-то утешение. Если даже Джон Янгер не является больше священником в этом храме, тот, кто пришел ему на смену, может помочь ей найти его.

Внезапная решимость прогнала ощущение краха. Это, конечно, не месть, но все же лучше; чем вообще ничего.

Церковь Святой Агнессы, площадь Лэнхем, — эти слова она вверила своей памяти. Она приступит к поискам немедленно, сегодня же утром, как только Филипп уедет в парламент.

При мысли о Филиппе ее глаза непроизвольно устремились к двери, ведущей в их общую гостиную. Почему он больше не приходит в ее комнату? Вопрос этот, преследовавший Маргарет всю неделю, снова принялся терзать ее.

Неужели она ему уже надоела?-Маргарет нерешительно закусила губу. Неужели он ищет утешения где-нибудь в другом месте? Страшный приступ ревности охватил ее, по коже побежали мурашки. Одна мысль о том, что Филипп обнимает другую женщину, привела ее в отчаяние.

Маргарет беспокойно принялась ходить по ковру. А может быть, ее распутная готовность тогда, в карете, показалась ему настолько противной, что ему неприятно прикасаться к ней? Сердце у нее мучительно сжалось при мысли о том, что она никогда больше не ощутит, как его жаркое гибкое тело накрывает ее.

— Почему вы хмуритесь, глядя на ковер? — Глубокий голос Филиппа вывел Маргарет из путаницы мыслей. Она резко повернулась и увидела, что он стоит в дверях гостиной.

Ее охватила бурная радость при виде его худощавого лица, но она торопливо постаралась скрыть это под маской беспечности, которая хорошо подходила к его бесцеремонному вторжению.

— Он вряд ли заслуживает, чтобы на него смотрели. По правде говоря… — Филипп оглядел комнату так, словно впервые видел ее, — эта комната выглядит устрашающе. Почему вы ничего с ней не сделаете?

— Например? — рассеянно спросила Маргарет; голова ее была погружена в размышления. Зачем он пришел в ее комнату? Явно не для того, чтобы ласкать ее, иначе он не был бы одет с ног до головы. Она посмотрела на его сюртук неяркого синего цвета и коричневые панталоны,

Филипп пожал плечами.

— Например, новая мебель? Китайские обои или, может быть, какая-то светлая краска? — «Бледно-розовая, — подумал Филипп. — Как ее чудесная кожа. Или может быть, смугло-розовая, как ее соски». Трепет от реакции на образ, который внезапно появился в его голове, пробежал по нему, и он сглотнул, почувствовав инстинктивную реакцию своего тела.

Филипп не хотел вспоминать, какие у нее груди. Он хотел видеть их, целовать. Хотел слышать очаровательные тихие звуки, которые возникали где-то глубоко у нее в горле, когда он ласкал ее,

Но прошло еще слишком мало времени. И он безжалостно подавил свое желание. Сначала он должен дать ей время забыть о своем варварском поведении в карете. Тогда он снова попробует прокрасться к ней в постель.

Маргарет ждала в нерешительности, удивляясь его отсутствующему виду. Почему у него такой вид? Может быть, он не хочет думать о том, чтобы что-то менялось в комнате его матери, как заявила Эстелла? Или ему это безразлично и мысли его витают где-то в другом месте? «Наверное, безразлично, — решила Маргарет. — Потому что Филипп — это Филипп, и если бы ему было небезразлично, он бы прямо запретил мне поменять хотя бы одну протертую подушку».

— Вы должны… — начал было Филипп, но его прервал громкий стук в дверь, и в тот же миг в комнату вбежала Аннабел.

— Посмотрите, Маргарет! Посмотрите, что я… — Увидев Филиппа, девочка резко остановилась.

— Я сначала постучалась, — сказала она ему.

— Да, так и было, — согласилась Маргарет, размышляя, нужно ли добавить, что обычно человек ждет позволения войти, а потом открывает дверь, и решила, что не нужно. Слишком много новых правил, высказанных сразу, только обескуражат ребенка.

Филипп вгляделся в худенькое личико девочки, стараясь отыскать в нем хоть какой-то отзвук красоты Роксаны. И не нашел. Единственным сходством, которое Роксана передала своей дочери, были темные волосы, но у волос этих не было того блеска, который был присущ волосам Роксаны.

Должно быть, Аннабел унаследовала невыразительную внешность от своего отца. При мысли об этом на лице Филиппа появилось ожесточенное выражение.

— Что там у вас такое, Аннабел? — Маргарет поспешила переменить тему разговора, потому что ей не понравилось выражение лица Филиппа. Стоит ему сказать что-то резкое, и девочка, конечно же, отплатит ему тем же, а значит, еще день этого быстротечного месяца будет потрачен впустую.

— Камешки. Видите? — И Аннабел протянула потертую кожаную сумку. Маргарет взяла сумку и высыпала содержимое на кровать.

— Я не видел их с тех пор, как был в возрасте Аннабел. Филипп взял кусочек дымчато-голубого мрамора и повертел его в пальцах. Он чуть было не сказал Аннабел, что собирать камешки — занятие для мальчиков, но вдруг вспомнил, как он сам обрадовался, найдя старые игрушки в шкафу в детской. Почему-то они казались лучше тех игрушек, которыми осыпали его любящие родители. А у Аннабел даже нет любящих родителей. Все, что у нее есть, — ее бабка, глупая тщеславная старуха.

«И замечательный, хотя и неожиданный, защитник в лице мачехи», — напомнил себе Филипп. Порывшись в камешках он нашел свой любимый «чертов палец» исподнее его к скудному свету, проникающему в окно, чтобы проверить, нет ли на нем трещин,

— Вы умеете играть в камешки? — спросила Аннабел у Маргарет. Та покачала головой.

— Нет, моя матушка всегда говорила, что это мальчишеская игра.

— Я вас научу, — услышал Филипп собственные слова, вырвавшиеся у него при виде разочарованного личика Аннабел.

— И меня тоже, — поспешно подхватила Маргарет; нужно было поддержать его предложение, прежде чем Аннабел успела бы сказать что-то такое, отчего он сразу же вспомнил бы об очередной деловой встрече. Она не знала, является ли это предложение результатом его обещания или просто его охватило ностальгическое желание поиграть в мальчишескую игру, но как бы то ни было, она намерена воспользоваться им.

Филипп разделил камешки на три части, одну протянул Маргарет, другую — Аннабел.

— Это нечестно, — обиделась Аннабел. — Вы взяли себе самые красивые.

— Они все одинаковые, — сказал Филипп.

— А мне больше нравятся красные, — возразила девочка, и это я их нашла.

— Тогда поменяйтесь с папой, — предложила Маргарет. — Он не станет возражать, ведь для него они все одинаковые.

Филипп заглянул в ее веселые глаза и совершенно забыл о камешках. Совсем в другие игры хотелось бы ему поиграть с ней. В гораздо более интимные. Он так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как Аннабел подменила половину своих камешков, забрав себе почти всю его кучку.

— Так как же нужно играть? — спросила Маргарет.

— Сначала мы выкладываем круг из самых маленьких. — Филипп оглянулся, увидел коробочку с пудрой для тела на туалетном столике и использовал ее, чтобы обозначить круг на коричневом ковре.

— Теперь по очереди стараемся выбить большими камешками маленькие из этого круга. У кого получится, тот берет себе выбитый камешек и получает право бросить еще раз.

— Мне это напоминает карточную игру, — сказала Маргарет, разложив в круг свои камешки. — Неудивительно, что игра в камешки — мужское занятие.

Аннабел прыгала на одной ноге от нетерпения.

— Я буду первая.

— Ладно, но пусть ваш папа покажет нам, как нужно кидать их.

Филипп покорно опустился на колени и, тщательно расположив на ладони свой камешек, бросил его, выбив из круга один камешек Аннабел.

Положив камешек на место, он кивнул Аннабел. Та присела на корточки, и на лице у нее появилось сосредоточенное выражение, показавшееся Маргарет очаровательным. Затем. девочка бросила камешек, но промахнулась.

— Я попробую еще раз, — сказала она.

— Нет, — возразил Филипп, — если вы такая взрослая, чтобы играть, значит, вы достаточно взрослая, чтобы играть по правилам.

— Маргарет… — обратилась Аннабел к мачехе.

— Мне кажется, это справедливо, — отозвалась та. — Теперь моя очередь.

И, став на колени, она постаралась положить свой камешек на ладонь так, как это делал Филипп. Камешек никак не хотел держаться.

— Дайте я вам помогу, — сказал Филипп.

Склонившись над ней, он положил камешек между ее большим и указательным пальцами.

От его прикосновения кожу у нее начало покалывать, и она глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от этого ощущения.

— Теперь попробуйте, — предложил Филипп. Она послушно бросила камешек; ей удалось задеть его камешек, но удар был недостаточно сильным, и тот не вылетел из круга.

— Моя очередь. — Филипп пристроил свой камешек на ладони и метнул его. И не только попал в камешек в круге, но выбил еще один. — У меня есть еще один ход, потому что я…

— Что здесь происходит? — В раскрытых дверях раздался разъяренный голос Эстеллы. — Чедвик, вы что же, играете в камешки с моей внучкой?

— Нет! — бросил в ответ Филипп, смутившись оттого, что его застали стоящим на коленях и играющим в детскую игру; кроме того, мелодраматический тон Эстеллы подействовал на него самым раздражающим образом. — Я играю в камешки со своей дочерью и женой.

Маргарет опустила голову, чтобы Филипп не заметил, как ее обрадовало то, что он назвал Аннабел своей дочерью. Она не сомневалась, что слова эти — всего лишь неосознанная реакция на неудачную фразу Эстеллы, но все-таки это начало. Если только ей удастся сделать так, чтобы он думал об Аннабел как о своем ребенке, рано или поздно он примет девочку в свое сердце.

— Игра в камешки — неподходящее занятие для молодой леди, — не унималась Эстелла.

— В таком случае я отправляюсь в парламент, с чего я и должен начинать свой день.

И, поднявшись с ковра, Филипп вышел.

Маргарет с сожалением смотрела, как он уходит, так и не поняв, для чего же тогда он начал свой день, явившись к ней,

— Ну и ну! Какие грубые манеры! — Эстелла сердито смотрела ему вслед.

— У-у, бабушка! Вы все испортили! Я бы сейчас выиграла! И, собрав камешки в сумку, Аннабел выскочила из комнаты.

— Попрактикуйтесь как следует, а потом мы еще попробуем! — крикнула ей вслед Маргарет.

— Знаете, Маргарет, вы меня разочаровываете, — заявила Эстелла. — А еще воспитывались в монастыре. Что бы подумали добрые сестры, узнав, что вы сбиваете ребенка с пути истинного?

Маргарет заморгала. С пути истинного? Детской игрой? Ничего дурного в камешках она не видела. Разве что в этой игре заключено еще что-то такое, о чем Филипп не рассказал. Хотя…

Дыхание ее участилось от внезапного толчка, когда она вспомнила восхитительное, захватывающее дух ощущение, пробежавшее по ее телу, когда Филипп склонился, чтобы помочь ей. Может быть, Эстелла права? Может быть, в камешки лучше играть взрослым? Как-нибудь вечерком она непременно предложит Филиппу поиграть. Она заманит его в свою комнату, а потом…

— Маргарет, вы меня слышите?

— Да, и ваши слова так подействовали на меня, что я собираюсь сходить в церковь и помолиться. Эстелла широко раскрыла рот.

— Что?!

— Я собираюсь сходить в церковь и попросить прощения за свои грехи, — повторила Маргарет, с трудом удерживаясь от смеха при виде ошарашенного лица Эстеллы.

— Но…

— Мне нужно поторопиться. Нельзя терять ни минуты. Маргарет вынула из гардероба свою ротонду, наугад схватила какую-то шляпку и вышла, прежде чем Эстелла успела сообразить, как остановить ее. Или, что еще хуже, предложить пойти вместе. В присутствии Эстеллы она, уж конечно, не сможет высказать преподобному Янгеру то, что ей хочется.

Церковь Святой Агнессы оказалась маленьким зданием, выстроенным из известняка и втиснутым между двумя гораздо большими домами. Площадь, на которую она выходила, имела какой-то жалкий вид, словно для нее наступили тяжелые времена.

Войдя в массивные дубовые двери, Маргарет остановилась, чтобы глаза привыкли к полутьме, царящей в храме.

— Не могу ли я помочь вам? — спросил тонкий голос справа, и Маргарет от удивления вздрогнула. — Прошу прощения, если испугал вас, сударыня, но вид у вас немного… растерянный.

Маргарет повернулась к худощавому пожилому человеку на котором был надет воротник церковнослужителя. Кустистая кайма седых волос обрамляла его голову от уха до уха, глаза у него были голубые и добрые.

Маргарет инстинктивно почувствовала, что этот человек никогда не стал бы сознательно присутствовать при церемонии, обрекающей на гибель наивную молодую женщину.

— Я — преподобный мистер Хейвергел. Чем могу служить вам, мисс… — Он взглянул на ее руки, заметил обручальное кольцо, бугорком выступающее под перчаткой, и поправился: — миссис?..

— Марч. — Маргарет назвала заранее придуманное имя. Ей не хотелось говорить ничего такого, что выдавало бы ее отношения с Филиппом. Хотя, судя по виду мистера Хейверге-ла, он не очень-то осведомлен о жизни светского общества. — Последние пятнадцать лет я прожила на континенте и, возвращаясь в Лондон, обещала своей матушке побывать в той церкви, где она венчалась. Дело в том, что матушка все еще живет на континенте, а моего отца уже нет в живых, — солгала Маргарет.

Мистер Хейвергел пробормотал что-то соболезнующее.

— Матушка попросила меня сходить в церковь и взять копию ее брачного свидетельства, потому что во время всех этих беспокойных событий в Европе она потеряла свое свидетельство. Для нее было очень важно, чтобы я поговорила со священником, который венчал ее, и чтобы он сделал копию. — И Маргарет с надеждой улыбнулась мистеру Хейвергелу.

— Ну что же, миссис Марч, мы должны сделать все возможное для вашей бедной матушки, но, боюсь, это будет нелегко.

— Почему же? — спросила Маргарет, прекрасно понимая, что он никогда не найдет записи о венчании ее родителей; но ее заинтересовало, откуда он знает, что здесь будут трудности.

— Когда ваша матушка венчалась у нас?

— Двадцатого августа 1785 года.

— Боже мой! Этого-то я и опасался… Судя по вашему возрасту, понимаете, — добавил он, бросив на нее смущенный взгляд. — В то время пастором здесь был мистер Янгер, да упокоит Господь его душу. — Он покачал головой, словно пытаясь отогнать горькие воспоминания. — Удивительный служитель Божий, он был для всех нас вдохновителем, но, увы, его уже нет в живых.

Маргарет была разочарована. Конечно, такая возможность существовала. Тридцать лет — долгий срок. Плечи ее поникли.

— Ну, ну, — пробормотал мистер Хейвергел, заметив ее расстроенное лицо, — хотя вам и не удастся побеседовать с ним, мы все же можем сделать для вашей матушки копию с церковной записи. Не поможете ли вы мне поискать?

— В церковных книгах? — спросила Маргарет, предчувствуя, что все утро будет потеряно на поиски того, чего не существует.

— Нет, к несчастью. Видите ли, в 1796 году в церкви случился пожар. И все записи сгорели.

— В 1796 году? — повторила Маргарет.

— Да, двадцать девятого июня, если быть точным. День Святого Петра и Святого Павла. Никогда не забуду этот день. Я был помощником мистера Янгера. Мы с ним находились в доме священника и обсуждали воскресную проповедь, когда вбежал служитель с криками о пожаре. Мистер Янгер послал меня за пожарной командой, а сам направился в церковь, поскольку служитель сказал, что видел входившего туда человека как раз перед тем, как начался пожар, и мы побоялись, что человек этот окажется в ловушке. Когда я вернулся с пожарной командой, — продолжал мистер Хейвергел, — мистер Янгер был мертв. Горящая балка упала на него и убила. А следов того человека, которого видел служитель, мы так и не нашли. — Мистер Хейвергел снял очки и вытер их о свою куртку, словно ему было слишком Тяжело вспоминать об этом. — Смерть — это такая потеря.

— Да, — сурово отозвалась Маргарет, вспомнив свою мать.

— Так что, как вы понимаете, здесь записей нет. Вам придется побывать в Кентербери.

— В Кентербери?

— Да. Каждый год приходской священник обязан копировать все записи о рождениях, смертях, бракосочетаниях и крестинах и отсылать их на хранение в кафедральный собор в Кентербери.

— Понятно, — пробормотала Маргарет. Из головы у нее все не шла дата пожара. Церковные книги были сожжены ровно через три дня после того, как отец бросил их с матерью.

— Разве только… — Внезапно взгляд мистера Хейвергела просветлел, как будто он что-то вспомнил. — Может быть, мистер Янгер внес запись о бракосочетании ваших родителей в свой дневник. Обещать не могу, конечно, но обычно он вел дневники очень педантично. Он всегда говорил, что ему легче увидеть дела своей церкви в перспективе, если он все записывает в конце дня.

— А они не сгорели при пожаре? — спросила Маргарет.

— О нет. Он держал их в кабинете своего дома. Пойдемте. Поскольку дата вам известна, проверить будет нетрудно.

Маргарет послушно пошла следом за ним, хотя знала, что он ничего не найдет. Но не может же она сказать, что вдруг передумала, не вызвав у него именно те размышления, которых ей хотелось избежать.

Мистер Хейвергел ввел ее в просторный кабинет, который, наверное, был кошмаром для хозяйственных поползновений его бедной жены. Книги стояли вдоль каждой стены и были рассыпаны по полу, где боролись за место со стопками бумаг.

— Здесь небольшой беспорядок, — рассеянно пробормотал мистер Хейвергел, осматривая стопку тоненьких черных книжек в книжном шкафу со стеклянными дверцами, стоящем около двери. — Ага! — Он вытащил одну из книжек и поднял ее кверху. — Вот дневник восемьдесят пятого года. — Так в какой день, вы говорите, они венчались?

— Двадцатого августа.

Мистер Хейвергел пролистал страницы и наконец остановился.

— Вот здесь. Мистер Янгер сообщает, что это был прекрасный день и красота невесты, которую он обвенчал, сделала день еще прекраснее.

Мистер Хейвергел с сияющим видом посмотрел на Маргарет, и та слабо улыбнулась в ответ. Наверное, мистер Янгер в тот день обвенчал кого-то еще, а мистер Хейвергел решил, что это-то и есть ее родители.

— Он пишет, что мисс Эбни была так взволнована, что он с трудом слышал ее ответы, но сердечность мистера Мейнуаринга более чем примиряла с этим.

Головокружение словно волной окатило Маргарет, по коже ее пробежал холодок, мысли спутались. Как мог мистер Янгер записать правильные имена ее родителей? Это совершенно бессмысленно!

— Дальше мистер Янгер пишет, что на вашей матушке было красивое синее платье, напомнившее ему дельфиниум, который выращивала в своем саду его матушка, и что ваш батюшка носил мундир своего полка и казался очень привлекательным. Он пишет также, что с ними не было свидетелей, так что ему пришлось призвать свою экономку и церковного служителя. Он опасался, что семьи жениха и невесты, вероятно, не одобряют этого брака, в особенности потому, что у них не было обычных оглашений, а только особое разрешение. — Мистер Хейвергел посмотрел поверх очков на Маргарет. — Я надеюсь, это неправда?

— О нет, — сказала Маргарет, которая чувствовала себя ужасно, будучи вынужденной лгать этому славному старику. Но что она могла сделать? Сказать ему правду и потрясти до глубины его неземной души? И где здесь правда? И как быть с пожаром?

Маргарет чувствовала, что запутывается все больше. Она провела указательным пальцем по лбу, пытаясь остановить странный звон в ушах.

— Ах Боже мой! — Мистер Хейвергел вдруг заметил ее бледность. — Все это слишком вас взволновало. Сядьте же. — Он торопливо смахнул с кожаного кресла пачку книг и подтолкнул к креслу Маргарет.

Та поспешно опустилась в кресло, пытаясь справиться со своим дыханием. Будет просто ужасно, если она, как барышня, упадет в обморок.

— Со мной все в порядке. Просто это… — Ей показалось что собственный голос доносится до нее откуда-то издалека

— Я понимаю, милая. — Он неловко погладил ее дрожащие пальцы. — Пожалуй, я попрошу экономку отвести вас в комнату для гостей, и вы там ненадолго приляжете.

— Нет, благодарю вас. — Маргарет глубоко втянула воздух, отогнала дурноту и встала. — Мне уже пора домой.

Ей нужно было уйти, чтобы поразмыслить; тогда она могла бы попытаться докопаться до смысла того, что только что узнала. Она чувствовала себя так, словно факты, составляющие основу ее жизни, внезапно сдвинулись и теперь она увидела мир в совершенно другом свете.

Маргарет позволила мистеру Хейвергелу усадить себя в экипаж. Ей потребовались большие усилия, чтобы ответить более или менее обычным голосом на его слова о том, что он напишет в кафедральный собор и попросит сделать копию брачного свидетельства ее матери; ей следует зайти за копией, прежде чем она уедет из Лондона. Мысли кружились у нее в голове разрозненными обрывками, и она никак не могла сосредоточиться.

Как только экипаж отъехал от церкви, Маргарет закрыла глаза и постаралась думать хотя бы приблизительно на уровне своей обычной рассудительности.

Один факт, судя по всему, являлся главным: мистер Янгер был действительно посвящен в сан священника англиканской церкви, и он по-настоящему обвенчал ее родителей, Из этого следовало, что она вовсе не незаконнорожденная. Она — законная дочь Чарльза Мейнуаринга. А ее мать действительно была его женой. Но хотя он не мог этого не знать, он бросил их с матерью не задумываясь. И еще он не мог не знать, что у ее нежной, не приспособленной к жизни матери нет ни возможности, ни силы воли бороться с ним. Что она просто поверит в его ложь и…

И что? Маргарет тупо смотрела на мелькающие за окном лондонские пейзажи. Зачем он это сделал?

Ответ был очевиден: Мейнуарингу хотелось получить деньги, прилагавшиеся к его титулу, и он боялся, что Хендрикс их ему не отдаст, узнав, что он уже женат на дочери торговца.

И все те годы, когда ее мать таяла, сокрушенная стыдом чз-за того, что она, по ее мнению, сожительствовала с Мейнуарингом в грехе и произвела на свет незаконного ребенка… Маргарет испытала чувство такой ярости, что оно грозило удушить ее.

Презренные мужские увертки! Но тут Маргарет осенила еще одна мысль. Ведь ее мать умерла не сразу после разрыва, Она прожила еще около шести лет. А Мейнуаринг женился на нынешней леди Мейнуаринг почти сразу же после того, как бросил их.

Дыхание замерло у нее в груди, когда она полностью осознала значение этих двух фактов.

Не только второй брак Мейнуаринга недействителен — человек этот еще и двоеженец. Или был двоеженцем. Перестает ли человек быть двоеженцем, когда одна из жен умирает? Этого Маргарет не знала, но в одном она была уверена: второй брак Мейнуаринга недействителен. А это означает, что Друзилла и ее младший брат — незаконнорожденные.

Маргарет закусила губу, обдумывая эту ужасную мысль. Незаконное рождение — это проклятие, которое преследовало ее всю жизнь. Общество плохо относится к детям, родившимся вне брака.

Что почувствует леди Мейнуаринг, узнав правду? Будет ли дух ее сокрушен, как это случилось с матерью Маргарет? «Впрочем, ей по крайней мере не придется беспокоиться, что ее бросят и заставят голодать», — размышляла Маргарет. Судя по словам Хендрикса, у нее есть собственные средства. Но .даже если она и ее дети не будут испытывать материальных |затруднений, доступ в общество им будет закрыт навсегда.

Маргарет представила себе реакцию Мейнуаринга, когда он поймет, что его драгоценным деткам предстоит стать изгоями, и ее охватило свирепое удовлетворение. Его дочь никогда не сможет вступить в достойный брак, а сын будет не в состоянии учиться в своей школе и унаследовать его титул, и…

Она беспокойно заерзала, вспомнив, что сказал Хендрикс о хрупком здоровье этого мальчика. Не станет ли оно еще хуже от такого удара? А как же Друзилла? Что она подумает, потеряв все, что ей принадлежит, как она считает, по праву рождения?

«Это убьет ее», — ответила Маргарет на свой вопрос. У Друзиллы нет внутренней силы, чтобы встретиться с превратностями судьбы лицом к лицу. Она во многом напоминает мать Маргарет — гораздо больше, чем сама Маргарет.

Она нахмурилась. Жизнь трех ни в чем не повинных людей будет полностью разрушена; мысль об этом омрачит сладость возмездия, вполне заслуженного Мейнуарингом. И разрушение это будет делом ее рук.

Право и закон на ее стороне, но это не означает, что вторая семья ее отца будет страдать меньше. А страдать они будут непременно. Никаких иллюзий относительно того, как отнесется к ним узколобое английское общество, Маргарет не питала.

— Вот он, адрес, что вы мне дали. — В путаницу ее мыслей проник голос извозчика. — Вы, может, передумали?

— Нет, нет, благодарю вас. — Маргарет порылась в ридикюле и, нащупав монету, протянула извозчику.

Она выбралась из экипажа, даже не слыша его бурных изъявлений благодарности по поводу щедрой платы, и посадила грязное пятно на юбку.

Когда она шла по мощеной дорожке к парадной двери, маленький мальчик, от которого сильно несло конюшней, выскочил из-за чугунных перил соседнего дома и бросился к ней.

— Простите, мэм, вы, это… леди… — Он замолчал, словно пытался что-то припомнить, а потом выпалил: — Чедвик?

Маргарет кивнула, удивляясь, откуда взялся этот постреленок. Несмотря на то что пахло от него так, будто он не мылся много месяцев, он выглядел сытым, а одежда его, хотя и грязная, не была потрепанной и явно не с чужого плеча.

— Ладно. Мисс Мейнуаринг… это самое… она мне сказала отдать вам эту вот записку. Только больше никому, говорит. — И он протянул Маргарет замызганный листок бумаги, сложенный вчетверо.

Испуганная Маргарет молча смотрела на записку, не понимая, зачем понадобилось Друзилле писать ей.

Пожалуйста, мэм. — Он потряс запиской. — Мне надо обратно в конюшню.

— Ах да, — пробормотала Маргарет. Порывшись в ридикюле, она нашла шиллинг, который и отдала мальчишке в обмен на записку.

От такой огромной суммы он широко раскрыл глаза и, прежде чем убежать, несмело ухмыльнулся, словно боялся, что она передумает и потребует монету обратно.

Маргарет живо развернула послание и нахмурилась при виде почти неразборчивых строк. Каким бы дисциплинам ни обучалась Друзилла, чистописание явно к ним не относилось. Маргарет пришлось трижды прочесть её каракули, прежде чем она в них разобралась, а когда разобралась, то очень об этом пожалела. Расстроенно скомкав записку, она торопливо поднялась по ступеням к парадной двери,

— Граф дома, Комптон? — спросила Маргарет, едва тот отворил дверь.

— Нет, миледи. Граф еще не вернулся из Уайтхолла. «Это хорошо», — подумала Маргарет. Гораздо лучше, если ей самой придется иметь дело с поступком Друзиллы — чтобы Филипп не узнал ни об этом поступке, ни об участии в нем Маргарет.

Проскользнув в строгий кабинет Филиппа, она перечитала письмо Друзиллы в надежде, что, может быть, она неправильно его поняла. Увы, это было не так. В своем письме Друзилла снова и снова бессвязно повторяла, что ее родители твердо вознамерились разлучить ее с единственным человеком, которого она любит, и, поскольку Маргарет больше не желает оставаться их другом, Друзилла выбрала единственный путь, открытый для нее, и убежала из дома со своим верным возлюбленным.

— Проклятие! — пробормотала Маргарет, опускаясь в кресло, стоящее рядом с письменным столом.

Что там говорится в старой пословице насчет того, что нужно быть осторожным со своими желаниями — ведь они могут осуществиться? Ну вот ее желания осуществились. Ее изначальный план осуществился. А она ничего не чувствует, кроме досады и злости. Досады из-за того, что Друзилла оказалась такой легкомысленной простофилей. Убежать из дома! Злости из-за того, что Дэниелс оказался таким беспринципным и воспользовался наивностью Друзиллы. А ко всему этому примешивалось недовольство собой. Потому что она тоже воспользовалась наивностью Друзиллы и подтолкнула ее к этому необдуманному поступку. Хотя и оказалось в конце концов, что Маргарет не способна довести свой план мщения до конца, ее вина от этого не становилась меньше. Если бы она не поощряла Друзиллу, та никогда не решилась бы на такой поступок.

Маргарет вздрогнула в порыве раскаяния. Она ничуть не лучше Мейнуаринга, потому что решилась разрушить чью-то жизнь ради достижения собственной цели… Хотя, пожалуй, еще не поздно попытаться все исправить. Маргарет взглянула на каминные часы.

Если они убежали из дома, то должны направиться в Шотландию. А чтобы попасть в Шотландию, нужно ехать по Большому Северному тракту.

Маргарет быстро встала. Она сильно сомневалась, что у Дэниелса есть закрытый экипаж. Стало быть, экипаж ему пришлось нанять, а делается это обычно на станции почтовых карет в северной части Лондона.

Если повезет, она сумеет перехватить их до того, как они успеют выехать из города. В противном случае ей придется ехать за ними дальше. Должна же она как-то остановить их, Если это не получится, то несчастливое замужество Друзиллы будет на ее совести до конца жизни.

Но как может она пуститься в погоню? Практическая сторона ее натуры немедленно увидела все трудности этого предприятия. Ей нужны деньги, чтобы нанять лошадей и заплатить дорожную пошлину. А денег у нее нет. Только несколько монет, не больше. Кредит у всевозможных торговцев — да. Но вот наличные…

Маргарет устремила глаза на средний ящик письменного стола. Она однажды видела, как Филипп вынимал из этого ящика шкатулку, набитую банкнотами. Там ли еще эта шкатулка? А если там, сколько в ней денег? Хватит ли, чтобы заплатить за экипаж и лошадей? Не дав себе времени подумать, разумно ли она поступает, Маргарет выдвинула ящик и достала шкатулку. Увы, она была заперта. Она быстро сравнила этичность взлома и катастрофу, грозящую Друзилле, и решила пожертвовать замком.

При мысли о том, что подумает Филипп, когда все обнаружится, она ужаснулась. Ничто из происходящего не обрадует его. Но если Друзилле удастся убежать из дома, а участие Маргарет в этой скандальной истории станет известно, он обрадуется еще меньше.

Схватив со стола серебряный нож для вскрытия писем, Маргарет подсунула его тонкий кончик под замок и повернула, Красивая шкатулка красного дерева треснула. К счастью, внутри оказался сверток бумажных денег, показавшийся неопытному взгляду Маргарет достаточным, чтобы финансировать с полдюжины побегов, погонь и спасений.

Она ненадолго задумалась — не написать ли Филиппу записку с объяснением, но не смогла решить, что же именно написать. «Пожалуйста, простите, что я украла у вас деньги, но мне они понадобились, чтобы остановить наивную молодую девушку, решившую убежать из дома, чего она ни за что не сделала бы, если бы я первая не заронила мысль об этом в ее голову»? Или: «Уехала в Шотландию, скоро вернусь»? А может быть, так: «Я поняла, что люблю вас, и уехала, чтобы помешать моей единокровной сестре выйти замуж не за того, за кого нужно, и лишиться возможности выйти за того, кого она полюбит»?

Маргарет поморщилась. Она хорошо представляла себе его реакцию на ее признание в любви. Нет, самое лучшее — это сказать Комптону, что она намеревается нанести визит Мейнуарингам и придет домой позже. Вдруг ей удастся вернуться с Друзиллой до того, как девушку хватятся? А как она станет объяснять взломанный замок?.. Может, потом что-нибудь придет в голову.

Она сунула сломанную шкатулку в ящик и схватила свой ридикюль. В спешке она умудрилась рассыпать его содержимое по полу. Она поспешно сунула в ридикюль пачку денег и свои вещи, потом бросилась из кабинета в твердой решимости отыскать Друзиллу и вернуть ее матери как можно скорее.

Глава 21

— Один момент, Чедвик. Мне нужно с вами поговорить. Филиппу страшно хотелось уйти, но он подавил это желание и стал ждать, когда Питершем подойдет к нему. Несмотря на то что Питершем наотрез отказался голосовать за законопроект, он был старым другом его отца и заслуживал уважения.

— Пойдемте куда-нибудь, где мы можем поговорить наедине.

Питершем двинулся сквозь толпу, заполнявшую помещение парламента, и вышел в маленький вестибюль.

Когда они наконец остались одни, Питершем начал не сразу. Он несколько раз откашлялся, а потом дернул себя за ухо, словно ожидая вдохновения,

Филипп мысленно призвал его поскорее перейти к делу, День у него был долгий. Ему хотелось вернуться домой и увидеться с Маргарет. Поговорить с ней, чтобы ее трезвые замечания несколько уравновесили мелкие неудачи дня.

— Знаете, Чедвик, я не хочу, чтобы вы поняли меня неверно. Дело в том, что я знаю вас с тех пор, как вы появились на свет. Так что если не я могу дать вам совет, то кто?

Филиппу страшно захотелось немедленно ответить на этот вопрос соответствующим образом, но он поборол это желание и стал ждать, когда Питершем изложит свои хорошо известные соображения насчет налогов, которые и без того слишком высоки, а также почему плохо продуманный законопроект Филиппа приведет страну к краху.

Но когда Питершем заговорил, глаза у Филиппа широко раскрылись и он понял, что беспокойство его собеседника вызвано отнюдь не законопроектом.

— Что же именно вы утверждаете, лорд Питершем?

— Я ничего не утверждаю, Чедвик. Я просто сообщаю вам о том, что видел собственными глазами. Впрочем, я никогда бы этого не сделал, если бы ваш отец не был одним из моих самых близких друзей. Но факт остается фактом: менее двух часов назад я видел, как ваша жена нанимала лошадей на постоялом дворе «Перо и голубь» на Большом Северном тракте.

Должно быть, Питершем ошибся. Филипп инстинктивно отрицал такую вероятность. Он не мог видеть там Маргарет. Ей не только совершенно незачем нанимать карету, у нее даже нет на это денег. Разве только…

Ледяная дрожь пробежала у него по спине, когда он внезапно вспомнил о деньгах, которые обычно хранил в столе в своем кабинете. Она об этом знает. Она видела, как он брал оттуда деньги.

— Вы, должно быть, ошиблись, — сказал Филипп.

— В свое время у меня был хороший глаз на леди, — возразил Питершем. — Может статься, теперь.я староват для этого, но смотреть человек может, как бы стар он ни был. А на леди Чедвик очень даже стоит посмотреть. Нет в Лондоне другой женщины, которая сравнилась бы с ней. Если вам по вкусу блондинки. Иногда у женщин появляются странные идеи, — продолжал Питершем. — Совсем нелогичные в отличие от нас, мужчин.

«Только не у Маргарет», — мысленно возразил ему Филипп. Ее поступки всегда четко обоснованы. По крайней мере с ее точки зрения. Сложность же состоит в том, покажется ли ему обоснованным то, что она делает.

Сердце у него упало, все внутри мучительно задрожало. Неужели его варварские ласки вызвали у нее такое отвращение, что она решила убежать от него? Или она убежала с кем-то?

Это не мог быть Гилрой, поскольку Филипп знал, где он находится — во Франции, теперь уже благополучно женат на мадам Жиро. А больше никого и не было…

Внезапно перед его мысленным взором возникло вкрадчиво улыбающееся лицо Дэниелса. Маргарет общалась с ним на всех балах, на которых они бывали. Могло ли это означать нечто большее, чем простую вежливость? Не увлеклась ли она этими фатовскими полированными манерами?

Филипп представил себе Маргарет в объятиях Дэниелса, и его охватила убийственная ярость. Маргарет принадлежит Филиппу. Потому что он любит ее. Он был потрясен, осознав это. Эта мысль словно взорвалась в его голове, и он похолодел.

— Возможно, это ничего не значит, — проговорил Питершем, видя, что Филипп молчит. — Но я решил, что «умному достаточно…» и все такое… — Питершем прочистил горло и поспешно удалился.

Филипп почти не заметил его ухода. Он был слишком погружен в это неожиданное и совершенно нежелательное открытие.

Может быть, на самом деле он и не любит Маргарет. Он уцепился за эту надежду. Его отношение к ней не имело почти ничего общего с тем, что он чувствовал к Роксане. У него не было ни малейшего желания поставить Маргарет на пьедестал и обожествлять ее; ему хотелось положить ее в свою постель и ласкать. Он был вовсе не склонен просто любоваться ее красотой, как это было с Роксаной.

Нет, она была ничуть не менее красивой, чем Роксана, но почему-то красота Маргарет составляла не такую уж существенную часть того, чем она была. Гораздо сильнее его интересовал ее острый ум. С ней можно говорить не только о модах или последних сплетнях и быть уверенным не без причины, что получишь разумный ответ. Он не всегда соглашался с ее анализом ситуации, но по крайней мере мог понять ее доводы. А это гораздо больше, чем то, на что было способно подавляющее большинство известных ему людей, будь то мужчины или женщины.

И Маргарет добра — но это не та бездейственная доброта, которая ломает руки над случившимся несчастьем и плачет, Ее доброта практична. Он вспомнил ее попытки найти возможность для Неда содержать семью; вспомнил, как она защищает Аннабел.

Филипп нерешительно потер лоб, придя наконец к выводу, что в данный момент не имеет значения, что именно он чувствует к Маргарет. Сейчас важно выяснить, прав ли Питершем; действительно ли то была Маргарет, нанимавшая экипаж в «Пере и голубе». Потому что, если это так, он должен найти ее и сказать ей… Что сказать?

Что она должна вернуться к нему, потому что он ее любит? Она ни за что ему не поверит. После того, как он заставил ее выйти за него замуж! После того, как набросился на нее в карете! Он и сам-то с трудом верил в это.

«Не важно, — сказал он себе. — Сначала нужно найти ее, а потом уже думать, что ей сказать»,

Ринувшись на улицу, он поймал извозчика. Может быть, предложить ей начать все сначала? Попробовать что-то сделать из их необычного брака?

— Приехали, милорд.

Извозчик остановился у парадной двери его особняка, и Филипп бросил ему монету, спрыгивая на землю. Взбежав по ступенькам, он распахнул дверь, не обращая внимания на неодобрительное выражение, появившееся на лице Комптона от такого нарушения этикета.

— Леди Чедвик здесь? — спросил Филипп.

— Миледи ушла из дома около трех часов назад, милорд. Филиппу показалось, что ужас пронзил его насквозь. Похоже, Питершем прав.

— Миледи сказала, что она хочет нанести визит Мейнуарингам, — добавил Комптон.

— Скажите Дженнингсу, что я хочу его видеть. — С этими словами Филипп направился к своему кабинету, но следующее сообщение Комптона остановило его.

— Ее светлость не взяла ни одну из карет вашей светлости. Она наняла извозчика, — уточнил Комптон. Филипп стоял, глядя на него через плечо.

Потому что она не хотела, чтобы его кучер знал, куда она направляется. Объяснение напрашивалось само собой. И не окажись на том постоялом дворе Питершема, он ничего не знал бы. Филипп вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь, дав выход своим опасениям и рухнувшим надеждам. От удара на камине задребезжали китайские безделушки, но ему это не принесло успокоения.

Поспешно подойдя к письменному столу, Филипп рывком выдвинул средний ящик и достал шкатулку, в которой хранил наличные деньги. Когда он увидел трещины вокруг замка, губы его сжались. Маргарет открыла ее, и не очень аккуратно. Как будто ее не беспокоило, что он узнает. Потому что она не намеревалась возвращаться. Ему стало так больно, что даже закружилась голова.

В бессильном отчаянии он швырнул сломанную шкатулку на стол. Ее внезапный побег — совершенно бессмысленная вещь! Маргарет так твердо решила сделать из него отца Анна-бел; она даже начала учить девочку играть в шахматы. Если она собиралась убежать, с какой стати было усложнять себе жизнь, пытаясь подружиться с Аннабел, да еще втягивать в это дело его? А как же ее обещание вывезти в свет уитменовскую дочку? Как могла она бросить его среди всех этих обязательств?

Не потому ли, что их перевесила ее неприязнь к нему? Он опустился в кожаное кресло, совершенно подавленный выводом, который напрашивался сам собой. Неужели она до такой степени возненавидела его?

Неожиданно лицо его потеплело: он вспомнил, какие чертики плясали в ее глазах, смотрящих на него поверх шахматной доски после выигранной партии. Не похоже было, что тогда она испытывала к нему неприязнь.

Он зря теряет время. Нет иного способа понять, почему она уехала, как только попытаться настигнуть ее и расспросить.

Он вскочил и оттолкнул кресло, которое с грохотом упало на пол.

Сразу же открылась дверь, и Комптон спросил:

— Звали, милорд?

— Нет, я… да, — сказал Филипп. — Велите Дженнингсу запрячь коляску и подать к парадному входу как можно быстрее.

— Слушаю, милорд. — Комптон закрыл за собой дверь со спокойствием, сводящим-с ума,

«Прежде всего деньги», — решил Филипп. Он подбежал к противоположной стене комнаты и сдвинул в сторону пейзаж Констебла, за которым скрывался сейф. Открыл сейф и рассовал банкноты по карманам.

Он направился было к двери, как вдруг на глаза ему попался сложенный лист бумаги, валяющийся под письменным столом. Заинтересовавшись, Филипп поднял его и развернул.

Что делает в его кабинете брачное свидетельство какой-то Мэри Эбни? Он в жизни не слышал об особе с таким именем. Не могла ли Маргарет обронить его, когда обчищала его шкатулку с деньгами?

Он посмотрел на дату выдачи свидетельства. Может быть, этот документ принадлежал ее матери? Но если так, то почему Маргарет говорит, что ее фамилия Эбни, а не… Он еще раз просмотрел свидетельство, ища фамилию женили. Чарльз Мейнуаринг? Растерянность его стала еще больше. Мог ли Чарльз Мейнуаринг, о котором шла речь в документе, быть тем самым Чарльзом Мейнуарингом, которого он знает? Мог ли Мейнуаринг быть женат раньше? Сложив свидетельство, Филипп сунул его в жилетный карман. Он мог не понимать его важности, но одно он знал наверняка: документ этот имеет большое значение для Маргарет, иначе она не привезла бы его с собой из Вены. И не стала бы носить его при себе.

Он скорчил гримасу. Когда он наконец найдет ее, то одним вопросом к ней будет больше. А он ее найдет, даже если ему придется не оставить камня на камне от забытых Богом Шотландских гор. Но для этого ему понадобится помощь. Помощь того, кому можно поверить, что он будет молчать. В голову ему сразу же пришел его друг Люсьен. Люсьен ему поможет. Филипп остановится у его дома и возьмет Люсьена с собой. Маргарет поморщилась, когда наемный экипаж с плохими рессорами попал в очередную яму, отчего ее и без того роющее тело как следует встряхнуло. Она невесело усмехнулась. Филипп ни за что не позволил бы всучить себе пахнущий затхлостью желтый драндулет и упряжку, расцвет которой миновал еще в прошлом веке. Единственное утешение, которое она находила в сложив-риейся ситуации, — относительная уверенность в том, что Дэниелсу было не по карману добыть более быстроногих кляч, так что он не мог сильно обогнать ее. Если, конечно, допустить, что молодая пара, которую описал ей конюх в «Пере и голубе», действительно Друзилла и Дэниелс. Маргарет старалась заглушить свои сомнения, которые словно возрастали с каждой проделанной милей. — Мы приехали в «Птицу в руке», мисс, — окликнул ее возница. — У них хорошие лошадки, это уж точно. И еда хорошая. Мы завсегда меняем тут лошадей, если едем на север, и едим тут. Он помолчал, ожидая ответа Маргарет, а когда она не ответила, добавил:

— В другой раз остановка будет в «Лисе и гончей», это еще через пятнадцать миль, а у них лошади плохие.

«Наверняка вроде тех, что ваш хозяин всучил мне, — подумала Маргарет. — Хотя…»

Она выпрямилась, потому что в голову ей пришла интересная мысль. Если так заведено, что лошадей меняют в «Птице в руке», значит, Дэниелс и Друзилла тоже могли здесь остановиться. И может быть, они до сих пор здесь. Судя по тому, что ей рассказал трактирщик, молодая пара, подходившая под описание Маргарет, выехала незадолго до ее появления.

— Ладно, — откликнулась она. — Остановимся сменить лошадей, а будем мы есть или нет, это мы еще посмотрим.

— Посмотрим? — Возница был явно разочарован. — На что?

— Просто посмотрим. — У Маргарет не было намерения объяснять, зачем она с такой скоростью мчится на север. — Однако если мы и не станем здесь есть, можете попросить на кухне, чтобы нам дали еды в корзине. Мы возьмем ее с собой.

— Спасибочки. — И он подстегнул апатичных кляч. Возница въехал на многолюдный постоялый двор, и Маргарет внимательно осмотрелась, ища карету, соответствующую описанию того человека, у которого ее нанял Дэниелс. Она обнаружила несколько таких карет и решила войти в дом и осторожно расспросить, кто на них едет.

Маргарет неловко выбралась из экипажа; ее озябшие, затекшие ноги протестовали всю дорогу.

— Я сейчас вернусь, — сказала она вознице. Он равнодушно кивнул и принялся распрягать. Послав к небесам безмолвную мольбу об удаче, Маргарет вошла в трактир и оглядела общую комнату. В такой поздний час в ней находились в основном местные торговцы и фермеры; они сидели вокруг огня с кружками эля в руках.

Когда они увидели Маргарет, стоящую в дверях и без сопровождающих, разговор разом прервался.

Не обращая на них внимания, Маргарет обратилась к дородному человеку, толстый живот которого закрывал опрятный белый передник; человек этот только что появился из отдельной комнаты. Его хмурое лицо лишь немного посветлело, когда он подошел ближе и разглядел ее дорогую одежду.

Маргарет без труда поняла причину его колебаний. Если судить по одежде, она принадлежит к аристократии, но ее появление в таком месте без сопровождающих вызывало серьезные сомнения.

Маргарет задумалась на мгновение, решая, разыграть ли ей беспомощную женщину или вести себя повелительно, и решила, что лучше выбрать последнее. Ей всегда с большим трудом удавалось разыгрывать из себя легкомысленную особу более чем несколько минут кряду.

Придав своему лицу надменное выражение, которое казалось постоянно приклеенным к лицу известной графини Ливен, Маргарет сказала:

— Вы хозяин этого заведения, любезнейший?

— Да, мэм. Джед Хитроу — вот кто я, мэм.

— Мне нужны кое-какие сведения. Я должна была встретиться с моими родственниками в «Пере и голубе» в Лондоне и возвращаться домой в Шотландию вместе с ними. Но к несчастью, поскольку я опоздала, они, наверное, решили, что я передумала, и уехали без меня. Надеюсь, они остановились здесь, чтобы сменить лошадей и подкрепиться.

— Родственники? — повторил он, быстро оглянувшись на закрытую дверь отдельной комнаты.

— Я очень надеюсь, что мои родственники здесь, — продолжала Маргарет, стараясь не показать внезапного волнения, которое охватило ее при его предательском движении. — Я совершенно не привыкла путешествовать одна.

— Это уж точно. — Хозяин, судя по всему, несколько успокоился. — Это не годится, что они оставили вас одну. Хотя с виду вы не кажетесь беспомощной молодой леди. Вы вовсе не такая, как молодая барышня в той комнате. У нее прямо припадок, вот что я вам скажу, — поведал трактирщик. — А молодой человек — так он вышел, ищет свежих лошадей.

— Благодарю, больше не буду вас беспокоить. И, отпустив хозяина кивком головы, Маргарет поспешила к двери, надеясь, что это действительно Друзилла. Если нет, она просто повторит свой рассказ тому, кто там окажется, извинится за беспокойство и продолжит погоню за Дэниелсом и Друзиллой. При мысли об этом тело ее протестующе сжалось.

Решив, что не станет стучать и предупреждать Друзиллу о своем появлении, Маргарет осторожно открыла дверь и заглянула в комнату. Она почувствовала огромное облегчение, напряженные мышцы ее расслабились, отчего ей захотелось присесть на что-нибудь. Это действительно Друзилла! Маргарет нашла ее!

— Маргарет? — Друзилла вскочила с места. — Что вы здесь делаете? Маргарет поспешила войти в комнату и закрыть дверь.

— Приехала за вами, разумеется! Неужели вы думали, что я этого не сделаю, после того как вы послали мне письмо с сообщением о ваших намерениях? Нижняя губка у Друзиллы жалобно задрожала.

— Нет, мне это и в голову не пришло.

— «Мне это и в голову не пришло» — так можно сказать обо всей этой кутерьме! — Терпение, которое Маргарет изо всех сил старалась сохранять, лопнуло.

— Но я люблю мистера Дэниелса, и он меня любит! Однако это совсем не похоже на то, что мне представлялось! — Друзилла была близка к истерике.

— В жизни часто так бывает.

— Все это стоит гораздо больше, чем предполагал мистер Дэниелс, — продолжала Друзилла, словно не слыша Маргарет. — Но я все же надеюсь, что мистер Дэниелс смог одолжить достаточно денег, чтобы оплатить наши расходы, и, что бы он ни говорил, я не намерена отдавать ему медальон моей бабушки.

На какое-то мгновение голос у Друзиллы стал удивительно похож на голос самого Мейнуаринга.

— Это все, что у меня осталось после бабушки, и мама никогда не простит мне, если я позволю мистеру Дэниелсу заложить его, как мои жемчуга.

Внезапно Друзилла громко расплакалась; плач этот, как подозревала Маргарет, был вызван в равной степени как отчаянием, так и горестным сознанием того, что побег не удался.

— Вы вернетесь со мной в Лондон. — Маргарет попыталась вложить в свои слова как можно больше властности.

— Слишком поздно, леди Чедвик. Друзилла едет со мной в Шотландию,

При звуках жесткого мужского голоса Маргарет резко повернулась. В дверях стоял Дэниелс. Позади него маячила любопытная физиономия трактирщика, явно почуявшего скандал и вознамерившегося не упустить ни малейшей подробности.

— Закройте дверь! — приказала Маргарет, стараясь не показать Дэниелсу, что ее пугает его поведение.

Единственное, что пришло ей в голову в этот момент, — старинная поговорка, слышанная от Джорджа, насчет того, как опасен зверь, загнанный в угол. Именно такой вид был теперь у Дэниелса. Загнанная в угол крыса. Он вот-вот лишится того, что казалось ему билетом в легкую жизнь. И, судя по выражению его лица, он не намерен расставаться с этим билетом без сопротивления.

Маргарет охватил страх. Что сможет она сделать, если он прибегнет к силе? Придет ли ей на помощь трактирщик, если она закричит?

Но ведь если она закричит, вся эта скандальная история станет публичным достоянием. Она, правда, надеялась, что они отъехали далеко от Лондона и что сведения не долетят туда, но твердой уверенности у нее не было. Сплетни имеют неприятное обыкновение распространяться, и если хотя бы одно слово о происшедшем вылетит на волю, Друзилла обречена оставаться в старых девах.

— Я договорился насчет свежих лошадей, Друзилла. Пошли. — Дэниелс направился к испуганной девушке, и Маргарет торопливо встала между ними.

Придя в ярость от этого вмешательства, Дэниелс грубо отшвырнул ее в сторону. Потеряв равновесие, Маргарет споткнулась и упала, сильно ударившись головой о край камина. Россыпь алмазных искр вспыхнула у нее перед глазами, точно огненное колесо фейерверка, но тут же все стало серым и она погрузилась в бесчувственное состояние под истерические крики Друзиллы.

— Знаете, Филипп, я, пожалуй, никогда еще не гнался за кем-нибудь ventre a terre[4]. — С этими словами Люсьен торопливо схватился за край коляски, потому что Филипп на всем скаку сделал поворот. — И если хотите знать мое мнение на сей счет, никогда больше не стану. Вам не приходило в голову, что если вы покалечите лошадей, то никогда ее не догоните?

— Сейчас полнолуние. — Филипп отмахнулся от его опасений. — И если судить по возможностям лошадей, которых этот пройдоха предоставил ей, мы скоро их нагоним.

— А если судить по тому, что сказал конюх в «Пере и голубе», «Птица в руке» — самое подходящее место, где она могла бы остановиться и сменить лошадей. И место это не может быть очень далеко.

Так и оказалось. Когда они еще раз свернули за поворот, показался постоялый двор «Птица в руке».

— Замечательное заведение, — сказал Люсьен, когда Филипп въехал во двор. — Здесь, наверное, целая дюжина экипажей.

Филипп бросил поводья трактирщику, выбежавшему им навстречу. — Свежих лошадей! И учтите, мне нужны хорошие! Требование Филиппа было встречено почтительным поклоном.

Филипп спрыгнул с коляски и вместе с Люсьеном поспешил в дом.

Его нетерпеливый взгляд скользнул по разношерстной публике, собравшейся в общем зале; не обнаружив там Маргарет, Филипп испытал острое разочарование, хотя, по правде говоря, он и не надеялся найти ее здесь. С той суммой, которую она взяла из шкатулки, она могла потребовать отдельное помещение.

— Слушаю, ваша милость! — К ним подошел хозяин, умеющий распознать аристократа по внешнему виду. — Чем могу служить?

— Я пытаюсь догнать свою сестру. — Эту ложь Филипп придумал заранее, — Она путешествует с…

— Со своими родственниками, ясное дело! Колкость, прозвучавшая в голосе трактирщика, удивила Филиппа. Сколько же человек втянула она в свою эскападу?

— Вон там. — Трактирщик ткнул большим пальцем в направлении двери у себя за спиной. — Но я предупреждаю вас: благородные вы господа или нет, а я должен думать о репутации моего заведения. Мне тут ни к чему всякие выходки.

— Почему у меня такое чувство, что с нашим появлением фарс достигнет своей высшей точки? — сказал Люсьен, когда хозяин вразвалку отошел от них.

— Он достигнет высшей точки, когда я обнаружу, что она уехала с Дэниелсом.

И, сняв перчатки, Филипп двинулся к двери в отдельную комнату.

— Филипп, я решительно запрещаю вам его убивать! — И Люсьен поспешил следом.

— Я не собираюсь его убивать! Я только изобью его до потери сознания.

— Лучше позвольте ему избить вас, — сказал Люсьен, пытаясь умерить пыл расходившегося Филиппа. — Женщины всегда берут сторону побежденного героя.

Филипп только фыркнул. Плевать ему, как обычно поступают женщины. Его интересует только Маргарет. Он хочет, чтобы она вернулась домой с ним. Он рывком распахнул дверь в комнату, так что она громко стукнулась о стену.

— Ну, знаете, старина, — Люсьен огорченно прищелкнул языком, — это ведь дурной тон.

Филипп пропустил это замечание мимо ушей. Его взгляд был прикован к белокурой женщине, со страхом взирающей на него из объятий Дэниелса. Это не Маргарет.

Радость, охватившая его, точно освежающим потоком смыла все страхи и дала ему возможность впервые с тех пор, как он пустился в эту безумную погоню, трезво оценить ситуацию.

Это дочка Мейнуаринга, с этим Дэниелсом. Само собой, он, Филипп, проделал всю эту дорогу в погоне не за ней.

Впрочем, нет. Трактирщик в «Пере и голубе» точно описал Маргарет, Она должна быть с ними, но где же она?

И словно в ответ на свой безмолвный вопрос он услышал тихий стон, донесшийся откуда-то слева. Он повернулся и увидел Маргарет, лежащую на простом деревянном диване, стоящем у стены. Лицо у нее было цвета хорошо выбеленного полотна, и цвет этот еще больше подчеркивал отвратительный синяк на левом виске.

— Что, черт побери, здесь происходит? — Резкий и язвительный голос Филиппа словно вдохнул жизнь в находящихся в комнате людей.

Дэниелс немедленно пустился в самооправдательный монолог, прерываемый всхлипываниями Друзиллы.

Не обращая внимания на них обоих, Филипп устремил взгляд на бледное лицо Маргарет. Тремя широкими шагами он пересек разделяющее их пространство и осторожно провел пальцем по ее бесцветной коже; определив величину шишки, он шумно вздохнул.

— Какой ужасный! — Люсьен смотрел на синяк из-за плеча Филиппа. — Должно быть, чертовски больно.

— Сейчас здесь будет еще кое-кому больно! — И, повернувшись к Дэниелсу, Филипп сосредоточил внимание на нем.

— Это не я ударил ее, — проблеял Дэниелс, без труда разгадавший намерения Филиппа.

— Он не трогал ее, это правда, лорд Чедвик, — сказала Друзилла. — Кузина Маргарет упала и ударилась головой о камин.

— Я вполне разделяю с вами желание взгреть некую особу, старина. — Люсьен схватил Филиппа за руку. — Но я не понимаю, как вы поможете леди Чедвик, если разобьете нос Дэниелсу? И чем вы разрешите сложившуюся ситуацию, если устроите сцену на потеху местным жителям?

Прежде чем Филипп успел возразить Люсьену, что если от разбитого носа Дэниелса Маргарет и не полегчает, то сам он отведет при этом душу, Маргарет застонала и он быстро повернулся к ней. Схватив жену за руку, он заметил, что веки ее затрепетали и темно-золотые ресницы задрожали на бледных щеках.

Маргарет чувствовала, как тепло и сила, исходящие от его руки, разливаются по ее холодной коже, призывая прийти в себя. Она пыталась побороть какие-то серые клочья, затуманивающие ее сознание. С огромным усилием она открыла глаза, вздрогнув от резкой боли, пронзившей голову, когда в глаза ей ударил свет.

— Филипп. — Она с трудом узнала лицо склонившегося к ней человека. Но он был какой-то другой. Его смуглая кожа прорезана морщинами, а в сверкающих глазах, казалось, отражаются какие-то сильные чувства. Скорее всего гнев. Поняв это, она разом пришла в себя.

— Маргарет! — Его резкий голос болезненно отозвался у нее в голове. — Вы поранились?

— Голова болит, — прошептала она.

— Что же здесь удивительного, миледи? — заметил Люсьен. — У вас ужасная шишка на виске.

Маргарет изо всех сил пыталась рассмотреть того, кто наклонялся над плечом Филиппа. Это его друг; она все-таки узнала его, хотя никак не могла вспомнить, как его зовут. «Но почему он здесь? — раздраженно подумала она. — Для постоялого двора в такой глухомани здесь явно собралось слишком много светской публики».

— Вы не могли бы рассказать мне, что здесь, черт побери, происходит? — В путаницу ее мыслей врезался твердый голос Филиппа.

— Не кричите на кузину Маргарет, — набравшись храбрости, произнесла Друзилла. — Разве вы не понимаете, что у нее болит голова? И вы ни чуточки не романтик! Бедная кузина Маргарет!

— Поберегите вашу жалость, Друзилла! — Маргарет непроизвольно встала на защиту Филиппа, смотревшего на Друзиллу так, словно она сошла с ума. — Мне не нужен муж-романтик. Я скорее предпочту того, кто знает, как нужно собираться в дорогу. Филипп ни за что не отправился бы в путешествие, не имея достаточной суммы, чтобы оплатить его. Не правда ли?

— Именно так, — пробормотал Филипп, все больше убеждающийся в том, что Люсьен был прав. Это фарс. Но с другой стороны, Маргарет сказала, что предпочитает его романтически настроенному человеку. Неужели это так? Может ли быть, что она испытывает к нему хоть какую-то привязанность, несмотря на то что он все так запутал?

При внезапной вспышке надежды на сердце у него потеплело. Но прежде чем он станет обдумывать ее слова, ему нужно остаться с ней наедине и сделать все что нужно, чтобы разобраться в этой путанице.

— Что вы делаете на этом постоялом дворе, мисс Мейнуаринг? — Филипп обратился к девушке как к самому слабому из присутствующих людей.

— Ну… я… я убежала с мистером Дэниелсом, — выпалила Друзилла.

Брови у Филиппа взлетели, повинуясь охватившей его радости. Значит, Маргарет не увлечена Дэниелсом!

— Это никуда не годится, мисс Мейнуаринг, — сказал Люсьен.

— Оставьте, Люсьен. Зачем вы втянули мою жену в этот скандал, мисс Мейнуаринг? — спросил Филипп.

— Она меня не втягивала, я приехала сюда по собственной воле. — Маргарет попыталась защитить Друзиллу, у которой был такой вид, словно она вот-вот опять расплачется. — Или, точнее, я поехала за ними. Должен же был кто-то остановить ее и вернуть домой, — добавила она в качестве самозащиты в ответ на недоверчивый взгляд Филиппа.

— Сдается мне, это должен был сделать ее отец, — сказал Филипп.

— Вы не расскажете отцу! Он так рассердится! — И Друзилла шумно всхлипнула.

— Филипп, вы не способствуете разрешению ситуации, — укоризненно сказала Маргарет.

— А я не хочу разрешать ситуацию. Я хочу отвезти вас домой и вызвать врача, чтобы он осмотрел вашу рану.

— Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. — Маргарет решительно села.

На мгновение ей показалось, что она снова потеряет сознание, потому что мир устрашающе поплыл, но, к счастью, в глазах у нее почти сразу же прояснилось. Сейчас нет времени болеть. Друзиллу необходимо отвезти домой до того, как слуги заметят, что ее отсутствие затянулось.

— Друзилла, перестаньте плакать. Вы прекрасно знаете, что придется все рассказать вашему отцу. Невозможно будет придумать убедительное объяснение, почему вы возвращаетесь домой так поздно.

Друзилла ничего не ответила, и Маргарет обратилась к Дэниелсу:

— Мистер Дэниелс, я думаю, вы согласитесь, что ваше присутствие здесь de trop.

Дэниелс бросил разочарованный взгляд на всхлипывающую Друзиллу и пожал плечами.

— Я допускаю, что переоценил глубину чувства, испытываемого ко мне мисс Мейнуаринг, и удаляюсь с поля битвы, но, к несчастью, я несколько стеснен в средствах.

— А когда вы не были стеснены в средствах? — спросил Люсьен, словно ответ действительно интересовал его.

Дэниелс не обратил внимания на вопрос, как и Маргарет. Порывшись в ридикюле, она достала остатки денег, взятых из стола Филиппа. Дэниелс ей не нравился, и особенно ей не нравилось то, как он попытался воспользоваться наивностью Друзиллы, но честность, лежащая в основе характера Маргарет, вынуждала ее признать, что она в большой степени ответственна за то, что произошло. И кроме того, она знала, какой это ужас — остаться совершенно без денег в незнакомом месте.

— Я не намерен снабжать деньгами этого презренного типа, — сказал Филипп, поняв, что она собирается сделать.

— А я намерена. — И Маргарет сунула пачку банкнот Дэниелсу, который поторопился спрятать их от Филиппа. Дэниелс ухмыльнулся — чувствовалось, что он не испытывает никакого раскаяния — и вышел.

— Из всех дурацких… — Филипп запнулся, потому что бушующие в нем чувства захлестнули его.

— Я считаю, что она права. — К удивлению Маргарет, Люсьен встал на ее защиту. — Хотя ему не стоило давать ни гроша, кто знает, на что он решится, чтобы поднять ветер, если мы бросим его здесь на мели? И тогда этот побег может стать всем известен, а мы этого, разумеется, не хотим.

— Разумеется, нет! — Маргарет встала, слегка пошатываясь. Филипп тут же подхватил ее под руку.

— Вы сможете дойти до экипажа? — спросил он.

— Смогу, — успокоила его Маргарет. Друзилла давно перестала плакать и сказала:

— Мне нужно в туалетную комнату.

Филипп бросил на нее подозрительный взгляд, и глаза его устремились на дверь, через которую за минуту до того вышел Дэниелс.

— Разумеется, мисс Мейнуаринг, — сказал он. — Мистер Рейберн проводит вас, чтобы с вами не заговаривали личности с дурной репутацией, которые, кажется, посещают этот трактир-

Люсьен, который всю жизнь занимался тем, что оттачивал хорошие манеры, улыбнулся расстроенной девушке и сказал:

— Сочту за честь, мисс Мейнуаринг. Едва за ними закрылась дверь, Филипп проговорил:

— А теперь, госпожа супруга, пока мы ждем их, я хотел бы получить ответы на кое-какие вопросы.

«А я не хотела бы, — подумала Маргарет. — Мне все это не нравится. Ни побег Друзиллы, ни мое в нем участие, и больше всего — предложение объясниться».

Глава 22

— Ну? — требовательно спросил Филипп.

— Что «ну»? — Маргарет медлила, не желая давать ему исчерпывающее объяснение на тот случай, если он еще не понял всего, что она натворила.

— Предположим, мы начнем вот с этого. — Филипп вытащил из кармана своего серого пальто сложенный пожелтевший лист бумаги.

Маргарет недоверчиво смотрела на лист. Как попало ему в руки брачное Свидетельство ее матери? Ведь оно лежало у нее в ридикюле и… Она рассыпала его содержимое в кабинете и, очевидно, подобрала не все,

Отчаяние душило ее, нижняя губа у нее задрожала, несмотря на все старания овладеть собой. Она так устала, и у нее так болит голова… И Маргарет поступила так, как почти никогда не поступала, — расплакалась.

— Маргарет! — Испуганный голос Филиппа наполнил всю комнату. — Не плачьте!

Приказание его звучало резко, но рука, обнимающая ее, была необычайно нежной. Он привлек ее к своей широкой груди, она спрятала лицо в накрахмаленных складках его шейного платка и заплакала еще громче.

— Маргарет! — Голос его звучал сдавленно, словно ему было трудно дышать.

Подняв голову, она посмотрела на него. Вид у него был страдальческий. «Из-за того ли, что я плачу, или из-за скандала, в который я его впутала?» — подумала Маргарет.

Огромным усилием воли она сдержала слезы и отодвинулась от него, надеясь, что сумеет привести свои мысли в порядок и все ему объяснить.

— Это брачное свидетельство моей матери. — Маргарет кивком указала на документ у него в руке. — Я храню его потому, что это было важно для нее. Скорее всего она видела в нем доказательство того, что не сделала ничего безнравственного.

— Я слышал самые разные определения брака, но никогда не слышал, чтобы брак называли безнравственным.

— Да, верно, но дело в том, что тут есть некоторая путаница. Более десяти лет моя мать полагала, что она — законно обвенчанная жена. Потом в один прекрасный день мой отец вернулся домой и сказал, что в действительности они не венчаны. Что священник, который, по ее убеждению, венчал их, был всего-навсего его университетский товарищ, который изображал из себя священника ради шутки. Он сообщил моей матери, что теперь он унаследовал баронский титул и собирается жениться на девушке своего круга, и нам с мамой пришлось уйти…

— И? — Поскольку Маргарет замолчала, погрузившись в горестные воспоминания, Филипп поторопил ее.

— Мы и ушли, но у нас почти не было денег, так что ушли мы не дальше трущобы в Бате.

Глядя на то и дело меняющееся выражение ее лица, Филипп ощутил, как в нем разгорается негодование против жестокости Мейнуаринга. Как может мужчина отвергнуть свою любовницу, родившую ему ребенка, не обеспечив ни ее, ни этого ребенка?

— Там-то нас и разыскал родственник матушки, Джордж. — Ее губы изогнулись в нежной улыбке. — Наверное, Джордж показался вам глупым стариком, но для меня он навсегда останется воплощением рыцаря в сверкающих доспехах. Он увез нас во Францию, и хотя жили мы бедно, но у нас всегда была еда и крыша над головой.

— Что же дальше?

— Через несколько лет после этого мама умерла. Она никогда не была особенно сильной, а откровение моего отца словно убило в ней что-то жизненно важное. Она просто медленно угасла. — Маргарет глубоко вздохнула. — После того как мы ее похоронили, Джордж продолжал время от времени зарабатывать на жизнь карточной игрой, а я вела хозяйство,

— Значит, вы из мести связались с мисс Мейнуаринг? — Филипп с легкостью разобрался в причинах ее поведения, потому что на ее месте он поступил бы точно так же. Попытался бы отомстить за свою мать.

Да. — Маргарет потупилась, охваченная стыдом. — Именно поэтому я с самого начала стала поощрять наше знакомство, но потом все так запуталось. Мисс Мейнуаринг., . — Оказалась нестоящим противником? Маргарет кивнула.

— Но не только это. Она ведь не сделала мне ничего плохого. А я хотела использовать ее, чтобы доставить неприятности нашему отцу. Когда я узнала Друзиллу получше, я просто не смогла сделать этого, но к тому времени дело зашло слишком далеко.

— Дэниелс… — пробормотал Филипп и пожалел, что не вызвал его на дуэль, когда была такая возможность.

— Да, но я узнала только сегодня, что все гораздо запутаннее, чем я полагала, — сказала Маргарет. — Когда я решила, что не могу довести до конца это дело и подтолкнуть Друзиллу к замужеству с Дэниелсом, я пошла в церковь, упомянутую в мамином брачном свидетельстве, чтобы выяснить, нельзя ли что-то разузнать о человеке, притворившемся священником. Но оказалось, что он на самом деле священник и обвенчал их по-настоящему, и свидетельство это настоящее, — одним духом выпалила она.

— Что?!

— Мало этого — через три дня после того, как Мейнуаринг сказал маме, что она на самом деле не жена ему, в церкви, где они венчались, случился пожар и все записи сгорели.

— Мейнуаринг заметал следы. — Филипп мгновенно сделал вывод, для которого Маргарет потребовались многочасовые размышления.

— Пожалуй. Но чего он не знал — так это того, что священник не только вел дневник, в котором записывал каждое рождение, смерть, крестины и проповеди, которые он там читал, но что церковь сохраняет копии всех записей в кафедральном соборе.

— Я тоже этого не знал, но в этом есть смысл, — сказал Филипп, все еще погруженный в выводы, следующие из ее открытия. — Но почему Мейнуаринг отверг свою законную Жену и законную дочь?

— Вероятно, потому, что Хендрикс был распорядителем личного завещания своего покойного друга и родственника и имел право либо передать состояние Мейнуарингу, либо нет по собственному усмотрению. Судя по словам Хендрикса, он тогда сказал Мейнуарингу, что тот должен жениться на теперешней леди Мейнуаринг. Хендрикс надеялся, что брак вынудит его остепениться. Я могу только предположить, — продолжала Маргарет, — что Мейнуаринг боялся сказать Хен-дриксу о том, что он уже женат, из страха потерять деньги.

— Когда умерла ваша матушка?

— Через пять лет после того, как Мейнуаринг женился на состоятельной наследнице.

— Боже правый! — Филипп устремил взгляд на дверь, за которой исчезла Друзилла. — Ведь это означает, что мисс Мейнуаринг и ее брат — ублюдки! От этого слова Маргарет вздрогнула.

— Единственный ублюдок, насколько мне известно, — это наш общий отец, и тем не менее он считается порядочным человеком.

— Это кончится, как только правда выйдет на свет.

— Нет! — Сила ее протеста удивила и Филиппа, и саму Маргарет. — Мне очень хочется рассказать всем и каждому, что моя мать действительно была его женой, что Мейнуаринг — беспринципный негодяй, но неужели вы не видите — если я сделаю это, и Друзилла, и ее брат, и ее мать окажутся выброшенными из всякого общества. Эта скандальная история будет идти за ними по пятам, куда бы они ни уехали.

Протянув руку, Филипп привлек ее к себе, охваченный такой любовью, что ему было трудно дышать. Он не знал, кто еще, кроме нее, был бы способен отказаться от такой всецело заслуженной мести ради детей, занявших ее место. Маргарет — самая немыслимая женщина из всех, кого он знает, и она принадлежит ему. Целиком.

Маргарет заморгала, не зная, почему он так крепко держит ее, но спрашивать ей не хотелось — а вдруг он ее отпустит?

— Мало того, если Хендрикс узнает, что он оказался невольной причиной смерти моей матери, в довершение к тому, что я не его дочь…

— Да, Хендрикс. — Филипп вздрогнул — он вспомнил, как использовал Хендрикса, и чувство вины пронзило его острой болью.

— Пожалуй, он больше не станет помогать вам с вашим законопроектом, — сказала Маргарет.

Положив ее голову себе под подбородок, Филипп уютно пристроил щеку на ее макушке, испытывая наслаждение от запаха цветов, казавшегося ее неотъемлемой частью.

— Я сильно сомневаюсь, что помощь Хендрикса как-то повлияет на судьбу моего законопроекта. — Филипп наконец решился посмотреть в глаза истине, которую до сих пор старался не замечать. — Слишком много пэров не желают видеть дальше своих бумажников.

— Как жаль, — сказала Маргарет; ей действительно было жаль. Так или иначе, но дело Филиппа стало важным и для нее.

— И мне жаль. Хорошо хотя бы, что ваша идея с мануфактурой поможет облегчить страдания людей. Но все-таки мне кажется несправедливым отпустить Мейнуаринга после его позорного поступка.

В дверь коротко постучали, а мгновение спустя она отворилась, и показался Люсьен.

— Вы здесь? — Он укоризненно уставился на Филиппа. — Последние десять минут я пытался остановить слезы мисс Мейнуаринг, и только чувство ответственности за нашу с вами долголетнюю дружбу удерживало меня от того, чтобы не придушить эту девицу. Я питаю отвращение к лейкам!

— Мы идем, — сказал Филипп, постаравшись скрыть раздражение, вызванное тем, что их прервали. «Хотя, пожалуй, оно и к лучшему», — подумал он. Жалкий постоялый двор — вряд ли подходящее место, чтобы выразить Маргарет, как он сожалеет о своем поведении, сказать ей, что он любит ее и просит дать ему возможность начать все сначала. Он вышел с Маргарет из трактира, глядя на ее бледное лицо. Он скажет ей это потом. После того, как они отвезут домой Друзиллу. Он убедит ее, что его неджентльменское нападение в карете было мгновенным заблуждением и что он никогда больше не сделает чего-либо столь же неприглядного. И будет очень следить за собой, чтобы этого не произошло.

Маргарет позволила Филиппу помочь ей усесться в ее наемный экипаж рядом с Друзиллой и подождала, пока он переговорит о чем-то с Люсьеном, Наконец Люсьен сел в коляску Филиппа и уехал. Филипп посмотрел ему вслед и сел рядом с возницей. Маргарет подавила сожаление, видя, что он не собирается ехать внутри. Он, конечно, не виноват. Наверное, и она, и Друзилла в настоящий момент вызывают у него отвращение.

«Хотя, — подумала она, — он не очень-то, судя по всему, взволнован моим откровенным рассказом о своей семье. Даже сообщение о том, что я — законная дочь Мейнуаринга, не вызвало у него изумления, чего можно было ожидать». «Почему это?» — удивлялась Маргарет. Казалось бы, богатый, могущественный граф должен быть крайне обрадован, узнав, что его жена — ему ровня по положению в обществе, что она имеет право носить фамилию своего отца. Но насколько она могла припомнить, единственное чувство, проявленное им, было негодование на двуличность Мейнуаринга. Может быть, для него не имеет значения, законная или незаконная она дочь, потому что для него она вообще не имеет значения? Возможно, она ему уже надоела и он намеревается услать ее в одно из своих отдаленных поместий, как только закончится этот сезон? Не поэтому ли он не приближался к ее спальне всю неделю? Мысль эта действовала угнетающе, но как ни старалась Маргарет прогнать свою тревогу, ей это не удавалось.

— Папа будет так огорчен. — Друзилла уже давно перестала плакать, и теперь, когда экипаж добрался до Лондона, она уже могла разговаривать.

— Папа был бы еще больше огорчен, если бы побег вам удался, — сказала Маргарет. Друзилла шмыгнула носом.

— Никогда я так не обманывалась в людях! Представить себе, что мистер Дэниелс обошелся со мной таким образом!

Маргарет хотела было поинтересоваться, против чего именно так возражает Друзилла, но тут же передумала.

— Но ведь мистер Дэниелс обманул и вас, кузина Маргарет, не правда ли?

— Да, — солгала Маргарет, поскольку сказать только половину правды не представлялось возможным.

— А вы гораздо старше меня, — заметила Друзилла бесхитростно. — Так что вряд ли стоит удивляться, что я увлеклась.

— Вряд ли, — быстро согласилась Маргарет, пропустив мимо ушей пренебрежительное замечание насчет своего возраста. В настоящий момент каждый прожитый ею год давал о себе знать.

Друзилла молчала до тех пор, пока карета не остановилась перед городским домом Мейнуаринга.

— Приехали, — сообщил Филипп, в чем не было ни малейшей необходимости. Он открыл дверцу и спустил подножку.

Друзилла вышла из экипажа, всем своим видом выражая нежелание входить в дом.

— Кузина Маргарет, вы не могли бы войти вместе со мной? Только на минуточку.

— Да, мы войдем с вами.

Поспешное согласие Филиппа удивило Маргарет.

Она внимательно всмотрелась в его лицо, ища объяснений, но в темноте рассмотреть что-либо было невозможно. Вероятно, чувство долга заставило его передать Друзиллу прямо в руки родителей, поскольку подстрекательницей, подтолкнувшей Друзиллу к ее безумному поступку, была его жена.

Маргарет приняла предложенную Филиппом руку и поднялась по ступенькам особняка Мейнуарингов с такой же неохотой, как и Друзилла. Ей не хотелось видеть Мейнуаринга. Он оказался еще большим мерзавцем, чем она всегда полагала, и ей будет трудно держать язык за зубами в его присутствии.

Филипп резко постучал молоточком с бараньей головой на конце, и дверь тут же отворилась.

— Мисс Друзилла! — Возглас этот принадлежал человеку средних лет, который, как решила Маргарет, был дворецким.

— Друзилла, моя дорогая! — В коридор выбежала леди Мейнуаринг; она разрывалась между желанием заключить дочь в объятия и необходимостью сохранять достойное поведение перед слугами.

— Пожалуйста, простите нас, что мы привезли Друзиллу домой так поздно. — Маргарет постаралась помочь леди Мейнуаринг. — Мы намеревались вернуться гораздо раньше, но я упала и ушибла голову, а ваша дочь и слышать не желала о том, чтобы уехать, пока мне не полегчает, — сказала Маргарет.

— Боже мой! — Глаза леди Мейнуаринг широко раскрылись при виде багрового синяка на виске Маргарет. Она мельком глянула на Друзиллу, желая убедиться, что та цела и невредима, и слегка успокоилась.

— Кто там? — Из комнаты, расположенной дальше по коридору, показался Мейнуаринг. На его полном лице появилась улыбка, когда он увидел дочь.

— Чедвик с супругой привезли Друзиллу, которая была у них с визитом, — поторопилась заполнить молчание леди Мейнуаринг, прежде чем ее муж успел сказать что-то такое, что не годилось для ушей слуг.

— И нам хотелось бы лично принести свои извинения за то, что мы так задержались, Мейнуаринг. — Филипп произнес это таким тоном, что Маргарет вздрогнула от дурных предчувствий.

Она встревоженно взглянула на мужа. Единственным признаком жизни на его лице был блеск темных глаз.

Маргарет беспокойно огляделась, не понимая, что собирается делать Филипп.

— Конечно, милорд, — сказал Мейнуаринг. — Пройдите в мой кабинет. Ваша супруга может выпить чаю с леди Мейнуаринг, пока мы беседуем.

— Она пойдет со мной. — Голос Филиппа не оставлял места для возражений.

— Как хотите. — И Мейнуаринг провел их в кабинет.

Закрыв дверь перед любопытным лицом леди Мейнуаринг, барон сказал:

— Я должен поблагодарить вас за то, что вы привезли домой мою дочь, Чедвик, хотя… — в голосе его послышалась брюзгливая нотка, столь памятная Маргарет с детства, — мы бы меньше беспокоились, если бы вы сразу сообщили нам, где она…

— Где она была? Убегала в Шотландию с Дэниелсом, — сказал Филипп, — а я был слишком занят, пытаясь выследить ее и вернуть домой, чтобы беспокоиться о ваших чувствах.

— Убегала?.. — И Мейнуаринг повернулся к двери.

— С ней все в порядке. Мы нагнали их, когда они остановились сменить лошадей, — сказал Филипп. — Я не об этом хотел говорить с вами.

Мейнуаринг рухнул в кресло, словно его сбили с ног.

— Убежать из дома! Как могла она совершить такой непристойный поступок?

— Я этого не знаю и не хочу знать, — сказал Филипп. — Чего я хочу — так это другого объяснения.

И он вынул из кармана сюртука сложенный лист бумаги.

Маргарет невольно пробормотала что-то протестующее, но Филипп только покачал головой в ее сторону и протянул листок Мейнуарингу.

«Зачем? — в отчаянии подумала Маргарет. — Зачем он так поступает с Друзиллой и Эндрю?»

И тут, словно желая успокоить, он обнял ее за плечи и тихонько подтолкнул к дивану.

— Где вы это взяли? — хрипло спросил Мейнуаринг. — Это явно проделки какой-то вертихвостки!

Маргарет невольно раскрыла рот, чтобы защитить свою мать, но Филипп предостерегающе нахмурился.

— Разыскивая на континенте дочь Хендрикса, я уклонился в сторону в результате сообщения о некоей англичанке по фамилии Эбни и ее светловолосой дочери, — сказал Филипп.

При этих словах вся краска сбежала с лица Мейнуаринга.

— Я обнаружил этот документ в одном монастыре, где нашла приют миссис Эбни. Мне показалось это весьма интересным.

— Это подделка! — угрожающе проговорил Мейнуаринг. — Мэри Эбни была моей содержанкой, и ей не понравилось, что ей дали conge[5]. Ей хотелось большего, чем приличная сумма которую я ей выдал.

Маргарет смотрела на Мейнуаринга сквозь слепящую ярость его фигура, казалось, плавала в красноватом тумане. Ей хотелось схватить кочергу, стоящую у камина, и ударить его по толстому, самодовольному лицу. У ее бедняжки-матери было три фунта, шесть шиллингов и два пенса, когда он выгнал ее из дома.

К счастью, Филипп взял из пухлых пальцев Мейнуаринга свидетельство. Этот лист бумаги давал ее матери право на уважение, и поэтому он всегда будет драгоценен для Маргарет.

— Должен признаться, и моей первой мыслью было, что это подделка. Но недавно я оказался рядом с церковью, где было выдано это свидетельство, и из любопытства зашел туда, чтобы повидаться с настоятелем. И знаете, Мейнуаринг, что я узнал?

Мейнуаринг высунул розовый язык и облизнул толстые губы.

— Представить себе не могу. Равно как и то, почему вас так интересует моя семья, — добавил он с внезапной бравадой.

Маргарет затаила дыхание, полагая, что сейчас Филипп сообщит, кто она такая.

— Потому что вы состоите в родстве с моей женой через Хевдрикса, о чем вы не замедлили сообщить ей при первой же встрече, — ответил Филипп.

Маргарет опустила глаза на свои стиснутые руки, чтобы скрыть свое замешательство. Очевидно, Филипп намерен сохранить в тайне от Мейнуаринга, кто она такая. Но что это даст, если тайна о двоеженстве Мейнуаринга откроется? Все равно это станет крушением для второй семьи барона. И Хен-дрикс все равно будет мучиться от угрызений совести, зная, что он замешан в этом деле. Но в одном она была уверена — карьера Филиппа отточила его ум и сделала его способным к нестандартным решениям, чего у Маргарет не было.

— Брачное свидетельство настоящее, и это неопровержимо, — продолжал Филипп безжалостно. — Прежде чем сжечь записи в церкви Святой Агнессы, вам, Мейнуаринг, следовало бы узнать, как их сохраняет церковь. Копии всех записей хранятся в кафедральном соборе.

— Вам этого не понять! — сдался Мейнуаринг. — У меня не было выбора. Хендрикс сказал, что я должен жениться на мисс Уилкокс, и он был прав. Она гораздо больше годилась мне в жены, чем Мэри Эбни — дочь торговца.

— Она была вашей женой! — Эти слова вырвались из самых глубин негодующей души Маргарет.

— Она была обыкновенной буржуазкой! — попытался оправдаться Мейнуаринг. — И потом, у нее даже не было сына.

Маргарет закрыла глаза, пытаясь сдержать возмущение; в голове застучало, и от боли она почти теряла сознание.

— Мэри воспользовалась своей красотой, чтобы заставить меня сделать ей предложение. Я не виноват! — Мейнуаринг воззвал к Филиппу: — Вы светский человек, милорд. Вы знаете, какими иногда бывают женщины.

— Речь не о том, какими бывают женщины, — сказал Филипп, — а о том, какими бывают мужчины. Вы двоеженец. И ваша дочь, и ваш сын — незаконнорожденные.

— Эндрю — мой наследник, — прошептал Мейнуаринг.

— Если все это обнаружится, наследником ему не быть. — Филипп воткнул свой кинжал поглубже. — Интересно, какой дальний родственник станет вашим наследником?

— Чедвик, ради Бога, пожалейте моих детей! Они ни в чем не виноваты!

— Как и ваша дочь! Ваша законная дочь. — Филипп безжалостно затягивал петлю. — Она не походила на Друзиллу. Это была всего лишь вульгарная буржуазка. Вечно объяснявшая мужчине, что ему делать. Вечно осведомленная о том, о чем ей не следовало знать.

Маргарет проверила, не причинили ли ей боли обидные слова Мейнуаринга, и убедилась, что нет. «Мне действительно все равно, что он обо мне думает», — не без удивления поняла она. Предательство Мейнуаринга убило ее мать, но Маргарет Расцвела под добрым и небрежным присмотром Джорджа. Она воспользовалась преимуществом, предоставленным ей необычной свободой, и поглощала всевозможные знания, обычно недоступные женщине. И по правде говоря, она стала тем чем стала, потому что Мейнуаринг отказался от нее.

— Прошу вас, миледи, — обратился к ней Мейнуаринг, — скажите Чедвику, что он не может покарать невинных. Жалобный голос Мейнуаринга наполнил Маргарет глубочайшим отвращением. Ей хотелось уйти отсюда, хотелось никогда больше его не видеть. Она посмотрела на Филиппа не зная, что он намерен делать.

— Вам не кажется, что мы должны раскрыть его злодейство порядочному обществу? — спросил Филипп.

— Я не хочу причинять страдания Друзилле, — ответила Маргарет.

— А она будет страдать, — поспешно заметил Мейнуаринг.

— А как же ваша законная дочь? — спросил Филипп.

— Но она умерла! Должно быть так, ведь прошло столько лет!

— Отнюдь. Я без труда отыскал ее на континенте. Она живет, как вы можете себе представить, в весьма стесненных обстоятельствах.

Маленькие глазки Мейнуаринга обежали комнату, словно он опасался обнаружить своего старшего дитятю, прячущегося где-то за мебелью.

— Она не может приехать сюда!

— В настоящий момент она не знает, что ее мать была вашей законной женой, — сказал Филипп.

— Вы не можете ей сказать, — проговорил Мейнуаринг. — Какая разница для такой, как она, как именно она появилась на свет?

— Разница в этом мире заключается в деньгах, — заметил Филипп. — В качестве вашей дочери она имеет право на одну треть вашего состояния.

— Одну треть! — изумился Мейнуаринг. — Но… Маргарет с отвращением затрясла головой. Ей ничего не хотелось брать у Мейнуаринга. Ни его имени, ни, уж конечно, денег.

Но Филипп не обратил внимания на это непроизвольное выражение ее нежелания.

— Такова цена моего молчания — вы компенсируете вред, причиненный вашему единственному законному ребенку. Завтра к вам зайдет мой поверенный, чтобы просмотреть ваши активы и оценить вашу собственность.

— Но… что же я скажу жене? — прошептал Мейнуаринг.

— Попробуйте сказать правду! — отрезал Филипп. — Для нее, несомненно, это окажется ценной новостью. Пойдемте, дорогая. — Филипп протянул руку Маргарет. — Мне необходимо подышать свежим воздухом.

И, оставив Мейнуаринга, тяжело опустившегося в кресло, Филипп взял Маргарет за руку и вывел ее из этого дома. Он помог ей усесться в экипаж и, бросив пару слов вознице, сел рядом с ней.

Маргарет потирала голову, где пульсировала боль.

— У вас болит голова? — Голос Филиппа показался ей каким-то странным, но, как ни хотелось Маргарет поверить, что странность эта вызвана беспокойством за нее, она понимала, что, видимо, ему просто надоела ее физическая слабость.

— Не очень сильно, — ответила она. — Но я не прикоснусь ни к единому фартингу из денег этого человека. Я скорее согласилась бы взять тридцать сребреников Иуды.

— Они ваши по закону. На самом же деле, будучи его единственной законной наследницей, вы имеете право на все его состояние.

— Может быть, по закону это и так. Но не по закону нравственности. Я ничего не возьму.

— Причинить ему финансовые неприятности — единственная имеющаяся у нас возможность заставить его заплатить за то, что он сделал с вашей матерью.

— Тогда возьмите эти деньги и отдайте часть из них Джорджу за его заботы о маме, а остальные используйте, чтобы помочь солдатам, — сказала Маргарет.

— Вы уверены в своем решении?

— Совершенно. И мне кажется, что ваша месть оказалась более эффективной, чем это могло бы получиться у меня, — сказала Маргарет. — В глубине его души всегда будут жить опасения, что мы все расскажем. Отныне жизнь его никогда уже не будет спокойной.

— Вы удовлетворены этой местью? — спросил Филипп. Маргарет задумалась на мгновение, а потом кивнула.

— Да, Я ненавижу его по-прежнему, но к моей ненависти примешивается странная жалость. Это такой слабый, эгоцентричный человек.

— Именно так. Честно говоря, не понятно, как он умудрился произвести на свет вас.

Маргарет промолчала, не зная, отнестись ли к этому как к комплименту или нет. Большинство мужчин предпочитают женщин слабых, несамостоятельных, вроде Друзиллы. Но Филипп к ним не принадлежит.

— Значит, можно считать тему ваших родителей исчерпанной? — спросил Филипп.

— Да, — согласилась Маргарет, с удивлением обнаружив, что это так и есть. После сегодняшней стычки она сможет отодвинуть Мейнуаринга в прошлое, и хотя никогда не забудет о том, что он сделал, она не будет больше думать об этом постоянно.

— Теперь я могу перейти к следующей теме, — сказал Филипп, и Маргарет похолодела, услышав в его голосе напряжение. Неужели он собирается сказать ей, что их супружество сделало свое дело и настало время покончить с шарадами? Неужели его конечной целью было договориться с ее отцом и отослать ее с чистой совестью?

Внезапно ее охватил страх. Нет, она не станет плакать и умолять его. Она согласится на его условия и уйдет, не нанеся ущерба своей гордости, уйдет так, словно ей безразличие. Словно сердце ее не разобьется на миллион крошечных кусочков. Если она не завоевала его любовь, она удовольствуется его уважением.

— Я… я должен просить прощения, — проговорил он наконец.

От этих совершенно неожиданных слов Маргарет растерялась, Она подождала, пока он разовьет эту ничего не говорящую ей фразу, но, поскольку он молчал, она осторожно спросила:

— За что? Филипп откашлялся и пробормотал:

— За мое непростительное поведение в карете в ту ночь. Я не могу дать никакого подходящего объяснения тому, что позволил животному вожделению взять верх над джентльменскими правилами, но… — Его голос стих, и он смолк.

— Животное вожделение? — прошептала Маргарет, похолодев от этого определения. То, что ей показалось таким очаровательным — пусть и несколько необычным, — он рассматривал как нечто отвратительное?

— Предполагается, что джентльмен никогда не забывает о том, что благородно воспитанная женщина…

— Я не благородно воспитанная женщина!

— Но вы должны были счесть мое поведение неприемлемым!

Маргарет прикусила губу и прокляла свой распущенный язык. Почему бы ей было просто не принять его извинения? А теперь ей нужно либо признать ласки в карете чудесными, чего, как она подозревала, не сделала бы никакая порядочная женщина, либо солгать и сказать, что она действительно считает их предосудительными, а в таком случае он, пожалуй, никогда больше не станет этого делать.

— Маргарет!

— Возможно, ваш поступок и был стремительным и неожиданным, но… я не нахожу его отвратительным, — выпалила она одним духом.

— Не находите? — В его голосе было что-то такое, чего она не могла определить.

— Нет, не нахожу. Последовало долгое молчание. Затем Филипп сказал:

— Слава Богу! Я боялся, что вы потребуете, чтобы я никогда больше к вам не прикасался, а такое обещание я вряд ли сдержал бы.

— Почему же?

— Потому что я люблю вас, черт побери!

Слова эти так поразили ее, что дыхание замерло у нее в груди. Поскольку она молчала, он торопливо продолжал:

— Маргарет, не отвергайте меня, не подумав. Я знаю, мы вступили в брак при необычных обстоятельствах…

— Можно сказать и так, — пролепетала она, все еще пытаясь осознать это потрясающее заявление. Неужели он говорит серьезно? Ведь это просто невозможно — чтобы такой искушенный, светский человек, как Филипп, полюбил такую, как она! Но если это не так, зачем бы он стал лгать?

— Может быть, вы научитесь испытывать ко мне привязанность?

— Мне не нужно этому учиться. Я люблю вас, — выдохнула она.

— Маргарет! — Он протянул к ней руки, неловко притянул к себе, губы его грубо сомкнулись на ее губах. Казалось, в этом яростном поцелуе он стремится утолить всю свою накопившуюся страсть,

И так же внезапно, как он бросился целовать ее, Филипп поднял голову.

— Нет, — сказал он, впиваясь взглядом в ее размягченное лицо. — Сначала мы вернемся домой, и я буду обладать вами всю ночь.

От низких тонов его голоса Маргарет охватила томительная дрожь.

— Если я люблю вас, это еще не значит, что я всегда нахожу вас правым, — сочла она необходимым добавить. — И я не обещаю быть удобной женой.

— А я на это и не надеюсь! — Филипп не удержался и ткнулся носом в нежную кожу у нее за ухом.

Самые восхитительные ощущения пронзили ее, и Маргарет стиснула пальцами его сюртук. Подумать только, теперь она вольна наслаждаться его ласками!

Разгорающееся наслаждение вдруг исчезло — она вспомнила о Хендриксе.

— Что случилось? — спросил Филипп, почувствовав ее напряжение.

— Я подумала о Хендриксе. Это будет для него полным крушением.

— Да, и поэтому я считаю, что нам не следует ничего ему говорить.

— Не следует ничего говорить? Но ведь мы ему солгали.

— И я глубоко сожалею об этой лжи, хотя и не уверен, что не сделал бы это снова при подобных обстоятельствах, — сказал Филипп. — Кроме того, чего мы добьемся, если скажем ему?

— Мы бы жили с чистой совестью, — сказала она.

— Да, заплатив за это тем, что навсегда разрушили бы его душевный покой.

— Но…

— Подумайте, Маргарет. Дочери его нет в живых. Разрушив его веру в вас, мы ничего не сможем дать ему взамен и окончательно обречем на одиночество.

— Да. — Ее единственное слово упало в тяжелое молчание, как камень. — И он к тому же прекрасный отец. Если бы я могла выбрать себе идеального отца, это был бы он.

— Вы и можете его выбрать. По правде говоря, вы могли оспорить, что я сделал выбор за вас несколько месяцев назад, в Вене.

— Я его очень люблю, — сказала Маргарет.

— И вы его самая близкая родственница, не считая Мейнуаринга.

— Верно. Между нами действительно есть кровная связь, так что, пожалуй, будет не очень нехорошо продолжать этот розыгрыш?

— Совсем даже не нехорошо. На самом деле я полагаю, что нам даже следует украсить его. — И Филипп опять втянул в себя запах ее кожи.

— Вот как? — Маргарет вздрогнула; она извивалась в его руках, пытаясь устроиться как можно ближе к его крепкому телу.

— Не далее как на днях Хендрикс намекнул, что с нетерпением ждет, когда он станет дедушкой. Думаю, мы обязаны подарить ему парочку внуков. Это самое малое, что мы можем сделать, чтобы искупить свою вину.

При мысли о том, что она будет носить ребенка Филиппа Маргарет задрожала от пронзившего ее чувства.

— Любимый мой, а что же больше этого самого малого — спросила она.

— Подождите, пока мы вернемся домой, — пообещал Филипп, когда их губы встретились, — и я покажу вам.

Примечания

1

Шарп (Sharp) — плутовать, жульничать (англ.)

2

Mais oui — Но, да (фр.)

3

Au contraire — Напротив (фр.)

4

ventre a terre — во весь опор (фр.)

5

conge - отставку (фр.)

Content

Джудит МакУильямс
Больше, чем страсть

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания