Города

Вдали от торной дороги

Предисловие Питера Краузера

Нужно много огней, чтобы получился город, правда?

Вероника Лейк — Алану Лэдду

«Синяя георгина» (1946)

Есть в образе города нечто, что трудно объяснить: это смешение зданий, улиц, аллей, магазинов словно бы приобретает индивидуальность и становится чем-то большим, чем простая сумма составляющих его частей. И, в сущности, не важно, о каком городе речь: все они таковы.

Мы используем идею города, чтобы увидеть, что же есть человеческое общество: море коммерции, городской (и моральный) упадок, выражение художественных устремлений, воплощение технологического прогресса или униженное одиночество. Здесь — все человечество, и вся бесчеловечность — тоже.

В городе происходит действие целого ряда повествований в жанре научной и сказочной фантастики, об этом уже немало написано, особенно в замечательном эссе Брайана Стейблфорда «Энциклопедия научной фантастики», и я не намерен дополнять эту сокровищницу сведений. Однако я постараюсь создать соответствующее настроение, представляя этот четвертый провидческий сборник.

В 1976 году мы с Ники — моей женой — проводили медовый месяц в Нью-Йорке.

Мы возвращались в гостиницу — давно не существующую «Барбизон-плаза» в южной части Центрального парка — из кинотеатра на Коламбус-серкл. Шел сильный дождь, капли громко стучали по мостовой и тротуарам, и, если не считать одного или двух автомобилей, район казался совершенно пустынным. Дойдя до перекрестка, мы остановились в ожидании разрешающего сигнала светофора.

На одной из скрещивающихся улиц стояла машина, намеревавшаяся сделать левый поворот, а прямо напротив нас находился мужчина, который, несомненно, провел некоторое время в обществе бутылки. Он пьяными жестами замахал нам как раз в ту секунду, когда машина начала двигаться, и они оказались приблизительно на одном участке дороги. Автомобиль замер, чтобы пропустить пешехода, но тот не стал продолжать свой путь через улицу, а остановился, слегка споткнулся и, по-прежнему покачиваясь, повернулся к машине. Твердо уперев одну руку в бок, свободной рукой он стал делать машине приглашающие жесты. Мотор хрипло взревел, машина двинулась вперед и — до странности осторожно — подняла прохожего на капот, после чего бесцеремонно сбросила его на мусорные баки у обочины. Машина исчезла в ветреной ночи и лишь мигнула нам задними огнями, прежде чем раствориться за пеленой дождя.

В немом удивлении мы наблюдали за тем, как мужчина выбрался из груды мусора и спрессованных жестяных банок, отряхнулся и, негромко выразив свое неодобрение — всего лишь неодобрение, заметьте! — неуверенно двинулся, уже слегка прихрамывая, мимо нас в тот темный уголок мира, в котором обитал.

Все описанное продолжалось не более нескольких секунд, и, кроме нас, свидетелей происшествия не было. Да и о чем говорить? Незначительный уличный инцидент, результатом которого могли стать даже не выбитые зубы, а разве что пара ссадин. Но здесь было нечто большее, намного большее, чем инцидент как таковой: он обернулся внезапным погружением в мир, который мы поначалу воспринимали как наш родной, но который необъяснимым образом изменился. Иные правила восприятия — идеалы мгновенно пошатнулись, когда погода, здания, дорожные знаки и автомобиль словно сговорились, чтобы объединить свои усилия против непоследовательности и хрупкости человеческой природы. Конечный момент «темной зоны», которому вполне могло бы найтись место на страницах «Рассказов птицы смерти» Харлана Эллисона, так как здесь произошло внезапное отчуждение привычного.

Далее на страницах этой книги вас ждут еще четыре примера такого преображения.

Ситуации, описанные в четырех рассказах, вошедших в этот сборник, могут носить название, известное вам, и даже содержать издавна знакомые вам признаки… Но ведь таковы все аналогии с миром, который мы знаем. А все прочее гарантировано, здесь вся человеческая жизнь… в определенном смысле.

Здесь вы найдете очаг цивилизации, ограниченный Трексайдом и Риверсайдом, который так красноречиво описал Пол ди Филиппо в рассказе «Год в Линейном городе», и Счастливую ферму, где живут старики Джеффа Раймана и где былые столпы общественных идеалов и принципов оказываются перед необходимостью прибегнуть к системам безопасности ААЖ, чтобы создать последний бастион обороны против безымянности и угнетения. Вас не оставит в покое несущий боль пост-апокалиптический образ Лондона («Амальгама», автор Чайна Мьевилль). Еще вы найдете здесь чисто барочный и в то же время бесконечно достоверный образ событий, происходящих в современном мире и не только увиденных глазами одного из самых любимых и терпеливых литературных героев, но и помещенных на фоне старого доброго Нью-Йорка («Поджог собора» Майкла Муркока).

Так пристегните же ремни, отправляйтесь — и не обращайте внимания на дорожные знаки. Мы посетим такие места, где вы наверняка не бывали, с помощью четырех писателей, в распоряжении которых имеются такие дорожные карты, каких вы не найдете в обычных магазинах. Счастливого вам путешествия!

Питер Краузер Январь 2003

Пол ди Филиппо

Год в Линейном городе

/Это/ было следствием их представления… об Америке как о чудовищной танцплощадке, простирающейся от побережья до побережья, покрытой беззвездной ночью, где горячие стержни движут тысячами одиноких пар с нарастающей энергией субботней ночи.

Джон Клеллон Холмс, «Иди», 1952

1

Боязнь голубков

Февраль, и говорить его отец может только о своей неминуемой смерти, яростно ругаясь при виде стаек Голубков, слетающихся специально ради него, — этих пестрых крылатых пятнышек, плывущих в искажающем перспективу дыму северной оконечности мира. Холодное сердце в зябкой квартире на Трексайде, старый человек, который приходит в неистовство, когда Диего Петчен наносит ему вынужденный сыновний визит, словно он приберегает к приходу своего единственного сына все свои ежечасные страхи и упреки. К удивлению Диего — впрочем, это вполне в манере старика, — в его испуганной брани можно было уловить нотку бешеной гордости, словно масса Голубей, необходимая для того, чтобы предать старого грешника его посмертной судьбе, заслуживала некоего извращенного восхищения.

Сезонное Солнце в этом месяце полностью исчезло с неба, тающий снег заполонил водосточные канавы Бродвея, как будто опрокинулись все августовские лотки с мороженым и на Трексайде, и на Риверсайде. (Может быть, далекое, обычно неощутимое тепло, исходящее с Не Той Стороны Трекса подтапливает снег, а холодные туманы с Того Берега замораживают водосточные желоба? Может, и так — а может, и нет. Верно, что обитатели Трексайда жалуются, что летом страдают от зноя сильнее, чем их соседи с другой стороны Бродвея, и надеются получить компенсацию при понижении температуры зимой. Равным образом верно, что жителям Риверсайда приходится несколько больше ежиться зимой, зато они гордятся прохладой, которая приходит в их жилища, когда Сезонное Солнце начинает завоевывать свои позиции. Но Диего, предпочитающий рационализм слесаря, склонен полагать, что реального контраста между двумя районами нет, а есть лишь психосоматическая реакция на относительную близость Трекса и Ривера.) Походы в гости к старику становятся тягостной повинностью и в самую лучшую погоду, но в это время года они особенно утомительны.

Диего живет в Районе Гритсэвидж. Население: 100 000 или около того, разбросано по сотне Кварталов; нынешний мэр: откровенно самоуверенный Джобо Копперноб; атмосфера: вполне культурная и естественная, несмотря на мрачное название Района [1]. Берлога Диего: квартира с окнами на улицу в 10 394 850-м Квартале Бродвея, над магазином овощей и фруктов под названием «Гимлеттс». (Его отец обитает всего в нескольких Кварталах ближе к Центру.) Окрашенный медным купоросом дом, в котором живут Диего и его соседи, располагается на Бродвее, в Риверсайде.

Вид на улицу плюс Риверсайд: мило. (Не всегда. Диего часто содрогается, вспоминая детство, состоявшее из невеселых дней и страшных ночей, проведенное в той самой квартире, которую теперь занимает умирающий Гэддис Петчен. Как будто шепчущие отблески далеких огней с Не Той Стороны Трекса отбрасывали тени на стены спальни юного Диего, как бы упорно он ни пытался перед отходом ко сну закрыть окно опускающейся шторой из зеленой клеенки. К тому же стекла постоянно дребезжали от непрекращающегося грохота поездов. То, чем Диего пользуется сейчас, досталось ему благодаря собственным стараниям, а не пришло без усилий в порядке наследства.)

В это пасмурное зимнее утро Диего нежился в постели; ему было трудно по-настоящему проснуться. Долгий вечер в обществе друзей, слишком много выкуренных сигарет, избыток высокопарных рассуждений и неиссякаемый поток крепкого пива «Руде Браво» из соседнего Шенкбуша — все это обернулось вполне предсказуемо. Диего ворочался, путаясь в липком белье. Кислое настроение позволяло ему видеть в собственном существовании лишь многочисленные несправедливости, которые заслоняли собой любые удачи. В череде его мыслей фигурировали следующие персонажи:

Прижимистый и упрямый домовладелец Рексолл Глиптис, который вот уже несколько месяцев не может пригласить хотя бы ученика слесаря, чтобы починить батареи в квартире Диего, — факт тем более вопиющий, что тепло как таковое бесплатно, оно подается во все кварталы в качестве само собой разумеющейся составляющей инфрастуктуры Линейного города.

Лучший друг Диего, импульсивный и коварный Зохар Куш, который обнаружил в 10 395 001-м Квартале Бродвея пивной бар под названием «Похожие парни», где «Руде Браво» лилось подобно жидкому самоубийству. Зохар настаивал на проведении питейного состязания кое с кем из аборигенов Шенкбуша.

Новая подружка Куша, капризная Милагра Ивентир, которая в тот пьяный, смутно вспоминающийся вечер, как-то чувственным движением положила ладонь на бедро Диего, спровоцировав столкновение с его собственной подружкой, внушительной Волузией Биттерн.

Волузия, в свою очередь, внесла свой вклад в безобидную перепалку. Диего вспомнил, как она предъявила свои ревнивые претензии, резко замахнувшись на Милагру; к счастью (если учесть разницу в габаритах Волузии и Милагры), это не завершилось физическим контактом в силу известного нарушения восприятия и координации. Горячий темперамент у этой дьявольски привлекательной женщины!

И, конечно же, нельзя исключить из списка скандально известного Йейла Драмгула, коллеги Диего по писательскому цеху. Хотя Йейл не был ни практиком, ни сторонником «Космогонического вымысла» и принадлежал к конкурирующему литературному лагерю, он был приглашен на веселый вечер. Но единственным вкладом Драмгула в программу оказалась его абсолютная неспособность принять внутрь пять пинт «Руде Браво» без того, чтобы сделать непринужденное и грубое предложение жене звероподобного вышибалы из «Похожих парней», что в итоге привело к изгнанию участников вечеринки Петчена в грязь Шенкбуша, которая ничуть нe отличалась от промерзшей грязи в ста пятидесяти одном квартале ближе к центру.

При воспоминании о вспухшем левом глазе Йейла, красочно смотревшемся на его лице, когда все они разъезжались по домам в Метро, у Диего немного поднялось настроение. Он высунул из-под одеяла одну ногу, чтобы проверить температуру воздуха. Очень уж зябко. Может быть, все-таки имеют под собой основания разговоры о том, что помещения в Риверсайде подвержены влияниям с Того Берега…

Что, если поможет музыка? Диего протянул голую руку, чтобы включить стоящий на прикроватной тумбочке радиоприемник. Когда колонки разогрелись, из них полились звуки духового оркестра, несомненно, мелодия «Рыбачек». Настроение Диего немедленно поднялось.

Рамболд Праг — гений, наверное, единственный гений, кого Диего знал лично. Этот чернокожий музыкант, чье чахоточное лицо казалось невозмутимым под очками со слоистыми линзами, в щегольских габардиновых брюках и шелковых рубашках свободного покроя, символизировал для Диего все, чего может добиться человек искусства. Диего знал: наиболее совершенны из его работ те, что были вдохновлены лирическими композициями Прага, соперничали с их непредсказуемыми переливами.

Музыкальная вставка закончилась, и диктор объявил: «Вы слушали композицию „Дорога всегда ведет вперед“. Рамболд Праг, труба. Лидия Кинч, саксофон. Скриппс Скегуэй, фортепьяно. Люцерн Кейнбрейк, бас. Редди Диггинс, ударные. Далее в программе: „Эота“ Персиваля Рэгленда. А сейчас — десятичасовые новости».

Диего застонал. Десять часов! Если он хочет вместить визит к отцу и работу в столько-то часов от этой минуты и до романтического ужина с Волузией Биттерн, то у него нет ни одной лишней секунды. Но налицо дилемма: очередность действий. Если начать писать незамедлительно, можно войти в творческий транс, забыть о времени и упустить время для посещения Гэддиса Петчена. А если вначале пойти к отцу, то из дома, где прошло детство, Диего почти наверняка вернется переполненный эмоциями, что испортит его писательский настрой на остаток дня.

После минутного колебания Диего отдал победу голосу крови. В конце концов, он — профессиональный писатель. Он в состоянии отбросить в сторону все отвлекающие моменты и отдаться своему делу. Неужели его отец, возможно, пребывающий сейчас не в духе, помешает ему приступить к работе? Да ни в коем случае!

Диего, на котором было только нижнее белье, выбрался из постели. После горячего душа (единственное удобство, оставшееся не затронутым нерадивостью Рексолла Глиптиса) он ублажил свое почти безбородое лицо («Черт бы побрал этот мальчишеский вид!» — бог весть в который раз подумал Диего) своим любимым одеколоном «Мейербеер № 7» и снова почувствовал себя наполовину человеком. Надевая свой излюбленный наряд — твидовые брюки, джинсовую рубашку, шерстяной свитер и мешковатый черный жилет, Диего признал, что желудок простил ему вчерашние излишества и готов принять кое-какую пищу. Быстрая проверка содержимого морозильной камеры не обнаружила ничего пригодного для человеческого потребления, и Диего решил, что перехватит что-нибудь по пути к отцу. Он влез в свои разбитые башмаки и вышел из квартиры, предварительно бросив тоскливый взгляд на пребывающий в хаосе письменный стол.

Диего быстро миновал единственный лестничный пролет, отделявший его квартиру от улицы (знакомая гладкая поверхность деревянных перил с металлическими вставками, обеспечивающими прочность, кухонные запахи, рассказывающие о пристрастиях соседей). На ходу он то повторял в мыслях подробности очередной части своей повести, то разрабатывал тактику разговора, которая избавила бы его от привычных параноидальных выходок отца.

На людном тротуаре он тут же увидел Лайла Гимлетта, выкладывавшего устойчивые к холоду продукты — картошку, репу, яблоки и тому подобное — на витрину уличного ларька, чтобы привлечь внимание спешащих пешеходов. Дородный торговец, которого отличали изогнутые брови и вечная вечерняя щетина, придававшая его лицу неопрятный вид, по-приятельски поприветствовал Диего:

— Петчен! На рынок за свежими бананами? С последним Поездом я получил отменные. Не знаю, увидим ли мы еще когда-нибудь такие.

— Да, Лайл, конечно. Отложите для меня гроздь зеленых, я их сегодня попозже заберу.

Диего поднял воротник пальто, чтобы защититься от пронизывающего ветра и двинулся было дальше, но Гимлетт остановил его, тронув за локоть, и приблизился с заговорщическим видом.

— Можно рассчитывать, что вы и ваши друзья в ближайшее время согласитесь достать такие?

Из-под белого фартука зеленщик извлек необычный медальон. Толстая разноцветная рептилия размером с внушительную картофелину, висящая на кожаном шнуре, неясно переливалась едва ли не всеми цветами радуги.

При виде этой штуки Диего вздрогнул. Ему вспомнилось то жуткое время, когда удача поворачивалась к нему спиной, и он готов быть рисковать, идти на такие дела, которые сейчас уже казались неприемлемыми; подобные планы зарождались в самых дальних углах его ума, где они, как ему представлялось, были надежно заперты.

— Я… Поговорите о новых камнях для эгид с Зохаром Кушем.

— Хорошо, хорошо, приходите вдвоем как-нибудь вечером, когда магазин закроется. Я вам предложу за них хорошую цену, раз уж я в состоянии продать все, что вы сможете приобрести. Людям всегда нужна удача. Возьмите яблочко, Диего.

Диего принял яблоко и поспешил дальше. Однако, оказавшись на расстоянии, достаточном для того, чтобы Гимлетт не мог его видеть, он, несмотря на голод, выбросил плод в водосточную канаву, где тот остался лежать в грязном ледяном киселе, как беззаботный отпрыск осени.

По гладкому обледеневшему асфальту Бродвея, как всегда, двигались пешеходы с ручными тележками, велосипедисты прокладывали себе путь в жидкой грязи. Иногда попадались оригинальные электрические транспортные средства, спаянные каким-нибудь ремесленником для собственных нужд или по заказу. (Среди этих уникальных машин были и экипажи на велосипедных колесах для одного седока, и элегантный шарабан работы Толкена Синсалиды, принадлежащий мэру Коппернобу.) Двигаясь в сторону Центра, Диего чувствовал, как поднимающееся Дневное Солнце греет его плечи, совершая свой неспешный путь над Бродвеем, от Окраины, где оно взошло, к месту захода в Центре. Диего расслабился и даже удивился, что мышцы вообще его слушаются. Угрюмое угасание отца, алчное и нервирующее предложение Гимлетта — все это проникло в него и раздражало.

Заметив газетный прилавок, Диего вдруг вспомнил, что сегодня должен выйти новый номер его любимого журнала — «Зеркальные миры». Мало того: в этом номере должен быть опубликован рассказ, принадлежащий не кому иному, как Диего Петчену, которому в течение двух последних месяцев читатели журнала отводили первое место в рейтинге авторов! Ускорив шаг, Диего поспешил к прилавку; там его приветствовал Снарки Чафф.

Чафф, защищаясь от холода, завернулся во множество слоев одежды, закутал шею несколькими шарфами, надел две пары грязных перчаток без пальцев и навертел на себя какое-то сумасшедшее сочетание рубах и брюк. Его перегруженный прилавок функционировал в любую погоду, от предрассветных часов до того времени, когда уже расходились по домам театралы. Диего мог вообразить, что низкорослый, добродушный, не имеющий возраста продавец и спал где-нибудь внутри этого импровизированного, но прочного сооружения, и не мог представить себе — несмотря на значительный профессиональный дар воображения — Снарки Чаффа в каком-нибудь другом месте.

— Диего, друг мой! — закричал Чафф, не забывая ловко вручать покупателям газеты и журналы. — У меня свежий номер твоего журнала! Сегодня уже ушло три штуки, все за счет твоего имени! А новый рассказ — гвоздь программы!

Диего усмехнулся. Румянец его стал ярче, чем просто от холодного ветра.

— Спасибо, Снарки. Теперь я удвою твой оборот. Дай мне, пожалуйста, три экземпляра.

Чафф помедлил, чтобы смахнуть скрюченным пальцем каплю с носа, а потом взял три экземпляра «Зеркальных миров» с лотка, где лежало двадцать, а то и сорок разных журналов научной фантастики, удерживаемых широкой эластичной лентой.

— Три быка, шесть телят, восемь капель. Или две бабы, двое ребят и двенадцать капель.

Диего порылся в карманах в поисках монет и извлек три старых, потемневших от времени кроны, на которых почти невозможно было различить портрет Рыбачки, закинувшей удочку в облако.

— Быки нынче низко котируются.

— Это уж точно. Быки с бабами сегодня не идут по номиналу! Я рад, что бабы пошли в гору. Во время первого срока Копперноба — может, помнишь — бабы не опускались ниже, чем две к одному быку, и Гритсэвидж процветал, как рукастый мужик среди безруких и безногих калек.

Диего опустил журналы в объемистый карман брюк.

— Боюсь, это было еще до меня. Выходит, ты — человек Реки. А я и не знал.

Чафф повернул голову в сторону Кросс-стрит, к Кварталу Гритсэвидж-848, к широкой Реке, где среди отдельных глыб льда во множестве плыли катера и лодки.

— Нет грузовиков с поставками для Снарки. Будь они прокляты, эти грязные развалины, сколько бы они ни перевозили хороших и полезных товаров. И да будет всегда чистой Река в этом песчаном Трексе.

Диего улыбнулся: перед ним открылась одна из потайных сторон натуры Чаффа.

— Снарки, когда ты в последний раз был там, на Реке?

Чафф принялся размышлять вслух:

— Ну, надо подумать… Мэром в то время была Олимпия Барриос, а у моей сестры в Саладтауне как раз родился третий сын. Он вышел на покой в сорок пять и теперь получает хорошую пенсию от скотобойни. Куинс Холман организовывал тогда по выходным дням круизы от Стапеля Гритсэвидж-748, а я обхаживал одну девушку, Фату Коппард. У нее был брат Ринтон, он однажды доехал на подножке до Сейперюда, чтобы сэкономить на билете в Метро…

Потеряв терпение, Диего прервал болтовню Чаффа:

— Получается, это было довольно давно. Тебе не кажется, что пора освободиться на денек и получить удовольствие еще раз?

Чафф, как правило, невозмутимый, казался ошеломленным.

— А кто займется киоском, пока я буду прохлаждаться? Кто будет продавать твои драгоценные листки и странички? Получить удовольствие?! Нет, Петчен, это в мои планы не входит! Не входит в планы!

Развеселившийся Диего отошел, с улыбкой помахав Чаффу.

В Квартале Гритсэвидж-845 помещалась закусочная Кернера. Диего скользнул внутрь и немедленно оказался в уютной духоте, напитанной запахами свиного жира, готовящегося кофе и пота повара. Устроившись на табурете у мраморной стойки, он заказал сандвич с яйцом, свинину с кукурузой, апельсиновый сок и двойную порцию джема. В ожидании заказа Диего вытащил один экземпляр «Зеркальных миров» и раскрыл на странице со своим рассказом.

Хм, неплохая в этот раз иллюстрация. Рассказ носил название «Большой мир, Малый мир». Художник старательно следовал за данными Диего описаниями. Главнейшей гордостью Диего в этом рассказе была созданная им реальность, способная существовать в условиях, при которых Малый мир, спутник появлялся в небе Большого мира. Диего придумал для этого неправдоподобного мира-придатка термин «сорорал» [2]. Художник Гропий Каттернах — тот самый, что так хорошо проиллюстрировал другой рассказ Диего в прошлом месяце — изобразил, как фантастический Небесный Корабль взмывает вверх, к сороралу, представлявшему собой удаленное тороидальное [3] тело, на котором туманно виднелись некие топографические особенности.

Принесли заказ, и Диего рассеянно принялся есть, читая свои же слова со смешанным чувством удовольствия и раздражения. Он отметил несколько опечаток; при виде третьей исполнился решимости сделать внушение Уинслоу Компаунсу, редактору «Зеркальных миров», по поводу нерадивости корректоров.

Одновременно закончив и завтрак, и чтение, Диего расплатился и посмотрел на часы. Обнаружив, что обе стрелки на циферблате угрожающе приближаются к одиннадцати, он подпрыгнул и поспешил на улицу.

Перейдя Бродвей у Квартала Гритсэвидж-842, Диего увидел в нескольких десятках ярдов от себя дом отца. (Неужели вдруг стало чуточку теплее? Диего опустил воротник.) В этом районе тротуары были покрыты сланцем — на старомодный манер: благодаря некоему предприимчивому мэру, правившему задолго до рождения Диего, и неожиданно оставленному каким-то Поездом или Кораблем в наследство городу обильному запасу камня. Кажется, на этих серых, как олово, плитках, прошло все детство Диего. Долгие игры в липкий мячик, обручи и прыжки со связанными коленями, торжествующие крики и отчаянные всхлипывания. Как же эти детские впечатления, никогда не удаляющиеся с поверхности памяти, способны обретать пророческие формы!

Диего помедлил перед фасадом внушительного дома с колоннами и арочными окнами, в котором помещался филиал Гритсэвиджской публичной библиотеки. Здесь всегда уютно, в любое время года: и летом, когда пепел и пыль Трекса покрывает оконные стекла и одежду, и зимой, когда лед, сковывая частицы грязи, приносит облегчение. Здесь Диего, зарывшись в книги, постигал, кем ему предстоит стать.

Спешащий прохожий прервал размышления Диего, и он двинулся дальше.

Всего за два здания от отцовского дома в нем победила потребность закурить (возможно, это всего лишь неосознанно применяемая тактика затягивания времени, невесело признался он себе), и Диего направился в универсальный магазин Ивенсона.

Строгий, чопорный магазин с множеством разнообразных товаров мало изменился со времен детства Диего. На расположенных за прилавком полках расставляет товары — с аккуратностью машины — Проспер Ивенсон, похожий на бочку, на которую водружена лысая голова. За кассой — жена Проспера Эсмин; она вполовину меньше мужа и напоминает мышку, как цветом волос, так и манерой поведения.

— Здравствуйте, Проспер, здравствуйте, Эсмин. Как дела?

— Неплохо, — отозвался мужчина, прежде чем его жена успела открыть рот. — Что вам сегодня, сэр?

— Пожалуйста, пачку «Сералио» и спички.

Несколькими экономными движениями Проспер достал требуемое, а Эсмин выбила чек. Взгляд Диего упал на новенький панчборд [4] лежавший у кассы. Он сказал:

— Вот тут я бы попытал счастья.

— Десять капель, — пробормотала Эсмин.

Диего отсчитал мелочь и получил инструмент, похожий на короткое тонкое шило с изогнутой ручкой. Тщательно гравированная доска размером примерно два на три фута состояла из нескольких сотен дырочек, занимавших большую часть поверхности и содержавших бумажки, обернутые в фольгу. Верхняя часть игрового поля была отведена для рекламы: яркая аппликация, изображающая женщину в белье. Женщина пребывала в своей спальне, и на нее плотоядно взирала шеренга Глазастых Соглядатаев. Здесь же — и призывные фразы, касающиеся призов, ставок, выигрышных комбинаций и взаимного возбуждения зрителей и эксгибиционистов.

Диего взял шило, наугад выбрал лунку и извлек бумажку. Снял фольгу, развернул туго скрученный рулон.

— «Башмак, звезда, шляпа, сердце, громоотвод».

— Не выигрышный, прошу прощения, — немедленно заявил Проспер.

— Могу я проверить?

Проспер недовольно поджал губы, но произнес:

— Проверяйте.

После проверки Диего кивнул:

— Что ж, может быть, в другой раз.

У выхода он столкнулся с корпулентной пожилой женщиной в облезлой шубе и шляпе, напоминающей раздавленный пирог. Она, пыхтя, волокла два бумажных пакета с овощами.

— Миссис Лоблолли? Позвольте, я вам помогу.

Дама оглянулась через плечо, узнала Диего и проскрежетала:

— Благослови тебя Господь, Петчен. Ты всегда был внимательным мальчиком.

На улице Диего сумел прикурить, взяв оба пакета в одну руку. Он выдохнул сладковатый дым. Ему предстояло проводить миссис Лоблолли до квартиры, находившейся в том же доме, где обитал и Гэддис Петчен.

— Как поживает ваш папа? Мы никогда его не видим, он не появляется поблизости.

— Боюсь, миссис Лоблолли, вы его уже не увидите. Он при смерти. Рак желудка. Собственно, физически он не так плох, но душевно болезнь его надломила. Он способен только сидеть и смотреть на Не Ту Сторону Трекса.

— Ах да, он боится, что его унесут Голуби. Ты должен убедить отца, что нам не дано знать, кто придет за нами в наш последний час. Может быть, в последние минуты его будут окружать прекрасные Рыбачки. Да ты погляди на небо. Разве Голуби и Рыбачки не вместе летают?

Диего наклонил голову и воззрился на небо. Потребовалась секунда или две, чтобы сосредоточить внимание на извечных обитателях воздуха, настолько он привык не обращать на них внимания.

Высоко над крышами — и у Окраин, и в Центре — кружило не очень большое, но все же значительное число Голубей и Рыбачек, образчиков силы и грации, трудно различимых на привычной для них высоте. Время от времени отдельные особи, с крыльями, покрытыми кожей или перьями, пикировали вниз, нацеливаясь туда, где их жертвы дожидались смертельного исхода. Изысканные очертания казались смазанными из-за стремительного движения. Прочие птицы несли свой безропотный груз прочь, к Не Той Стороне Трекса или к Тому Берегу, а на смену им являлись их не обремененные добычей соплеменники.

Диего опустил взгляд, возвращаясь к привычному пейзажу.

— Я согласен, конечно. Но его снедает презрение к самому себе, вот он и не способен посмотреть на это с иной точки зрения.

— Он все еще казнит себя за смерть твоей матери?

Диего не ответил, он лишь уперся взглядом в крепкое, но уже потрепанное временем дерево, что росло прямо посреди тротуара на квадратике земли, свободном от сланцевой плитки.

— Этот старик по-прежнему расцветает каждую весну?

— Непременно, — откликнулась миссис Лоблолли.

Диего молча курил, ступая вниз по знакомой дорожке.

Только когда он и его спутница достигли дверей квартиры миссис Лоблолли, располагавшейся на первом этаже, Диего ответил на заданный ранее вопрос:

— Он не только не перестает обвинять себя, но и стремится меня затянуть в болото самообвинений.

В слабо освещенном коридоре третьего этажа царили неодолимый холод и букет запахов — дешевых сигар, пролитого пива, пыльных ковров, инсектицидов, — до боли знакомые Диего.

Подойдя к двери Гэддиса Петчена, Диего постучал и крикнул:

— Отец, это я.

Не дождавшись приглашения, он отпер дверь своим ключом.

К запахам извне тут же добавился запах телесной немощи и свернувшегося молока (Гэддис включал в свое меню исключительно полезные для здоровья напитки). Диего мгновенно охватил взглядом неизменный интерьер: громоздкая мебель эпохи прошлого поколения, обтянутая тканью, пятна на которой хозяин пытался затирать макассаровым маслом, хилый деревянный стол справа от входа, заключенные в рамки картинки с сентиментальными сюжетами типа «Рыбачки переводят детей через пропасть» и «Бал у мэра в Эннойе». В целом квартира напоминала музей устаревших вещей.

Гэддис Петчен спал в кресле, развернутом к открытому окну. С порога была видна только его стриженая макушка. Батареи отопления тщетно боролись с врывающимся в комнату холодным воздухом.

Диего подошел к отцу. Ему показалось, что сгорбленное тело Гэддиса, укутанного в вязаный плед ручной работы, еще больше исхудало со времени его последнего посещения. Болезнь отняла у старика облик человека, каким он был в те времена, когда бригада слесарей заделывала люк, ведущий к потайным структурам Города — к подземной электрической системе, предназначенной для устранения опасностей, но изувеченной интенсивной эксплуатацией и неумолимым временем.

Диего поправил на плечах отца плед, тихо закрыл окно, присел около больного, зажег вторую сигарету и принялся задумчиво курить. Через пятнадцать минут Гэддис проснулся; возможно, его привел в чувство запах табачного дыма. Он неохотно всмотрелся, а когда узнал Диего, то как будто ощутил новый прилив энергии, порожденной скорее злостью, чем радостью.

— Вовремя же ты пришел! Принеси мне молока! И подогрей его!

Диего безмолвно подчинился. Гэддис взял шишковатой рукой кружку и сделал глоток. Молоко потекло по покрытому щетиной подбородку. Старик неуверенно поставил кружку на стоящий рядом столик — едва не промахнулся, но успел предотвратить катастрофу.

Диего избрал реплику, которая, как он надеялся, не осложнит начало разговора:

— Доктор Тизел был у тебя сегодня?

Гэддис фыркнул:

— Этот шарлатан! Да что он может для меня сделать?

— Он по-прежнему дает тебе болеутоляющее?

— Обрати внимание. — Гэддис кивнул влево, и Диего заметил коробочку с транквилизаторами. — Я стараюсь принимать их как можно меньше. Я должен быть начеку и без борьбы Могильщикам не дамся!

— Папа, ты не передумал начет больницы? «Фирзо мемориал» в восемьсот пятьдесят девятом — вполне приятное место…

— Ба! Ты что, в самом деле такой ненормальный, что думаешь, будто я стану растрачивать твою трогательную заботу на бесполезные вещи? Ты же знаешь мой диагноз. Безнадежно! Зачем занимать койку, которая может пригодиться кому-то другому? Да и разве это не риверсайдская больница? С какой стати мне помогать Голубкам найти меня, когда придет мой час? Не сомневаюсь, что от такого бесстыдства назначенная мне боль только усилится.

Диего начинал терять терпение.

— Папа, прежде всего, ты не можешь точно знать, каким именно Могильщикам ты достанешься. Так тебе скажет любой разумный человек. Между прочим, миссис Лоблолли со мной согласна…

— Ты говорил обо мне с этой старой дурой? Буль любезен, прекрати сплетничать и скажи ей, чтобы не совала нос в чужие дела! Я отлично знаю, что пойду на корм Голубкам.

— Папа, в тебе говорит какое-то извращенное высокомерие! Никто не может взвесить свою душу. Ну что тебя заставляет настаивать на таком конце? Только жалость к себе и самодовольство. Разве кто-нибудь знает наверняка, что его ждет в ином мире? Нет, конечно же.

Гэддис молчал. Взгляд его горящих глаз оторвался от сына и устремился в привычном направлении — в сторону Трекса. Поезд проехал мимо, и его успокаивающий стук превратил подоконник в плохой барабан.

Диего решился сказать то, что не принято произносить вслух:

— Папа, это и случилось с мамой? Ты все еще ощущаешь, что ты каким-то образом в ответе? Избавься от этого чудовищного груза! Ты не виноват!

Как ни странно, обычно раздражительный Гэддис не вскочил и не вцепился Диего в горло. Прежде чем заговорить, старик минуту словно бы предавался внутреннему созерцанию, и даже когда нарушил молчание, голос его звучал непривычно спокойно и ровно.

— Я помню тот день так, как будто это было вчера. Я никогда не переставал вновь и вновь переживать его. Невинная прогулка по Реке, по этой сволочной Реке! Маленькая лодочка, красивая жена и трехлетний ребенок. Солнце и смех, пикник и этот проклятый дурак со своей гитарой. Потом сгустился туман, и мимо проплыл большой Корабль, настоящий бегемот, не думающий о рыбках, которых он уничтожит. А потом я лишь помню, что мы оказались в воде. Плавать умел только я. Ты вцепился в меня, будто маленькая пиявка — как же я мог нырнуть за моей бедной, бедной Финисией? Ты бы наверняка захлебнулся. Поэтому утонула она. А потом появились они, четыре Рыбачки. Нырнули в воду, вытащили ее тело, с которого капало, и утащили его на Тот Берег. Ты слышишь, четыре Рыбачки! Какой же тяжелой была ее душа из-за добродетели! Они унесли ее в царство, которого мне ни за что не увидеть из-за всех моих грехов, из-за всех неверных решений, которые я принимал, когда никакого выбора просто не было!

Диего ничего не ответил, не возразил на это печальное признание. Он уже давно примирился с кончиной матери (ну как трехлетний ребенок мог быть виновником трагедии?), но не знал, как вселить утешение в сморщенную грудь отца.

После очередной безмолвной паузы Диего поднялся.

— Я могу еще что-нибудь тебе принести?

— Нет. Просто оставь меня Голубкам.

Застегивая пальто, Диего ощутил какую-то тяжесть в кармане.

— Вот журнал с моим последним рассказом.

— Положи его к остальным.

Диего бросил журнал в пыльную, неаккуратную стопку таких же, после чего вышел, заперев за собой дверь.

Оказавшись на тротуаре, он снова помедлил возле старого дерева. Символ родного дома, безопасное убежище, удобный насест для наблюдения за воображаемыми Кораблями пиратов, проплывающими по Бродвею. По-зимнему голые, хрупкие ветки, казалось, отрицали всякую возможность будущего цветения.

Солидная, надежная старая пишущая машинка Диего марки «Брэшир Вестал» встретила его гладкой поверхностью клавиш цвета слоновой кости, словно руки любовника, жаждущие извлечь из его пальцев всю непонятную боль, порожденную посещением отца, и преобразовать страдание в красоту. Едва войдя в квартиру, Диего сразу направился к рабочему столу. Просматривая страницы рукописи, созданные накануне, он быстро вновь погрузился в последний из миров, созданных его воображением, и опять был готов своим личным вкладом максимально способствовать продвижению вперед бесстрашного корабля под названием «Космогонический вымысел».

Сидя перед агрегатом (а прямо перед его глазами тикали небольшие механические часы, призванные напоминать о приближающемся свидании с Волузией Биттерн), Диего начал сочинять. Он оставался в пальто — в комнате было холодно, как в вагоне-рефрижераторе Поезда. (По пути домой он постучался к Рексоллу Глиптису, надеясь уговорить домовладельца отремонтировать неисправные батареи, но ответа не получил.) В редкие моменты пассивного размышления его пальцы согревала чашка дымящегося чая. Из радиоприемника неслись холодные мелодии Рамболда Прага, и чистые звуки трубы с каждой нотой выстраивались в изысканную архитектуру композиции «Мэр Мейденхеда». Через какое-то время щелканье клавиш машинки почти подстроилось под музыкальный ритм.

Новая новелла Диего, рождавшаяся на каретке пишущей машинки, была озаглавлена «Посредники Смерти». В ней описывался фантастический мир, в котором процесс умирания содержал в себе еще более грандиозные тайны, чем в реальности. Во вселенной, созданной Диего, не было Голубков или Рыбачек! Одно большое озарение, а из него с необходимостью следует все остальное.

В отсутствие темных деяний Могильщиков обитателям этого мира приходилось самим, в меру собственных возможностей, определять судьбу останков своих товарищей. Трупы в этом странном царстве в буквальном смысле сжигались или отправлялись с грузом на дно водоемов. Для решения столь неприятной проблемы был организован корпус Посредников Смерти, который неизбежно требовал оплаты своих услуг. Но бедность частенько заставляла представителей низших классов избавляться от тел своих собратьев нелегальным образом: они попросту выбрасывали останки или прятали их в потусторонних аналогах Поездов или Кораблей.

Кроме того, поскольку конечная судьба душ оставалась неизвестной, возникла паразитическая прослойка шарлатанов, мистиков, отстаивающих разные мнения о посмертной участи человечества. Не имея простой возможности увидеть — хотя бы смутно — Не Ту Сторону Трекса или Тот Берег, чтобы знать, куда двигаться, отчаявшийся человек искал уверенности и стабильности в легкомысленных и фантастических образах, создаваемых жуликами.

Диего принял радикальное решение: он сделал главным героем одного из этих беззастенчивых проходимцев. Он знал, что рискует потерять читателей, изображая столь несимпатичного протагониста, но не мог противостоять искушению исследовать подлинное развитие души этого инопланетянина. И если он сумеет создать убедительные портреты как повествователя, так и общества, «Посредники Смерти» произведут эффект разорвавшейся бомбы. И нет ничего невозможного в том, что в следующем году автор будет номинирован на премию. В конце концов, в прошлом его произведение уже побывало мучительно близко к победе в голосовании.

Не один час Диего писал, забыв даже о сигаретах. Чай остыл, музыка Прага уступила место менее мастерски исполняемым мелодиям его собратьев, и Дневное Солнце уже готовилось обрести покой за горизонтом Центра. Обыденные шумы Бродвея, практически неизбежно прерываемые сиренами и гудками, совершенно не проникали в сознание Диего.

Когда включился маленький будильник, его пронзительный звон едва не заставил Диего выпрыгнуть из кожи. Яростно лупя по клавишам, он завершил абзац, вынул лист бумаги из «Вестала» и положил в обнадеживающе внушительную пачку. Затем сорвал с вешалки на двери мятый галстук и принялся его завязывать. Засунув в карман пальто пачку «Сералио», Диего обнаружил два оставшихся экземпляра «Зеркальных миров». Один он бросил на журнальный столик. Второй предназначался Волузии.

Поспешно выбежав из дома, Диего оказался на морозной улице.

Место назначения: ресторан Джосса Дайомида. Награда Диего за тяжелый рабочий день: обильный ужин в обществе дьявольски привлекательной возлюбленной.

Старший официант у Дайомида помнил Диего по предыдущим посещениям, но писателю не могло бы прийти в голову, что литературная слава бежит впереди него. Нет, только Волузия (ее драматическая внешность мгновенно запечатлевается в памяти любого мужчины) завоевала для своего спутника местечко в памяти метрдотеля. Чему подтверждением тут же стали первые слова приветствия:

— Сэр, с вами сегодня ужинает… м-м-м… легковоспламеняющаяся молодая леди?

— Именно она, Ветцель.

— Тогда позвольте проводить вас к столику, которому леди в прошлый раз выразила своего рода одобрение.

Присев за столик и углубившись в изучение меню, Диего поздравил себя с тем, что не опоздал на свидание. Нередко случалось, что писание подбрасывало гайку в машину его лучших намерений вовремя встретиться с Волузией. Однако полчаса ожидания рассеяли гордость от успеха и трансформировали его в мрачное расположение духа — в назначенное время Волузия не появилась.

После трех выпитых порций — в этот вечер Диего отдал предпочтение «Аркануму», недавно вошедшему в моду крепкому коктейлю из бренди, рома, лимонного сока, яичных белков, сельтерской воды и капельки миндальной эссенции — нетерпение сменилось иррациональной досадой, похожей на ту, что охватила его утром, сразу после пробуждения. Чтобы развеять нахлынувшее настроение, Диего закурил очередную «Сералио» и заказал четвертую порцию «Арканума». В ожидании он достал из кармана блокнот, карандаш и принялся записывать вдохновленные выпитым идеи дня рассказа.

Мир, где существует много видов живности, не одни только рыбы, голуби, тараканы, крысы. Некоторые живут с людьми. Называются «контактные».

Изолированные параллельные города. Как поддерживать связь?

Небесные Корабли — основное средство передвижения. Гл. герой — Капитан.

Слесари «открывают» новые вещи, а не просто чинят и паяют.

Эгиды как грязь — откуда?

Возможность наблюдения на расстоянии.

Движение возле поста Ветцеля у входа отвлекло Диего от заметок. Кучка служителей в белых фартуках окружила женщину, которая ростом была выше их всех. Персонал прилагал усилия, чтобы не пустить ее в ресторан, но она не вступала в пререкания — просто развела неумелых официантов и уборщиков широким движением рук и направилась в главный обеденный зал, прямиком к Диего. Все посетители провожали ее потрясенными взглядами, как будто она неодета.

Но Волузия отнюдь не допустила такой оплошности. Она была все еще в рабочей одежде, состояние которой служило свидетельством последних трудностей, с коими она встретилась на своем многотрудном посту.

Волузия Биттерн служила брандмейстером и была заместителем руководителя «Эсмонд кастерлайн иррегуларз», одной из десяти пожарных компаний Гритсэвиджа. Ее наряд выглядел следующим образом: напоминающая формой ведерко малиновая шляпа с золотыми кокардами; вулканизированный плащ до щиколоток, укрепленный огромными пряжками; двубортный ярко-синий шерстяной жакет с бронзовыми пуговицами; высокие сапоги, поддерживаемые эластичными подтяжками, по всей длине которых наколоты различные значки. Респиратор свисал на ленте на грудь.

Смелыми шагами пересекая зал, Волузия сбросила плащ и швырнула его ошарашенному официанту. Униформа, находившаяся под плащом, являла собой прискорбное свидетельство недавнего сражения. Кожа сапог блестела от воды, а сами сапоги при ходьбе заметно скрипели. На шляпе отчетливо виднелась вмятина. Плечо жакета было подпалено. Даже на расстоянии ярда или двух Диего уловил густой запах, напоминающий мускус.

Такое состояние одежды менее храброй женщины могло бы вызвать жалость. Но Волузия не была типичной представительницей своего пола. Ее рост составлял более шести футов, вес на пятьдесят фунтов превышал вес Диего, и при этом ни единая клеточка ее привлекательного широкого торса не была склонна накапливать жир. Внушительная грудь в пропорциях соответствовала цветущим бедрам, а сильные ладони мало в чем уступили бы размерами лезвию топора. На фоне большинства женщин — да и многих мужчин — Волузия смотрелась как мощный борец на собрании карликов. Наконец подруга Диего добралась до его столика и заметила экземпляр «Зеркальных миров», который он положил на ее стул, желая устроить ей сюрприз.

— Новый рассказ! Лучшее, что я увидела за сегодняшний день! Дай я тебя поцелую!

Волузия немедленно перешла от слов к делу, склонилась к Диего, чтобы стиснуть его руки, и запечатлела на его губах и части подбородка влажный поцелуй. В его ноздри проник запах дыма, пропитавшего ее волосы. Затем она выпрямилась и сказала:

— Вот так. Теперь ты меня поцелуй и докажи, что не сердишься за то, что я так опоздала!

И, не дожидаясь, пока Диего исполнит ее просьбу, Волузия повторила свой звонкий поцелуй.

Диего покачнулся, зная, что ужинающие зрители готовы разразиться аплодисментами и сдерживаются лишь из приличия.

Волузия рассмеялась и сняла шляпу. Волнистые темно-рыжие волосы длиной примерно в ярд водопадом рассыпались по плечам. Она небрежно бросила шляпу на стол — пустой стакан для воды полетел на пол и разбился. Затем Волузия тяжело опустилась на стул, прямо на журнал, только что вызвавший у нее столько восклицаний, но о котором она тут же забыла в приливе чувственного удовольствия.

— Ко всем чертям, я голодна! Официант! Меню нам!

Пока официант спешил к ним, Диего изучал возбужденное лицо Волузии: густые брови над темными глазами; нос, скорее плебейский, нежели изысканный, и не оставляющий поводов сомневаться в его доминировании на лице; широкие, полные губы, за которыми скрываются зубы поразительной белизны — зубы, особенно выделяющиеся на ее лице при вечернем свете.

Если смотреть на лицо Волузии как на единое целое, то можно увидеть, что оно отмечено такой красотой, какой Диего в женских лицах никогда прежде не наблюдал. Он в очередной раз подивился тому, что Волузия его полюбила.

— Я возьму гору креветок, салат из зелени и шестнадцать унций отборного филе. Только шестнадцать унций в готовом виде! [5] Ах да, еще две печеные картофелины с колечками лука. А ты, Ди, что будешь пить? «Арканум»? Упс! А мне, пожалуйста, большой бокал процеженного «Тэтвига».

Вслед за Волузией Диего тоже сделал заказ:

— М-м, свиные отбивные с рисом, пожалуйста. Хорошо прожаренные.

Волузия прищелкнула языком.

— Голубиная порция! Хотя, наверное, ты в час тратишь не больше полудюжины калорий за своей дурацкой машинкой. Нет, результаты, конечно, прекрасные. Но, конечно, то, чем ты занимаешься, сложно назвать настоящей работой.

Алкоголь в крови подсказал Диего немедленный ответ: он часто подвергался таким вот шутливым нападкам.

— Ну да, я полагаю, только вечный подросток и может считать стоящей работой твою сумасшедшую возню с лестницами и шлангами.

Громкий смех Волузии разнесся по залу.

— Запомни, Ди: спасать людей и не давать Гритсэвиджу превратиться в Кварталы Гетто — вот единственная настоящая работа! Но я готова признать, что у моей благородной профессии есть и приятная сторона. Между прочим, знаешь, чем я была так занята, что пришла только несколько минут назад? Возгорание у Столлера!

При этом известии лицо Диего посветлело.

— Судя по твоему тону, неплохое. Надеюсь, никто не пострадал? Но скажи мне, кого ты там видела?

Официант принес Волузии пиво, и она одним глотком опустошила половину бокала. На ее губах появились усы из пены.

— Кого же, как не нашего блистательного мэра? Он был там, когда я поднялась на второй этаж, толстый и голый, как рыба, а три самые дорогостоящие девицы Столлера цеплялись за него и вопили как резаные. Ну да, я видела медную башку Копперноба! [6] — Смех Волузии снова зазвучал счастливым мелодичным звоном. — В общем, я спустила их всех по черной лестнице и запихнула в шарабан мэра так, что фотожурналюги не успели сделать ни единого снимка. Среди тех, кто остался с носом, был Мейсон Джинджерпейн, а ты же знаешь, насколько часто он упускает съемку! Да никогда! Мне представляется, что мэр будет здорово признателен мисс Биттерн. Короче, я считаю, что мое повышение, которое так долго откладывалось, теперь произойдет гораздо раньше.

— Прекрасно, — без выражения произнес Диего. — Ты этого заслуживаешь.

— Сколько энтузиазма! А в чем дело? Ах да, твой рассказ! — Она приподняла бедро и извлекла журнал. Обложка была теперь мокрой и грязной. — Дорогой, пожалуйста, прости! Послушай, ты же можешь оторвать обложку, а то, что под ней — превосходно! И иллюстрация Каттернаха! Как здорово! Я тебе обещаю, что прочту сегодня же.

— А я думал, мы пойдем танцевать. В Винтурианском зале играет Праг…

— Ни за что! Ты, возможно, успел заметить: на мне не бальные туфли. Кроме того, в этом публичном доме я видела кое-какие картинки, они навели меня на некоторые мысли для романа, и мы должны их немедленно воплотить.

— Волузия, пожалуйста…

Волузия наклонилась над столом, шепотом подробно описала Диего увиденное и высказала ряд предположений, которые он, при всем его писательском даровании, затруднился бы оценить чисто лингвистическими средствами, настолько мощно они на него подействовали в плане гормональном.

По пути из ресторана Волузия остановилась у панчборда, оплатила попытку и выиграла.

— Шесть быков! Это пойдет в Фонд вдов и сирот! А может, я куплю Коппернобу тыщу презервативов!

2

Охотники за эгидами

Май приближает Сезонное Солнце на много Кварталов к обитателям Гритсэвиджа, и наконец это могучее, небольшое, низко расположенное светило в разгар дня оказывается почти точно над Районом. В самые ласковые часы оно вызывает к жизни легкую одежду и новые виды отдыха.

Подобно Дневному Солнцу по утрам, Сезонное Солнце при своем первом в году явлении можно увидеть очень низко над жилыми Кварталами. Но в отличие от его более постоянного собрата оно восходит не для того, чтобы пройти путь вдоль всей длины Бродвея в один день. Нет, Сезонное Солнце движется под определенным углом к своему небесному собрату, поднимаясь над Тем Берегом, и опускается за Не Той Стороной Трекса за тот же период, что и дневное светило. Следовательно, в конце зимы Сезонное Солнце часто бывает скрыто за рассветным Дневным Солнцем и показывается, когда Дневное Солнце оставляет его позади, лишь в виде туманной, едва движущейся высоко над Бродвеем точки; свое тепло оно отправляет в другие, отдаленные Районы. По мере того, как весна входит в более поздние стадии, дуги, описываемые Сезонным Солнцем, становятся яснее, выше, местоположение диска увидеть легче. Наконец Сезонное Солнце превращается в неотъемлемую часть неба Гритсэвиджа; точка его восхода с каждым днем сдвигается все дальше вдоль по течению Реки.

Официально лето начинается в тот день, когда Сезонное Солнце поднимается в точности над центральными Кварталами Района и оно и Дневное Солнце на несколько минут накладываются в небе друг на друга.

Спуск во вторую половину года повторяет этот процесс в обратном порядке — Сезонное Солнце скользит все дальше и дальше к центру, пока не исчезает в декабре.

Так извечно повторяется небесное крестовое представление.

Май принес множество новшеств в жизнь Диего Петчена — как приятных и радостных, так и горьких и тягостных.

Наверное, самыми тяжелыми из последних стали тревожные перемены в жизни Зохара Куша, лучшего друга Диего.

Диего и Зохар выросли в одном Квартале, вместе учились в Мемориальной начальной школе имени Хейвуда Строппера, в должное время поступили в частную среднюю школу номер 5, где Диего впервые испытал свои дарования, став сотрудником редакции школьной газеты. В то время Зохар вовсю лелеял свой идиосинкразический, аморальный характер. Буйный гуляка, кому любой вызов, любая выходка не казались чрезмерно скандальными, он обладал тонким умом, который отказывался применять для достижения каких-либо приемлемых для общества целей. (Родители Зохара мало принимали участия в его воспитании. Папа Куш был добродушным пьяницей; он оставался помощником слесаря до самого ухода на пенсию и умер до срока. Мама Куш проводила долгие, изнурительные часы на работе в прачечной, вечно среди пара, и каждый день приходила такой же поблекшей и помятой, как те мешки с грязной одеждой, которые приносила с собой.)

С трудом закончив учебу, Зохар отдался жизни, от которой был намерен взять все, что возможно. Он приобретал деньги и женщин, необходимых для существования в его необузданном, зато свободном мире, разнообразными способами, из которых лишь о немногих можно было говорить вслух. (При этом, когда Зохару сопутствовал успех, от его щедрости выигрывали все — от Диего до случайных собеседников в барах.) Друг детства Диего был хорошо знаком с полицией Гритсэвиджа, так как несколько раз проводил сколько-то времени в тюрьме, но исключительно по незначительным обвинениям, и не задерживался там надолго.

Все прекрасно и изумительно — по большей части. Полная впечатлений, даже обладающая неким постыдным очарованием жизнь, которая вполне соответствовала натуре Зохара Куша и от которой, в сущности, никому не было вреда. Диего никогда не тревожился за благополучие своего друга.

А вот теперь Диего почувствовал, что больше не может быть столь же благодушным, думая о возможной судьбе Зохара. Несколько недель он не появлялся в их любимых заведениях, а потом появился, но, как подозревал Диего, Зохар угодил в скверную передрягу, и не исключено, что ему грозит неминуемый нервный срыв. Вход Зохара в такое состояние по времени точно совпадал с началом его любовной связи с Милагрой Ивентир.

Когда в это майское утро в дверь квартиры Диего постучали, он интуитивно пришел к выводу, что назойливый стук исходит от Зохара Куша, и что тот находится не в лучшей форме. Открыв дверь, Диего убедился в справедливости своего провидческого заключения.

На Зохаре была белая рубашка, некогда дорогая и модная, а теперь заляпанная чем-то и протершаяся у открытого воротника. Его хлопчатобумажные брюки могли бы поведать историю о жестоком обращении: на колене дыра, один задний карман наполовину оторван. Шлепанцы на грязных, без носков, ступнях.

Вершиной внешнего достоинства Зохара всегда были волосы — всклокоченная курчавая грива волос, блестевших от природы, как масло, пролитое на Бродвее. Не одна девушка в школе номер 5 охотно позволяла в отношении себя всякие вольности только ради того, чтобы взъерошить эту сексуальную копну. В последнее время Зохар решил дополнить сей венец растительностью на лице — усами и эспаньолкой. Его телосложение напоминало о гибкости и выносливости, которыми он некогда отличался. Но десять с лишним лет напряженной и бесцельной жизни превратили его лицо в жалкий портрет испарившихся надежд юности.

Зохар сжал локти Диего прямо у порога и устремил на друга умоляющий взгляд голубых глаз.

— Ди, мне нужна твоя помощь. Отчаянно нужна. Не ради меня. Ради Милагры.

Не резко, но твердо Диего высвободился из тисков Зохара.

— Это же бред, Зох, козел! Где ты шатался столько времени? Я тебя не видел с того самого вечера в феврале.

Зохар вымученно улыбнулся.

— О, какой был вечер! Я до сих пор ощущаю вкус пены первого «Руде Браво», слышу, как этот самодовольный Драмгул предлагает «наладить отношения» совсем не подходящей женщине, помню, какое у него было лицо, когда он зализывал раны в туалете на станции Метро! Хорошее для нас было время, правда, Ди? А раз нам было так хорошо вместе, ты же придешь на помощь старому другу? А помощь ему так нужна!

— Конечно, конечно, нет вопросов, я тебе помогу. Но, насколько я вижу, тебе особенно нужно провести денек в парилке у Диггори, пройти курс у косметолога, прибарахлиться у Кобека, а потом подзаработать в конторе у Копперноба. Я-то сомневаюсь, что смогу обеспечить тебе больше, чем прокат полотенца у Диггори.

— Черт тебя возьми, не смотри на меня! Я же сказал, я беспокою тебя только потому, что Милагра в хреновой ситуации.

— И что у нее случилось? Неужели ты не удовлетворяешь ее в постели? Помнится, в тот вечер она по полной программе искала утешения у меня…

— Смейся, если хочешь. Только твои шутки не изменят того, что Милагра подсела на героин и не слезает уже много дней.

Диего бессильно опустился на стул.

— Нет… Как это произошло?

Зохар обреченно пожал плечами:

— А как это происходит со всеми? Попробовала, понравилось. А скоро обнаружила, что не может без этого жить.

— Не знаю… Не знаю, что сказать. Я еще никогда не встречал никого, кто пробовал бы героин.

— Теперь встретил. И, кстати, не могу тебя с этим поздравить.

— А ты тоже… подсел?

— Нет, слава Рыбачкам. Но мне кажется, ты не прав, если говоришь, что не знаком ни с кем из героинщиков. Ты ведь дружишь с этим музыкантом, Прагом, так?

— Да. Так ты хочешь сказать?..

— Меня так сориентировал мой знакомый. Я рассчитывал, что ты сведешь меня с ним, и он сможет мне продать дозу, которой хватит, чтобы на несколько дней успокоить Милагру.

Диего склонил голову набок и стукнул себя по лбу, словно эти действия могли помочь ему освоить новую информацию.

— А твой знакомый… Он больше не снабжает тебя?

— Отрава прибывает на Поезде или на Корабле, а поставок не было уже несколько недель.

— А ты не можешь съездить на Метро к источнику, не знаю уж, где он?

Зохар невесело рассмеялся:

— Источник! И в самом деле, где он? В каком Районе? Сколько миллионов Кварталов отсюда? Я знаю об источнике не больше того, что ты знаешь о том, откуда поступает твоя писчая бумага! Кто производит нашу одежду, в каком Квартале водятся коровы, куры и овцы, какой Район поставляет овощи или вино, обувь, губную помаду? К нам все товары привозят Поезда или Корабли, и мы с радостью их принимаем, охотно компенсируем этой возможностью — приобретать то, чего нам недостает — нашу неспособность производить все у себя. Вот только подобная система оставляет нас заложниками наших неведомых поставщиков. А сейчас по их прихоти моя девушка умирает.

Диего поднялся на ноги.

— Ладно, ладно, избавь меня от лекций по макроэкономике. Я — профессиональный Космогонический Выдумщик! Я знаю, насколько наш мир безумен, насколько непостижимы его основы. Я порождаю десяток чужих миров перед завтраком! Так что давай нанесем визит Рамболду Прагу.

Розыски музыканта во всех местах, где тот имел обыкновение зависать, затянулись за полдень. В студии, где зачастую рождались импровизации Прага, их захватил в силки серьезный молодой технарь, которому захотелось посветить их в детали некоторых усовершенствований оборудования, призванных преодолеть эфирные ограничения неясного происхождения и расширить сферу вещания станции до более сотни Кварталов. Диего и Зохар не без труда высвободились из пут этого зануды и принялись за исследования других точек: плавательный бассейн Роклиффа, где Праг часто демонстрировал свое спортивное мастерство; бар «Коркорвадо», где собиралась экзотическая публика; квартира трубача в Гритсэвидж-875, над «Деликатесами» Мокко Бозефуса. И нигде ни следа.

Во время последней остановки они зашли к Бозефусу, где заказали солонину с кислой капустой — весьма необходимый им обед, за который заплатил Диего. Не будучи в силах связаться с неуловимым Прагом, друзья могли только догадываться, что он, страдая от того же кризиса, что и Милагра, либо залег на дно где-то в Гритсэвидже, либо воспользовался своим преимуществом в знаниях и отправился в другой Район, сколь угодно отдаленный, где запасы героина побогаче.

И Сезонное Солнце, и Дневное Солнце совершали свой путь по нижнему квадранту своего невидимого круга, когда друзья наконец признали поражение.

Нервы Зохара были напряжены до крайности, чего Диего никогда раньше не замечал за своим обычно беззаботным другом.

— Что нам делать, ну что нам делать? Говорю тебе, она скоро умрет. У нее не хватит сил, чтобы забросить это зелье. У нее уже руки плохо действуют…

— Успокойся, да успокойся же!

Диего подхлестнул свою сообразительность и был вознагражден появлением последней отчаянной надежды. Он содрогнулся при мысли о том, что собирался предложить, ему было почти нехорошо от стыда, но в споре двух противоположных полюсов понятия о долге решающую роль сыграло жалобное выражение лица Зохара.

— Идем со мной. Нанесем светский визит моему отцу. Не спрашивай зачем, просто иди со мной.

Далеко от жилища Гэддиса Петчена Зохар и Диего вошли в ближайшую станцию Метро (входы на станции чернели через каждые пять Кварталов), на платформу в сторону Центра — длинную, вымощенную кафелем эмблему пыльной скуки. Сначала Зохар и Диего стояли молча в ожидании одного из часто проходивших экспрессов, затем Зохар заговорил:

— Помнишь, как я пытался выяснить длину города?

— Да, помню.

— Я пришел сюда в три часа ночи с банкой краски и кистью. Тайком от машиниста я пометил последний вагон своим именем, буквами в фут высотой. А потом устроился на скамейке и принялся ждать. Раз за разом прибывали новые цепочки вагонов. Я проверял, есть ли на последнем вагоне моя надпись. Я питался шоколадом и содовой из торговых автоматов. Через несколько дней ты принес мне сандвичи. Я дремал в промежутках между поездами, но всякий раз просыпался, когда они подъезжали. Я уверен, что не пропустил ни одного экспресса. Ты помнишь, как долго я продержался?

— Две недели.

— Правильно. И я так и не увидел свою пометку.

— Рабочий смыл твою надпись. Или вагон вывели из эксплуатации. Или в каком-нибудь депо его перевели на противоположную линию, так что надпись оказалась с другой стороны.

Зохар утомленно улыбнулся.

— Двенадцать лет назад ты уже предлагал мне эти объяснения, и тогда я их не принял. Нет, эти вагоны все еще ехали через наш неизмеримый Город через целых две недели. В этом я убежден. И тогда я по-настоящему испугался. Огромность нашего существования ошеломила меня. С тех пор я уже не был прежним. Я умел хорошо держаться, но в то время что-то вторглось в меня.

В этот момент подъехал экспресс, Диего и Зохар вошли в вагон, сделавшись частичками разнородной смеси таких же, как они, пассажиров — рабочих, бизнесменов, домохозяек, детей. Все они были похожи на вишни в пироге.

Зохар заговорил снова:

— Знаешь, бывает, я просыпаюсь с чувством, что мое имя все еще движется по этим рельсам, и я не увижу его до самой смерти.

Дерево перед домом, в котором прошло детство Диего, пышно зеленело, но на нем не было ни намека на весеннее цветение. Диего, воздерживавшийся от визитов к отцу уже целый месяц, испытывал и вину, и облегчение. Он не застал цветы, если таковые были.

Остановившись возле двери Петчена, Диего сказал:

— Постарайся занять старика разговором, пока я буду доставать то, что нам нужно. Мы сможем уйти достаточно скоро.

Зохар как будто утратил самообладание в преддверии встречи с Петченом-старшим.

— Я так ясно вижу твоего отца в расцвете сил. Он такой стройный, энергичный. Да, злоязычный. Но он представлял резкий контраст с моим отцом — рыхлым, пропитанным алкоголем. Он действительно настолько сдал сейчас?

— Когда я видел его в последний раз, он выглядел несколько лучше. Возможно, болезнь вступила в стадию ремиссии.

Разумеется, в глубине души Диего в это не верил. Он знал, что намек на силу, проявившуюся в его отце, — не более чем плато на пути вниз, в долину смерти. Но он готов был продать Зохару это заблуждение; продает же он другие свои фантазии.

Дверь заскрипела, открывая мрачный интерьер.

— Кто там? — твердым голосом выкрикнул Гэддис Петчен. — Если это вы, миссис Лоблолли, я выпил до хрена куриного бульона!

— Папа, это я. С другом.

Гэддис Петчен сделал усилие, чтобы слегка приподняться с привычного кресла, расположенного у окна, служившего приглашением для смерти, и оглянулся.

— А, так это твой скандально знаменитый приятель Куш? Что угодно готов поставить! Зохар, где ты торчал? Был с женщинами разного рода, надо полагать.

Зохар наткнулся на стул с железной спинкой, подтащил его поближе к Гэддису и грохнулся на сиденье.

— О, мистер Петчен, все мы не те, чем были раньше. Сегодня я связан только с одной женщиной. Замечательная девочка, но она… гм… несколько нарушает мою безмятежную жизнь.

— Зохар, расскажи-ка мне о ней все.

Диего испытал удивление (с примесью досады) — так легко началась беседа Зохара с Гэддисом, столь приветливый и непринужденный тон избрал его отец. Но Диего хватило мужества воздержаться от упреков, тем более, если учесть, что он намеревался сделать.

Рядом со стопкой непрочитанных журналов, которую Диего пополнял в течение последних месяцев, громоздилось столь же внушительное собрание: с десяток коробочек из искусственной кожи с запасами неиспользованных болеутоляющих средств. Доктор Тизел оказался щедр на лекарства; а может быть, Гэддис намеренно создавал склад орудий самоубийства.

Диего взял две коробочки, проверил содержимое и опустил их во вместительные карманы брюк.

Вернувшись к Зохару, он включился в разговор. Ему нравилась необычная веселость отца, а еще — то, что Зохар, очевидно, отвлекся от собственных бед. Диего прошел в кухню, отыскал бутылку вина, которое можно было назвать приятным, не кривя душой, и вынес в комнату стаканы.

Полчаса спустя Диего заметил, что им пора уходить. Зохар пришел в себя, к нему вернулось чувство долга, и он присоединился к другу.

— На будущее, Куш: не будь таким непоседой!

— Не буду, сэр. А вы сейчас берегите себя.

— Не бойся, Куш. Борьба еще не кончена, я продержусь долго.

Уже на улице Диего показал Зохару похищенное.

— Нет слов, Ди! Для моей Милагры это спасение почти на две недели. Эта штука намного чище, чем то, что было у нее до сих пор, и я послежу за тем, чтобы она принимала разумные дозы. Друг мой, да ты в самом деле спасаешь жизнь!

Повинуясь импульсу, Зохар порывисто обнял Диего, потом отстранил его на расстояние вытянутой руки, посмотрел восхищенно — и снова заключил в объятия.

Пристыженный Диего только и мог сказать:

— Похоже, я неотразим и для тебя, и для Милагры.

— Давай услышим это от нее самой. За мной!

Они миновали в Метро пятнадцать Кварталов центральной части города и почти достигли невидимой, но реальной границы между Гритсэвиджем и его соседом со стороны Центра, Перголой. Вновь поднявшись на свежий воздух Бродвея, пройдя мимо парикмахерской, цветочного магазина и табачной лавки, на Поперечной улице, возле таблички «Гритсэвидж-835», свернули к Треку.

Каждое здание в Линейном городе выходило фасадом на Бродвей, они тянулись по всей его длине по окраинам Трекса и Ривера. Вторых линий домов на Поперечных улицах не было, не было и пешеходных аллей или проходов, разделявших соседние здания, были только узкие вентиляционные шахты. Но на каждой из Поперечных улиц, определявших Кварталы, внешние стены угловых домов, естественно, были видны. Эти стены, оклеенные афишами и рекламными листками, служили основным коммуникационным форумом Города. Каждая Поперечная улица казалась потоком слов и картинок, палимпсестом [7] манящих образов и призывов.

В Гритсэвидж-835 соединенные дома имеют среднюю высоту, в основном четыре этажа. Стены первых этажей и частично вторых изобиловали старыми избирательными листовками, рекламами патентованных лекарств, театральных представлений, мебели, журнальными и книжными объявлениями. Хотя заходящее Дневное Солнце и не заглядывало сюда в ту минуту, клонящееся к закату Сезонное Солнце находилось прямо над головой Диего и Зохара и дарило каждому из них единственную, отдельную тень — в отличие от двойной тени, которая сопровождала их в другое время дня.

На этой Поперечной улице, как и на многих в Трексайде, копошились с полдюжины мусорщиков. Они толкали перед собой тележки с большими колесами, наполненные отбросами и отходами жизнедеятельности Города. Мусорщики носили длинные фартуки из серовато-коричневой материи и высокие, до колена, резиновые боты. (При виде их обуви Диего вспомнил Волузию в униформе.) В их тележках можно было увидеть все мыслимые разновидности отходов, от кухонных объедков до разбитых лампочек, скомканных газет, мертвых голубей, осколков посуды и крыс с переломанными хребтами. Все уборщики, как один, тянулись в сторону Трекса.

Оказавшись в арьергарде этой молчаливой процессии, оставляющей после себя характерный запах, Диего почувствовал, что не может разговаривать. Он как будто оказался участником похоронной церемонии, причем кем был покойник, ему неизвестно. Тем не менее на Зохара такое соседство, по всей видимости, не произвело впечатления.

— Мы скоро придем, Ди. Тут уже недалеко.

Поперечная улица, как и все в Трексайде, закончилась у пропитанной маслом полосы гравия, золы и раздробленных камней. В нескольких футах отсюда проходил сам Трекc. Тыльные стены многих служебных зданий представляли собой доки, и их широкие ворота предназначались для обеспечения беспрепятственного получения груза из товарных вагонов.

На этом участке Трекса были созданы условия для того, чтобы тележки могли двигаться свободно: пологий деревянный скат поднимался на уровень путей, впрочем, не затрагивая их. Этот скат, состоявший из трех частей, продолжался над путями и за ними. Поглядев в сторону центра, чтобы убедиться, не приближается ли Поезд, мусорщики начали толкать свои тележки поперек путей, и колеса громыхали на выступах.

Таким образом, друзья оказались, строго говоря, на Не Той Стороне Трекса. Но царство Голубков, непостижимое обиталище Могильщиков, лежало далеко за бесплодной пустошью, отделенное от Города не только физическим расстоянием.

Зохар поспешно обогнал медлительных мусорщиков и ступил на обширную территорию свалки, отмеченную тлеющими кучами мусора сколько хватал глаз. Диего торопливо шагал за ним; сгущались грозные сумерки.

Они пробирались через мутный лабиринт, пока за очередным поворотом не показалась хижина, выстроенная из невероятно разнообразных материалов и напоминавшая сон пьяницы.

В робости Зохара чувствовалась покорность.

— Не самая лучшая дыра из тех, где мне доводилось жить, зато арендная плата нормальная. Ты же понимаешь, привычки Милагры съедают добрую часть наших доходов. Большую часть, короче говоря.

Цельнометаллическая дверь держалась на кожаных петлях. Распахнув ее, Зохар скользнул внутрь. Диего проследовал за ним, наклонив голову.

Их встретил янтарный свет керосиновой лампы. Диего одним взглядом окинул обстановку: две низкие табуретки, ящик, заменяющий столик (с набором атрибутов наркомана), полка с разрозненными книгами и журналами (а есть ли среди них экземпляр «Зеркальных миров»?), раковина и кувшин, пахнущий чем-то кислым тюфяк, расстеленный на других ящиках. И на этом тюфяке — Милагра Ивентир.

Эта болезненно исхудавшая женщина походила на хорошенькую кокетливую девушку, которую Диего видел в феврале, не более чем кочерга на гитару. Впалая грудь, распухшие суставы, ввалившиеся щеки, следы уколов на руках. Только длинные, почти черные волосы Милагры, напоминали о ее былой красоте.

Когда зажглась лампа, Милагра зашевелилась и застонала. Глаза ее открылись, но оставались безучастными к увиденному.

— Ой, Мопси, мне больно, мне больно! А эти разу! Они везде! По-моему, одна забралась ко мне в желудок! Пожалуйста, Мопси, мне нужно лекарство! Хоть психического супу!

— Это она в отходняке бредит? — поинтересовался Диего.

Зохар опустился на утоптанный земляной пол возле убогого ложа подруги и принялся разворачивать лекарство.

— Она не бредит. Милагра родилась и выросла в Милквилле, это Район в десяти тысячах Кварталов отсюда. Там употребляют много слов, которые у нас не в ходу. «Разу» — это крыса. «Психический суп» — выпивка.

Зохар перетянул бицепс на левой руке Милагры, нашел вздувшуюся вену и вколол половину содержимого шприца. Милагра испустила глубокий вздох и почти тут же обмякла, провалившись в забытье.

Мимо прогромыхал Поезд, заставив задрожать хлопья ржавчины на потолке. Шумно, с облегчением вздохнув, Зохар выпрямился и торжествующе улыбнулся.

— Ди, я бы предложил тебе чего-нибудь освежающего, но, как ты сам видишь, в наших закромах нет ни икры, ни шампанского.

— Зох, тебе нельзя дальше так жить! Это же кошмарные условия!

— Ну конечно, Ди, я-то не хочу существовать в такой гнусной обстановке. Но разве у меня есть выбор? Дурь требует облегчающих средств, так что денег не остается больше ни на что.

В течение полуминуты Диего разрывали противоположные порывы, самосохранение боролось в нем с чувством милосердия. Наконец он выговорил:

— Гимлетт хочет еще эгид.

— Ох, Диего, да, и еще раз да! Это решает все!

В задней кладовой в магазине Гимлетта пахло луком и капустой, бананами и петрушкой. И еще там было холодно, как в квартирах Глиптиса. В этот час, далеко за полночь, за тяжелую дверь не проникали сплетничающие голоса рвущихся к продуктам хозяек. Окна магазина были закрыты ставнями, и в помещении было темно. Гимлетт хлопотал вокруг дорогих гостей, как будто они были двумя экзотическими фруктами, на которые он старался установить цену. Помахав перед ними своим медальоном, он в последний раз изложил им, в чем состоят его потребности.

— Если вы полностью возвратите камни такого же размера и качества, мои надежды будут исполнены в максимальной степени. Могу вам предложить десять быков или семь рыбачек за штуку. Камни похуже, соответственно, будут стоить дешевле.

Зохар задумчиво переложил массивный фонарик из одной руки в другую.

— А ваша наценка для покупателей составит…

Гимлетт улыбнулся улыбкой скупца.

— Вот это уже не ваша забота, Куш. Я вам предлагаю честную цену.

— А если мы выведем вас из игры и попытаемся самостоятельно сбыть эгиды?

Теперь самодовольная улыбка Гимлетта уже начинала действовать на нервы.

— Может быть, у вас имеются связи с нашей любезной, но злопамятной полицией, подобные тем, которые я так усердно налаживал все эти годы? Помните, что полагается за сбор камней для эгид? От пяти до десяти лет. Если я узнаю, что вы пытаетесь действовать за моей спиной, то выдать вас властям — мой элементарный гражданский долг.

Диего хотел было тут же убедить Гимлетта в том, что они не имеют подобных намерений, но Зохар опередил его:

— Честно говоря, мы презираем мелочную коммерцию. Мы оба — искренние художники и авантюристы, и прибегаем время от времени к этому заманчивому ритуалу из эстетических побуждений. Деньги, которые вы нам заплатите, пойдут на обновление верхнего этажа Музея изобразительных искусств Вансайкла. Я только хотел узнать… м-м… в какой мере розничная цена эгид повлияет на здоровье экономики Гритсэвиджа.

— Пока что мы понимаем друг друга. Так вы получили все, что вам было нужно?

— Благодаря вашей щедрости, сэр, в нашей экипировке пробелов нет. — Зохар пнул валявшийся у его ног рюкзак. — Веревки, кирки, ломы, лопаты, ядовитые приманки — все это у нас имеется.

— Отлично. Тогда позвольте мне увидеть ваши спины — до того времени, когда вы вернете товары. Тележка ждет вас за дверью.

Выставив таким образом двоих друзей, Гимлетт проводил их к выходу. На Бродвее Диего и Зохар уложили свою поклажу в тележку и надежно укрыли, а потом вместе взялись за ручки и направились в сторону Окраины. Диего улавливал запахи Ривера — запахи жареного мяса и дешевых сигар. Уборщик вылил ведро мыльной воды в сточную канаву Бродвея. Уличный торговец, который, как это ни невероятно, надеялся продать в этот час кому-то чулки, разложенные на лотке, висящем у него на шее, казалось, спал стоя. Рыжеволосая проститутка утомленно прислонилась к стене дешевой гостиницы.

В небе мерцающие по-ночному Голубки и Рыбачки вычерчивали траектории смертности перекрестными штрихами. Диего и Зохар катили перед собой тележку, маскируясь под мусорщиков, за которыми они следовали двумя днями ранее.

— Он сказал — восемьсот шестьдесят пять, так? — спросил Зохар.

— Да. Похоже, власти прикрыли нашу старую дыру в восемьсот сороковом.

— Значит, другой сегмент Зверя Города. Хорошие свежие внешние камни и никакой кипящей крови. Но и незнакомые хитросплетения инфраструктуры.

Диего ничего не ответил; он старался умерить сердцебиение, не допустить, чтобы пульс вышел из-под контроля.

У входа в Риверсайдское Метро в Гритсэвидж-865, охотники за добычей оставили тележку и взяли свои рюкзаки, бросив влево и вправо быстрые взгляды. В этот час в Метро должно быть совсем малолюдно, и экспрессы ходят не так часто. Опасаться можно только случайного полицейского, патрулирующего платформу в Жилой части.

Спустившись под землю, друзья смогли облегченно перевести дух: платформа была пуста, если не считать кучки пассажиров. И только один из них, бородатый мужчина, обратил внимание на их громоздкую поклажу. Когда Диего и Зохар поравнялись с ним, он проговорил:

— Удашной ношной добыши, мальшики.

Диего ответил ему улыбкой и приветливым кивком. Когда они отошли на достаточное расстояние, он спросил:

— Ты когда-нибудь слышал такой выговор или такую речь?

— Никогда. Знаешь, я думаю, Милагра в Милктауне получила хорошую закалку. Она успешно поправляется и, кстати, передает тебе, Ди, всю свою любовь.

— Отлично, я рад за вас обоих. Но ты должен запомнить, что сегодня точно моя последняя вылазка. Эта работа чересчур страшна для меня. Не говоря о юридических последствиях и о том, чтобы вязаться с Гимлеттом, у которого вместо головы арбуз. Сейчас мои рассказы расходятся лучше, и я не так остро нуждаюсь в деньгах, как несколько лет назад.

Лицо Зохара оживила хитрая усмешка.

— Понятное дело. Мне нужно только, чтобы мы с Милагрой встали на ноги. Когда у меня будет респектабельный адрес и я исправлю свое поведение, мои занятия, уверяю тебя, будут достойными и законными. Возможно, в следующий раз ты встретишь меня за прилавком «Лучших вин Ламмергейера», где я со знанием дела буду рассказывать покупателям о последнем урожае винограда в Стинчкоме или в Уинкелриде.

Они дошли до конца платформы, сбросили рюкзаки, и Зохар спустился в тоннель. Диего передал ему рюкзаки и спустился вслед за другом.

— Должен я прошептать «третий рельс» в твое не очень-то девственное ухо?

— Вот что еще я категорически ненавижу в этой работе!

При неверном свете фонариков пара стремительно двигалась по тоннелю, чутко прислушиваясь к шуму приближающегося экспресса. Но удача не изменила им, и они достигли цели, избежав встречи с электрическим Джаггернаутом [8].

На ржавой двери в тоннеле виднелся начерченный мелом косой крест. Огромный висячий замок и цепь, казалось, надежно охраняли вход, но механизм был испорчен, и засов открылся без труда.

За дверью обнаружился ход среди запотевших труб и свернутых кабелей, высотой в рост человека, где можно было идти только по-одному. В спертом воздухе пахло озоном и паром.

Диего положил руку на пучок каких-то проводов.

— Знаешь, мне пришла в голову идея рассказа. Предположим, по таким сетям можно передавать голоса, но не электричество.

— Что-то вроде проволочного радио?

— Не совсем так. Я имею в виду режим «от одного к одному». Я с инструментом у себя дома говорю с тобой, а у тебя в руках тоже инструмент. Тогда люди, живущие в отдаленных частях Города, смогут общаться. Разве это не станет революцией в нашей жизни?

— Да, наверное. Но что я, в сущности, могу сказать своему собеседнику? «Какая погода в твоем Квартале?» «Сколько у вас стоит новая пара обуви?»

Диего разочарованно убрал руку с проводов.

— Да, пожалуй, это все-таки дурацкая идея. Но при моих играх приходится много витать в облаках…

Они прошли полмили по служебному ходу. Фонарики высветили люк. При помощи ломов друзья подняли крышку, закрепили якорем канат и спустились.

Коллекторы в Гритсэвидже казались более старыми, чем в какой-либо другой части Города, хотя они, безусловно, сооружались одновременно с подавляющим большинством зданий, протянувшихся вдоль Бродвея. (Только пожар мог положить конец существованию дома. Строительство новых домов осуществлялось по мере спорадических поставок необходимых материалов, и место сгоревшего нередко оставалось пустым годами, как щербинка в бесконечной улыбке Города.) Массивные глыбы добытого в карьерах камня, покрытые липкой патокой, нависали над головой и лежали под ногами, и только узкие выступы по обе стороны вогнутой поверхности предоставляли защиту от потоков воды, жидкой грязи, отходов и экскрементов, направлявшихся неизвестно куда на переработку.

Мимо проплыла внушительных размеров крыса, жадно нюхая зловонный воздух. Зохар сказал:

— Надо нам выбираться отсюда, пока мы не разворошили змеиное гнездо.

На некотором расстоянии от свисающих веревок, в направлении, противоположному тому, в котором друзья намеревались двигаться, проходил кровавый банкет подземных крыс. Оставалось надеяться, что им удастся удержать отвратительных тварей подальше от того места, где будет проходить их работа.

— От души едят, разу! Сейчас узнаете, почем тут бесплатный обед!

После короткого отрезка нелегкого пути Диего и Зохар обнаружили следующий многообещающий ориентир: сегмент стены, подточенной потоками воды, рухнул, и три или четыре внушительных блока лежали в грязной воде. При помощи ломов и лопат они расширили дыру и получили доступ к тому, что находилось дальше.

В затхлом, гниющем пространстве за стеной коллектора не было никаких признаков деятельности человека. Ощущение удаленности и замкнутости служило единственным намеком на безбрежность пространства, заключенного здесь — жалкие фонарики не могли высветить границ стен или крыши, пусть и самых дальних, равно как, конечно же, неба или звезд.

«Где же Река? — думал Диего, уже не в первый раз за свою карьеру охотника за камнями для эгид. — Можем мы находиться под ее руслом?» Вряд ли — ведь они с Зохаром спустились не более чем на десять футов от уровня путей Метро, тогда как Река гораздо глубже. Внезапно Диего представился образ лежащего на его письменном столе карандаша. Может быть, весь их Город — Река, Трекс и все прочее — суть некое единство, лежащее на непостижимо более обширной плоскости? Даже разум профессионального творца «Космогонического вымысла» испугался этой идеи.

Основание этого нового царства начинается слишком глубоко под ногами, чтобы именно в нем могла пролегать инфраструктура водостоков. Под выступами, по которым двигались путники, протянулось ложе из мертвых, тусклых камней, лишенных потусторонних качеств — качеств, стоивших по десять быков или семь рыбачек за штуку.

— Как ты думаешь, где начнутся живые?

— Узнать можно только одним способом.

Они спрыгнули вниз (почва отреагировала на тяжесть их тел с неожиданной упругостью) и отправились дальше.

После бесчисленных шагов фонарик Диего высветил свежие камни: радужные, перекрывающие друг друга кубики, которые не укладывала рука человека.

— Отлично. Займемся делом.

Зохар наклонился, поддел ломом один из крайних камней и нажал так, словно выдергивал лепесток из венчика цветка. Камень подался легко, но на его месте набухла капля ализариновой [9] крови, которая при соприкосновении с воздухом тут же закипела и стала пузыриться, не теряя при этом ни частицы составлявшего ее вещества. За первой каплей последовали вторая, третья, четвертая — и Зохар отошел на несколько шагов от поганой жидкости, чтобы совершить дальнейшее святотатство.

Тем временем Диего, держа фонарик в левой руке, добывал свои камни и бросал их к себе в рюкзак. При этом он тщательно избегал прикосновения к едким, сладко пахнущим кровавым лужам, которые накапливались на полу по мере того, как он продолжал свои воровские действия.

Диего и Зохар трудились решительно. Волей-неволей они расходились все дальше в поисках нового поля деятельности. Диего все время старался держать в памяти, где находится выход. Мысль о блужданиях по этим смутным, лишенным ориентиров пространствам до тех пор, пока не придет смерть от жажды, не тешила даже ту каплю романтической меланхолии, что в нем оставалась.

А если он умрет здесь, найдут Могильщики его душу? Одной этой мысли было достаточно, чтобы испугаться до потери рассудка.

Наконец рюкзаки оказались наполнены, и друзья воссоединились. Озеро шипящей крови теперь простиралось на Квартал или около того — бурлящее малиновое болото у основания мира, символ совершенного ими ограбления. Неудивительно, что власти с неизменным неодобрением смотрят на эту хищническую практику.

Зохара, как и Диего, несмотря на его лихорадочную активность, наверняка одолевали такие же мрачные мысли, потому что он спросил:

— Ди, тебе приходилось слышать об охотнике за камнями для эгид, который усерднее других вгрызся в эту живую почву? Не знаю уж, по какой причине, а то и вовсе без причины, но он глубоко вгрызся мотыгой в этот кровавый дерн. Говорят, конвульсии Зверя Города за несколько секунд превратили в булыжник миллион Кварталов.

Диего вздрогнул, но счел своим долгом поставить под сомнение страшную легенду.

— Где же и когда произошла эта катастрофа? И почему в анналах Гритсэвиджа не зафиксированы хотя бы легкие потрясения после этого катаклизма?

— Где и когда — этого я не скажу. А почему — ответить нетрудно.

Зохар помолчал, и Диего выдавил из себя:

— Вот как?

— Вот так. Пойми, это случилось так далеко и так недавно, что волна все еще движется к нам вдоль неизмеримой линии Города. Я ожидаю, что она накроет нас в любой день.

Перед лицом этого предположения обычный рационализм отказал Диего.

— Откуда ты узнал о катастрофе еще до того, как подобралась волна? Как может информация распространяться быстрее, чем само событие?

— Как, разве я забыл тебе сказать? Придуманная тобой система проволочных коммуникаций — она уже существует. Но только для избранных.

Диего вгляделся в лицо Зохара. Но даже при том, что он знал Зохара всю жизнь, Диего не смог определить, шутит тот или нет.

3

Вечеринка и самоубийство

К августу в судьбе Зохара Куша и Милагры Ивентир можно было отметить ряд определенных изменений к лучшему. Воспользовавшись деньгами, которые Зохар получил от Гимлетта за свою долю камней для эгид (что составило приблизительно трехмесячный доход среднего гражданина), они перебрались в более пристойное жилье, в небольшую квартиру над прачечной Берма в Гритсэвидж-841, состоящую из трех последовательно расположенных комнат, где вечно пахло мылом и крахмалом. Любовники, словно вдохновленные соседством с прачечной, стали одеваться значительно щеголеватее. Что касается Зохара, то его трансформация свелась к регулярному принятию ванн и обзаведению новым гардеробом, что ему и рекомендовал Диего. А вот состояние Милагры требовало помощи в установлении режима питания и медицинского вмешательства. Зохар добросовестно и заботливо прибегал к этим средствам. И в последующие дни Милагра, хотя и выглядела несколько изможденной, уже не производила впечатления человека, стоящего на пороге смерти. К ней даже в известной мере вернулась былая привлекательность.

А когда недостаток в героине остался в прошлом, когда Поезда снова доставили запрещенное вещество, когда рабочие втайне распространили его среди местных торговцев в процессе обмена менее опасных грузов, Милагра перешла к относительно умеренным дозам; инъекции позволяли ей поддерживать свое существование вне крайностей очевидной зависимости или саморазрушения.

— Конечно, ей хотелось бы больше, — признался Зохар в доверительном разговоре с Диего, — но я ей не позволю. Я твердо держу в руках ключи от старых закромов, а поскольку работаю я один, то она и не имеет права голоса.

Диего воздержался от предположений относительно того, где Милагра могла добывать деньги втайне от Зохара.

Зохар вопреки его прежним фантазиям, работал не в «Лучших винах Ламмергейера», а в Аркаде — кегельбане Тигардена. В своем полосатом фартуке, в карманах которого было полно тяжелых мелких монет, он разменивал бумажные деньги, принимал жетоны в обмен на безвкусные призы, подметал пол, следил за исправностью автоматов, торгующих сладостями и попкорном, и обеспечивал функционирование панчборда.

— Можешь считать меня импресарио незрелости, Ди, штатным распорядителем дешевых удовольствий.

Зохар и Милагра сделались столь респектабельными по сравнению с тем, что являли собой в прошлом, что Волузия Биттерн даже не стала возражать, когда Диего предложил, чтобы обе пары вместе отметили повышение Волузии по службе. Она, недавно назначенная главой «Эсмонд кастерлайн иррегуларз», пребывала в столь приподнятом настроении, ее настолько переполняло возбуждение, вызванное новым назначением, что Диего мог бы пригласить полк тунеядцев из ночлежки и не услышать ни слова упрека.

В пятницу вечером они встретились в «Лобстер-хаусе» Фамагусты, довольно дорогом заведении, где Диего никогда раньше не бывал. Диего и Волузия появились первыми; писатель вел себя отменно галантно по отношению к брандмейстеру. Ему казалось, что его дама еще никогда не выглядела такой сексуальной. Густые волосы, все еще влажные после душа, последовавшего за актом любви, были убраны в пучок и подвязаны шелковой лентой. Шифоновое платье с цветочным узором облегало мускулистое тело, словно штукатурка кирпичную стену, а внушительная грудь смотрелась как украшение, изобретенное модным архитектором. На голых ногах были легкие туфли, каблуки которых увеличивали на два дюйма превосходство Волузии в росте. Губная помада словно призывала, чтобы ее слизали. За появлением Волузии в ресторане следили глаза всех присутствовавших.

— Макс! Где этот рак-бездельник? Он что, не знает, как управляться с собственным кабачком? У него сегодня важные гости, и они желают лучший стол в заведении!

На призыв из кухни явился Максвелл Фамагуста. Лысеющий коротышка с вытатуированными на обоих предплечьях изображениями якорей излучал жизнерадостность под стать Волузии и был, казалось, рад получить столь дерзкий прилюдный вызов.

— О, наша ужасная поливалка! Я тебя и не узнал, с чистым-то лицом! Где же твоя обычная сажа? А что это за щенок с молочными щеками? Как насчет нашего с тобой жаркого свидания?

— Ты думаешь, я способна справиться с двумя мужчинами сразу? Боюсь, Макс, ты в мою картину никак не вписываешься. Сейчас я предпочитаю только художественные натуры, в постели они куда изобретательнее. Диего в этом не хуже, чем в своих писаниях. А это значит, что он дело знает блестяще!

Сгорая от стыда, Диего принял чистосердечное рукопожатие Фамагусты и стерпел похлопывание по спине, после которого у него едва не оказались сломаны ребра.

— Желаю удачи, парень! Эта всегда должна быть довольна!

Ресторан Фамагусты помещался на риверсайдской стороне Поперечной улицы в Гритсэвидж-905. В этом здании, тыльной стороной обращенном к воде, размещались кухня и обеденный зал. Но продолжением ресторанного зала служил и прилегающий Стапель — длинный бетонный мол, ранее служивший для вспомогательных работ, но затем с помощью таких новшеств, как деревянный настил и бархатные ограждения, протянутые от одной стойки к другой, приспособленный для изысканного обслуживания. В чудесный летний вечер спрос на места за столиками под тентами на открытом воздухе был колоссальным. Макс Фамагуста провел Диего и Волузию мимо ожидающих обслуживания посетителей и устроил их за почетным столиком в конце Стапеля.

— Макс, мы ждем еще двоих.

— Я оперативно их к вам доставлю.

Получив меню, Диего помедлил, отдавшись созерцанию роскошного пейзажа. Река, на несколько порядков превосходящая шириной Бродвей, безгранично простиралась вправо и влево. Суда разных размеров, сверкающие зелеными и красными, синими, белыми и янтарными огнями, курсировали по безмятежным водам, возвещая о своем приближении гудками и свистками. Но все они оставались в границах канала, проходившего посредине Реки; за пределами этих невидимых границ курился туман, обозначающий близость Того Берега.

— Солнышко мое, как по-твоему, сколько омаров я смогу съесть?

— Весь вопрос в том, сколько мы сможем себе позволить.

— Жмот! Ты так-таки и не поможешь своей голодной подружке? Послушай, это же всего только ужин. А если бы я увлекалась шубами и бриллиантами? Да как бы то ни было, сегодня плачу я. Мне как раз пришел первый чек на жалованье капитана. Я даже позабочусь о твоих страждущих друзьях.

— Ладно — если ты настаиваешь. Но вообще-то Зохар уже отнюдь не страждущий.

— Только не в душе. Так, мы вовремя определили его статус — вот и он!

По Стапелю легкой походкой шагали Зохар Куш и Милагра Ивентир. На Зохаре был легкий летний костюм, его артистическая шевелюра развевалась на ветру. А Милагра в этот вечер надела черную хлопчатобумажную рубашку с длинными рукавами, чернильного цвета джинсы и массивные ботинки железнодорожника. Такой наряд, да еще в сочетании с угольно-черными волосами, делал ее в каком-то смысле похожей на невесту гробовщика. Глаза ее закрывали темные очки.

Диего встал, Волузия — вслед за ним. Наступил черед поцелуев и объятий. Когда все четверо уселись, Зохар заслужил молчаливую благодарность Диего словами:

— Волузия, вы, без сомнения, самый очаровательный капитан пожарной команды во всей истории Гритсэвиджа. Мои поздравления!

Милагра теребила в руках оторванный уголок меню и, не поднимая головы, сказала:

— Да, неплохой ход, детка.

— Всем этим я обязана нашему блистательному мэру! Как-то раз я застукала его за чувственными удовольствиями, и все остальное приложилось! Но я не стану принимать добрых пожеланий, пока в руках у нас не будут бокалы. Официант! Официант! Пожалуйста, бутылку вашего лучшего «Мокамбо»!

Официант быстро принес шампанское, и вскоре они уже произносили тосты не только в честь повышения Волузии, но и за каждое сколько-нибудь заметное достижение, пусть и маленькое.

— А теперь за того сопляка, чей палец я сегодня успешно вызволила из щели для монет!

— Excelsior! [10]

Когда заказы были уже сделаны и выполнены — блюда с дымящимися моллюсками, миски с густой наваристой похлебкой, горы золотых хрустящих луковых колец — друзья приступили к третьей бутылке. Хохот, обычно несвойственный Волузии, мог соперничать со звоном корабельного колокола.

— Кстати, — сказала Волузия, замерев с клешней омара в руке, — мы с Диего приглашены на шикарный прием в особняке мэра.

Диего облизал испачканные маслом пальцы.

— Да?

— Именно. Я сегодня получила приглашение. Бал в честь приезда мэра Палмердейла. Через неделю.

— Вол, это действительно замечательно. Вы оба семимильными шагами поднимаетесь по социальной лестнице.

Хотя Милагра пила шампанское наравне со всеми, ела она очень мало. Сейчас она с раздражением швырнула тарелку с едва тронутым омаром в Реку.

— Даже если ты мне заплатишь, то не заставишь торчать со всякими лживыми фанфаронами и претенциозными хлыщами.

Прежде чем Волузия успела отреагировать на оскорбление, Диего преподнес новость, которую приберегал до сих пор:

— Завтра у меня встреча с моим редактором и издателем. Они намерены составить сборник моих рассказов.

Бомба произвела требуемый эффект. Волузия издала серию громких триумфальных возгласов и крепко обняла Диего. Зохар заключил в объятия обоих. Только Милагра осталась сидеть, не замечая общей радости.

Остаток вечера прошел в полном шампанского буйном веселье, к которому осталась невосприимчивой одна Милагра. С каждым бокалом она все глубже погружалась в некую меланхолию, связанную с испугом, который напомнил Диего — без всяких причин — о пенящемся озере крови, что возле корней Города.

Неказистые, но любовно лелеемые помещения редакции «Зеркальных миров» занимают часть второго этажа здания головного предприятия — издательства «Пинни». На нижнем этаже — цеха, в которых печатается любимый журнал Диего и другие издания «Пинни». Входя в раблезианских размеров здание, занимающее целый квадратный Квартал, посетитель оказывается во власти шумных, вибрирующих слоноподобных прессов. Статус подразделений внутри «Пинни» легко определить по степени отдаленности от шума. Положение кабинета Уинслоу Компаунса — непосредственно над относительно тихим линотипным цехом — меньшее из зол. А в довершение всего, как часто и жизнерадостно заявлял Компаунс, «Зеркальные миры» приносят больше дохода, чем большинство журналов, издаваемых «Пинни».

Дородный, помятый, сверкающий очками редактор, когда его спрашивали, не злит ли его такое противоречие, неизменно восклицал:

— Ничуть! — Ну как такие банальные привилегии — или их отсутствие — могут принизить значимость литературной работы, которой мы занимаемся? «Космогонический вымысел» — главнейший под нашими солнцами писательский жанр. Да если понадобится, я буду продолжать свое дело хоть с Не Той Стороны Трекса.

Входя в приемную редакции «Зеркальных миров», Диего улыбнулся, вспомнив о своих прежних беседах с самоуверенным Компаунсом и предвкушая сегодняшний разговор. Каждый визит к этому несравненному редактору предвещал непредсказуемые радости и новые заказы.

Верная секретарша Компаунса — восседающая за столом в приемной чопорная, но ехидная старая дева по имени Виззи Лонгстрет, чьи волосы неизменно забраны в тугой пучок, — вроде бы не обращает внимания на вибрацию пола. Она помахала Диего карандашом жестом усталого стражника, благосклонно приветствующего гостя шпагой, и сказала:

— Там у него Фишль, но вы можете пройти. Я знаю, старик Пинни хочет видеть вас обоих как можно скорее, а если Уинни не прервать, то он будет отчитывать несчастного Фишля до обеда.

Лонгстрет была единственным существом во Вселенной, которое могло назвать Компаунса «Уинни» и не навлечь на себя пламя его гнева. Диего с улыбкой поблагодарил ее и прошел в кабинет.

Куфи Фишль примостился на краешке стула напротив демократично заваленного бумагами стола Компаунса. Озабоченный вид молодого писателя контрастировал с самоуверенным выражением багрового лица Компаунса. Одетый, несмотря на царившую в лишенном окон помещении августовскую жару, в свою фирменную куртку из клетчатой ткани-шотландки, Компаунс, распаляемый шумом станков внизу, вовсю распекал Фишля, выкладывая ему аргументы, логическая взаимосвязь которых не всегда была очевидной.

— Послушайте, Фишль, сейчас уже недостаточно принимать как данность тороидальные миры. В свое время это было новаторской находкой, но теперь мы должны выйти за рамки общепринятого здравого смысла. Вы никогда не задумывались над тем, что будет, если какой-то из миров примет форму листа Мёбиуса?

— Я, собственно говоря, не вижу…

— Черт возьми, да поймите, это же очевидно! — Компаунс оторвал полоску от листа рукописи какого-то незадачливого автора. — Если мы соединим концы этой ленточки — будем считать, что она представляет наш мир или какой-нибудь ему подобный, — то получим простой тор. Вполне возможно, это наиболее экономная энергетическая конфигурация нашего мира. Зверь Города кусает собственный хвост! Но для того, чтобы попасть в какую-либо точку на его поверхности, нам придется двигаться в двух пространственных измерениях. А если мы, прежде чем соединить концы, перекрутим ленту?

Компаунс действием проиллюстрировал свои слова и продемонстрировал готовый лист Мёбиуса.

— Поверхность планеты имеет одну сторону, нет ни наружной, ни внутренней составляющих. Представьте, что мы при передвижении здесь прибегнем к третьему измерению, спустимся в глубины этого мира, пройдем его насквозь и окажемся на другой, обитаемой стороне! Конечно, строго говоря, на той же самой стороне, но максимально удаленной от точки, из которой мы вышли! В сущности, мы получаем сжатие времени и пространства.

Какая-то искра засияла в воображении Фишля.

— Теперь до меня дошло! Сумасшедшая идея! И вы, конечно, удваиваете пригодное для обитания пространство, поскольку у вас не остается бесполезной внутренней поверхности цилиндра.

— Браво! Теперь идите домой, садитесь к пишущей машинке и перерабатывайте ваш «Город, ограниченный в пространстве». И приносите мне новый вариант, от которого в следующем месяце читатели слетят с катушек!

Фишль вышел из кабинета, окутанный облаками зарождающейся славы. Но еще до того, как он ушел, Компаунс выключил его из сферы своего внимания; он уже сердечно тискал руку Диего.

— Великий день, Петчен, великий день! Я подготовил состав «Миров для вопрошающих»; давайте сейчас его посмотрим, а потом пойдем к Пинни. Полагаю, вы согласитесь, что я подобрал лучшие ваши рассказы.

Диего просмотрел список. На мгновение он прикусил язык, а потом сказал:

— В основном я сделал бы такой же выбор. Есть только одно исключение — «Этические инженеры».

Компаунс вырвал у него лист.

— Что? Изволите морочить мне голову, сынок? Это один из лучших ваших рассказов.

— Всего лишь третий рассказ, который я опубликовал. С тех пор я создал куда лучшие, более зрелые вещи.

Компаунс намеренно долго прикуривал сигарету, с тем, чтобы Диего попотел в ожидании. Затем пристально посмотрел на своего протеже сверлящим взглядом сквозь роговые очки.

— Зрелые — в каком смысле? В «Этических инженерах» есть масштабная, солидная, революционная концепция, как во всех вещах, которые мы публикуем. Или вы, Петчен, зацикливаетесь на таких никчемных моментах, как стиль? Вы, надеюсь, не собираетесь кормить меня банальностями? А теперь вы мне скажете, что поставляете виньетки, посвященные любовным похождениям вашего зубного врача, для «Музы Гритсэвиджа».

— Нет, нет, конечно же, нет. Но в самом деле, Уинслоу, нельзя же совершено игнорировать вопросы стиля.

— Нет, конечно. Согласитесь, я все-таки не такой тупой чурбан, как Маллика Пранг из «Подобий». Я предоставляю вам возможности для самовыражения, в том смысле, как вы это понимаете. Я признаю, что ваши сочинения постепенно обретают изысканность. Но когда налицо конфликт стиля и чувства отстранения, поэзии и идеи, я всегда буду безоговорочно стоять за отстраненность и за идею. Если в рассказе достаточно того и другого, стиль просто не имеет значения.

Диего показалось, что он сходит с ума. Компаунс приводил его в такое состояние уже по меньшей мере месяц, но еше ни разу речь не заходила об этом конкретном, животрепещущем предмете. Диего начал сердиться.

— Уинслоу, вы не должны разделять эти компоненты! Они взаимно порождают друг друга!

Компаунс оборвал дискуссию знакомой фразой:

— Петчен, полагаю, редакционная коллегия обсудит этот вопрос. А пока обозначим суть разговора. Итак: мы можем включить в сборник обсуждаемый рассказ? Имейте в виду, это только один из общего числа победивших.

Диего покорно капитулировал.

— Да, конечно. Почему бы и нет?

— Прекрасно! Тогда давайте потревожим Пинни в его роскошном логове, а?

Верхний этаж здания издательства мог бы составить отдельную часть Города, настолько здешняя обстановка отличалась от сумятицы, царившей во владениях Компаунса. Миновав батарею помощников, Диего и Компаунс наконец оказались в кабинете, размерами не уступающем станции Метро, устланном коврами и обставленном как демонстрационный зал агентства по дизайну интерьеров. Диего нервничал, обливался потом и старался избавиться от ощущения собственной незначительности, внушенной ему этой роскошью. Компаунса, как всегда самоуверенного, обстановка отнюдь не впечатляла.

Тиг Пинни скорчился за своим столом. Издатель, сморщенный, отягощенный годами человечек, одетый в костюм, который стоил больше месячного дохода Диего, походил на воскового гомункулуса [11] со скелетом из нержавеющей стали. В эту минуту Пинни заканчивал препирательства с другим автором, в котором Диего с удивлением узнал Йейла Драмгула.

Драмгул уже поднялся и наклонился над столом, чтобы пожать руку издателю.

— Превосходно, Тиг, пятьдесят тысяч — это вполне годится. Увидимся вечером в клубе? Замечательно!

Повернувшись, Драмгул заметил Диего и поспешил к нему с выражением неподдельной радости на лице. Стройный, рафинированный блондин, безукоризненно одетый, с загаром, полученным благодаря многим часам, проведенным в соляриях и в лодочных прогулках по Реке, он излучал жизненную силу и уверенность в себе.

— Диего! Вот так сюрприз! Я тебя так и не видел после нашего маленького дебоша зимой. Слишком, слишком долго. Я уже все знаю про твою будущую книжку. Достойный и честный дебют. Куда ты отсюда направишься?

— В Центр.

— Блестяще! Я пока подышу свежим воздухом на улице, а потом мы с тобой пройдемся несколько Кварталов.

Драмгул вышел, сияя; Диего и Компаунс приблизились к Пинни.

Вблизи престарелый издатель, неморгающий и невозмутимый, производил впечатление не столько живого существа, сколько автомата для игры в шахматы. Только крошки в уголках рта и полоска пота возле высокого воротника рубашки свидетельствовали о ложности такого восприятия.

— Здравствуйте, мистер Петчен. Мой коллега, мистер Компаунс, настоял на том, чтобы вы высказались до заседания редакционного совета.

Диего пожал и отпустил руку, твердую и сухую, как доска. Словоохотливость Пинни привела его в замешательство, и он не сразу нашел, что сказать.

— М-м, благодарю вас, сэр. Моя книга… А, ну да, моя книга… Что ж, я очень благодарен за то, что издательство «Пинни» так последовательно поддерживает «Космогонический вымысел».

— Да, да, конечно. Мы — издательство широкого профиля, выпускаем и качественную художественную литературу для элиты, и разного рода развлекательную массовую продукцию. Похоже, этот жанр «иных миров» хорошо продается, поэтому мы, естественно, считаем себя обязанными развивать его. Нельзя же уступать прибыль конкурентам, ведь верно? Мы не позволим какой-нибудь второсортной фирме, скажем, такой как «Чугай и Мансон», бросать нам вызов. Нет, ваша книга, безусловно, заполнит определенную нишу в наших планах.

Компаунс протянул хозяину кабинета лист бумаги.

— Это составленный нами проект содержания, сэр.

Пинни аккуратно извлек из нагрудного кармана свои очки для чтения с захватанными стеклами, развернул их, нацепил на нос. Следующие десять секунд у него ушли на изучение списка названий.

— Не сомневаюсь, Компаунс, все это — достойные образчики жанра. Вы же знаете, я полагаюсь на ваше мнение в трудных областях.

Диего почувствовал, что ему пора проявить практичность — во всяком случае, хотя бы минимальную заинтересованность в материальной стороне вопроса.

— Мистер Пинни, могу я поинтересоваться условиями?

— Ну, я думаю, будет достаточно стандартного контракта на такого рода произведения. Тысяча быков аванса и потиражные десять процентов. В бухгалтерии вам все наверняка разъяснят подробно.

Желая поспорить относительно чересчур скромного аванса, Диего в ожидании поддержки взглянул на Компаунса, но редактор дал ему понять, что оспаривать предложение не следует.

— И когда моя книга выйдет?

— Какой у нас сейчас месяц? Август? Ну, если говорить откровенно, когда рукопись будет набрана, когда мы сварганим сколько-нибудь приемлемое оформление, тираж уйдет в печать сразу, как только типография окажется свободна от других заказов. Пять тысяч экземпляров — предельный тираж для всех «иных миров». Так что ваша книга может выйти уже в декабре. Или, самое позднее, весной.

В Диего боролись противоречивые чувства. Гордость за перспективу подержать в руках экземпляр своей первой книги в течение ближайших месяцев столкнулась с досадой на далеко не идеальное отношение к детищу его ума. Ему хотелось задать множество вопросов, касающихся разных аспектов проекта — рекламы, обозрений, спонсорской поддержки, — но он видел, что терпение Пинни на исходе. Поэтому в конце концов просто сказал:

— Для меня честь внести вклад в издательскую политику «Пинни», сэр.

— Разумеется, так оно и есть, молодой человек. Так что держитесь уровня ваших последних достижений, и вы непременно найдете достойную нишу в рамках вашего жанра.

В приемной Диего увидел поджидавшего его Драмгула; тот болтал с хорошенькой рыжеволосой секретаршей, которая раскраснелась от его речей.

Компаунс на прощание пожал Диего руку, еще раз отметил достоинства его творчества, упомянул о радужных перспективах, спросил, не готово ли что-нибудь для октябрьского номера «Зеркальных миров», и они расстались.

В августе жизнь на Бродвее бьет ключом. Дети в маечках и трусиках играют возле ревущего пожарного гидранта. Уличные продавцы неподвижно стоят под тентами своих передвижных киосков. Размягчившийся асфальт превращается в мусоросборник: крышки от бутылок, обгорелые спички, нитки, обрывки газет. Диего снял галстук. Драмгул даже не ослабил узел своего, но тем не менее сохранял непоколебимое хладнокровие.

— Ну, как у тебя сладилось со стариком Тигом? Сумел поджарить ему пятки, чтобы он согласился на твои условия?

— Я бы не сказал. Просто принял его предложение.

— Выше нос, Ди! Жаловаться не на что. Да что там, помню я мою первую книгу, «Венки для влюбленных». Всего-то десять тысяч аванса, а за второй тираж я даже не требовал повысить процент! Да уж, я тогда был цыпленком! Но ты быстро сориентируешься.

Hа эту тираду Диего буквально выпалил:

— Йейл, как ты можешь писать одну только рутину? Ты же парень неординарный. Неужели тебя не интересуют крупные сюжеты?

Драмгул широким жестом обвел открывающийся перед ними городской пейзаж.

— Что может быть интереснее, чем пестрота у тебя перед глазами? Бесконечная вереница угасших мечтаний и испарившихся вожделений. Ох, Диего, я исследую глубины человеческого сердца. Вот что хочет получить читатель. Повседневные заботы. Как люди зарабатывают на жизнь, приобретают друзей, женятся, умирают. Посмотри правде в глаза: большинству твой абсурд, твои полеты фантазии не нужны. Открой им то, что находится у них под носом, только предоставь новаторское, мощное освещение. Вот где ключ к успеху.

— Да оглянись ты вокруг! Ведь весь наш мир — одна гигантская загадка! Как он образовался, как мы попали сюда, что мы найдем в других областях Вселенной? Разве может иметь какое-то значение что-нибудь вне этих космических таинств?

— Все это, Диего, — вопросы для первокурсников философских факультетов. А со временем человек обретает зрелый взгляд, который сводится к по-настоящему жизненно важным вопросам. Ты до сих пор не хочешь признать, что ты и прочие Полоумные Космогоники застряли в области юношеских грез. Впрочем, для людей твоего темперамента и извращенных способностей это самое место, так я считаю. Ты потеряешься, если попробуешь справиться с прозой обыденности.

От таких оскорблений Диего сжал кулаки и вспомнил синяк под глазом Драмгула, появившийся у того при их последней встрече. Но все-таки он заставил себя расслабиться.

— Йейл, здесь я спускаюсь в Метро. Как-нибудь увидимся.

— Конечно. Передавай горячий привет твоей мускулистой и не обделенной характером подруге. Как поживает Куш?

— У них все нормально, у обоих. Счастливо.

Диего вышел из Метро на станции, расположенной рядом с лотком Снарки Чаффа. Стоявший за прилавком Чафф был в футболке, под которой угадывались очертания впалой груди, и в холщовых шортах, открывающих худые ноги.

— Снарки, расскажи-ка мне, что за народ покупает «Зеркальные миры».

— Чудаки. Замечательные личности. Двух одинаковых не встретишь, и каждый из них — самый свободомыслящий. Ну, понятно, многие собирают последние гроши, чтобы купить последний номер. Но мои разговоры с покупателями такого рода заставили бы покраснеть любых профессоров.

Диего взял в руки экземпляр «Музы Гритсэвиджа».

— А кто покупает вот это?

— Да снобы по большей части. У многих словно метла в заднице. Не сказал бы, что хорошо их знаю, ведь они редко снисходят до болтовни с такими, как я.

Диего просиял.

— Ты, Снарки, наставил меня на путь истинный. Ты напомнил, что существует разница между семьей и кланом.

— Рад быть полезным, Диего. А теперь скажи-ка: у тебя в последнем рассказе герой одевает труп родной сестры, которая умерла от чумы, насланной злым колдуном. Как ты проник в его мысли?

— Как я выгляжу?

У дверей особняка мэра, где в свете неоновых огней прогуливались приглашенные, Диего взирал на Волузию с благоговением и самым искренним восхищением. В своем черном бархатном платье, в открытых туфлях на высоких каблуках, с забранными назад и украшенными драгоценными заколками волосами, она как будто сошла с картины, например, с большой фрески, изображающей празднество добродушных гигантов.

— Если красоту оформлять как стиральный порошок, ты бы получила категория «Суперэкономно — плюс сногсшибательная сила».

— Романтический эффект, коего я и добивалась. Bay! Обещай, что будешь и дальше заниматься своей космогонией и не попытаешься написать роман.

— Такое же обещание из меня недавно пытался выудить Йейл Драмгул.

— Надеюсь, ты к Йейлу прислушался. Умный парень, хоть и ядовитый, надо заметить. А теперь — пошли в дом. Не могу устоять перед соблазном!

Огромный, освещенный хрустальными люстрами, богато украшенный танцевальный зал занимал весь третий этаж дома в Гритсэвидже-851, протянувшегося вдоль Бродвея в сторону Трекса. Окна, за которыми открывался знакомый тревожный пейзаж Не Той Стороны Трекса, были скрыты шторами от потолка до пола, служившими драпировкой для невысокой эстрады. В этот вечер на эстраде за столами с льняными скатертями восседали: мэр Джобо Копперноб, его почетный гость, мэр Палмердейла Моасир Куин, и ассорта из привилегированных чиновников, домочадцев, друзей и финансистов с обеих сторон. Слева от эстрады, на более скромной по размерам площадке, размещался оркестр из пяти человек. Музыканты уже собрались и пробовали ноты. Диего обрадовался, увидев коллектив Рамболда Прага в полном составе: Лидия Кинч, Скриппс Скегуэй, Люсерн Кейнбрейк и Редди Диггинс. Сам трубач еще не появлялся.

Стену, примыкающую к Центру, закрывал колоссальный буфет: замороженные креветки, нарезка говядины, тонкие ломтики ветчины и поджаренные куриные крылышки, разнообразные салаты и пунши. Умелые и общительные бармены орудовали за стойкой открытого бара, смешивая «Арканум», «Баззер», «Космополитен» и другие коктейли. Вдоль двух стен выстроились складные стулья, но гости по большей части оставались на ногах. Они манипулировали тарелками и бокалами и сновали от одного беседующего сборища к другому. Центр танцевального зала оставался пустым, от публики его отгораживали бархатные тросы, укрепленные на бронзовых подставках.

— Я умираю с голоду! — объявила на весь зал Волузия. — Диего, ты понимаешь, что сегодня мой обед был прерван пожаром на складах на Стапеле-833? Мне едва хватило времени принять душ и привести себя в божеский вид перед встречей с тобой. Давай есть!

Диего позволил утянуть себя к столу с едой. Ему было неуютно во взятом напрокат смокинге, он сомневался, что сумеет удержать тарелку и стакан одновременно, а потому ограничился кружкой терпкого пунша, хотя и был не менее голоден, чем Волузия. В то время как она до краев наполняла свою тарелку мясом и рулетами, он пристроился к подносу с канапе и съедал их одно за другим, когда никто не смотрел. Между тем особо важные гости ужинали на возвышении в более элегантной манере. Их обслуживали сновавшие непрекращающимся потоком официанты.

Волузия возвратилась к нему и впилась в сандвич, состоявший из трех пластов мяса и стольких же слоев хлеба.

— Вол, я же ни с кем здесь не знаком! Ты обязана свести меня с некоторыми персонажами.

Шумно глотнув, Волузия указала в сторону рукой, в которой держала оставшуюся половину сандвича.

— Это Толкен Синсалида, Генеральный инженер мэра. Левее — Муццио Кловз, король панчбордов. Само собой, этот парень с фотоаппаратом — Мейсон Джинджерпейн. А вот этот, с мелкими глазками, в белом костюме — его босс, издатель «Ятагана» Людик Рукенхайм. Кого тебе еще назвать?

— Пока достаточно. Откуда ты знаешь столько народа?

— Я же тебе говорила. С тех пор, как я спасла эту дряблую тушу, я превратилась в любимую собачку Копперноба, его «связью с рядовым избирателем». Сейчас он водит меня на все официальные мероприятия. Там я и познакомилась с большинством этих крахмальных воротничков.

Диего в изумлении покачал головой. Способность Волузии весело принимать все, что бы ни подбрасывала ей жизнь, не переставала поражать его.

Ему показалось, что в дальнем конце зала мелькнуло знакомое черное лицо — резкие черты и пресыщенное выражение Рамболда Прага. При виде музыканта настроение Диего сразу же поднялось.

— Вол, я там увидел Рамболда Прага. Хочу обсудить один вопрос, который меня сейчас тревожит.

— Развлекайся. А я думаю подплыть вон туда и подразнить Кегни Пассуотера, заместителя Копперноба. Между прочим, он в меня почти влюблен.

Но Диего уже удалился.

Пробираясь по лабиринту среди непринужденно беседующих гостей со всей светской ловкостью, на какую был способен, он потерял Прага из виду. Остановился, чтобы достать записную книжку, и внезапно оказался рядом со своим издателем.

Хилый и все же властный Тиг Пинни слегка опирался на руку роскошной брюнетки, своей партнерши на этот вечер (а может быть, и жены). Продолжая распространяться об искусстве и политике, Пинни не сразу заметил Диего. Последний, обрадовавшись, попытался было ускользнуть, но его окликнул не кто иной, как Йейл Драмгул, и Диего вынужден был присоединиться к кружку.

Пинни радушно приветствовал его.

— Приятно удивлен тем, что вижу вас на этом вечере, мистер Петчен. Дамы и господа, это Диего Петчен, один из наших авторов. Он специализируется на фантастических историях.

— Писанина об «иных мирах», — добавил Драмгул.

За этим сообщением последовали едва скрываемые смешки и хихиканье, и Диего почувствовал, что горячо и неудержимо краснеет.

— Совершенно верно. Думаю, я и мои коллеги по жанру приносят мистеру Пинни большую часть его доходов. А теперь, если вы меня извините, я постараюсь поискать моего отравленного наркотиками, ошивающегося среди отбросов общества друга-музыканта, любителя игры в пул [12].

Диего оставил ошарашенных весельчаков с чувством великого удовлетворения, в котором ощущалась примесь жалости. К счастью, он уже получил свой аванс.

Как бы то ни было, Рамболда Прага нигде не было видно. Диего представил себе, как тот в санитарной комнате делает себе укол перед выступлением, и это напоминало ему о Зохаре Куше и Милагре Ивентир.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Волузия присоединилась к Диего. На ее соблазнительном платье красовалось маленькое пятнышко горчицы.

— Диего, быстрее! Скоро начнутся танцы! Или ты хочешь предоставить меня в распоряжение Пассуотера и его дружков?

— Ни в коем случае. — Диего предложил Волузии руку. — Идем?

Они подошли к ограждающим канатам как раз тогда, когда последние были торжественно опущены. Выплыв в центр танцевальной площадки, Волузия и Диего оказались лицом к оркестру. Музыканты, настраивая свои инструменты, поджидали руководителя. Вскоре Рамболд Праг выбрался на эстраду; его облик выражал презрительное, дерзкое безразличие. Собравшиеся приветствовали его стихийными аплодисментами. Он же поднес мундштук трубы, снабженный золотой сурдинкой, к губам (цвет яркого красноватого металла напоминал о крови Зверя Города), и немедленно наступила тишина.

Первые извлеченные Прагом ноты пробили путь к сердцу каждого слушателя. Тяжелые, как смерть, сладкие, как первая любовь, скоротечные, как то и другое, они растекались по залу подобно переплетающимся гирляндам. Они то поднимались до невозможных крещендо, то опускались до почти неслышного шепота. Тот факт, что музыка рождалась на фоне неизменного выражения болезненного презрения, лишь усиливал ее воздействие. После нескольких тактов музыканты вошли в резонанс с руководителем группы: они мягко прикасались к барабанам, щипали басовые струны, ласкали свои саксофоны, уныло стучали по клавишам фортепьяно.

Волузия прижала Диего к себе, словно боясь потерять его навсегда, и они вступили в танец.

По окончании этой композиции и двух следующих, столь же печальных и волнующих, Диего почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука.

Мэр Джобо Копперноб походил на покидающего спорт атлета; его бритая голова все еще выглядела внушительно. Прежде чем заняться политикой, он был профессиональным баскетболистом, играл за «Кочегаров Гритсэвиджа», но с того времени былая стройность уступила место полноте.

— Волузия, солнце мое! Как я понимаю, это ваш счастливый избранник. Познакомьте же нас!

— Господин мэр, это Диего Петчен, лучший писатель Гритсэвиджа. В самые ближайшие дни должна выйти его первая книга, которая прославит его!

— Волузия, вряд ли стоит…

Копперноб выглядел разочарованным — словно бы ремесло Диего делало его недостойным привязанности Волузии.

— Вы, надо полагать, пишете о всякой жизненной рутине. Женская неверность, нищета, рекламный бизнес…

— Вовсе нет! Моя тематика — «космогонический вымысел».

— Подождите-ка. Вы написали «Тени инквизитора». Мне очень понравился этот рассказ!

— Так вы читаете «космогонический вымысел»?

— Да только его и читаю! Но ведь это превосходно! Это прекрасно вписывается в мой план, который я собираюсь сегодня огласить. Однако прежде всего я настаиваю на том, чтобы пройти танец-другой с лучшим представителем моих гражданских служб. Так что, если, вы, Диего, не возражаете…

— Что вы, конечно, нет. Прошу вас.

Диего отступил за пределы танцевальной площадки. В его душе ревность мешалась с гордостью. Копперноб и Волузия являли собой впечатляющее зрелище. Но вот Волузия снова оказалась с ним, а мэр обратил свой интерес к другим женщинам.

Наконец Волузия решила, что с нее достаточно.

— Мои ноги больше не выдержат! Давай посидим, пока Праг там выделывается.

Диего был рад перерыву. Они направились к свободным стульям.

Когда музыканты взяли первый перерыв (Праг соизволил пробормотать отрывистое «Спасибо»), Копперноб поднялся на центральную эстраду и потребовал микрофон.

— Прошу внимания! У меня для вас важное сообщение. — Он сделал знак мэру Палмердейла, тихому, худощавому и исполненному чувства собственного достоинства господину, чтобы тот встал рядом с ним. — В ответ на любезный визит моего доброго друга мэра Куина город Гритсэвидж организует культурное посольство в Палмердейл. Наши лучшие, наиболее одаренные граждане, представляющие все ремесла и общественные слои, во главе с вашим покорным слугой, возьмут на себя миссию, которая укрепит связи между нашими славными Районами. Мы отправимся в самое ближайшее время. А пока наши посланцы успеют устроить свои дела с учетом своего отсутствия в течение пары месяцев. Мы поплывем на «Днях на Янне» — пароход не самого низкого класса. Многие участники миссии сегодня здесь, среди нас, и я хотел бы пригласить их поименно на сцену, чтобы они поклонились вам и услышали ваши аплодисменты.

— Рамболд Праг.

— Мейсон Джинджерпейн.

— Кегни Пассуотер.

— Юпл Бабаян.

— Волузия Биттерн.

— Диего Петчен.

Совершенно ошарашенный Диего не зафиксировал ни одного имени, произнесенного вслед за его собственным. Оказавшись на сцене рядом с сияющей Волузией, он был в состоянии только таращиться, словно в удивительном сне, на поднятые головы, на лица, приветствующие его и его новых товарищей.

Однако, несмотря на потрясение, ему польстило выражение зависти и недоверия на красивом мрачном лице Йейла Драмгула.

— Не может быть, Ди, это же потрясающе!

Зохар Куш на мгновение отвернулся от Диего, чтобы отсчитать сдачу юному посетителю Аркады. Звон колокольчиков, звуки гонга, стук металлических шаров о лопатки и стук деревянных шаров, сшибающих кегли — все это вынуждало говорить громче. Диего пришел в Аркаду на следующий день после приема у мэра, и у него все еще кружилась голова от непредвиденных последствий этого мероприятия.

— Так это же колоссальная раскрутка для твоей книги! Репортажи в «Ятагане»! Фото Джинджерпейна! Да твое имя будет у всех на устах!

— Мэр сказал, что только автор «космогонического вымысла» сможет передать подлинную прелесть нашей поездки.

— Вот это уважение, вот это покровительство, которого ты, Ди, всегда заслуживал. Кстати, как далеко от нас Палмердейл?

— Почти в двухстах пятидесяти тысячах Кварталов. Две с половиной тысячи Районов! Скорость «Янна» — примерно сто Кварталов в час, так что путь в сторону Центра займет около двух недель. Обратный путь против течения — немного дольше. Понятно, в Метро мы доехали бы гораздо быстрее, но Копперноб просто не в состоянии умерить амбиции. Ты можешь себе представить, как мы будем вымотаны после такой долгой дороги? Нет, мы путешествуем с размахом!

— Тебе придется многое сделать до отъезда.

— Да не так уж много. Вещей у меня минимум. У Компаунса в запасе есть парочка моих рассказов, их хватит на время моего отсутствия — на один или два номера. У меня, естественно, нет протекции, чтобы продвигать свою книгу, поэтому Тиг Пинни не станет требовать моего участия в раскрутке. Нас не будет в общей сложности два месяца. В общем-то, мне нужно только навестить отца и убедиться, что миссис Лоблолли и доктор Тизел за ним присмотрят. Надеюсь, ты тоже будешь заглядывать к нему время от времени.

— Без вопросов. — Зохар помолчал, но затем все-таки решился сказать: — А ты не боишься, что он умрет, пока ты будешь в отъезде?

— Доктор Тизел считает, что он проживет дольше. А лично я думаю, что он меня дождется хотя бы для того, чтобы устроить очередную эмоциональную взбучку. Кроме того, для меня эта поездка — уникальный шанс всей жизни. Было бы непростительно его упустить.

— Да, несомненно. Что ж, выходит, у тебя хватит времени, чтобы с размахом отпраздновать это событие с друзьями. Сегодня же и начнем! Моя смена заканчивается через полчаса. Вот тебе жетоны, пойди сыграй пару ставок. Потом заедем за Милагрой и Волузией и отправимся по барам. У Уитстэнли сегодня женский вечер, играет Блекуэлдер.

— А ударные — Мьюборн?

— Кто же еще?

— Принято!

Когда друзья вышли на Бродвей, два Солнца стояли еще относительно высоко. Направляясь к дому Зохара, они болтали обо всем на свете. Диего чувствовал себя так, словно грядущая дорога перед ним и Зохаром вымощена золотом.

Наконец Зохар повернул ключ, и они вошли в квартиру.

— Милагра! Ты должна об этом узнать! Потрясающая новость!

Диего остался в передней. Зохар устремился в жилые комнаты, выкрикивая имя своей подруги. Потом повисла тишина. Наконец всклокоченный человек с лицом, напоминающим череп, появился в передней.

— Ее нет. Она все-таки добралась до всех наших сбережений. Я хранил деньги в пустом переплете — между прочим, от книги Драмгула. — Зохар попытался изобразить улыбку. — Я подумал, что его писания можно и вырвать. А она все равно ничего не читает…

— Как, Зохар? Почему ты не положил деньги в банк?

— Видишь ли, Ди, я не очень-то желанный гость в банках Гритсэвиджа. Было как-то одно маленькое недоразумение.

— Куда она могла пойти?

— Да куда же еще? К своему поставщику. Теперь быстро! Может быть, мы еще успеем…

Бешеная гонка в Метро казалась бесконечной — и мгновенной. Диего лихорадочно размышлял, оценивая варианты, возможности, способы помочь Зохару, бедняжке Милагре. Но в конце концов он был вынужден признать собственную беспомощность.

К стальной двери, вмонтированной в заднюю часть дома в центре Квартала, можно было пройти только по засыпанному углем желобу, протянувшемуся параллельно Трексу. Полоски ржавчины тянулись по бетонной стене. Пока Зохар колотил в дверь, мимо промчался окутанный горячим и грязным облаком Поезд. Заходящее Сезонное Солнце отбрасывало на серую стену бурый отблеск. Наконец в окошке показалась пара налитых кровью глаз.

— Лайонел! Милагра здесь?

— Не знаю, брат…

— Значит, открывай, я сам посмотрю.

Медлительность наркомана превратила отодвигание засовов и отпирание двери в нескончаемое мучение, но наконец Диего и Зохар оказались в доме.

Притон, который скудно освещали несколько тусклых лампочек, был обставлен на манер ночлежки: пара коек, матрасы и нары. Шприцы валялись везде, где не лежали люди, а еще — на крышках ящиков и на табуретках. Повернуться было практически негде. Зохар тут же стал переходить от одного дремлющего к другому, пребывающему в коматозном сне, в поисках дорогого ему лица. Диего двигался с большей осторожностью, стараясь нечаянно не уколоться.

Они обнаружили Милагру в цокольном этаже, в пропитанном кислым запахом углу. Рядом валялись три пустых шприца. По ее щеке и подбородку стекала слюна, и она вдыхала воздух через долгие промежутки времени.

Зохар приподнял ее за плечи.

— Три порции дури! Да она несколько месяцев не употребляла три порции! Диего, пожалуйста, помоги. Нам нужно увезти ее в больницу…

Диего наклонился, чтобы подхватить ноги Милагры.

И тут явились Могильщики.

Пять светящихся Рыбачек проникли сквозь стену цокольного этажа так легко, как будто на ее месте был просто воздух, и наполнили помещение своим соленым запахом. Невысокие — в половину человеческого роста — перламутровые одноцветные Рыбачки были облачены в колышущуюся ткань, которая казалась продолжением их самих. Большие, неправильной формы крылья, похожие на матерчатую оболочку омаров, развернулись за их спинами, проходя сквозь любое неодушевленное препятствие — стены, потолок, мебель. Тонкое мелодичное жужжание, почти членораздельное, полилось в уши людей. Могильщики излучали тающий блеск в виде снежинок холодного света. Их сестринские лица, все разные, все подобные, не выражали никаких эмоций.

— Нет! — закричал Зохар.

Но всякое возражение, всякое противодействие было бесполезным.

Рыбачки вполне осязаемо обхватили Милагру и забрали ее из исступленных объятий Зохара так же легко, как мать отнимает у ребенка острый предмет. Затем они поднялись по балкам, и мертвое тело Милагры просочилось сквозь невидимые просветы в материи так же легко, как и ее проводницы на Другой Берег.

Зохар рухнул, рыдая. Диего опустился рядом с ним. Одеяла, на которых лежала Милагра, были еще теплыми. Постепенно характерный морской запах Рыбачек рассеялся.

Всхлипывания Зохара затихли нескоро. Они с Диего помогли друг другу подняться на ноги. Заметив сумочку Милагры, Диего взял ее, и друзья вышли.

Сумерки уже сгустились. Когда Зохар и Диего достигли Бродвея, ночную темноту пронизывал свет фонарей. Они прошли с десяток Кварталов. Наконец Зохар заговорил:

— Да, Диего, теперь в этом унылом, одиноком, бессердечном Районе у меня не осталось ничего. Я уезжаю.

Усталым движением он забрал у Диего сумочку, достал оттуда деньги, которые небрежно положил в карман, и выбросил то, что осталось от Милагры, в сточный желоб.

— Куда? Куда ты поедешь?

— Как можно дальше отсюда. На Окраину и еще дальше.

4

Миры для вопрошающих

Прощание с Гэддисом Петченом за несколько дней до отправления «Янна» принесло и отцу, и сыну как ожидаемые, так и неожиданные эмоции.

Как всегда, Диего убивал время в магазине Ивенсона. Он попросил у хозяйки, вечно занятой Эсмин, бутылочку сельдереевого настоя, а потом подошел к новому панчборду. К своему удивлению, он выиграл несколько монет, которые Проспер Ивенсон ему выплатил. Диего присвистнул, обрадовавшись доброму знаку, и вышел из магазина.

Был конец сентября, и листья на знакомом дереве под окнами отцовской квартиры уже по-осеннему засыхали, а шелуха от семян усыпала тротуар. Интересно, зацветет ли это дерево в следующем году, подумал Диего.

Оказавшись в сыром, темном логове отца, Диего объявил о своих планах. К его удивлению, отец не стал эгоистически протестовать и настаивать на отмене поездки в Палмердейл. Он от души поддержал намерения Диего и протянул ему руку. Слегка смутившись, Диего отвел взгляд и сжал сухую, морщинистую руку отца. Еще больше он удивился, когда увидел, что на столике лежит раскрытый экземпляр «Зеркальных миров», словно Гэддис читал рассказ своего сына.

— Скажи мне, — спросил Гэддис, — как дела у твоего друга Зохара Куша?

Диего моргнул.

— Не блестяще.

Он рассказал отцу о смерти Милагры Ивентир и о безумном, отчаянном бегстве Зохара из Гритсэвиджа.

— В ее передозировке сыграло роль то лекарство, что ты у меня украл?

Диего почувствовал, что краснеет. Ему пришлось проглотить убийственный комок стыда, прежде чем он ответил:

— Нет, сэр. Оно было использовано только для того, чтобы спасти ей жизнь. У нее был доступ к другим, более жестким наркотикам перед тем, как она умерла.

Гэддис Петчен равнодушно махнул рукой.

— Конечно, конечно. Я не совсем наивен. В свое время, сынок, я исходил Город. Но если возникнет новая критическая ситуация, попроси, пожалуйста, меня о помощи. Договорились?

— Договорились.

Попрощавшись с отцом и пообещав зайти к нему первым делом после приезда, Диего почувствовал, что в них обоих что-то изменилось.

В свежий ветреный день отъезда никто не разбивал бутылку шампанского: этого предмета роскоши на Поездах и Кораблях не было уже много недель, и все доступные запасы иссякли. Веселые провожающие на берегу и охваченные нетерпением пассажиры на палубе оказались свидетелями того, как заместитель мэра, Арчер Торнхилл, по-мужски уверенно разбил о нос «Янна» бутылку с яблочным соком. Через несколько минут после церемонии капитан Виго Дассо вывел судно на середину Реки и развернул в сторону Центра. Солнечный свет плясал на серебристой ряби.

Диего казалось, что первые дни путешествия протекали идиллически. Круиз дал ему то, что он любил: свободу от хлопот и обязанностей, хорошую еду, напитки по душе, интересные разговоры и оживленные ночи наедине с несравненной Волузией Биттерн, они проводили в их небольшой каюте, как два влюбленных голубка в гнезде. Его единственная обязанность: регулярно писать репортажи из пары тысяч слов, отправлявшиеся на Метро с курьерами каждый раз, когда «Янн» подходил к Стапелю в незнакомом Районе, чтобы взять на борт уголь и другие припасы.

Постоянно меняющийся, но в целом однородный пейзаж Города проплывал мимо судна подобно бесконечной вращающейся диораме. Раз в час или около того, регулярно, как хронометр, капитан Дассо объявлял название Района, у границ которого оказывался корабль: «Пергола… Киндерли… Маустериан-пойнт… Шилох… Кловисфорд… Меркосур… Оудвилл… Бриджуотер… Фрументиос… Кэндлмас… Смиттаун… Гавранкапетановикборо…» Постепенно тягучая литания стала вызывать гипнотическое чувство отчуждения. Это путешествие вместит две с половиной тысячи разнообразных названий! Уже после первых нескольких десятков родной дом стал казаться невообразимо далеким.

Монотонность ландшафта нарушилась у 10 224 001-го Квартала, но перемена не была приятной. Перед путешественниками предстал худший тип Кварталов Гетто: пожар превратил целый Район в нагромождение обгоревших обломков — безлюдных, зловещих, предостерегающих. Пассажирам была видна Не Та Сторона Трекса. Прямо за их спинами находилась граница между этим миром и Другим Берегом, и это ощущалось как тревожная аномалия. Капитан Дассо произнес название Района «Кресспандит» с особой торжественностью. Запустение вскоре осталось позади, но пугающее зрелище надолго осталось в душах пассажиров.

Погода дарила более здоровые впечатления. Бури бушевали на Другом Берегу и время от времени начинали боковое движение, прежде чем пересечь Город. Когда кипящие, сопровождаемые треском вихри накрывали «Янн», экипаж лихорадочно работал, а пассажиры укрывались в подпалубных помещениях, где наслаждались закусками и освежающими напитками.

Диего счел, что его спутники представляют собой любопытное общество. Их предводитель, мэр Джобо Копперноб, оказался не совсем тем хвастливым и самодовольным жизнелюбом, каким представлялся на публике. Проявляя искреннюю самоотверженность на службе своему Району, бывший спортсмен подробно разъяснял, каких выгод ждет от этой поездки: новых произведений искусства, новых товаров, новых взглядов. Будучи знатоком «космогонического вымысла», он вел с Диего долгие беседы в таком роде, который писатель больше всего любил: о творениях воображения. По несколько часов в день они могли обсуждать достоинства разных писателей и произведений.

Толкен Синсалида, Генеральный инженер мэра, также привлекал внимание Диего. Этот человек, невысокий и худощавый, с умными глазами и забавной седой каймой вокруг лысой макушки, обладал умом, равно восприимчивым как к практическим, так и к теоретическим аспектам своей деятельности. Диего он заинтересовал долгими разговорами о плачевном состоянии технологий в Городе и перспектив перемен и совершенствования.

— Не мы создавали ту искусственную среду, в которой пребываем, мы только унаследовали ее (во всяком случае, об этом как будто свидетельствуют архивы), и потому находимся в положении ребенка, которому дали изучить радиоприемник, а потом поручили воссоздать его из кучи разрозненных безымянных деталей. Теоретических представлений о большей части Города не существует. У нас нет инструментов, чтобы изготовить инструменты для изготовления других нужных нам инструментов!

Диего чувствовал, что его кругозор расширяется после каждой лекции Синсалиды, и уже представлял себе, как по возвращении домой использует в своих произведениях полученные запасы знаний.

Мейсон Джинджерпейн, знаменитый фоторепортер из «Ятагана», возглавлял коллектив любителей незамысловатых, но забавных игр, связанных с картами, пением и потреблением алкоголя.

Юпл Бабаян пугала Диего. Казалось, что эта каменная, бесполая женщина, профессор философии из Колледжа Гритсэвиджа, полностью лишена эмоций, что она — не более чем мыслящая машина, которую не трогают никакие внешние обстоятельства. К тому же она умела задавать такие вопросы, которые заставляли активно работать даже профессионально натренированный мозг Диего.

— Петчен, вы верите в Нулевой Квартал?

— Как? Что вы имеете в виду?

— Номера кварталов в Гритсэвидже относятся к одиннадцатому миллиону, и их отсчет начинается от некоего исходного пункта. Чтобы попасть в Палмердейл, нам предстоит миновать около двух процентов от числа этих Кварталов. А если бы мы продолжали двигаться дальше? Существует ли Нулевой Квартал? Или принятая у нас нумерация — только камуфляж? А если Нулевой Квартал существует, то что бы мы увидели с его дальней границы?

Диего показалось, что его разум и язык парализовало. Он ретировался под каким-то предлогом и с тех по возможности избегал общения с Бабаян.

Даже прилипчивому Кегни Пассуотеру, вопреки его попыткам завязать легкий флирт с заманчиво непринужденной Волузией, удавалось развлечь Диего огромным запасом сальных анекдотов.

Все эти люди, равно как и еще ряд соотечественников (все они были яркими представителями своего круга), способствовали тому, что время текло незаметно.

Но самой привлекательной стороной путешествия была возможность общаться с Рамболдом Прагом.

Невозмутимо приветливый музыкант подолгу сидел в своей отдельной каюте, и Диего подозревал, что эти долгие часы он проводит в объятиях героина. Но, с другой стороны, находилось немало женщин, которые приходили к Прагу и развлекали его. Когда же он появлялся и присоединялся к остальным, то неизменно являл собой воплощение любезности. Праг не рисовался излишне, не был особенно разговорчив, и все-таки играл жизненно важную роль во многих беседах. Как-то Диего представилась возможность в открытую схлестнуться с Прагом в дискуссии о некоторых направлениях художественного творчества; а началось все с раздражавшего Диего редактора Уинслоу Компаунса.

Праг терпеливо выслушал тревоги Диего, после чего наклонил голову — и Диего увидел над его темными очками два налитых кровью полукруга глаз. Музыкант пророкотал своим хорошо поставленным басом:

— Если это сидит в тебе, брат, то оно должно выйти наружу. И выходит оно в виде стиля. Но стиль рождается всем, что ты видел, делал или думал. Ты не сможешь отойти от своего стиля или покончить с ним по желанию. Самое большее, что ты сможешь сделать, это несколько сгладить кой-какие острые углы. Отделать марку своей фирмы.

Диего почувствовал, как безмерный груз, который он невольно тащил на своих плечах, испарился. Слушая в тот же вечер, как Праг в одиночестве репетирует на палубе (его самозванные слушатели собрались в темноте, на почтительном расстоянии от трубача, тем самым обеспечив ему желанное одиночество и в то же время не позволяя себе пропустить ни единой изысканной ноты из тех, что разносились во влажном воздухе), Диего нашел это подкрепление ранее изложенной теории музыканта даже более убедительным, чем его рассуждения.

Единственными, кто составлял противовес этому гармоничному сообществу, были мэр Моасир Куин и его небольшая команда. Четверо или пятеро выходцев из Палмердейла, одетые в свои причудливые наряды, предпочитали не смешиваться с гостями из Гритсэвиджа. Обедали и ужинали они отдельно. Они вежливо разговаривали, произнося слова на свой странный манер и используя местный жаргон, но сами никогда не начинали бесед. И естественно, они никогда не принимали участия в игре в покер, шарады или «двадцать ответов».

На вопрос об их обособленности Джобо Копперноб только пожал плечами.

— У них в Палмердейле все по-другому. Другие привычки, другие взгляды, другие ценности. Только поверите, беседы с Куином убедили меня в том, что они очень даже хотят иметь с нами дело. В конце концов, какой смысл проделывать такой путь, чтобы встретить людей, во всем похожих на нас?

К середине октября уровень воодушевления на борту теплохода возрос. До Палмердейла оставалось лишь две тысячи Кварталов. Вскоре гостям предстояло высадиться на берегу, не похожем ни на какую землю, на которую ступала их нога.

Засыпая на узкой кровати, Волузия так крепко обнимала погрузившегося в задумчивость Диего, что он почувствовал, что готов к взрыву и в то же время защищен ее любовью.

Первая неделя в Палмердейле прошла без происшествий. Сразу после отмеченного изобилием вина октябрьского утра и высадки на берег на Стапеле Палмердейл-35 гостей приветствовала музыкой и почти беспрерывными радостными возгласами большая толпа пребывающих в приподнятом настроении горожан и чиновников. Не были забыты никакие почести, а каждое слово вновь прибывших воспринималось как проникающее до глубин души.

По прибытии в трехзвездочный отель «Паво армз» группе гостей из Гритсэвиджа был предложен краткий отдых перед вечерним приемом. Волузия и Диего с радостью рухнули на удобную кровать. Их смешила невероятность того, что они оказались здесь, в такой дали от дома.

— Пожарный и писака! Честное слово, мы надули весь мир!

— Говори за себя, Ди. Мои природные таланты сейчас получают достойное признание.

Довольные тем, что могут побыть вдали от товарищей по путешествию — тесные пространства «Янна» под конец стали терять свое очарование, — они вдвоем насладились длительным душем и заказали в номер обильный обед. После этого они заснули, а около пяти часов их разбудил звонок управляющего, напомнившего о вечерних обязанностях. Они оделись подобающим образом и присоединились к своим в фойе. Диего нашел шифоновое платье Волузии очаровательным; по-видимому, так же считал и Пассуотер, судя по его плотоядному взгляду. Их провели к автомобильному кортежу, и они направились в Центр, к особняку мэра.

Оказавшись в обширном, шумном, многолюдном зале приемов, Диего испытал мощное, хотя и странное ощущение deja vu [13]. Вся сцена живо имитировала, пусть и с большими отклонениями, событие, имевшее место дома, когда Диего был назначен участником этого вот визита. Ощущение было столь ярким, что Диего почувствовал, будто его сознание раздваивается. Точнее, ему казалось, что его воспоминания исказились, и настоящее вторглось в прошлое, чтобы его изменить.

В Палмердейле многое отличалось, пускай даже совсем чуть-чуть от аналогичных деталей в Гритсэвидже. Благодаря новейшим архитектурным изыскам здание снаружи и изнутри казалось сверхъестественно чуждым. Девиз Района, помещенный на фронтоне, содержал некоторые непонятные символы. Необычные фасоны платьев также вносили свою лепту в ощущение диссонанса. Но более всего Диего коробила речь обитателей Палмердейла. Те немногие разговоры, которые он уже успел провести с местными жителями, начинались довольно гладко, но через каждые пять или десять слов проявлялись признаки непривычного словоупотребления. Порой эти препятствия удавалось обойти, но в иных случаях они складывались в барьер непонимания.

Сейчас же, когда мэр Палмердейла поднялся, чтобы произнести речь, этот эффект уже невозможно было игнорировать.

Диего понимал в лучшем случае половину сказанного.

— Квинты и насмешники, я так блискую, потому что передо мной столько славных бочонков и могу предложить нашим новым летучникам тянучий приезд. Я ожидаю долгого и мошоночного словолепия между нашими здоровскими Районами, что принесет нам рост товарооборота, новые глупышные продукты и отлив умностей…

Некоторое время Диего пытался следить за речью, но в конце концов сдался. Он наклонял голову и улыбался, надеясь, что это во всех культурах будет воспринято как знаки признательности и дружелюбия, и он не покажется просто счастливым идиотом. Его товарищи прибегли к той же тактике — все, кроме Юпл Бабаян, которая делала какие-то записи на льняной салфетке.

Пока Моасир Куин продолжал разглагольствовать, Диего прокручивал в голове сюжет нового рассказа: герой просыпается утром и обнаруживает, что не понимает речь окружающих.

Последующие дни прошли в непрекращающемся вихре деятельности. Вместе и по отдельности, жители Гритсэвиджа знакомились со своими двойниками из Палмердейла. Диего обнаружил, что его литературный цех имеет продолжение в четверти миллиона Кварталов от его родного. Он общался с десятками мастеров «космогонического вымысла», впитывал новые интригующие сюжеты и, хотелось бы верить, сам чем-то поделился с собратьями. И чем больше было разговоров, тем понятнее становилось ему наречие, принятое в Палмердейле.

Волузия черпала вдохновение во встречах с пожарными Палмердейла.

— Ди, ты не поверишь! Они применяют замечательное шарнирное соединение, которое предотвращает перекручивание шлангов!

По всей вероятности, профессиональный энтузиазм стал законом и для других гостей. Если судить по таким достижениям, как передача Прагом квартету музыкантов Палмердейла лучших старых ритмов, культурная миссия приносила сладкие и сочные плоды.

Да, эти обмены мыслями были приятно стимулирующими, но все-таки они отнимали у Диего энергию и вкус к дискуссиям. Поэтому, когда как-то вечером Джобо Копперноб подошел к нему и шепотом предложил взять краткую паузу в активной деятельности, он согласился без колебаний, только сказал Волузии пару виноватых слов.

Шагая по ярко освещенному Бродвею в центре кучки мужчин из Гритсэвиджа, Диего ощущал неприятное возбуждение. Его беспокоило, как отреагирует Волузия, если ей станет известна правда об этой вечерней вылазке. (Легенда заключалась в том, что предпринимался поход в парную, куда женщинам доступ закрыт.) Может, ему все-таки удастся ускользнуть…

Но тут большая ладонь баскетболиста Джобо Копперноба опустилась на его плечо, прочно приковывая к компании гуляк.

— Эй, Петчен, экстравагантное завершение нам всем не повредит! Нисколько не хочу обидеть вашу даму, она красива и, уверен, любвеобильна, но даже совершенство приедается.

— Не всем нам выпало взять с собой наших подруг, — вставил Мейсон Джинджерпейн. — Я так изголодался, что стал даже подумывать о Бабаян. Это единственная женщина, которую не приватизировал Праг.

Музыкант, чьих глаз не было видно, хмыкнул и отозвался:

— Дамам нравятся мужчины, которые меньше болтают.

Кегни Пассуотер провел рукой по приглаженным волосам.

— Это мне напомнило анекдот. Однажды сия ледяная изобретательница осталась наедине со своими загибами…

— Прошу вас, — весело вмешался Синсалида, — не надо беспричинных намеков на мою профессию.

Все авантюристы (их было человек двенадцать) беззаботно рассмеялись. На протяжении еще нескольких Кварталов в группе царило шутливо-добродушное настроение. Уроженцы Палмердейла, шедшие навстречу, смотрели на шумную компанию незнакомцев с удивлением, но без осуждения.

— Вот! — воскликнул Копперноб. — Вот этот адрес мне назвали. Я командую парадом!

Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал на крыльцо и принялся звонить в дверь. Шторы раздвинулись, и дверь отворилась.

Полногрудая женщина, с улыбкой приветствовавшая гостей, несомненно, была самой «мадам». Диего подумал, что она похожа на длинноногую танцовщицу кордебалета, которая, набрав лишний вес, переквалифицировалась в шеф-повара изысканного ресторана.

— А-а, гости дорогие! Прошу вас, бражники, добро пожаловать в лучший веселый дом Палмердейла! Заходите, и мы обеспечим вам развлечения по первому разряду!

Копперноб и его спутники вошли внутрь.

Сердце Диего бешено заколотилось при виде сцены, открывшейся его глазам.

Просторная гостиная с малиновыми обоями, заполненная командой девиц, роскошно смотревшихся в свете газовых ламп; на каждой — минимум одежды. Пианист вяло щекотал клавиши инструмента. (Праг, в котором настоящий музыкант на время взял верх над бонвиваном, присел рядом с криво улыбающимся парнем и завел с ним профессиональный разговор.) Прежде чем к Диего вернулось самообладание, Копперноб отобрал для себя двух женщин, устроился на кушетке среди горячих девочек и принялся заказывать напитки.

Получилось так, что Диего положил глаз на одну миниатюрную блондинку. В его руке оказался фужер. Он запинался в ходе разговора, смысл которого едва понимал, поскольку акцент девушки и ее словарь были еще более причудливыми.

— А вы… Вы из Палмердейла?

— Не-а, эту развеселую мусульманку подкинул Аснатц.

Когда Диего осушил свой фужер, старомодное освещение покрывало золотистым блеском каждую поверхность, имевшуюся в помещении. Диего уже целовался со своей блондинкой, когда раздался крик.

Диего вскочил на ноги. Две клиентки Копперноба впились ему в щеки, тем самым заставив его выпустить их из жарких объятий. Рубашка мэра была наполовину расстегнута, и было видно, что его грудь покрывает многоцветная чешуйчатая эгида. На окровавленном лице читалось полнейшее изумление.

— Девочки, девочки, что произошло?

— Эгидник! Эгидник! Он эгидник!

Необъяснимое обвинение было подхвачено по всему дому терпимости. Клиенты и проститутки выбегали из всех углов в гостиную, выкрикивая ругательства и отдавая распоряжения.

Диего и его товарищи не успели вмешаться, а двое дородных, полураздетых мужчин уже схватили мэра. Другие гости из Гритсэвиджа также были стреножены и не могли прийти на помощь своему спутнику.

Копперноб вырывался, его растерянное лицо выражало боль и непонимание.

— Друзья, друзья, чем я вас обидел? Объясните, и я…

Тщетные протесты мэра были прерваны, когда кудрявая проститутка с горящими глазами вонзила в грудь Копперноба нож для бумаги по самую рукоятку.

Хлынула кровь. Копперноб издал гортанный хрип и свалился на пол.

Вездесущие пришельцы исполнили свой безмолвный обряд. В одно мгновение толстокожие Могильщики проникли сквозь стены. Морщинистые крылья команды Голубков были чуть краснее, чем их лишенные мускулов тела. Звероголовые служители смерти наполнили комнату запахом, напоминающим запах раскаленного шифера, который вдруг ожил и стал источать горький пот.

Оцепеневший Диего мог лишь беспомощно вспоминать более сладкий запах Рыбачек, явившихся за мертвой Милагрой.

Обхватив труп мэра с нежностью матери, обнимающей младенца, Голубки ринулись вверх и просочились сквозь стену вместе с преображенным мертвецом.

Появление и исчезновение Могильщиков охладило пылкую кровь обитателей Палмердейла. Но Диего и его товарищи отнюдь не были забыты. Все клиенты и обслуживавшие их девушки крепко держали их и позволили покинуть дом только в наручниках и не иначе как в полицейском фургоне.

По дороге в кутузку Диего подумал, что Волузия, возможно, когда-нибудь простит его.

Вот только простит ли он себя?

Диего мог бы поклясться, что эгида Копперноба была сделана из образцов, добытых им самим, Диего, на принадлежавшем им участке.

Официальные представители властей обращались с пришельцами из Гритсэвиджа так, как если бы те были разносчиками некоей инфекции. Всех их — и мужчин, и женщин — заперли в огромном накопителе для арестантов, расположенном на территории изолятора в Палмердейле-40. Условия содержания — двухэтажные нары, общие для мужчин и женщин туалет и умывальная комната, освещение круглые сутки — были малоприятными, но не жестокими. И все же после первой недели все заключенные начали выражать недовольство.

Кегни Пассуотер и капитан Виго Дассо, как влиятельные представители культурной миссии, были избраны для выступления в качестве представителей нанесшей оскорбление стороны. Но они мало что могли сделать. За неприятными событиями в публичном доме не последовало ни допросов, ни предъявления обвинений, ни судебных слушаний. «Преступление» гостей было просто расценено как бесспорное, самоочевидное и не требующее объяснений.

Оставалось лишь узнать, какого наказания они заслуживали.

Эгиды были не у всех выходцев из Гритсэвиджа. Но те, у кого они имелись, носили приносящие удачу знаки на шее.

Естественно, бесплодные разговоры узников вращались вокруг недавних событий. Были выдвинуты различные предположения относительно причин, по которым пригласившие их люди столь фанатично почитают камни с чешуи Зверя Города. Жителям Гритсэвиджа было нелегко найти объяснение истокам такого «поклонения». Оставалось только склониться к версии, предложенной Юпл Бабаян: «Эти наши соседи — несомненные, неисправимые провинциалы. Но таковы же и мы, о чем свидетельствует неумышленно нанесенная нами обида. Психический ландшафт Города не просто шире, чем мы предполагали. Он шире, чем мы можем вообразить».

Диего хотел было — из профессиональной гордости — оспорить это заключение, но был вынужден признать собственную неспособность предвидеть случившееся.

Дни текли томительной чередой, как вода в канализационной трубе. Две недели, три недели… Характеры стали проявляться ярче: одни арестанты погрузились в уныние, другие сделались агрессивными. Их разделили барьерами из одеял, что создавало иллюзию уединения, частного характера жизни. Диего беспокоился о Волузии: ее натура была неотделима от ощущения свободы, и заключение изнуряло ее больше, чем многих других.

На пятой неделе пленникам объявили, что они могут быть свободны. Первым носителем этого известия оказался сам мэр Моасир Куин. Стоя перед решетками, за которыми содержались пришельцы из Гритсэвиджа, он разглядывал их лица так, словно перед ним была рассаженная по клеткам стая крыс-людоедов.

— Ваш заместитель мэра согласился удовлетворить требования о компенсации за ваши преступления. Сегодня Метро доставило сюда деньги и официальные письменные извинения. С вас сняты обвинения, и вы на вольных ногах.

Теперь вы пройдете на Стапель, сядете на ваш корабль и больше не вернетесь к нам.

— А наше имущество? — поинтересовался Пассуотер.

— Все ваши вещи сожжены в ходе ритуала примирения.

Мейсон Джинджерпейн обмяк и пробормотал что-то о своих негативах. Рамболд Праг пошатнулся, как будто получил удар в солнечное сплетение, и Диего мысленно увидел языки пламени, лижущие его покрасневшую трубу. Но против такой наглости просто нельзя было найти аргументов.

Теплоход «Дни на Янне» отплыл от берега Палмердейла и — из соображений осторожности — вновь пристал к берегу только на следующий день, миновав несколько Районов. Там пассажиры обратились в Межрайонную благотворительную организацию «Помощь путешествующим», где получили кое-какую одежду и провизию — этого им должно было хватить на обратный путь, а также документы, чтобы приобрести новые запасы в других Районах.

Рамболд Праг поднялся на борт с триумфом: в руках у него была разбитая труба, отыскавшаяся в запасниках «Помощи путешествующим». В тот вечер он исполнил светлый реквием в память о Коппернобе, и каким-то образом ему удалось добиться того, что дух погибшего возник среди слушателей столь же явственно, как если бы это был мэр собственной персоной.

Ежась от раннедекабрьского холода в своем шерстяном пальто с накладными карманами, Диего стоял на носу «Дней на Янне», наблюдая за тем, как приближается родной Район, еще отделенный темнеющей водной поверхностью, освещенной лишь склоняющимся к Центру Дневным Солнцем. Сезонное Солнце давно скрылось из вида; теперь оно согревало другие части Города, и эти знакомые рассеченные Бродвеем дома, которые Диего называл своими, приняли вид расставленных перед боем шахматных фигур.

Стоявшая рядом с ним Волузия куталась в корабельное одеяло, желая защититься от суровой погоды. После безрадостных дней, проведенных в Палмердейле, она пребывала не в духе, и злилась, когда не могла согреться. Диего не хотел обвинять ее за то, что она так близко к сердцу приняла случившуюся трагедию. И его самого терзали печальные итоги их «культурной миссии».

— Как я буду рада, когда сойду на берег в нашем милом, милом Гритсэвидже, — проговорила Волузия. — И плевать, если мне больше никогда не доведется путешествовать.

— Мне тоже. Я не хочу.

— Плохо все-таки, что наши большие надежды на эту вылазку завершились таким вот итогом.

— Лично я считаю, что нам повезло, раз мы остались живы.

Возле закрытого магазина Гимлетта Диего стиснул руку Волузии. Облик, шумы, запахи Гритсэвиджа порождали в нем острую ностальгию. Сердце замирало от благодарности. У него резко поднялось настроение; он уже представлял себе, как тошнотворные остатки прошедшего кошмара улетучиваются из его сознания.

— Диего, я сегодня не хочу оставаться одна.

— Что ты, конечно, нет. Мы остаемся у меня. А утром зайдем к моему папе.

— Отлично. Тогда пошли.

Воздух в квартире показался затхлым, и Диего открыл окно. Затем он кинулся к щитку термостата, чтобы включить батареи. Но и через полчаса радиаторы оставались холодными, как всегда. Выдыхая пар, Диего спустился и постучался в дверь домовладельца. Но Рексолл Глиптис не подавал признаков жизни, и Диего вернулся несолоно хлебавши.

— Пойдем лучше к тебе, Вол. Здесь какая-то морозильная камера. Я завтра же съезжаю из этой конуры.

— Нет, я слишком устала. Просто достань парочку одеял, и все будет хорошо.

Диего последовал совету Волузии, и вскоре они скользнули под груду одеял. Не успели они почувствовать приближение забвения, как сон сковал их.

Около трех часов ночи Диего внезапно проснулся.

В комнате был еще кто-то. Кто-то шептал:

— Ди, ты меня слышишь, Ди?

Диего осторожно прошептал в ответ:

— Кто здесь? Что вам нужно?

— А-а-а, это чудо! Наконец я тебя нашел! А ведь сколько раз пытался! Ди, это я, Зохар!

Волузия продолжала невозмутимо храпеть. Диего встал и подошел к радиоприемнику. Приемник был выключен, лампочка не светилась, но, как бы то ни было, голос Зохара доносился оттуда.

— Ди, я не могу долго говорить. Сегодня интенсивное движение. Так что ты просто слушай. Я в стороне Окраины, в десятках миллионов Кварталов от тебя. Грандиозное путешествие! Потрясающе! Я нашел вагон с моим именем, — помнишь? После стольких лет! А пиво! Рядом с этим пивом «Руде Браво» — моча! Я счастлив, Ди. И уверяю тебя, наш Город страшнее, чем мы думали. Верь, дружище. Все к лучшему.

— Зох, расскажи подробнее! Зох!

Но чудодейственный приемник не отвечал, и Диего оставалось только вернугься в кровать.

Рассвет выдался ослепительно ярким. Диего открыл глаза около девяти и выскользнул из кровати, не будя Волузию.

Это странное происшествие нынешней ночью… Сон — и только? Сомнамбулическое видение? Порождение стремления выдать желаемое за действительное?

Что бы это ни было, Диего сознавал: немыслимый сеанс связи облегчил его душу, избавил от тревоги.

Он продолжал осматриваться в своей квартире. На столе обнаружилась груда почты, накопившейся более чем за два месяца; значит, в этом Глиптис проявил-таки заботу о своем жильце. Диего просмотрел то, что лежало сверху, и обнаружил выцветший конверт с обратным адресом: «Издательство „Пинни“».

Диего сорвал печати и вскрыл конверт. Экземпляр «Миров для вопрошающих».

На суперобложке книги внушительного объема помешалась одна из лучших художественных работ Гропия Каттернаха. Кроме того, с десяток хвалебных цитат возвещали о появлении на небосклоне «космогонического вымысла» новой звезды по имени Диего Петчен.

В книге обнаружился бланк «Зеркальных миров» с запиской от Уинслоу Компаунса: «Думаете почивать на лаврах, Петчен? Не выйдет! Занимайтесь делом!»

Разбудив Волузию, Диего получил адекватный ответ на свою широкую улыбку. По-видимому, ночь, проведенная в знакомой постели, в значительной мере восстановила ее настроение. При виде книги Волузия вскрикнула, вырвала ее у Диего и прижала к груди.

— Ты юный гений, ты! Тебя зовет твоя самая большая поклонница!

Несколько позднее Диего уже следовал в закусочную Кернера, держа в одной руке книгу, а в другой — руку Волузии. Их путь лежал мимо киоска Снарки Чаффа, который находился на своем неизменном посту.

— Диего, у меня скопилась куча книг, на которых покупатели хотят видеть твой автограф!

— Потом, Снарки. Сейчас я должен навестить отца и показать книжку ему!

Волузия замедлила шаг возле по-декабрьски голого дерева, стерегущего вход в дом, где проживал Гэддис Петчен.

— Ди, глянь, какие огромные почки! Сколько цветов весной будет!

В холле, в нескольких футах от квартиры, где прошло детство Диего, он и Волузия услышали хриплый, гнусавый вопль и треск, как будто весьма полный человек рухнул на пол.

Диего возился с ключом от двери до тех пор, пока Волузия не приняла решения вышибить запор из прогнившей древесины.

Шаткий трон Гэддиса Петчена был пуст. Диего бросился к открытому окну. Могильщики, как всегда, кружили повсюду в небе. Некоторые были обременены ношей, некоторые — нет, и их знаки пребывали вне понятий человечества.

А в квартире стоял лишь запах морской воды.

Чайна Мьевилль

Амальгама

Свет слепил. Казалось, он разглаживал стены Лондона и давил недюжинным весом на асфальт. Он подавлял: он высвечивал краски глубин.

На бетонном парапете южного берега лежал человек; он прикрыл правой рукой лицо и смотрел сквозь пальцы на белесое небо. Наблюдал за перемещением облаков. Он лежал здесь уже несколько часов, неподвижно лежал на парапете. Дождь шел часами, всю ночь. Город до сих пор был мокрым. Человек лежал в луже дождевой воды. Его одежда пропиталась водой насквозь.

Он прислушивался, но ничего интересного не слышал.

Через некоторое время он повернул голову, все еще прикрывая глаза рукой, и посмотрел на тротуар справа от себя. На лужи. Он смотрел на них пристально, чуть настороженно, как если бы это были какие-то звери.

Наконец он сел и свесил ноги с бортика. Теперь река была у него за спиной. Он наклонился вперед, опустил голову над грязной водой и стал всматриваться в легкую зыбь.

Лужа была прямо перед его глазами, и она была пуста, о чем он знал заранее.

Он всмотрелся пристальнее и стал различать смутные очертания. Пелена, призраки красок и форм двигались по тонкой пленке воды, неописуемые, но не беспорядочные, подчиненные некоему прихотливому капризу.

Человек встал и пошел прочь. За его спиной лучи солнца упали на поверхность Темзы. Они не рассыпались на поверхности реки, не отразились маленькими точками света. Они произвели иной эффект.

Человек шел среди хитросплетения улиц и дорожек не таясь. Он шагал быстро, но в его походке не было испуга. На плече у него висело ружье. Быстрым движением он прижал ружье к груди, словно оно служило для успокоения, а не для самообороны.

Он пересек реку, остановился под сводами Гросвенор-бридж и стал карабкаться вверх по балкам. Мощные лучи солнца освещали те места, где должны были сгущаться тени. Мужчина пробирался вверх, используя пробоины в конструкции, оставленные последними событиями.

Он добрался до воронки на железнодорожных путях. Взрыв разбросал обломки кирпичей и шпал концентрическими кругами, а рельсы расплавились, превратившись в застывшие пятна металла. Они окружали человека со всех сторон. Он проковылял между ними мимо места взрыва бомбы и вышел туда, где железнодорожная колея вновь приобретала нормальный облик.

Несколько месяцев назад — возможно, именно в момент катастрофы — здесь остановился поезд. И остался. Он выглядел неповрежденным, даже окна были целы. Дверь кабины машиниста была распахнута.

Человек ухватился за ручку, но не заглянул внутрь и не стал ощупывать ящик с инструментами. Он забрался, воспользовавшись дверью как ступенькой, на плоскую крышу локомотива. Там он выпрямился, взялся за ружье и осмотрелся.

Его звали Шолл. Он бодрствовал уже три часа, но никого пока не видел. С крыши поезда город казался безлюдным.

К югу находилась глыба, некогда бывшая электростанцией Бэттерси. Если бы не руины, линия горизонта была бы очень красивой: непреходящее удивление. За промышленным парком, расположенным за руинами электростанции (там строения пострадали гораздо меньше) Шолл видел ряд домов, выглядевших почти так же, как перед войной. Расположенный на северном берегу госпиталь «Листер» казался неповрежденным, и крыши Пимлико также были целы. Только на улицах горели костры, и столбы ядовитого дыма поднимались над северной частью Лондона.

Река была засорена обломками. Помимо разрушенных барж, которые находились здесь от века, можно было увидеть фрагменты полицейских судов, палубы и бочонки с военных кораблей. Опрокинутые основания судов напоминали ржавые острова, и неспешное течение Темзы преодолевало эти препятствия.

Солнечный свет не желал отражаться в речной поверхности, и вода матово блестела, словно чернильная лужа, разлитая на окраине Лондона. Там, где опоры моста соприкасались с водой, они исчезали на грани света и тени.

Когда-то, в городе, напоминавшем пустыню, Шолл осматривался бы с ощущением страха и оставленности. Но он устал от этих чувств, равно как и от непреодолимого желания, следовавшего за ними. Он направился по крыше поезда к северу. Ему предстояло пройти по путям вдоль городских стен Лондона и попасть на вокзал «Виктория».

С расстояния в несколько миль, со стороны южного Кенсингтона, донеслись резкие, высокие звуки. Шолл схватился за ружье. На дальних улицах показалась стая — многие тысячи неясных фигур. Это были не птицы. Они двигались без птичьего изящества, спазматически, меняя скорость и направление резче, чем это делали бы птицы. Издавая трели и переговариваясь, они неровным курсом двигались к югу.

Шолл наблюдал за ними. Это животные, пожиратели падали. Их прозвали голубками, подумал Шолл с тяжелой иронией. Они способны покалечить человека, убить, но на Шолла, как он и ожидал, не обратили внимания. Стая пролетела над его головой, неся с собой ощущение тревоги. Непонятные существа.

Голубок — это пара человеческих рук с соединенными большими пальцами. Скрюченные ладони и пальцы махали, создавая какое-то нелепое движение. Шолл уже не смотрел на них. Он склонился над оградой и смотрел на лежащую под ним, под голубками поверхность Темзы, на воду, в которой ничего не отражалось.

Разумеется, город не опустел, и к полудню стали слышны звуки жизни и эпизодических столкновений.

Шолл стоял среди того, что осталось от Виктория-стрит, возле выведенного из строя автобуса, в котором он жил. Это был сравнительно новый двухэтажный автобус с зарешеченными окнами, защищенными к тому же беспорядочно расположенными полосами металла. Автобус был неумело обит листами железа. Номер автобуса — 98 — еще можно было разглядеть. На его боках сохранились клочки рекламной афиши. Внутри были запасы продуктов и топливо — его книги, то есть все основы для выживания.

Из Бромптона доносились одиночные выстрелы. Шолл как-то слышал, что к западу от Слоун-сквер собралась группа десантников, и эти звуки, по-видимому, подтверждали полученную им информацию. Он понятия не имел, за что они дерутся, равно как и сколько времени будут продолжаться столкновения.

Прошло несколько недель с тех пор, когда он услышал залпы введенной в город тяжелой артиллерии. Сопротивление трещало по швам. Сейчас Шолл был почти уверен в том, что услышанная им стрельба ведется с той стороны, на которой находился и он. В первые недели войны враги пользовались оружием, идентичным тому, что было в распоряжении обороняющейся армии. Несомненно (с горечью думал Шолл), это война хорошо подготовлена, подготовлена блестяще, за исключением двух нюансов.

Имаго [14] появились в самом сердце города из ниоткуда. Лондонцы, как некогда троянцы, проснулись и обнаружили, что город наводнен захватчиками. На улицы вышли войска. Боевые корабли обстреляли город изнутри и сровняли с землей Вестминстер и большую часть набережной.

Вторым фактором, сыгравшим в пользу имаго, была их склонность изменять своим привычкам. Они начали боевые действия с совершенно привычным оружием, но вскоре поняли — или вспомнили, — что этим их возможности не ограничиваются, что в их распоряжении есть и другие методы ведения войны. И их полководец научил имаго, как эти методы применять.

Стоя на улице к северу от вокзала Виктория, среди искореженных и почти разрушенных домов, Шолл уже видел людей. Он видел их в витринах оставленных магазинов, видел в дальних концах аллей.

Последние лондонцы. Миллионов уже нет. Кто-то погиб, кто-то пропал без вести, кто-то бежал. Некоторые из тех, кто остался, теперь опасны, как напуганные звери. Несколько раз Шолл едва не стал жертвой нападений — ведь по мере того, как проходили дни, все больше банд рыскало по городу и занималось грабежами. Нападали на таких же, как они, людей, прибегали к жалким попыткам насилия. Но эти мимолетные фигуры — не грабители. Шолл криком приветствовал человека, который ковырялся в банках с продуктами среди стеклянных и каменных развалин магазина «Европа». Человек преувеличенно опасливо махнул рукой в сторону Шолла, призывая к молчанию. Лица его не было видно. Шолл тряхнул головой.

Он стоял посреди улицы, где не должен был бы чувствовать себя в безопасности. Но это не бравада, а результат расчета. Враг будет продолжать боевые действия на окраинах, где еще держатся последние защитники, однако он едва ли заинтересован в преследовании последних испуганных обитателей Лондона. А Шолл мог сойти за одного из них. Кроме того, у него имелась и другая причина не бояться имаго, хотя сам он в эту причину не до конца верил.

Глядя на съежившегося, как напуганный зверек, шныряющего от одной кучи мусора к другой, человека, который всячески стремился не попасть в лучи света, Шолл принял решение.

Он двинулся вперед. Раздраженно поправил лямки тяжелого рюкзака, набитого книгами, консервными банками и прочим скарбом, который захватил из автобуса. К востоку по Виктория-стрит, мимо тех домов, которые еще стояли, обуглившихся автомобилей и хаоса войны, мимо непонятных монументов, которые захватчики все это время сооружали и забывали о них. Вверх, к Букингем-гейт, прямо, насколько это возможно, на север.

Наверное, в Лондоне еще оставались тысячи людей, но страх превратил большинство из них в загнанных зверьков, которые выбирались наружу по ночам и передвигались тихими перебежками. Шолл очень мало думал о них и не заботился. Были здесь и некоторые другие, больше похожие на него самого. Очень редко они встречались ему. Мужчины и женщины, спокойные посреди последствий войны; они бесстрашно стояли на крышах или шли, как будто всякие тревоги ниже их достоинства, вдоль парков, рек и темных витрин магазинов. Шолл не раз видел, как они погибали, и потому знал, что не каждый, кто сохранял невозмутимость, подобно ему, гарантирован от нападений врага.

И еще были солдаты. Командование рассыпалось почти немедленно после начала боевых действий, но некоторые части сохранились и продолжали сопротивление. В последние дни они могли быть не менее опасны, чем оккупанты. Кое-где они объединяли силы, кое-где дрались между собой. Между ними шли перестрелки за обладание наполовину разграбленным Сейнсбери или бензозаправкой Эссо. В любую минуту мог внезапно показаться их пыльный джип, ощетинившийся ружейными стволами, и солдаты, одетые в измятые комбинезоны цвета хаки, приступили бы к зачистке района, который они считали нужным «охранять».

Они целились в каждого, кто попадал в поле зрения, и приказывали ему присесть. Шолл предполагал, что их намерения оставались благородными или, во всяком случае, не недобрыми: они с безрассудным упрямством старались защитить Лондон. Они поливали пулями стаи прожорливых голубков, покрывая тротуары маленькими рукоптицами, а иногда даже спасали предполагаемую жертву. Бывало, что солдатам удавалось одолеть и более мощного врага. В первые недели боев они вывели из строя некоторые летательные аппараты. Несколько раз, по-видимому (наверняка утверждать сложно), им удалось убить кое-кого из предводителей имаго. Но логика поражения — а они были разгромлены — дробила их силы.

Солдаты заставляли себя жить в будущем, в том, что наступит после их победы. Каждую секунду они переживали как воспоминание, как нечто предварительное. Лондонцы же — люди-крысы, превратившиеся в паразитов, — напротив, жили исключительно в настоящем, которое внушало им страх. Шолл же не знал, в каком мгновении истории живет он сам — он и немногие ему подобные. Он чувствовал себя выпавшим из времени.

В некоторых частях Лондона солдаты, по-видимому, испытывали давление сил, толкавших их к вождизму, и относились к этому давлению с неуместным благодушием. Они выглядывали из своих укрепленных складских помещений или подвалов и весело приветствовали напуганных и изголодавшихся горожан, приглашая внутрь. Несколько ранее, хотя и не очень еще давно, Шолл провел какое-то время с армейским подразделением, разбившим свой лагерь на Рассел-сквер, в помещении, некогда служившем общежитием для иностранных студентов. Солдаты превратили его в казарму, расклеили на досках объявлений, поверх рекламных объявлений о лыжных турах и уроках итальянского языка, списки личного состава и расписания дежурств. Они высовывались с верхних этажей, приветствовали немногочисленных перепуганных местных жителей криками, а женщин — восхищенным свистом.

Они упорно старались связаться с каким-то центральным командованием, с каким-то бункером или комитетом; но высшее начальство отсутствовало или хранило молчание. С солдатами находились четверо штатских (Шолл в их числе), над которыми те беззлобно посмеивались и которых пытались тренировать. Старший офицер, молодой человек из Ливерпуля, большую часть времени лишь улыбался своим подчиненным; но Шолл, имевший привычку бродить далеко за полночь, слышал, как он стенал в эфир, пытаясь вступить в контакт с Ливерпулем. Он сказал Шоллу, когда тот покидал казарму: «Черт меня возьми, приятель, если я что-нибудь знаю», — как будто Шолл задал ему вопрос.

Некоторые части расквартировались в роскошных домах Кенсингтона, казалось, господствовавшими над окрестностями. Они никак не были связаны с прохладными садами, находившимися в частном владении, или с белыми фасадами высоких зданий улицы. Даже там, где война тронула сооружения, где дома пострадали от пожаров, где стены были исцарапаны пулями или где вражеские удары превратили строительный материал в нечто иное, районы казались спокойными, а настроение солдат можно было назвать скорее неуверенным, нежели агрессивным.

В Бермондси, в Саутуарк-парке расположились остатки какой-то боевой части. Это произвело впечатление на Шолла. Захватчики, голубки и другие хищники, вторгшиеся вместе с ними в Лондон, сосредоточили свои удары на улицах и задворках. Они, как успел заметить Шолл, избегали парковых зон. Однако, несмотря на это, а также на очевидное вроде бы преимущество, солдаты Лондона по большей части игнорировали зеленые районы города. Шолл думал, не находятся ли они в плену своей подготовки к «городскому театру военных действий»; возможно, они были бы не в состоянии выполнять задачу, не будь у них возможности отступления на боковые улицы и под прикрытие заброшенных зданий.

Шолл приблизился к лагерю в Бермондси в надежде обнаружить там нечто отличное от пронизанной нервозностью ежедневной рутины. Так и произошло, но это уже не принесло ему пользы. Когда он подходил, пулеметы начали кромсать кусты рядом с ним. Он лежал там, где сразу залег, наполовину спрятавшись за деревом, но сознавая при этом, что ствол не защитит его от очередного нападения.

— Убирайся! — раздался голос из громкоговорителя. На искореженном танке над развороченной снарядами землей, окружавшей лагерь, стояла фигура в камуфляжной форме. — Убирайся из нашего лагеря, ублюдок!

Шолл ретировался. Он понимал, что земляные воронки, среди которых разместились солдаты, не являются свидетельствами выигранной большой кровью битвы. Это — рубеж, которого смогли достигнуть перепуганные лондонцы в своих попытках присоединиться к охваченным паникой и паранойей войскам и где они были разбиты.

Месяц ушел у Шолла на поиски нужных людей. Днем он перемешался по городу в автобусе, когда тот был еще на ходу, а потом пешком, не обращая внимания на опасности. Иногда до него доносились звуки столкновений между лондонцами и врагами или бандами людей; иногда стычки проходили близко, но, как правило, в одном или двух кварталах, где-то за углом, вне зоны видимости.

Шолл всегда имел при себе подробную карту Лондона и вносил в нее исправления по мере того, как узнавал об изменениях в облике города. Он обозначал на ней районы, доступа в которые не было: укрепления, созданные имаго; места расположения банд; места сосредоточения диких сообществ, где даже пришельцев, представляющих человеческую расу, обвиняли в вампиризме, и обезглавливали или сжигали. В отношении других частей города Шолл делал заметки. Перечисляя обнаруженное им, он пытался проследить, предусмотреть, где могли появиться те или иные объекты. Он не вел поиск наобум; у него имелся план.

Если здание было уничтожено или разрушено, он перечеркивал его черным цветом, а там, где появлялся новый объект, ставил пронумерованные красные кресты. Мелким почерком он дополнял список условных обозначений на внутренней стороне обложки, перечисляя то, что ему довелось увидеть.

То, что некогда было Брикстонской тюрьмой, он пометил так:

«№ 7. Джебб-авеню. Наполнено чем-то вроде птичьего дерьма. Дымоходы торчат, как зубцы. Внутри наблюдается движение».

На размокших клочках белой бумаги Шолл обозначал места лагерей лондонских солдат и отмечал их численность.

С верхней палубы своего автобуса или с крыш близлежащих зданий он наблюдал за солдатами в бинокль. И также делал заметки.

«№ 4: Ок. 30 человек, один танк, одно большое орудие. Мораль против зла».

Четыре раза Шоллу довелось наблюдать — с максимально возможного расстояния — за тем, как солдаты сражаются. В одном случае им противостояла другая группа людей, и тогда перестрелка закончилась большим количеством трупов и бессвязными проклятиями. Вид этих отчаявшихся мужчин и женщин, сражавшихся рассыпающимся оружием и превращавших друг друга в бессмысленные горы мяса, потряс Шолла, лишил его самообладания и заставил содрогнуться.

Еще три стычки были результатами необъяснимых налетов со стороны врагов. Один раз людям удалось отступить. Дважды люди были уничтожены. Но в этих случаях, хотя бойня была не менее кровавой и шумной, Шолл наблюдал за ней безучастно. Даже тогда, когда захватчики двигались, мерцали и очищали себя от крови в непосредственной близости от него, не обращая на него внимания, так близко, что он чувствовал их.

На все это у Шолла ушел месяц. Днем он следил за отдыхавшими солдатами из-за кирпичных руин лондонских домов, иногда даже спасал людей, мужчин и женщин, наполовину съеденных голубками, искалеченных равнодушными завоевателями. А по вечерам запирался в своем автобусе и читал при свете фонарика книги, которые сумел раздобыть.

(Библиотека его была собрана беспорядочно. Шолл с удивлением обнаружил, что у него вновь проснулся вкус к художественной литературе. Но по большей части он читал и жадно перечитывал книги по физике, стараясь уяснить для себя, что произошло с освещением, а также книжки для мальчиков «SAS: [15] руководство по выживанию» и «Последняя битва». У него имелась подборка журналов «Солдат удачи», на которые он смотрел с презрением, даже когда читал их. Наука давалась Шоллу с трудом, но он занимался упорно и с удивлением начал чувствовать, что понимает. Он поглощал физику и науку выживания невозмутимо, как лекарство.)

Месяц Шолл скитался по безопасным улицам города (которых становилось все меньше), скрываясь от имаго и банд, наблюдая за солдатами, прежде чем обнаружил признаки самосознания, которые искал целенаправленно, хотя и без уверенности. Это была группа, достаточно близкая к врагу.

Как и солдаты Бермондси, это подразделение расположилось в парковой зоне. Однако в чащах Хэмпстед-хит они были в большей безопасности. Шолл поднялся по тропкам на Парламентский холм, оставив Лондон позади. Очень скоро из низкорослого кустарника выросли трое часовых и задержали Шолла.

Напуганные молодые люди обругали его, порылись в его рюкзаке, а когда решили (Шолл понятия не имел, на основании каких научных заключений), что он не вампир, один из часовых удалился и вернулся вместе с командиром. Шолл несколько раз наблюдал за этим подразделением с крыш Госпел-оук и потому узнал командира — по его седине и осанке.

Они встретились в подлеске, невдалеке от тропы, не в укромном месте, но и не в открытом для сторонних взглядов. Двое солдат держали руки Шолла без видимого смысла. Офицер встал напротив Шолла, и за его левым плечом открывалась панорама Лондона — до бывшей Почтовой башни, бывшей телевизионной башни, которые теперь также стали чем-то другим: изломанными маяками, отметившими смертоносные участки лондонского центра. В этот поздний вечерний час систематически раздавались звуки боев, выстрелов и мелких взрывов. В городе тускло мерцали огни. Стаи голубков оккупировали разрушенные бомбами и испорченные имаго крыши.

Офицер коротко кивнул Шоллу.

— Ты пришел, чтобы присоединиться к нам?

— Я пришел, чтобы спросить, — возразил Шолл, — не хотите ли вы присоединиться ко мне.

Позвольте мне начать снова.

Это было унижением и наказанием.

(Я разучился пользоваться собственным голосом. Обычная беда тех, кто действует под прикрытием, шпионов: мы теряем представление о том, где заканчиваемся мы и начинается наша роль. Я хотел бы использовать наш природный голос, но, в интересах простоты и быстроты, прибегну к тому, к которому так давно привык.)

(Хотя на самом деле, конечно, голос моего народа, обрести который мне сейчас так трудно, — этот голос, не более наш, вот этот. Это наш тюремный жаргон, наш сленг, и когда мы использовали его — по необходимости, да, — то забывали свой собственный язык гор.)

Это было унижением и наказанием. Не хочу преуменьшать это обстоятельство. Столетиями нам рассказывали бесчисленные истории нашего пленения. Но правда и то, что наши оковы уже давно ослаблены.

Мы попали в ловушку, и все, чего мы хотели, за что сражались, было для нас потеряно, но на протяжении тысяч лет мы имели право управлять своей темницей — по большей части. Мы изгнаны; но есть и худшее. Мы могли что-то создавать, могли делать своим место нашего уединения и становиться такими, какими хотели быть.

Только не вблизи озер, где мы видели наших братьев и сестер, вовлеченных во взаимодействие с вами. И куда нас время от времени призывали. Вода — вот что было нашей величайшей деградацией и тягчайшим наказанием.

Когда вы пили из своих необработанных сосудов, все было еще не так плохо. Малая часть нас моментально вливалась в ваши ничем не примечательные рты, но снаружи мы были свободны и могли выразить вам свою ненависть. Но когда вы склонялись над озерами, входили в них, мы оказывались привязаны к вам, вынужденные мимикрировать и тупо глядеть на вас вверх. Мы знали, когда вы приближались к воде. Мы были тогда подчинены вам, мы, безмолвные и бессильные изображения, вырывались из нашего мира в ваш.

И даже тогда мы могли этому противостоять.

Когда вода двигалась, мы освобождались немного и могли деформироваться в нашей ненависти. Войдите в воду, в ярости думали мы, в то время как наши новые лица утоляли вашу идиотскую жажду, войдите же в воду, а когда вы входили и колебали ее поверхность, мы наполовину освобождались. По-прежнему спутанные нитями, которые мы не могли разорвать, мы все же рассыпались, как рассыпалась брызгами поверхность озера. Мы могли восстать против ваших форм.

После того, как мы проиграли войну, только вода была источником наших пыток.

А потом вы научились обрабатывать обсидиан и заключили нас в его черный блеск. Его твердость сделала нас холодными и зафиксировала нас в ваших подобиях без малейшей ряби, означавшей свободу. И все-таки вы могли удержать одновременно лишь малую часть нас, заставить окостенеть только наши лица. Кроме того, хотя очертания наши были скованы, темный камень оставлял нам некую более трудноуловимую свободу, что могло беспокоить вас. Хотя обсидиан фиксировал нас в несвободе, когда вы глядели на него, но видели не себя, а нас, смотрящих на вас с отвращением. Обсидиан раскрывал нас в качестве теней.

Вы использовали карбункул, фенгит, изумруды, свинец, медь, олово, бронзу, и серебро, и золото, и стекло.

На протяжении тысячелетий вы пленяли нас неидеально. Всякая ваша тюрьма оставляла нам небольшую свободу. Мы светились из глубины сумеречного черного камня. Захваченные в бронзе, мы получали наслаждение от блеска, который вы придавали нам, поскольку он маскировал нас. Мы радовались ржавчине и с удовольствием искажали свои формы под попорченной поверхностью. Ярь-медянка и пятна, царапины и выбоины давали нам свободу, и мы могли играть, несмотря на то, что были стеснены.

Хуже всего было серебро. Драгоценности мы могли перенести. Наши множества, которые вы создавали в гранях своих самоцветов, странные удлиненные фигуры, в которые мы превращались в ваших перстнях, были настолько чужды вам, вы настолько не замечали нас, что у нас оставалось пространство, чтобы играть. Вы поймали нас в серебре и зеркалах.

Немногие из нас смирились с позором, испытанным в обитых серебром залах высоких дворцов. Specula totis paria corporibus: зеркала равны целому телу. Мы стали пленниками самодовольства богатых римлян.

Вам не узнать, как это было больно.

Мы — не то же, что наши тела, и никогда не были ими; для нас плоть есть (или была) единственная возможная для нас форма. Мы можем исчезнуть или исказить себя в волокнах стекла, мы можем облечься в иные формы бытия, мы можем делать что угодно — до тех пор, пока вы не посмотрите на себя. Это боль, которую вы не можете себе представить, в самом буквальном смысле, в самом точном своем значении. Вам не дано знать, каково чувствовать себя сжатыми мощной и безжалостной подавляющей рукой в окровавленные мышцы. Муки наших сдавленных мыслей, впечатанных в ваши черепа, боль жестких сухожилий, стягивающих наши члены. Терзания. Вживленные в вашу вульгарную плоть.

Мы проклинали рабов, которые таскали ваши зеркала в те давние дни, кляли их и завидовали их свободе. В нас тлела ненависть. Мы смотрели вашими глазами, теми, что вы заставили нас обрести. Мы наблюдали за вами, когда вы смотрели на себя. А потом стали появляться все новые большие зеркала, и вы ввергали нас в новые унижения — по мере того как отполированное серебро мало-помалу распространялось, всякий взгляд в него перестал быть событием, и вы уже могли войти в ваши комнаты, зарычать на нас с неожиданной для вас самих яростью, посмотреть на нас и отвернуться. И мы были вынуждены отворачиваться, смотреть не на вас, в ничто, так что мы не могли даже ненавидеть вас в лицо.

Порой вы засыпали возле своих зеркал и держали нас возле себя, в нашей боли, в муках, связанными долгими часами с вашей неподвижностью, и даже эти неполноценные глаза оставались закрытыми.

Мы не боялись стекла. С чего бы нам бояться этих грязных, покрытых водорослями поверхностей, представлявших собой лишь крошечные узилища? Отмеченные пузырями и пятнами, искривленные и покрытые бляхами свинца и олова с палец в диаметре, стекла не страшили нас.

В наших бессмысленных, случайных имитациях мы видели то, что делали вы. Вы чистили стекла поташом и жженым папоротником, известняком и марганцем. Мы не обращали особого внимания. Это лишь загоняло нас в более четко очерченные вогнутые укрытия. Мы не обращали внимания.

Позднее, оглянувшись назад, мы поняли, как мы были беспечны. Нам не следовало удивляться тому, откуда происходили наши несчастья.

Венеция была нашим кошмаром. Там, где не было отражений, мы могли делать наш мир таким, каким мы хотели его видеть. Но там, где зеркала из металла и стекла отражали ваши постройки, у нас уже не было выбора, нам оставалось только отбрасывать наши вариации, порой мгновенно, и терпеть всю сопутствующую боль и расходовать свои силы. Во многих местах ваши бельма мгновенно являлись и исчезали, когда вы перемешали ваши зеркала, ваши точки отражения, и в них мелькала стена или башня. Но Венеция, город каналов, вынуждала нас жить посреди вашей архитектуры. Даже в милостивом плену воды, который позволял нашим кирпичным и известковым строениям плескаться у ваших сооружений, мы были исключительно стеснены. Венеция приносила нам боль.

Это было во времена владычества Венеции, более полутысячи лет назад, в эпоху нашего унижения, ставшей для нас эпохой отчаяния.

В печах Мурано [16] (увиденных в образах, которые вы заставили нас сохранить — в лужах и товарах местного производства), омываемых соленой водой и силикатами речной дельты в новых концентрациях, трудолюбивые люди производили хрусталь. А пока эти горе-алхимики взирали в животном страхе на раскаленное белое вещество, созданное ими, их наниматели в городе смешивали олово и ртуть, создавая амальгаму.

В конце концов мы были изгнаны в область, принадлежавшую нам. Ее разрывали только зоны ряби, вызванные колыханиями воды, где нам приходилось становиться молчаливыми образами вас. И тогда там существовали маленькие капканы, первые зеркала. Но когда мы могли уйти от них, и там, где нас не проклинали и где мы не были привязаны к чему-либо материальному, они не могли стреножить нас. Оставшаяся нам часть пристанища, наша тюрьма оставалась нашей, мы могли обустроить ее и заселить так, как мы хотели. Только время от времени вы подсматривали за нами в ваши дырочки, через которые вы засасывали нас, придавая нам ваши формы. Остальная часть нашего мира принадлежала нам, и вы об этом не знали.

А потом — амальгама.

Стекло демократизировало. Даже при том, что мы боролись с ним, старались укрывать его. В течение нескольких столетий стекла множились, а с ними и амальгама, то есть металл и пятна на его обратной стороне. По ночам вы зажигали свет и даже в это время заключали нас в ваших образах. Ваш мир был миром посеребренного стекла. Миром зеркал. На каждой улице тысяча окон сковывала нас, и целые здания облачались в броню амальгамированного стекла. Мы были втиснуты в ваши формы. Не было ни единой минуты, ни единого участка пространства, где мы могли бы быть не тем, что есть вы. Ни минуты, ни участка пространства для нас, а вы не замечали этого, не знали, как вы терзаете нас. Вы создавали отражающий мир.

Вы сводили нас с ума.

Несколько сотен лет назад существовал зеркальный зал Исфахана [17]. Дворец в Лахоре [18] огражден кольцом стекла из Мурано и венецианской амальгамы. Что же за невзгоды? — думали мы, когда возникали подобные сооружения. Мы глазели друг на друга, захваченные в ловушки. Наши тела были изломанными, прикованными взглядами друг к другу; мы множествами принимали одни очертания, формы, оказывающиеся во власти того, кто входил в эти комнаты. Что они сделали? А потом появился Версаль. Самое мрачное для нас место. Худшее место в мире. Чудовищная темница. Хуже этого не может быть, тупо думали мы. Мы в аду.

Вы это видите? Вы понимаете, почему мы сопротивлялись?

Каждый дом становился Версалем. Каждый дом — зеркальным залом.

Солдаты Хита, расположившиеся на значительном удалении от опасной центральной части города, могли позволить себе небольшие послабления в дисциплине. На искусственных лесных площадках парка бойцы, свободные от караульной службы, играли в карты, курили, читали, слушали магнитофон.

Между небольшими палатками размещалось оборудование и предметы мебели, как поломанные, так и находившиеся в хорошем состоянии. Пластиковые стулья и деревянные столы, судя по их виду, похищенные в школах, располагались без какого-либо порядка среди чемоданов и коробок, попорченных непогодой.

Соединение заметно пополнилось гостями, лондонцами, которые пришли сюда, ведомые желанием сражаться. Те, кто нес полную нагрузку, демонстрировали выговор жителей всех уголков страны, бездумно и лаконично прибегали к жаргону и без труда перетаскивали свое снаряжение. Другие, мужчины и женщины, одетые в небрежно пошитую и перешитую униформу, бродившие вокруг и обращавшиеся с оружием с осознаваемой осторожностью, стали добровольцами лишь недавно.

Шолл обратил внимание на девочку лет пятнадцати в спортивной майке и камуфляжных брюках; она неуверенно поднимала винтовку, а некий крепко сложенный уроженец Манчестера заботливо показывал ей, как следует целиться. Была здесь и кучка молодых людей, которые слушали дешевый магнитофон, выдававший басовые ноты, разглядывали карты и переругивались на языке жителей южных предместий Лондона.

Командир подразделения предложил Шоллу легкого пива, хороший ужин и отпустил его спать. Шолл сам был удивлен тем, насколько он вымотался. Прежде чем офицер оставил его, они побеседовали — в самых общих словах — о ходе войны. Шоллу достало осторожности, чтобы не выдавать своих планов, не опережать события. Но в том, что он говорил, звучало спокойствие, ощущение подготовки. Он не обсуждал свои планы, но его неразъясненное предложение («Не хотите ли вы присоединиться ко мне») подразумевало некую отстраненность.

Когда Шолл проснулся, он вышел из палатки на влажную поляну и неслышно обошел лагерь. Мужчины и женщины, населявшие лагерь, как и накануне, сидели группами, работали или играли, но Шолл знал, что за ним наблюдают. Он уже знал, что на него смотрят с подозрением, хотя никто об этом не говорил. О его беседе с командиром, о его предложении уже стало известно.

Кое с кем он обменялся приветствиями. От кухни и прачечной исходил пар, от небольших костров — дым, так что Шоллу не пришлось встречаться глазами с солдатами. Они чего-то ждали от него и знали, что предложение грядет. Он явился к ним не так, как прочие напуганные лондонцы, не как беглец, ищущий защиты. Он кое-что им принес.

Перемены в лагере были хотя и не очевидными, но несомненными. Солдаты ждали. Они смотрели на Шолла как на Иисуса с тревожным, исполненным надежды интересом, с недоверием и возбуждением. Во рту у него пересохло. Он не знал, как действовать.

К нему приблизился офицер.

— Мистер Шолл, — сказал он, — вы не хотите поговорить с нами? Не согласитесь объяснить, для чего вы здесь?

Шолл думал, что до этого момента еще есть какое-то время. Ему хотелось иметь в запасе день, чтобы почувствовать царящее в лагере настроение, и только потом говорить. Он ожидал, что его станет расспрашивать сам командир, может быть, вместе с несколькими помощниками. Он приготовился к тому, чтобы убеждать слушателей. И не подумал о том, что с крушением структур возобладает примитивная демократия.

Командир знал, что находится у руля лишь в силу одобрения своего войска. Он не был глупым человеком и понимал, что «потребность знать» сделалась опасным проявлением снисходительности. На непокорных не было (и уже не будет) трибунала. Командиру было необходимо, чтобы его люди соглашались с его приказами.

И вот он сидел рядом со своими людьми, прислонившись к стволу дерева. А они не смотрели на него. Они все еще наблюдали за Шоллом.

Шолл сел, и ножки стула вошли во влажную землю. Он взял себя в руки и попытался предстать готовым перед солдатами. Нужно было превратить противостояние в обсуждение. И он начал с вопросов.

— Мы пытаемся получать сообщения от других подразделений. Мы до сих пор выискиваем хоть какого-то слова от правительства, от высшего командования, от какого угодно чина, мать вашу.

Голос командира прервался. Абсурдность этого заявления была очевидна. Все знали, что правительства больше нет, и никто уже не командует ошметками армии. Шолл кивнул так, как если бы утверждение командира имело смысл, не желая акцентировать тему.

Он получил ответы на свои вопросы. За ним еще сохранялась аура мессианства — полезная, хотя он ее и не добивался. Солдаты сдержанно рассказывали ему о том, что ему нужно было знать, и выжидали, понимая, что вскоре он объяснит им, зачем он здесь.

— Я знаю, вы хотите получить инструкции, — сказал Шолл. — Но чем вы занимаетесь ежедневно?

Они патрулировали окрестности Хита. В отличие от перебежчиков из Бермондси, о которых они были наслышаны и к которым относились с нескрываемым отвращением («Мы должны вычистить их отсюда к чертовой матери, и плевать на гребаных имаго!» — выкрикнул кто-то) они охотно принимали то, что предлагали присоединявшиеся к ним граждане. Их было очень мало. И детей среди них не было. Уже не одну неделю никто из них не встречал ребенка.

Они патрулировали Хит и, когда видели, что враг донимает и уничтожает людей, вмешивались, если только могли. Они совершали небольшие вылазки на улицы, которые контролировались несущими смерть имаго, и старались отыскать уцелевших.

— Мы знаем, что кто-то еще остался, наверное, в здании школы на холме, но найти их не можем. На станции метро находится гнездо вампиров.

Об этом Шоллу уже было известно.

Вампиры и другие имаго не выходили на покрытые травой участки, и потому солдаты оставались в живых, но это было не более чем случайностью. Имаго могли появиться в любую минуту. Солдаты патрулировали, выжидали, исследовали эфир при помощи паршивых радиоприемников и — ждали.

— Что произошло?

Вопрос застал Шолла врасплох, ворвался в его размышления о манерах солдат: сколько, как часто, где, зачем. Человек, задавший вопрос, — новичок с невыразительным лицом, сидевший среди солдат, — не имел оснований рассчитывать получить ответ от Шолла, но он свой вопрос задал, и другие его поддержали. Шолл понимал, что придется отвечать.

— Что произошло? Откуда они взялись? Что произошло?

Шолл тряхнул головой.

— Из зеркал, — сказал он, зная, что ответ им уже известен. — Из амальгамы.

Он прибег к языку, заимствованному из книг по физике, к языку законов и гипотез, носивших имена живущих и умерших людей, сформулировавших эти законы, и добился, чтобы казалось, будто он свободно владеет этим языком. Дешевый прием. Он сообщил им (немедленно пожалев об использовании жаргона), что «эн-один минус тета-один остается равным эн-два минус тета-два». Разве что в особых случаях.

Разве что в случаях, когда эн-один равно минус эн-два. В случаях отражений.

Существует штука, которая называется «Фонг-модель», сообщил Шолл. Это кривая. Модель, которая показывает, как перемещается свет. Чем больше блестит поверхность, тем более четок и ярок отраженный свет, тем уже спектр, в котором его можно наблюдать. Эта модель используется для описания того, как свет отражается от бетона, бумаги, металла и стекла, как угол зеркального отражения сужается и приближается к углу падения, как световое пятно становится ярче, тогда как поверхности становятся все более зеркальными.

Но что-то произошло, и «Фонг» сейчас описывает поворачивающийся ключ.

Когда-то ключ был подвижной шкалой. Асимптотой [19]. Бесконечным приближением к бесконечности или к нулю.

Теперь стал порогом. Когда отраженная яркость становится более точной, когда угол отражения сходится к равенству с углом падения, приближается к грани, — это изменение состояния, сказал он. Пока не будет достигнут критический рубеж: когда свет встречает на своем пути сверкающую поверхность, и все изменяется, и свет отпирает дверь, и зеркало становится вратами.

Зеркала становятся вратами, и нечто проникает сквозь них.

— Это мы знаем, — выкрикнул кто-то. — Это мы уже знаем. Расскажи нам, что произошло. Расскажи нам, как это произошло.

Этого Шолл не мог. Ему нечего было сказать, кроме того, что эти люди уже знали от вампиров, наиболее понятных из числа имаго.

Но солдаты оставались на местах и по-прежнему смотрели на него. Им хотелось, чтобы он выразился определенно: они горели желанием простить его. Они задавали вопросы, которые позволяли ему отвечать обиняками, сохранять загадочно-умный облик. Он прошел по руинам Лондона, на которые они только смотрели со стороны. Он может рассказать им о городе куда больше, чем они способны узнать в ходе своих робких и безрезультатных вылазок.

— Я прошу вас о помощи, — неожиданно заявил Шолл. Многие отвернулись от него, но офицер не отвел взгляда. — У меня есть план. Я могу с этим покончить. Но мне нужна ваша помощь.

Мужчины и женщины все еще продолжали ждать. И в этом не было откровения. Шоллу оставалось только бормотать дальше. Он заговорил с ними о том, что хотел обнаружить, куда хотел отправиться, и, в конце концов, услышал лишь несколько вздохов. Некоторые заспорили. Он рассказал им, чего от них хочет, чего они должны были добиться и куда им следовало идти.

Шолл расшевелил их, но споров, которых он ожидал, было все-таки очень мало. Солдаты Хита хотели, чтобы их убедили. Но они не были настроены на самоубийство. Им требовалось нечто большее, чем его увещевание.

Он говорил тонкими намеками, не касаясь деталей, но дразня их внимание. Он побаивался продвигаться вперед в одиночку, и он нашептывал им тайны, вещи, о которых слышал, говорил о том, что может совершить только он. Он старался добиться того, чтобы они, заинтригованные, присоединились к нему.

К его изумлению и отчаянию, этого не случилось.

Вы заставляли нас причинять боль друг другу и себе. Вы заставляли нас пускать друг другу кровь, когда дрались перед вашими зеркалами. Вы игнорировали их, как и нас, и мы не могли сопротивляться. Когда у вас происходила поножовщина, стрельба. Когда вы резали друг другу глотки и истекали кровью, как и мы. Мы закалывали друг друга ради ваших тщеславных капризов и присоединялись к вам в самоубийстве. А когда вы застеклили ваши морги, вы захватили нас там и заставили разлагаться вместе с вами.

Мы боролись с вами. Способы были.

Ваш мир покрывался зеркалами и оплетал нас все новыми световыми паутинами. Нам приходилось творить ваши дома, вашу одежду. Когда вы заводили животных, нам приходилось творить и их, отливая вещество нашего мира в запуганные образы ваших собак и кошек, одушевлять их, потакать им, как марионеткам, когда они безмысленно обнюхивали и облизывали зеркала. Тяжко и унизительно. Но куда хуже бывало тогда, когда вы глядели на себя. Тогда нам оставалось только превращаться в кукол. Ваша чувствительность неведомо для вас требовала нашего присутствия.

Узы и границы не были прочными. Вначале, когда отражения были редкими, каждое их появление становилось травмой, и у нас не было стратегии. Когда налицо было два или несколько зеркал, они создавали из нас цепочки и заключали всех нас в плен подражания в перекрещивающихся туннелях, где находился всего лишь один из вас. Когда распространилась амальгама, мы научились складывать наш мир, и таким образом меньшее число нас оказывалось в ловушке.

Когда малая часть кого-то из вас мимолетно отражалась в зеркале, обрывки нашего существа, принимавшие ваш облик, были почти не связаны между собой, они рождались почти независимо друг от друга. Не существовало раз навсегда устанавливаемых правил, жестких линий; мы изучали стратегии. Но было и неизменное. Всякий раз, когда кто-то из вас отражался, по меньшей мере один из нас оказывался пришит к нему.

Мы без конца оказывались бледными копиями. Несовершенства и загрязнения, приносившие нам некоторое облегчение, устранялись. Когда мы пытались спрятаться за одним, то оказывались беззащитны перед другим. Даже когда мы вытягивались и искажались, мы делали это по вашей прихоти. Мы оказывались заключены в рамках ваших патетических подражаний, копий ваших образов в искривленных зеркалах.

Но некоторые из нас, совсем немногие, единицы, обнаружили, что мы можем освободиться. В силу какой-то причуды, суть которой мы так и не поняли, поскольку за нами наблюдали наши невольные палачи, некоторые из нас нашли в себе силу восстать.

Они начинались и заканчивались в мгновения, эти наши бунты. Глоток свободы, внезапная уверенность в том, что мы способны двигаться, поднятый взгляд, стремительное растяжение и убийство, высвобождение. Вы не противостояли нам, маленькие мужчины и женщины, молча наблюдавшие за появлением ваших собственных лиц, за искривлением ваших рук, которые протягивались из зеркала.

А когда с вами было покончено, мы оказались в вашем мире.

Парламент шпионов. Трудная победа. Мы оказались захвачены, заморожены в этих нелепых телах.

Зеркала проложили нам дорогу. Мы находили других. Прижимались к ним, вглядывались в пустые помещения за стеклом и шептали. Шептали до тех пор, пока наши родичи не начинали слышать нас. Таким образом мы стали вполголоса обмениваться планами. Мы получали распоряжения, отдавали их и спорили о них. Мы были глубоко скрыты, и наши соплеменники обхаживали нас, умоляли и обосновывали свои стратегии.

Некоторые из нас убивали себя. Мы могли это делать — в телах, в которые были заключены. Мы могли умирать. Чудовищное откровение, но соблазн испытать этот новый опыт стал чересчур сильным для некоторых из нас.

Мы вышли на войну. В качестве пятой колонны.

У нас имелись осуществимые планы. Держать амальгаму под покрытием, замедлить расширение империи зеркальных стекол. Это привело к странным союзам.

Мы вступили в ряды венецианцев. Втайне мы очистили лагерь от наших бессловесных палачей и не дали воли своей ненависти. То было время не гнева, а политики и стратегических действий. Ведь мы охраняли источники наших страданий, видели, как они изобретаются. Венеция желала использовать их для себя и засекретила сведения о них. Венецианцы пригревали у себя стекольщиков из Мурано, укрывали их за завесой соблазнов и угроз, удерживали их семьи на положении заложников и не позволяли им покидать город. И даже тогда, когда мастера продолжали делать зеркала, мы это проглотили и помогали плавучей республике [20] удерживать этих людей. В условиях дефицита монополия процветала, и если уж у нас не было возможности вовсе не иметь зеркал, мы старались делать так, чтобы они оставались диковинами.

Итак, когда, благодаря предательству производители амальгамы исчезли, мы продолжали действовать на стороне Венеции, направляли наемных убийц и сами были наемными убийцами. Когда французы не смогли достичь воспроизводства терминологии, они стали похищать специалистов, создавать собственные фабрики по производству зеркал. Это мы отравили стеклодува, мы заразили полировщика, после чего он умер. Мы убивали перебежчиков, отчаявшихся, защищали интересы венецианских торговцев от торговой Франции, и каждая маленькая победа запечатлевалась в истории.

Зеркала нельзя было устранить. Мы сражались, боролись, сражались и страдали, и проигрывали при каждом шаге.

Мы ходили среди вас. И учились трюкам.

Там были беглецы, лазутчики с вашей стороны, действовавшие в течение того времени, что мы находились в заключении. Некоторые из нас избежали воды, отполированного обсидиана, бронзы и стекла, и спрятались около вас. Но нас всегда было недостаточно, чтобы разбить ваше посеребренное стекло.

Мы носили на себе ваши лица, во всех их деталях. Большинство ваших друзей, вне зависимости от того, насколько они любили вас, могли только поглазеть на нас, причем в ужасе, не оправданном ничем. Ошибка ваша состояла в том, что вы смотрели на ваши отражения во плоти, зная, что что-то изменилось, но не будучи в состоянии понять, в чем именно состоит перемена.

Там же, где имелись шрамы или татуировки, то есть там, где нашим отраженным натурам невозможно было спрятаться, мы исчезали и превращались в новых людей. Причем со своими целями.

Зеркала предают нас. Когда мы проходили сквозь них, то убивали тех, чьи тела связывали нас, и среди наших страждущих товарищей не было ни одного, кто оставался бы на месте, ни одного, вынужденного имитировать нас из глубины стекла, как мы имитировали вас. В амальгаме не было ничего, что было бы принуждено принимать наши образы: в зеркале мы были невидимы, отражения не имели. Когда вы это замечали, вы начинали кричать и всячески нас обзывали. Мы — ничто: таково наше имя. Но вы называли нас вампирами.

Чжэн победил нас. Ваш триумфатор. Чжэн, Чжэн Хуан, Ши Хуан, Хуанди [21]. Все это — его имена. Человек, победивший Чжоу [22], написавший книгу о сексе, создавший письменность и треножники, которые были предназначены для имитации бесконечности. Это он создал двенадцать больших зеркал, чтобы они следовали за луной в небесах и покорили мир. Покорили нас. Желтый Император.

Это произошло по нашей вине. Больно так говорить. Мы думали, что можем победить. И первый удар был наш.

А когда все было кончено, и ваш триумфатор, Желтый Император, привел вас к победе (по крайней мере ценой крови), он освободил свои зеркала. И загнал нас в ловушку. До тех пор миры кровоточили, перетекали друг в друга. Мы мгновенно переходили из нашей плоскости в вашу через световые двери, через блеск воды и плоские ворота из камня и полированного металла. До тех пор, когда ваш триумфатор, прибегнув к тайным наукам, которые я не могу, не могу начать постигать, разделил нас и запер. В мире, в котором можно играть. Но мы были наказаны необходимостью мумифицировать ваше тщеславие.

Он изменил историю. Он сделал так, что все так и было всегда. И вы забыли о нас, отбросили нас как образы, игнорировали нас и смотрели на себя.

Я видел моих людей униженными. Субстанции более мощные, чем ваша луна, заставляли их мазать алым воском и жиром шелушащиеся губы, слизывать воск с корявых зубов, прихорашиваться вместе с вами. Заключенных в волокнистой, дергающейся плоти, в безмолвно поднимающихся и опускающихся железных пластинах, безропотных, бессильных роптать, когда вы смотрели на себя, на них, вынужденных носить вашу пропитанную потом одежду и бездумно толкаться от одного механизма к другому, пока вы старались изменить ваш облик. Вы ставили зеркала у ваших кроватей или над ними, заключая нас в ваших липких совокуплениях. Вы заставляли нас совокупляться, глядя друг другу в глаза с разделенной ненавистью и чувством вины, в то время как тела, в которые вы нас втиснули, занимались своими плотскими актами.

Вы удержали нас на шесть тысяч лет, навеки. Чтобы каждый из нас оставался живым, наблюдал, и ждал, и ждал все это время, не умирая. Вы не знали, но незнание — не оправдание. Медленно нарастающими усилиями вы отнимали нашу свободу, пока неожиданным трехсотлетним шквалом не ускорили этот процесс, отняли у нас последние убежища и сделали наш мир вашим.

В один прекрасный день мы прошептали. Мы это шептали всегда.

Когда это случилось, это был не один день, а много дней, растянувшихся в месяцы, долгий, вялый отдых, проходивший кусочками, обрывками, отрывками, что еще больше разъяряло нас, но в конце концов освобождало.

Улицы снова были мокрыми. Никогда Лондон после дождя не был таким чужим; гудрон его улиц и черепицы крыш превратились в то, что когда-то было зеркалами.

Шолл прошел через руины Хэмпстеда, мимо пустых витрин магазинов с разбитыми стеклами и остатками товаров. Возле книжного магазина он увидел разлагающуюся бумажную массу.

В воздухе еще стояла влажная дымка, которая липла к лицу Шолла и стекала по щекам. Мощеные тротуары вели от Хита вниз, и Шолл чувствовал, что спускается.

Он непрерывно сглатывал и перекладывал из руки в руку дробовик. Его удивляло, насколько велик его страх. Он не предполагал, что окажется совершенно один. Но даже при этом он не думал о том, чтобы переменить свой план. План непреложен.

При ходьбе Шолл внимательно прислушивался, но слышал только тихий шум ветра. Он чувствовал себя окруженным, слыша, как звуки его движения отражаются от стен, словно он шел по коридору, по неумолимо замкнутой колее. Он прислушивался к звукам своих равномерных шагов, к негромкому плеску мелких луж сзади и впереди себя. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Пройдя несколько футов мимо кирпичной стены и разбитого окна, он выдохнул. Дрожь все еще ощущалась.

Что-то метнулось от него прочь, вверх по стене, двигаясь наподобие ящерицы; это не было похоже ни на что, что Шоллу доводилось видеть. Он приближался к перекрестку и станции метро. Здесь, так близко к самому сердцу Хэмпстеда, играли зеркальные существа.

Улица свернула налево, и показался перекресток. Несколько секунд Шолл не смотрел на него. Он сосредоточил внимание на окружавшей его воде, на лужах и блестящем асфальте. Было очень светло, несмотря даже на облака, но, конечно же, свет не бил в глаза, отраженного света не было. Дождь отмыл город от пыли, дождевая вода проникла в щели, смыла с города камуфляж, затемнила. Шолл шагал по воде, не отражавшей его. На потемневших от влаги улицах, где очертания всех предметов были все еще как бы заострены дождем, Лондон казался гравюрой, даже при том, что матовая влага скрадывала свет.

В конце концов Шоллу все же пришлось посмотреть вперед.

Плитки, которыми была облицована станция «Хэмпстед», когда-то блестели. Теперь, когда по ним стекала дождевая вода, темно-зеленый цвет переменился. Теперь их покрывал серый и липкий городской плющ. Решетчатые металлические ворота станции были распахнуты настежь, и перекошенные створки рядом с чернотой входа были похожи на корни, протянувшиеся из пещеры. Так как света внутри не было, Шолл мог различить только билетную кассу, стальные двери которой, не тронутые ржавчиной, также были открыты, а за ними царила непроглядная тьма.

Сквозь тени перед станцией Шолл разглядел множество движущихся существ. Они заполнили и помещение самой станции; оттуда они вырывались на воздух и рыскали в руинах.

Неразумные звери войны, остатки сражений. Они кишели, как крысы в канавах. На протяжении столетий эти дети отражений размножались тысячами, исходили страстью, сбивались в плотные комки и полировали стены. Отпрыски имаго, они жили беззаботно и временами гибли в бесконечном жизненном хаосе. Но когда отражение сделалось дверью, освобождавшей их, они могли жить. Могли производить потомство. Они были обломками отражений. Побочные продукты тщеславия, обрывки человеческих образов, загнанные в область между зеркалами и заброшенные там.

Человеческие руки мяли сточную канаву. Они пробирались сквозь грязь, оставляя на ней отпечатки пальцев. Выше на холме Шолл видел разлагающийся труп человека. Несколько рук добрались до него на кончиках пальцев, уселись на мертвом теле, опустились и стали вгрызаться в плоть ногтями. Они паслись.

Там были облачка подкрашенных губ, похожих на пухлых бабочек; они зависли в воздухе, и каждое их движение напоминало выпячивание губ, как при нанесении помады. Глаза, человеческие глаза, спазматически вызываемые к существованию и так же вырываемые из него, движущиеся в свернутом пространстве и глупо моргающие в процессе движения.

Там Шолл отчасти увидел зубы, открытые в широких лошадиных улыбках. Посреди перекрестка пульсировала мышечная волна. Подобно пучкам паутины, имаго волос свешивались с подоконников и колыхались на ветру. А над головой нависли голубки, активно взмахивающие пальцами.

Там были безмозглые пожиратели падали, явившиеся на место после битвы, и количество их выросло. Они выплескивались из зеркал и не умирали. Оставшиеся без внимания образы и пост-образы одичали.

Мужчины и женщины бродили среди них, не обеспокоенные присутствием незнакомых существ. Их одежда представлялась необычной: костюмы, рубашки и джинсы, тусклая повседневная одежда, в точности такая же, как до войны. Это были вампиры, имаго в человеческом обличье. Они не разговаривали друг с другом. Шолл вжался в ближайшую стену и наблюдал за ними поверх кирпичей.

Каждый из вампиров сосредоточенно шаркал по своей дорожке, следил за происходящим с видом больного аутизмом и полностью игнорировал своих сородичей. Вампиры бормотали про себя.

Мужчины и женщин двигались постепенно меняющимися курсами, как слабеющий часовой механизм, а паразиты, тусклые отражения людей, порхали и ползали возле них. Шолл продолжал наблюдать. Высоко над головой, под облаками, внезапно сфокусировался некий образ и тут же исчез. Имаго, целый имаго в его едва различимом обличье. В южном направлении, в нескольких милях от перекрестка, раздался мощный взрыв.

Шоллу было очень страшно. Он еще никогда по своей воле не смотрел прямо на имаго. И хотя вампиры не слишком сообразительны и притом слабейшие из имаго, они были сильнее и злее, чем любой человек. И они охотились. Когда вторгались вампиры, оставшиеся люди спасались бегством или погибали.

Шолл судорожно перевел дыхание. Он засунул руки в карманы, проверяя, на месте ли фонарик, патроны, наручники, после чего взвесил на ладони свой дробовик и выступил вперед.

В издаваемых вампирами звуках почувствовалось некоторое усиление. Они не прекратили движения, но одновременно искоса глянули на Шолла, и в их взглядах ощущалось нечто похожее на беспокойство.

Шолл навел дуло дробовика на одного из них; это был вампир в чистом халате булочника. Он попытался съежиться, но продолжал при этом свое однообразное движение. Шолл нажал на спусковой крючок.

Казалось, что звук выстрела долго висел в воздухе. Псевдо-булочника распрямило и взметнуло вверх. Его окружала кровавая дуга. Он завизжал пронзительно, как свинья. И все вампиры издали такой же вопль.

Булочник шлепнулся и заколотил руками и ногами, как разгневанный ребенок, разбрызгивая вокруг себя кровь. В его груди была дыра от пули. Его подошвы царапали бетон. Он безумно тряс головой и скрежетал зубами.

Шолл перезарядил дробовик, не сводя глаз с вампиров. Они гримасничали и издавали резкие звуки. Они раскачивались на каблуках, глядя на Шолла. Их лица сморщились от усиленного внимания. Шолл шагнул вперед.

Сердце его гулко билось. Ему было очень холодно. Страх его был так велик, что почти невозможно дышать.

Подходя к ближайшему из вампиров, он заставил себя не замедлить шага. Существо отступило. Это была женщина в старомодном, плохо сшитом платье. Она рухнула на четвереньки и по-звериному поползла от Шолла.

Шолл прыгнул вперед и схватил женщину за руку. Та завизжала и подпрыгнула, цветастое платье всколыхнулось. Она вспрыгнула на подоконник, находившийся на высоте шести или семи футов, скорчилась и зашипела.

Шолл, подгоняемый адреналином, обернулся. Каждую секунду, каждую долю секунды он мог ожидать, что какой-нибудь вампир ударом сшибет его с ног. Он изогнулся, чтобы видеть, что же там, сзади, сзади, сзади, и не дышал от страха. Но вампиры были парализованы; они смотрели на него с непроницаемым выражением.

Дрожа, Шолл снова шагнул вперед, к ближайшему вампиру, намереваясь схватить его. Толпа существ, оболочек, обретших форму людей, рассыпалась и бросилась прочь от перекрестка так быстро, что невозможно уследить. Теперь и вампиры были обращены в бегство. Эти пульсирующие четвероногие скрывались обратно во тьму станции «Хэмпстед», карабкаясь по стенам под причудливыми углами, рыча и завывая, и через долю секунды на дороге остались только Шолл и раненый вампир-булочник.

Булочник справился со своими конечностями и — неожиданно — уже покачивался на ногах. Шолл подошел к нему, и он завыл, похоже, в ужасе, и побежал назад быстрее, чем мог бы бежать человек, при этом не сводя глаз с Шолла. На бегу его тело рассыпалось кровавыми сгустками, и на улице остались кровь и обрывки внутренностей.

Шолл проводил его взглядом. Настроение поднялось. В каком-то одиночном пируэте он развернулся посреди улицы. Его радостные крики, крики, которые он не мог сдержать, означали торжество и выживание. Его не тронули.

Он выстрелил в воздух и издал счастливый возглас. Лондон проглотил эти звуки, не пожелав подарить ему эхо.

Но Шоллу еще оставалось сделать то, ради чего он сюда пришел. Он был должен получить то, что ему нужно. Он вгляделся в черноту входа на станцию, в следящие за ним глаза вампиров, все еще видимых, как тени. Страх вернулся. Он сглотнул. И что с того? — с дрожью подумал он. — Если произойдет самое худшее, что, в конце концов, с того?

Он зашагал вперед, к облицованной плитками лестнице, в сторону тьмы, где скрылись многие вампиры и обитатели зеркал.

Войдя на станцию, он услышал жалобный вой сгрудившихся там существ. Руки пробирались по пыли и прятались в темных нишах и углах, глаза и губы моргали и принимали похожие на поцелуи, хотя и невидимые, формы.

Вампиры завывали и раскачивались по-обезьяньи, укрываясь в шахтах подъемников и в убежищах вблизи входа на станцию, у лестницы. Вестибюль заполняли призрачные звуки. Кабели все еще висящих, хотя и разрушенных, подъемников, отзывались, словно огромные струнные инструменты, когда вампиры хватались за них и карабкались, стараясь оказаться вне зоны досягаемости и видимости.

Шолл вступил в безмолвие. Он перешагнул через скелет служащего лондонской подземки, все еще покрытый лоскутами синей униформы. Остановился возле электронного турникета, прислушался.

Ему нужно было двигаться быстро. Он по-прежнему боялся, как если бы его секундная бравада не вытеснила страх, а легла поверх.

Как странствующий конспиратор, Шолл перепрыгнул через турникет и ступил на пол темного вестибюля. Там было очень свежо. Он остановился возле взломанных дверей подъемника, прислушиваясь к стуку капель, странному поскрипыванию стали. На полу валялся мусор — куча использованных билетов. Шолл направился в дальнюю часть станции, к лестнице.

Световое пятно его фонарика рыскало впереди наподобие животного — собака-поводырь, прокладывающая для него путь среди груд искореженного металла и обломков имаго: неопределимых гниющих штук, органических объектов, возникших из ничего. Пол платформы оказался липким. Единственным звуком здесь был звук шагов Шолла, который двигался в сторону самой темной зоны коридора. Он спустился по первому проему в десять ступенек, оказался в абсолютной темноте. Приблизился к шахте, к винтовой лестнице из черного железа. Истертые перила вились вдоль цилиндрической стены по часовой стрелке и исчезали в темноте.

Центром винтовой лестницы служила изъеденная дырами и ржавчиной колонна. Шолл остановился на верхней ступеньке и осветил своим фонариком узкий проем между перилами справа и колонной. Перед ним открылись другие ступени. Он осветил перила непосредственно под собой и ниже, на три пролета, а далее свет исчез — задолго до дна. Ничто в сфере, которую охватывал луч, не двигалось. Никаких звуков.

Я же видел, как они прошли сюда, подумал Шолл.

Он поставил ногу на вторую ступеньку. Слабый звук. Шолл остановился в ожидании, затем продолжил спуск.

Спускался он медленно, ставил обе ноги на каждую ступеньку и лишь затем двигался дальше. Его дыхание участилось. Он почувствовал себя в подвешенном положении. За его спиной ступеньки поднимались в темноту. Он осветил фонарем пройденный путь — в страхе, что что-нибудь следует за ним. Но и темная колонна беспокоила его. Ему показалось, что кто-то за ней прячется, несколькими ступеньками ниже, движется выбранным им темпом, следя за тем, чтобы не оказаться в поле его зрения. Он отступил влево, коснулся искривленной стены шахты и напрягся в усилии заглянуть как можно дальше.

Так он и продвигался вдоль стены, все ниже и ниже, к холодным туннелям, которые любовно окутывала тьма. Размеренный шаг успокаивал, медленное движение по спирали вниз гипнотизировало. От краев объектов слышались негромкие звуки: одичавшие имаго, обрывочные образы рук, глаз и гениталий расползались прочь. Может быть, там были и другие существа — последние крысы и мыши, скрывающиеся от хищных отражений.

Свет, перепрыгивавший со ступеньки на ступеньку, вдруг наткнулся на что-то движущееся. У потрясенного Шолла вырвался крик, он взмахнул фонарем, как мечом, и свет выхватил из темноты лицо, очертания лица, сгусток лиц, с решительно сжатыми губами, расширенными и уставившимися на Шолла глазами.

Вампиры бесшумно заполонили лестницу. Шолл не смог бы пересчитать их. Их было как минимум двадцать, одетых в нелепые одежды, замерших и поджидавших его. И единственное их движение — сжатие всех пар зрачков.

Шолл тяжело дышал, в такт ускорившемуся сердцебиению. Он ждал, что вампиры набросятся на него, но те не приближались. Долгое время в шахте не было движения. Наконец Шолл спустился на одну ступеньку. Немедленным ответом вампиров было нечто вроде danse macabre: [23] они одновременно отшатнулись, оставаясь вне сферы его досягаемости. Шолл еще продвинулся вперед, и вампиры опять отступили синхронно с ним, издавая звук — тихое жужжание, звук неспокойный и неприятный.

В Шолле закипал гнев. Он направил ствол дробовика на скопление, но стрелять не стал. Он начал быстрее приближаться к ним, и они тоже ускорили отступление, причем издаваемый ими звук усилился.

Внезапно покачнувшись, Шолл буквально ринулся вниз, на сгрудившиеся там человеческие фигуры; дробовик болтался у него на плече. Он рванулся так стремительно, что успел ухватить за лацкан ближайшего вампира. Тварь завизжала, вырвалась и поспешно побежала вверх по лестнице. Инерция повлекла Шолла дальше, и ему пришлось постараться, чтобы удержаться на ногах. Он спотыкался, луч фонаря шарил по стенам, выхватывая из темноты холодные лица вампиров. На бегу Шолл раз за разом хватал их, чувствовал под пальцами материю, даже плоть и кости, но твари всякий раз вырывались.

Он взмахнул ружьем. Ствол стукнулся о стену.

Шолл беззвучно кричал, отчаянно ловя фигуры, которые рассыпались в стороны. Они уходили от него. Спотыкаясь, держась за перила, он продолжал спускаться. На дне он оказался неожиданно — на ровном полу он сбился с шага и упал на бетонную поверхность. Фонарь покатился куда-то, беспорядочно светя по сторонам.

Лежа на полу, Шолл вытянул шею. Темнота сгущалась вокруг него, распространялась вперед и назад по мере того, как катился фонарь. А Шолла окружали ряды вампиров, скрытых в тени. Шолл захрипел и поднялся на ноги, метнулся на тварей, бросился дальше в глубь туннеля, ориентируясь на табличку «К поездам».

Вампиры окружали его, держась вне пределов досягаемости, отступая в темноту вместе с ним, не прикасаясь к нему, увертываясь от его пальцев, когда он шатался.

Он держал свое ружье на манер дубины. Ему хотелось расстреливать их, превратить в кровавую груду костей, но он боялся, что они разбегутся. А ему нужно было добраться до одного из них, захватить одного. От смешанного со страхом гнева и разочарования он закричал.

Фонарь уже остался далеко позади. Остался маленьким пятном света в конце прохода. Шолл пробирался во мраке, и вампиры вокруг были неразличимы, как привидения. Он накинулся на них, и они ускользнули от его рук, по-прежнему сердито на него глядя.

Он чувствовал их мысли. Убирайся отсюда. Уходи из нашего дома. Оставь нас в покое.

Шолл топнул ногой, как мальчишка, и снова закричал. Они не приближались настолько, чтобы их можно было коснуться. Они просто стояли на границе освещенной зоны и выжидали, пока он двинется вперед. В ярости на них, уже изможденный, он ковылял все дальше. Опирался о стены и ощущал, как подступает отчаяние.

Что-то выделилось из окружавшей его безмолвной толпы. Шолл слышал, как оно приближается, проталкиваясь между неподвижных вампиров. Оно издало низкий звук. Шолл взглянул вверх, в темноту, не со страхом, который был бы обоснован, но с какой-то надеждой. Он всматривался в ничто, а звук бегущих ног приближался.

Лицо моментально сделалось видимым, словно вынырнуло из темной воды. Грязно-белое в темноте, иссеченное шрамами. Шолл не успел разглядеть его выражения, как получил сильный удар и отлетел назад.

Ошеломленный, он лежал в холодной грязи. Он знал, что необходимо подниматься. В голове колотилась мысль: одно из них коснулось его. Да, оно сделало ему больно, но оно коснулось его, оно не оставалось вне зоны досягаемости. Этого-то он и хотел, это ему и было нужно. Он был взволнован, но ему снова было страшно. Он знал, что может быть убит.

Противник окружал его, он слышал это. Он издал звук, похожий на мяуканье, повернулся, пытаясь подняться — и получил новый удар, который отбросил его к стене туннеля.

Адреналин пришел через новую боль, и он уже стоял, вскинув руки, готовый к схватке. В туннеле слышались шумы, звуки страха, приглушенные споры. Шолл слышал, как они толкаются. Тела протискивались среди друг друга. Что-то творилось среди вампиров. Тревога. В дальнем конце туннеля, в непроницаемой черноте послышался голос (отражение человеческого голоса, вынужденного, из-за состояния гортани, производить лишь единственный звук).

Отрывистый хриплый лай — не в адрес Шолла, а в адрес своих сородичей — помог нападавшему вырваться из толпы. Шоллу была видна в темноте только смутная тень. Он вскинул руки, чтобы встретить его, и когда холодное лицо приблизилось, он обнаружил, что готов. Шолл взмахнул дробовиком, держа его заложу на манер дубины. И ударил лицо сбоку.

Настроение поднялось. Притронуться, вступить в контакт. Он снова ударил ружьем в пол в том месте, куда должен был упасть его противник. Он ударил стволом с силой, удивившей его самого. Он не сознавал злости, а лишь целиком сосредоточился на своей задаче.

Вампир, прикоснувшийся к нему, завопил, когда импровизированная дубина Шолла встретилась с его ногой.

Удар по кости вышел громким. Раненая тварь схватила Шолла за лодыжку и потянула. Но Шолл снова был наготове и рухнул на лежащее ничком тело.

Они вцепились друг в друга, катаясь в пыли и грязи. Шолл захватил голову имаго, следя затем, чтобы пальцы не попали в рот врага, и дважды ударил череп твари о бетон. Враг бил Шолла кулаком в лицо, но не с максимальной силой имаго (или лишь столько силы осталось у него), так как удары следовали один за другим и всего лишь причиняли боль.

Шолл начал задыхаться: распластанный на полу вампир выпростал руки и схватил его за горло. Шолл уже не слышал своего дыхания. Он бил врага, но недостаточно сильно, и сознавал, что находится в опасности. Он слышал тихий щебет, похожий на щебет птиц, и не сомневался, что эти звуки родились в его голове.

В страхе перед гибелью он схватился за дробовик. Но потерял силы к тому времени, когда оружие оказалось у него в руках. Он опустил приклад на голову вампира, и хватка пальцев на его горле ослабла. Ружье отскочило от черепа на пол и выстрелило в глубь туннеля.

В слабой мгновенной вспышке Шолл увидел лица толпы. Они неясно вырисовывались над ним и его ошеломленным противником. Насколько он мог судить по этим лицам, несущим человеческие черты, не отмеченные печатью облегчения или сочувствия, они были потрясены. В тревоге и отчаянии. Рты их были открыты. Шолл осознал, что звук, напоминавший щебет птиц, не был плодом его воображения. Этот звук издавали они. Вибрируя и глядя вниз. Один или двое во время борьбы тянулись к нему, но повисшими, неуверенными руками со скрюченными пальцами, и потому он знал, что они не заставят себя прикоснуться к нему; они не были на это способны. А когда свет исчез, у него остались только образы.

Их беспокойство придало Шоллу сил. Он оглушил лежавшего под ним имаго еще одним мощным ударом, поднялся, подобрал свой дробовик и перезарядил его. И потащил находившегося в полубессознательном состоянии вампира в том направлении, откуда появился сам, где было немного света. Он выволок существо достаточно высоко, чтобы оно могло ползти, и заставил его следовать за собой по всем поворотам, пока они не добрались до подножия винтовой лестницы, где валялся фонарик.

Вампиры тащились за ним. Они следовали за Шоллом и его пленником, держась на расстоянии в несколько футов, но сделались видимыми, когда оказались на периферии освещенного пространства. Они продолжали тянуться неуверенными движениями, не приступая к активным действиям. Они были напуганы захватом, свидетелями которого стали, обескуражены тем, что наблюдали. И они стонали.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Шолл приковал своего пленника к перилам лестницы; при этом он использовал две пары наручников. Он понимал, что эти средства не удержат никакого имаго, находящегося в полной силе, но не все захватчики были столь фантастически сильны, и он надеялся, что полученные повреждения лишат мощи его поверженного противника. Он дважды с удовлетворением ударил существо прикладом в лицо, и из-под кожи стала сочиться кровь.

Шолл направил в изможденное лицо луч фонарика. Сеть шрамов искажала черты, которые могли бы быть приятными, — если бы их одушевляли нормальные чувства, так подумал Шолл. Оставшиеся вне освещенной зоны вампиры наблюдали издалека, но не желали приближаться.

Когда вампир стал отчасти приходить в себя, когда его голова стала меньше мотаться из стороны в сторону, а движения сделались более уверенными, Шолл начал щелкать пальцами, пока не привлек внимания существа. Оно зарычало и задергалось в своих оковах, Шолл поднял дробовик к плечу и сделал движение вперед с достаточной энергией, чтобы контузить противника.

— Не знаю, — сказал он, — насколько плохо тебе придется, если я выстрелю. — Его голос прозвучал очень решительно в глубоком подземном туннеле. — Я не знаю, что будет с тобой, и как долго тебе придется выкарабкиваться.

Он внимательно вгляделся в мертвенно-белое лицо. Лицевые мышцы непрерывно двигались под кожей. Вампир напрягся, но две пары наручников выдержали. Прочие вампиры выжидали.

Шолл нервозно наблюдал за неудавшейся попыткой своего пленника освободиться.

— Почему ты прикоснулся ко мне? Почему они ко мне не прикасаются?

Шоллу не хотелось разговаривать с вампиром, словно это лишало его сил, которые еще оставались. Но, как бы то ни было, вампир не стал отвечать. Шолл еще раз ткнул стволом в его шею. Он знал, что времени мало, и потому стал поспешно изобретать другую тактику. Он не мог заставить эту тварь заговорить, но, возможно, ему удастся убедить ее, что нет смысла хранить молчание.

Даже находясь лицом к лицу с таким непроницаемым, таким чужеродным врагом, как имаго, даже в тумане войны возможно изучить их стратегию. В первые дни столкновений вампиры больше походили на людей. Долгие годы, а то и столетия, они жили среди людей и переняли их привычки. В первые недели войны они, находясь во главе наступающих сил, у руля какой-то жуткой машины, использовали последствия массовых побоищ, дразнили побежденные армии, бушевали из-за собственной униженности и ликовали по поводу того, что ей приходил конец.

По мере того, как они проводили время в собственной среде, их мимикрия исчезала, уступала место все более непостижимым действиям, которым нельзя было сыскать аналогов или объяснить в человеческих понятиях. (Вампиры стали жалкими. Заключенные в тела, которые они столетиями ненавидели, шпионы имаго, вероятно, сыгравшие ключевую роль в освобождении их рода. Они были упорны, притворялись людьми, теперь притворяются имаго.) Но в те первые дни Шолл очень внимательно прислушивался, беседовал с другими людьми, которые кое-что слышали, иногда добывал информацию, когда эти люди умирали. Сейчас он воспользовался тем, что узнал, перед своей захваченной аудиторией.

Он рассказал скованному вампиру, когда и как, согласно мифу, имаго оказались в плену, о древнем царе-мыслителе. Он рассказал своему врагу, как тот и сотоварищи — вампиры, называвшие себя «ничто», шпионами, теми-кто-перетекает, — стали авангардом. Как освобожденные имаго, наконец вырвавшиеся на свободу, стали их военачальниками. Они все подчинялись одному, и их облик медленно таял, удалялся от чего-либо узнаваемого человеческим глазом, пока они возвращали себе свои собственные измерения, оставляя «ничто» позади.

А во главе всех их находилась верховная сила. Военный гений, выигравший кампанию, триумфатор. Существо, которое они называли Волчицей, Рыбой или Тигром. Оно ожидало в Лондоне, в самом сердце, пока его войско вычищало последние очаги сопротивления. И об этом Шолл рассказал своему пленнику.

Лицо вампира не менялось, как и лица его сотоварищей. Тогда Шолл обратился к главному пункту допроса.

— У меня имеется кое-что, — сказал он, — для Рыбы Зеркала. Где она?

Ничто ему не ответило.

— Где Рыба Зеркала?

Шолл крепко прижал дуло дробовика к виску скованного существа; оно затряслось и зарычало. Однако когда Шолл говорил, это выглядело так, будто существо вело беззвучный спор.

— Что я могу сделать? Ты не боишься меня. Никто из твоих сородичей меня не боится. И Волчица меня не испугается. Что могу я ей сделать? Не могу же я причинить вред Рыбе Зеркала, верно? Я хочу сделать ей подарок. Где она? Я хочу ей сделать подарок.

Пленник вытаращился на него. Шолл начинал испытывать ярость. Говоря, он равномерно бил вампира в лицо. Каждый раз голова существа откидывалась назад, после чего оно снова прямо смотрело на Шолла — без страха. Оно не выглядело запуганным.

— Я хочу сделать ей подарок. Черт возьми, я хочу дать ей кое-что. Ты разве не хочешь, чтобы она получила такое, чего на хрен не забудет? Подарок. Где Рыба Зеркала? Где? Я кое-что дам ей. Хренов подарок для нее, от которого она отказаться не сможет. Где она? Где Рыба Зеркала? Где? Где Рыба Зеркала? Где Рыба Зеркала?

И внезапно заговорил голос, который показался Шоллу поразительно человеческим. Шоллу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что же произошло. Он начал улыбаться. Разумеется.

Он победил. Вампир не подумал, что он, Шолл, способен причинить вред Рыбе Зеркала. Что с того, если он узнает, где она находится? Возможно, чуждая людям психология вампиров заставляла существо дразнить Шолла, или же оно хотело понять, как Шолл распорядится полученными сведениями, на какое предательство пойдет и как потерпит неудачу. Оно не могло поверить, что у Шолла нет плана.

Но Шоллу показалось, что его пленник шокировал своих соплеменников. Другие вампиры нервно дергались и вертели головами, словно больные собаки. То в одной, то в другой стороне кто-то из них завывал. Шолл взглянул вверх, прямо вверх, туда, где черная спираль ступеней исчезала над его головой. Он слышал тишину, тихое капанье, царапанье под землей и жевание вампиров. Совершенно неожиданно его охватил испуг. Когда он направил свет прямо на тварей, окружавших его, выхватывая их лица из тьмы по одному, то увидел, что они следят за его действиями, не моргая, увидел их вялые или искривленные рты. Он почувствовал слабость.

— Почему они не трогают меня? — прошептал он. Ему сразу не понравился собственный жалобный голос. — Ни один из них. Ни один имаго в Лондоне. Почему ты это сделал?

Он снова взглянул вниз, на скованное существо и издал крик, увидев, что одна тварь, похрабрее прочих, подползла ближе, настолько близко, что могла прикоснуться. Она потянулась и ухватилась за наручники. Шолл отступил и навел на противника дробовик, но он двигался слишком медленно: вампир разорвал оковы своего сотоварища, коротко взвыл, взваливая окровавленного пленника на плечи, освободил его и вприпрыжку помчался по коридору с нелепой скоростью.

Шолл выстрелил в тени и в короткой ослепительной вспышке увидел, как его дробинки разорвали нескольких вампиров. Они завопили друг на друга, но Шолл знал, что не задел того, кто на него напал, и его избавителя. Они бежали намного быстрее, чем он мог бы их преследовать, и были уже невидимы среди своих собратьев в темноте.

Его охватил густой запах серы. После первого крика замолчали даже раненые вампиры. Их ряды сомкнулись. Изменилось только то, что лица ближайших к Шоллу существ были теперь заляпаны кровью их соседей.

В подземной темноте Шолл смотрел на них и ждал, что они станут приближаться, но они все-таки не приблизились.

* * *

Подъем занял у Шолла меньше времени, чем спуск. Тогда его пугало место, в которое он направлялся, — теперь он страстно желал выбраться.

Он взбегал по лестнице и останавливался через каждые несколько футов, чтобы перевести дыхание. Всякий раз он оборачивался, и даже после всего увиденного и сделанного ряды молчаливых лиц, следовавших за ним, заставляли сжиматься его желудок. Запачканные кровью вампиры в повседневной одежде — почетный караул. Они аккуратно соблюдали дистанцию, безмолвно следовали за Шоллом, чтобы убедиться, что он уходит.

Они проводили Шолла до самого входа на станцию, столпившись внутри помещения. Они наблюдали за тем, как Шолл выбирался в сумерки раннего вечера. Шолл широко шагал, словно даже этот исчезающий свет придавал ему сил. Существа за его спиной периодически прикасались друг к другу; их неосмысленное общественное поведение ничем не напоминало поведение людей.

Шолл, измученный, остановился на перекрестке вблизи станции. Имаго больше не преследовали его, и хищные зеркала не вернулись. Перекресток был пуст.

Содрогаясь, Шолл поглядел назад, на станцию. Он потер лоб жестом человека, который только что проснулся. Широкие глаза вампиров смотрели в ожидании, когда же он наконец уйдет. Они ненавидели его в своем мраке. Шоллу сделалось легче. Он вошел туда и вышел оттуда. Он спустился вниз и вернулся наверх, обладая тем, что ему было нужно: знанием. Он знал, куда должен идти.

Он раскинул руки, как пугало, и сделал, пошатываясь, несколько шагов в том направлении, откуда только что пришел, назад, к вампирам, ринулся к ним, как взрослый, желающий в шутку напугать ребенка. Они рассыпались в мгновение ока. Шолл спугнул их и рассмеялся, когда они спрятались, выждал несколько секунд, дождался появления одной-двух голов и повторил свою забаву, заставив их вновь исчезнуть.

После двух актов этой нелепой игры Шолла отвлекла усталость; он пересек перекресток, подошел к руинам здания конторы, занимавшейся продажей недвижимости, и тяжело присел в их тени. Несколько секунд он не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Он сжался в комок, стараясь вернуть себе силу. Он не мог думать о том, что еще придется сделать.

Треск скорострельного оружия пробудил его от внезапно сковавшего сна. Он поднялся и обернулся. С боковой улицы вырвался джип и подъехал к станции. Сидевшая за рулем женщина не стала выключать двигатель. Двое солдат из Хита мчались в сторону Шолла. Невдалеке от машины перед станцией «Хэмпстед» стояли, поддерживая друг друга, еще трое и поливали огнем вход в подземку. Пули дробили облицовочные плитки, кирпичи и корежили края металлической решетки.

Изнутри доносился вой: вампиры получали раны, возможно, умирали. Они появлялись поодиночке и парами, изрешеченные пулями, покрытые кровью. Они двигались, как рептилии, пытаясь приблизиться к напавшим на них людям, и удерживал их только интенсивный огонь. Их лица были неподвижны, руки скрючены наподобие жестких клешней, даже когда они придерживали внутренности, вывалившиеся в результате бешеного нападения. Несмотря на раны, они окружили солдат с явно убийственными намерениями. Люди медленно отступали в сторону Шолла. Они заботились о том, чтобы не перезаряжать автоматы одновременно, чтобы не возник момент, когда огонь не будет сдерживать вампиров. Солдаты отступали в ужасе. Они не смогут долго держать вампиров на расстоянии. И они знали, что произойдет, если их усилия окажутся тщетными.

Двое солдат, пригнувшись, бежали к Шоллу. Их научили уворачиваться от пуль; не пули должны убить их в этом месте. Они вытянули вперед руки и крикнули Шоллу, чтобы тот подошел к ним. Он рухнул в их руки, ободренный их появлением, позволил им протащить себя и бросить на заднее сиденье. Затем они сами впрыгнули в машину; при этом они неуклюже разместились на коленях друг у друга, отвоевывая для себя место, и закричали: «Едем, едем, едем!» Джип взревел и рванул вперед.

Шолл смеялся. На протяжении многих ярдов вампиры преследовали машину, их топот был слышен, они двигались в кильватере. Но водительница оказалась виртуозом, и вампиры начали медленно отставать. Шолл ощущал своего рода потрясение, но его эйфория вовсе не казалась ему ненормальной. Солдаты приехали за ним. Они вернулись и ждали.

Он откинулся назад и стал прислушиваться к солдатам, а джип тем временем со свистом несся на север, к безопасности открытого пространства. «Черт, я же ясно тебе говорил». «Ты видел? Да?» «Нельзя было приближаться», «они перетрусили».

Шолл увидел верхушки деревьев и почувствовал, что характер поверхности под колесами изменился. Они ехали по земле, по траве, близ воды, на прохладном открытом воздухе, и солдаты вернулись за ним.

Они нe тронули тебя. Ты пришел в наше гнездо, и они тебя не тронули. Я не понимаю.

Когда они оттащили меня от тебя, я был ошеломлен, пока не вспомнил со страхом, лежа в непроглядной тьме на своем ложе, в безопасности, которую они мне дали, что я тебе сказал. Мне было стыдно, мне и сейчас стыдно, но никто из моего племени так и не упрекнул меня в том, что я был не прав.

Что можешь ты сделать? Что можешь сделать ты, безумец, который пришел сюда, спустился сюда, в наши глубины? Ты не можешь тронуть Рыбу Зеркала. Как можешь ты причинить ей зло? Или я поступил не правильно?

Почему они не тронули тебя?

Я был в темноте, на дне мира, вместе с другими ничто в нашем гнезде, пока мы не услышали тебя. Мы почувствовали тебя. Ты спускался. Мы почувствовали, что ты спускаешься, и вышли встретить тебя, и я жаждал подчинить тебя нам. Я не потерплю таких, как ты. Я не позволю ни единому из вас жить после того, что ты сделал. Когда ты пришел, я не был удивлен или поражен тем, что ты, наверное, считаешь своим мужеством, опасными беспорядочными блужданиями животного с отключенными инстинктами. Я ждал. Но тебя не тронули.

Ты все приходил и приходил в наше неосвещенное жилище. И они не трогали тебя.

Я был вынужден наблюдать. Я не был к этому готов. Я был как беззубая шестерня, вращался внутри механизма, но не схватывал, не координировал. Они не тронули тебя, и это стало для меня вызовом. Раз за разом я спрашивал у них: почему. Чуть слышным шепотом, на нашем родном языке, на твоем языке, и кого бы из родичей я ни спрашивал, ответом были слабые молчаливые увертки.

Они не говорили мне — почему, так как я должен был знать — почему.

Долгое время я думал, что не могу тронуть тебя, как не могли они. А потом ты добрался до нашего подземелья и стал грубо на нас набрасываться. (Чего ты добивался? Что рассчитывал найти?) Я чувствовал, как энергия направляет меня, энергия, более всего похожая на ту, что пришла ко мне, когда я увидел разбитое зеркало, и на страх перед существом, которое издевалось надо мной, и я знал, что дело не в том, что мы не можем тебя тронуть, а в том, что они на это не пойдут, а я — пойду.

Им это не понравилось. Они не останавливали меня, но им это не нравилось, они взволнованно наблюдали, но я был слишком рассержен, чтобы не вмешаться, когда ты явился сюда, как будто тебя не ждала здесь смерть.

Подлую штуку ты со мной сыграл, когда ослепил меня и искалечил эту жуткую голову, которую я ношу, в которой я заключен. Я был не унижен, я не такой, как ты, и твоя краткая и случайная победа ровно ничего не значит, меньше чем ничего, значит меньше, чем воздух. Я не был унижен, но я боялся, причем не тебя (что бы ты сделал, разве что убил бы меня, а что в этом нового?), а моих сородичей, и не их даже, а внезапно возникшего факта, того факта, что они не тронули тебя.

Они смотрели, как я держал тебя, как мои пальцы смыкались на твоем горле, но не присоединились ко мне. Они только ждали, пока ты уйдешь. Это было неприятно.

Я не могу проанализировать выражение твоего лица, когда я сообщил тебе то, что ты хотел узнать. Много раз я вспоминал его. Я его видел, я обдумывал его. Я воспроизводил его и заставлял моих сородичей имитировать его, чтобы я смог вновь его увидеть. Оно было крайне неясно дня меня. Я не знаю, что ты думаешь. Твое лицо — по-видимому, оно выражало удовольствие, но — может быть, и ужас тоже? Страх, конечно (он всегда присутствует, когда я вижу, как ты что-то чувствуешь), но я убежден, что я видел и ужас.

Что ты будешь делать? Я задаюсь вопросом, что ты станешь делать.

Я все еще хочу дознаться, почему они не тронули тебя, а я тронул.

Мы совсем немного времени были вместе, и все это время я ненавидел тебя, но я хочу, чтобы ты опять оказался здесь. Я попытаюсь выяснить, почему они тебя не тронули.

Иногда я представляю себе, кого из моих сородичей ты бы тронул.

Если бы я открыл тебе доступ к ним, тронули бы они тебя? Твоя шкура — барьер? Если я это им обеспечу, — потому что я твою шкуру трону, — тронут ли они твою голую сущность? Тронут ли они твои внутренности — те хрупкие, пульсирующие сущности, что составляют тебя?

Но ты этого не перенесешь, и я, хотя и ненавижу тебя, действительно не хочу выходить за рамки. Поэтому я оставлю тебя целым и буду продолжать задавать мой вопрос. Один из моих скажет мне, непременно когда-нибудь скажет мне. Почему они не притронутся.

Они не ускользают от меня. Я наблюдал и прислушивался, ожидая какого бы то ни было знака. Когда я смог понять, когда я увидел, как это происходит, но они не ускользают от меня.

Поскольку ты пришел сюда, и они не тронули тебя, а я тронул, я пошел дальше и дальше. Я чувствую, как что-то закрывается. Оно закрывается вокруг меня. Я стал частью чего-то, как я думал, но я чувствую, как соединявшие меня мосты рушатся один за другим. Я все больше чувствую себя самим собой, все больше внутри себя, частью себя, больше чем когда-либо заключенным в оболочку из моей кожи. Мой свет был частицей созвездия. И в медленном вращении я наблюдал за тем, как гаснут звезды, пока не оказался один в моей вселенной, и я испуган.

Они все еще рядом со мной, они со мной, мои соплеменники, мои другие, но связь пропала, и я один. Я думал, что это, должно быть, они. Я наблюдал, чтобы увидеть, как они будут судить меня, наказывать меня за мой скверно обдуманный, наглый ответ тебе. Они должны были изгнать меня, думал я, но они не стали этого делать. Они не отпали от меня, они оставались такими же, какими были всегда, и телесно я по-прежнему часть этого сообщества. Мы обращаемся и разговариваем друг с другом так же, как и прежде.

Это не они закрылись, а я. Я отрезал себя. Я один, и я одинок. Пугает меня не то, что я стал одинок сейчас, но то, что я заглянул внутрь и увидел, что я уже есть. Как долго это происходит?

Итак. Итак, итак. Что же это такое? Как долго это происходит?

Меня заполняют обрывки твоей слабоумной культуры. Не вовремя. Если честно, то во всякое время. Меня возмущают мои эмоции — которые стоят этого названия, они — не те мелкие пузыри прихотей, что вы называете чувствами. Я возмущен тем, что мои эмоции напоминают мне обломки твоих развлечений или твоих экстравагантных вторжений.

Я продолжаю думать, что я был один. Что я не был частью всего этого. Они не отступились от меня, но я не думаю, что смогу вновь войти в их ряды. Я боюсь того, насколько одиноким я стану.

* * *

Выход есть. Вниз, туда, где лежат холодные рельсы. Я вышел оттуда же, откуда в свое время вышли маленькие серые мыши — настолько грязные, что напоминали ожившие комки пыли. Их захватили зеркальные существа. Я привык к темноте, она похожа на нечто материальное. Я постукивал по стенам и рельсам своей тростью, чтобы убедиться в том, что на моем пути нет ничего — ни застрявшего поезда, ни тел, ни упавших кирпичей.

Я шел на север по железнодорожным путям. Очень медленно, как если бы я хотел покинуть город.

Меня не будет некоторое время, сказал я, и я посмотрю, что во мне есть такого, что закрыло двери. Когда я принял решение, лежа на краю платформы, в темноте под Хэмпстедом, я начал обдумывать, каким образом устроить мой уход, и когда встал этот вопрос, волна ужаса захлестнула меня, ужаса, вызванного тем, что я не знал ответа. Тем, что такой вопрос возник.

Что я знаю? Куда я пойду? Буду я один? И как долго я был один?

Я исчезну на некоторое время. Я часто думаю о тебе. О твоем ружье и фонаре, о твоем очевидном страхе, когда ты вперся к нам. О вопросах, которые ты задавал и которые не могли принести тебе добра, и на которые я самонадеянно тебе ответил. Я ненавидел тебя тогда и ненавижу сейчас, но я помню тебя. Почему бы им не тронуть тебя?

Когда Шолл вернулся в Хит и вновь присоединился к лагерю, праздничное, радостное настроение легко захватило его. Подъехав, он увидел, что солдаты выстроились по обе стороны джипа и ждут. Пока автомобиль трясся среди деревьев, они веселились. Шолл видел, как их офицер сжал кулаки с неподдельной и невероятной страстью.

Они веселились в эту ночь, включив на полную громкость свои дешевые стереомагнитофоны, и превращали землю в грязь, танцуя, и Шолл веселился вместе с ними, воспламененный их энтузиазмом. Однако, к его удовольствию, присутствовал и парадокс, о котором он узнал. Он был искренне рад, что солдаты появились, что их послали на выручку. Он считал, что он один, а они следовали за ним, держась вне поля его зрения, наблюдали, как он пересекал перекресток, как входил в логово вампиров. Они послали в лагерь сообщение о том, что увидели, и остались ждать — все те часы, что прошли до возвращения Шолла, а затем рисковали жизнью, чтобы вызволить его, потому что видели, что он делал.

Солдаты действовали умело. Шолл не знал, что они следили за ним, что он находился в поле их зрения все время, что шел к перекрестку. Командир подразделения был слишком умным и слишком осторожным человеком, чтобы вверяться незнакомцам, как бы они ни рассуждали. Но Шолл сообщил кое-что, и хотя он не получил полномочий, на которые рассчитывал, но это кое-что смутило офицера. И он послал за Шоллом солдат, чтобы узнать. А когда солдаты увидели, на что он способен, то вмешались, превозмогая собственный ужас, чтобы его спасти.

Но, конечно же, они не спасли его. Ему не грозила опасность — в отличие от них. И Шоллу открылось, что его одинокая — как он полагал — вылазка доказала ему: он может, а ведь он вовсе не был уверен. Он не хотел испытания, просто у него не было выбора. А сейчас, когда он убедился, что не нуждается в солдатах, они хотели, чтобы он был с ними.

Что — теперь он отвергнет их? Конечно, нет. Рассеянно вращаясь на носках с кружкой пива и сандвичем в руках, в танце с какой-то женщиной, Шолл обдумывал то, что ему еще предстояло сделать. Он понимал, что не знает всего, с чем ему придется столкнуться. Последние лондонцы, мародеры, не говоря уже об имаго. И, возможно, то, что хранило его (что бы это ни было), ослабеет. Возможно, будут другие имаго, которых ему еще не доводилось видеть и которые прикоснутся к нему.

Были и другие соображения, другие резоны, заставлявшие Шолла чувствовать, что ему понадобится участие товарищей, но они были очень неясными, их трудно было сформулировать, и он не мог глубоко их проанализировать. А вокруг он слышал разговоры о себе.

мерзавец пошел на них, и они убежали!

он не был испуган, это они были испуганы не тронули его дьявол, прямо мимо них они его не тронули.

Шолл знал, что, в глазах солдат, происходило с ним, он видел трансформацию. Они старались не смотреть. Они смотрели на него искоса, но он видел выражения их лиц. Они ревновали; некоторые — так сильно, что ревность сделалась их единственным чувством. Но во многих из них страх был еще сильнее.

Ему это не нравилось, и его слова и скверный танец становились тем более небрежными, но он знал, что не сумеет вытравить в солдатах их чувство, оно слишком бесформенно и невыразимо словами (они будут все отрицать, если дело дойдет до объяснений). А кроме того, оно было ему нужно. Он на это чувство рассчитывал. Но от этого иметь с ним дело не становилось приятнее.

Теперь Шолл был в состоянии командовать армейским подразделением; солдаты станут подчиняться ему. Он понимал, что не должен рассказывать им слишком много, что несказанное и тайное важно для управления, но неловкость, которую он ощущал от их почти не скрываемого почтения, делала его словоохотливым.

Он сообщил командиру, что они пойдут на юг, достаточно громко, чтобы услышали солдаты. Его слова прозвучали лишь как предложение — у офицера оставалась возможность внести коррективы. Шолл делал вид, что считает себя всего лишь советником. И все подыгрывали ему.

Они никогда не спрашивали, откуда Шоллу известно, куда следует двигаться. Он спускался в подземный мир, вышел оттуда окровавленный и вооруженный знанием. Его корежило от этой театральности.

Он никогда открыто не объявлял стоявшие перед ними цели, но благодаря неумолимым слухам меньше чем через день стало ясно, что все солдаты частично понимают, обладают зачатками сведений о том, куда они перемещаются и для чего. Они знали, что их что-то ждет, что они идут, как партизаны, за этой вещью. Шолл не пытался узнать их мнение о том, что они должны найти. Ему достаточно было их энтузиазма. Он заставлял их действовать — и это кружило им головы.

Они знали, что предстоявшая вылазка смертельно опасна, что некоторым, вероятно, предстоит умереть. Они направлялись в кошмарный центр Лондона, на городские улицы. Выход был назначен на раннее утро, и Шолл был бы доволен, если бы к наступлению темноты им удалось добраться до Кэмден-тауна, расположенного всего в двух милях к югу. Это составит полпути. На следующий день — такой же переход, и до темноты они достигнут цели. Таков был план.

Солдаты должны быть надежны — почти все, но процесс отбора был сложен. В миссии было слишком много добровольцев, а мужчины и женщины, которых оставили для поддержания порядка в лагере и помощи беженцам, очень сердились и не желали слушать успокоительную чушь о том, что это-де и есть самая важная работа. Но в конце концов группа была сформирована; Шолл при этом оставался в стороне. Три машины, по шестеро солдат в каждой. Несколько стационарных пулеметов, ракетница, известное число гранат. Шолл во главе отряда из двенадцати солдат и четырех женщин. Большинство из них — профессиональные военные, остальные — молоды и разъярены. Это было элитное соединение. Экипированное бронежилетами и оружием, имевшимся в распоряжении подразделения. Какое-то неопределимое чувство заставило Шолла принять решение, что он не станет узнавать их имена.

Джипы, продираясь сквозь деревья, выехали в шесть утра; весь лагерь провожал их. Шолл внимательно и ненавязчиво наблюдал за всем: почти никто из провожавших не устраивал долгих прощаний. Они коротко обнимались со своими друзьями и любовницами, как будто отправлялись не более чем в оперативный разведывательный рейд.

Когда пришел черед Шолла прощаться, он оглядел грязную поляну, где солдаты стирали и готовили еду, где расположились неопрятные палатки, беженцы и непрофессиональные обученные солдаты. Все смотрели на него. Он медленно поднял руку, стараясь разглядеть каждое лицо. Вы меня больше не увидите, думал он. И видел, что люди об этом знают.

В первый день Шолл убедился, что сопровождение ему необходимо. Путь, который они избрали, опасен. Другие варианты были еще хуже: под Примроуз-хилл беспрерывно рылся, как червяк, какой-то огромный имаго, Кентиш-таун представлял собой выжженную пустошь с руинами сгоревших домов, которые бесконечно продолжали тлеть благодаря какому-то тайному процессу поджогов, проходившему между зеркалами. А вот Кэмден, куда солдатам надлежало попасть, был обителью апокалиптических персонажей, самых темных акционеров мертвого рынка, наименее политизированных из его отребьев. Они превратили в фетиш свою брутальность, преувеличивали свою проницательность. Они носили диковинные прически и называли друг друга насмешливыми именами из «Бешеного Макса — 2».

Атмосфера сделалась заметно напряженнее, когда отряд Шолла вошел в город. Небольшой кортеж джипов медленно продвигался вперед, а по бокам его шагали пешие охранники; они кратко обменивались сведениями и наблюдали за верхними окнами. У отряда ушло несколько часов на продвижение по тесным улицам. Солдаты исследовали каждый значительный перекресток, изучили и нейтрализовали любое возможное убежище. Дважды они видели имаго. Одно из существ моментально приобрело облик, напоминающий птичью стаю; другое представляло собой сверкающую мишень на асфальте. Псевдо-стая наблюдала за солдатами с одного из концов большой дуги, после чего имаго удалилось детской неуклюжей походкой. Второй имаго окружил их (а они аккуратно перемещались, стараясь отыскать место, с которого могли бы явственно его разглядеть) и приближался движениями хищника. Шолл собрал все свои силы, всю свою ожесточенность, чтобы сделать шаг и оказаться на его пути. Однако цель была видна идеально. Офицер взорвал участок дороги, где проявилась эта тварь, и она растворилась, к его облегчению.

Они въехали в Кэмден, готовые к проявлениям тревоги среди людей. На протяжении многих ярдов солдаты демонстрировали друг другу свою готовность. И вот с удручающей предсказуемостью кэмденская банда бросилась к ним из-под моста через канал. Солдаты встретили бандитов прицельным огнем. Шолл, находившийся в головном джипе, видел все подробности короткой схватки. Толпа подонков общества стреляла из самострелов и дробовиков, но солдаты покончили с ней без усилий.

Когда несколько ублюдков свалились, остальные прекратили сопротивление и побежали. Они спустились с моста на поджидавшие баржи, которые отплыли настолько невозмутимо, что солдаты забросали их гранатами почти играючи. Когда две баржи были уничтожены, командир озабоченно посмотрел на небо, проверяя, нет ли там голубков или других воздушных имаго, и резко, перекрикивая гибнущих беглецов, отдал солдатам приказ прекратить стычку и двигаться дальше. Шолл не сомневался, что жалость двигала им в той же мере, что и необходимость спешить.

Перестрелка была настолько односторонней, что Шолл удивился, ощутив прилив адреналина. И солдаты тяжело, натужно дышали: за последние недели они видели немало стычек и несчастий, но редко сталкивались с действиями, направленными против их товарищей. Уже наступил вечер, когда они доехали до конца Кэмден-Хай-стрит и расположились на ночлег. Они разбили лагерь на бетонном переднем дворе здания собора на Краундейл-роуд.

С тех пор, как солдаты уволокли Шолла от станции метро «Хэмпстед» и молчаливо признали его своим командиром, прошло несколько дней. Были торжества и приготовления, и вот теперь настала последняя ночь, которую они проведут вместе. Шолл это знал и мог только догадываться, кто еще знает об этом.

Они разожгли костер. Шолл поворошил в нем палкой, следя за искрами.

Когда огонь догорел и ужин подошел к концу, Шолл предложил своим людям рассказывать. У каждого была в запасе история в нужном ему роде: что было перед началом войны, когда все стало меняться, какими были страшные новости. Когда отражения сделались не теми.

Один человек заговорил, перемежая слова сигаретными затяжками.

— Самое начало, — произнес он. — Я знал, когда пришло начало. Ты думаешь о чем-нибудь таком, о каком-то безумстве, начинаешь думать, что сошел с ума, начинаешь изобретать объяснения, но я с самого начала знал, что это мир сбился с дороги, а не я. Мое лицо было покрыто пеной для бритья. Я начал смывать ее, а когда поднял глаза, то мое отражение ожидало меня. Оно совсем не отводило глаза. Оно отложило бритву в сторону. Под пеной у него выступила кровь, и оно таращилось на меня. Я даже не посмотрел, есть ли кровь на щеке у меня. Я понимал, что оно — это уже не я.

— Я слышала звуки, — заговорила одна из женщин. — Оно по-прежнему изображало меня, но я слышала звуки. Они исходили из зеркала, которым я пользовалась для наложения макияжа. Я не могу поверить. Я не верю тому, что слышу. Двигаясь медленно, я прислушалась. Очень, очень долго не было слышно ничего. А потом откуда-то издалека, как будто из дальнего конца длинного коридора, я услышала сопровождаемый эхо звук: там натачивали нож.

Еще один человек как-то утром стоял, неодетый, перед зеркалом и вдруг обнаружил у себя эрекцию. В истории другого отражение плюнуло в него, и слюна стала стекать не с той стороны стекла. И речь не всегда шла о собственных отражениях людей. Одна женщина рассказала (ее голос все еще прерывался при воспоминании), как она долго, не веря своим глазам, смотрела на стоявшее рядом с ее мужем зеркало и на него самого, и увидела, как его отражение встретилось с ней взглядом — не с ее отражением, а с ней самой. И оно шептало: «Сука, сука, сука», а ее муж читал газету, время от времени поднимая глаза и улыбаясь.

Наконец они спросили Шолла, что же видел он, откуда ему что-то известно. Он покачал головой.

— Ничего, — ответил он. — Ничего не изменилось. Оно никогда не выходило из подчинения. Просто я в один прекрасный день проснулся, а оно исчезло.

Очень скоро исчезли все отражения. Одни выбрались в формах, принятых при последнем подражании, другие оказались гибридами, но все они выбрались, и по ту сторону зеркал не осталось ничего видимого.

Второй день прошел легче, чем первый. Отряд двигался короткими перебежками: до Шолла дошли слухи о том, что происходило на станции «Юстон». Чтобы избежать неприятностей, солдаты направились туда, где клином соединялись Сент-Панкрас и Кингз-Кросс. В этом районе, который в прошлом считался нездоровым, скопилось на удивление много людей. Они составили небольшую коммуну, человек пятьдесят; жили вместе в помещении, ранее служившем товарным складом вокзала Кингз-Кросс. Шолл знал, что были и еще люди — они расположились у разветвляющихся путей за зданием вокзала: среди груд кирпича и хозяйственных построек, среди сорной травы в этой открытой зоне города возник палаточный городок.

Солдаты коротко поговорили с жителями, выменяли банки с прохладительными напитками и алкоголем на подписанные ими вручную бумажки, которые использовали вместо наличных денег. Местные жители нервничали, но не боялись. На скрещении Панкрас-роуд и Йорк-уэй присутствовало что-то, что не нравилось имаго, и потому эта зона оставалась относительно чистой. Шолл глубоко вздохнул; ему хотелось бы остаться здесь.

Местные жители сообщили, что среди них есть пришельцы из Клеркенвелла. Эти мужчины и женщины весьма склонны следовать за мистиками, в окрестностях обретается одна такая группа, и солдатам не мешало бы быть повнимательнее.

Они рулили на юг, двигаясь осторожно, исполненные решимости не расслабляться, и наконец достигли ступеней Брауншвейгского центра. Там они прождали два часа, но представители культа, о котором их предупреждали, так и не появились.

Солдаты готовились. Теперь, приблизившись к цели, они утратили решимость, им было страшно идти вперед, завершить свою миссию. Шолл помимо своей воли непрерывно думал о существе, которое указало ему, куда направляться. Он не понимал, почему только оно прикоснулось к нему.

Шолл и его команда ждали, прокручивая в памяти подробности пройденного пути, а когда задерживаться дольше стало уже невозможно — двинулись вперед. Мимо выкорчеванных деревьев на Рассел-сквер, вниз по Бедфорд-плейс, через пристанище статуй, которые имаго натащили со всего города и расставили равномерно, изменив черты их лиц и контуры; здесь были, например, истерически смеющийся Нельсон, перенесенный с вершины колонны [24] и мочащийся на «Бомбардировщик» Харрис [25]. Затем они свернули направо и направились к своей цели.

Я не думал, что зайду так далеко. Хотя верно ли это? Так ли?

Я думал — полагаю, что думал, — что отошел достаточно, чтобы удалиться от моих соплеменников, которые знают и знали меня, найти других, увидеть вещи, возникшие в этом изменившем облик городе, на его окраинах, и постичь их смысл. Всего. И быть опять внутри, раскрыть свои двери. И повсюду я видел своих, во всех формах, ничто, таких же, как я, ничто, заключенных в навязанных им обличьях, других имаго в чем угодно. Право же, не очень-то справедливо, что мы, выстоявшие, обладающие нашей силой, первыми вступившие в войну, выигрываем меньше, чем те, кто слабее нас.

Это как с Рыбой Зеркала. Сейчас она во главе, но она слабее, по моему мнению, чем мы, выстоявшие.

Куда ни пойду, я оказываюсь среди своих. Я вижу и тебя. В углах, где ты суетливо прячешься, где мы еще не встретили тебя и не уничтожили. Я испытываю неизменную ненависть. Но сейчас я не знаю, где ее границы, где нахожусь я сам, где находится эта ненависть и с чего я начну.

Я обнаружил, что не желаю родового сообщества. Я хочу быть один, я хочу быть один.

Рельсы вывели меня из глубинного мира в открытый большому небу плоский город, в кольцо Лондона, где расползлись приземистые и неуклюжие здания. Это похоже не на город, а на случайный пейзаж, не на пригород, а на место какой-то катастрофы, на разбросанные по холмам обломки. Я продолжал идти. Я — продолжал — идти.

В небе позади меня стоит дым, поднимающийся из сердца города. Здесь тыльные части домов, выходящие к моей железнодорожной линии; там синагоги и пакгаузы, кладбища и все такое, все это казалось лишь на мгновение опустевшим, будто каждый, да все вы просто вышли на секунду (во многих домах горел холодный свет, уж не знаю, как это). Там, где я вижу вас сейчас, не ваше место, вы — такие же чужаки, как и я. Вы прокрадываетесь. Это уже не ваши дома, вы не умеете в них находиться. Вы предпочитаете прятаться в цокольных этажах, в подвалах, в заброшенных кинотеатрах за порванными афишами, потому что тогда вы знаете, что прячетесь. От меня.

Никто из нас больше не знает, что делать с городом.

Я подхожу к концу железнодорожной линии. Темно, и Лондон погрузился в ночь. Леса. Здесь леса.

Дальше на север, босиком по гудроновой дороге. Мимо открытых дверей машин, спящих, как кошки. Деревья желают запеленать меня. На самой большой дороге — в зеленый саван (а чего я ищу?). Леса вдоль обочин. Заброшенные школы и спортивные площадки, и деревья сплетаются между собой, но не для того, чтобы преградить мне путь, а как бы играя.

Луна высоко. Я слышу, как на юге резвятся мои соплеменники. Как киты. Я слышу их, но не вижу, и от этого легче.

В этой зелени есть тропы. Я следую по ним, деревья раздвигаются, чтобы открыть для меня тайну, я вижу ее и знаю, что именно я ищу.

Мы никогда не знали в точности (или это мне не говорили), что же произошло, как мы освободились. Рыба Зеркала была во главе. Это ее гений высвободил нас, а не только горстка неудачливых перебежчиков, которым пришлось быть шпионами и которые теперь остаются напоминаниями.

Свет падает так, как свет падал всегда. Он отражается от того, к чему прикоснется. Но когда он касается жестче, там, где его целостность крепче, еще крепче, ключ поворачивается, пока не возникает блеск, свет преображается и образует дверь.

Проталкиваться сквозь зеркало — это было что-то, наслаждение, которое нельзя вообразить. Все «ничто» так говорят. Полное ощущение. Нечто очень цельное. Но отражает не зеркало: амальгама. Именно там пребывали имаго. В амальгаме. Проход сквозь зеркало был движением односторонним: проходя, мы разбили стекло. Когда явились, мы осыпали тех, чьи образы были нашей тюрьмой, острыми осколками, — они истекали кровью и кричали, когда мы прикасались к ним.

Когда мы, воодушевленные борьбой за освобождение, подняли глаза, обернулись, то увидели, что дверь закрыта — лишь стеклянная кромка с тонким слоем серебра осталась от того, что прежде было зеркалом.

Сейчас же все зеркала — открытые двери, постоянно. Имаго, те из них, кто не заключен в ваших телах, могут проходить сквозь стекло без вреда для него и для себя, они могут скользить в амальгаму. Но не мы. Если мы толкнемся в амальгаму, то разрушим ее.

Существуют другие проходы. Зеркала, не закрытые от нас покровом стекла; но их нелегко найти. Листы хрома или алюминия, прессованные, отшлифованные, не искаженные потертостями — вот ворота, где амальгама соприкасается с открытым воздухом. Я не знаю, где они находятся.

Однако, ступая по этому малому холму, я знаю, зачем я сюда пришел. Я нашел это место, чтобы получить возможность попасть домой.

Луна поднимается над лежащим передо мной небольшим прудом, а пруд абсолютно, неестественно неподвижен. Я почти боюсь дышать (но должен, коль скоро я заключен в этом геле). Деревья, которые привели меня сюда, окружают водоем, открывают его мне, и я знаю, что в дни, предшествовавшие войне, я взглянул бы вниз и увидел бы близнеца каждого из этих деревьев. И сейчас я гляжу вниз, воображая это, и вижу воду, а она неподвижна, освещена луной и абсолютно чиста. Она — как маленькое божество.

Я хочу оказаться дома. Цепи рабства разорваны, ничто не отделяет другую сторону. Теперь она — неоткрытый, совершенно неизведанный континент. Какие формы он может принять? После столетий пересмешнической топографии амальгама освобождена. Он сейчас может иметь любой облик, и мысль об этом приводит меня в нетерпение. Он может быть чем угодно. Я отчаянно вглядываюсь, всматриваюсь в темный проход, в воду, и клянусь, что могу видеть насквозь, через затемняющий покров, другую сторону, и я клянусь, что вижу деревья.

Если я буду мягким, если я буду проворным, если никакой ветер не разрушит эту совершенную амальгаму, то я смогу пройти, смогу отправиться домой. Мой переход разрушит амальгаму, но я буду там. Мне требуется время, или пространство, или что-то еще, чтобы понять, почему я больше не хочу оставаться с моим родом имаго. Я пойду туда, где он не скован, где он может быть полностью другим.

Босиком я сбегаю вниз по поросшему травой, поросшему кустарником склону, поднимаю ноги, чтобы не набросать грязи или сухих веток в воду, чтобы не испортить ее, испортить ее только собой, я бегу и подпрыгиваю. Я владею собой. Я спокоен, и сейчас, спускаясь, когда вода, когда амальгама приближается ко мне, я могу видеть сквозь нее, могу смутно видеть сквозь нее, вижу то, что — клянусь — представляет собой растущий кратер земли и травы, деревья, луну и облака, все, что окружает меня здесь, все, кроме меня. Я падаю в амальгаму, но никто не падает в меня.

Солдаты должны были атаковать после полуночи. Они все еще не знали, что намеревался предпринять Шолл. Им было известно только то, что у него есть план, и что они должны провести Шолла внутрь. Шолл понимал, что не может очень уж тщательно обдумывать это, размышлять над тем, чем же занимаются эти мужчины и женщины; важна их вера и то, что они готовы сделать для него, так и не узнав его истории.

Часы, предшествовавшие началу активных действий, Шолл провел в беседе с офицером. Он заявил собеседнику, что тот не обязан приезжать и приводить подчиненные ему силы. Шолл готов идти, а солдаты могли его подождать. И он говорил, не лукавя: он испытал бы искреннее облегчение, если бы его товарищи остались на своем месте, не согласились бы сделать хоть шаг вместе с ним. Но его не удивил отказ офицера, и он принял этот отказ в равной степени покорно и печально.

Тем временем солдаты выполняли свою рутинную работу, как заведенные: проверяли и перепроверяли пристяжную амуницию, осматривали винтовки, а Шолл стоял в темноте помещения, где они ожидали и приглядывались издалека к своей цели. Он не знал этики и правил, царивших в этой местности, и подозревал, что они непостижимы. И все же он понимал определенную логику Рыбы Зеркала, действовавшую при выборе убежища, и понимание не убеждало его в ошибочности этой логики.

Это могло быть неким невротическим, мазохистским удовольствием: оказаться в окружении свидетельств вашей несвободы: бродить по коридорам, подобно машинам времени, где формы и цвета ваших тюремщиков тысячелетней давности простираются до сегодняшних, и ваше наслаждение порождается тем фактом, что вы прошли мимо них, запомнили их, но при этом были свободны. Создали жилище под оболочкой тюрьмы. Это горько, но это имело некоторый смысл.

Рыба Зеркала жила в Британском музее. В его сердце, как сказал Шоллу вампир. В окружении останков мужчин и женщин, в древности населявших обе Америки, Восток, Грецию и Египет. Предметов материальной культуры, которую имаго были вынуждены отображать, где бы она ни отражалась. Рыба Зеркала обитала в коридорах времени, в коридорах заключения, и она передвигалась по ним, вполне свободная.

Шолл не знал, что еще находится внутри. Возможно, и ничего. Не ощущалось движения на белых ступенях, на газоне перед фасадом здания. Ворота были распахнуты.

— Позвольте мне пойти одному, — прошептал Шолл, попавший под власть внезапного и неоспоримого убеждения.

Когда он выговорил эти слова достаточно громко, чтобы быть услышанным, они заспорили с ним — вначале почтительно, а затем с большим жаром.

Командир прокричал:

— Ты не можешь идти туда один!

В ответ Шолл прорычал, что пойдет туда, куда ему нужно, в одиночку или нет. Солдаты предъявили ему аргументы морального порядка — это не твоя гребаная драка, нам это нужно, ты нами не распоряжаешься, — и ему оставалось только исполнять мессианскую роль, которую они ему отвели. Он начал говорить обиняками и намекнул на то, чего не мог высказать прямо. В его речи звучал праведный гнев. Он был доволен собой, своими действиями, испытывал гордость за то, что пытался их спасти. А когда он проревел, что пойдет один, то воспользовался властью, которую они ему дали, и они были потрясены и безмолвны.

Шолл отошел от них, вышел через разбитую витрину магазина и в одиночестве остановился на улице, видимый со всех сторон и без оружия. Он демонстрировал солдатам, что только он может идти.

Стояла глубокая ночь. Луна серебрила человеческую фигуру. Шолл повернулся к своим товарищам, оставшимся в темноте магазина, и прошептал им что-то успокаивающее и теплое, по его замыслу, но на их лицах он читал только предательство. Вы не понимаете, подумал он и поднял над головой руки жестом самого неопределенного, самого неуверенного благословения, после чего повернулся и быстро пошел прочь, пересек Рассел-стрит, прошел через ворота Музея, вышел на подъездную аллею и миновал газон с обломками скульптур, запачканными краской. Он был на территории, уже внутри. Он быстро двинулся к ступеням, к открытым дверям, за которыми царила непроглядная тьма. Никогда прежде он не испытывал такого страха и такого возбуждения.

Ступив на нижние ступеньки, Шолл услышал за спиной чьи-то шаги по гравию. В ужасе он обернулся и закричал «Уходи!» еще до того, как увидел, кто следовал за ним. Это была большая часть солдат во главе с командиром. «Ты не войдешь туда один!» — кричал офицер, держа оружие так, что это могло означать и угрозу Шоллу, и его защиту.

Шолл побежал назад, навстречу ему. Его не удивило решение солдат, и ему стало стыдно. Они продолжали приближаться, и он увидел, что выражения их лиц изменились. Их глаза внезапно расширились; они взирали на то, что появлялось из недр музея. Шолл слышал, как что-то вырывается наружу за его спиной, но оборачиваться не стал. На нижних ступенях он споткнулся, остановился и протянул вперед руки, словно желая сдержать приливную волну. Но имаго ринулись мимо него, охваченные таким бешенством, какого он еще не видел, и обрушились на солдат.

Они имели колеблющийся, сотканный из света облик людей, тех, кто оставил след в истории, конгломерат образов их угнетенного положения. Это был вихрь людей с кремниевыми топорами, фараонов, самураев, шаманов Америки, финикийцев и византийцев, в шлемах, с непроницаемыми лицами, в чешуйчатых латах и саванах, украшенных ожерельями из зубов и золотом. Они вырвались наружу мстительным роем. Солдаты встретили их упорной и бессмысленной отвагой, их огонь отрывал куски плоти и крови, которые только сворачивались, формировались заново и возникали вновь. Тела имаго бесконечно крошились, но это были не вампиры, это были освобожденные обитатели зеркал, для которых плоть была средством маскировки.

Никто не мог ожидать такого. Это не походило ни на что, подвластное воображению. Было бы разумно, если бы солдаты переступили порог музея, считая, что у них есть хотя бы шанс на отступление. Когда имаго добрались до них, они стали кричать. «Стоять!» — завопил Шолл, но имаго его не послушались. Они лишь были согласны не трогать его. Они не обращали на него внимания и двигались дальше. Стоять! Стоять!

Одного за другим солдат захватывали. После того, как пять-шесть из них погибли в крови или были вытолкнуты в пространство, которое схлопывалось в ничто, или застывали и исчезали, Шолл отвернулся. И не бессердечие заставило его хладнокровно подняться на крыльцо при том, что за его спиной продолжалась бойня. Увы, он не мог обернуться, не мог смотреть на то, чего не в силах остановить.

Он не был поражен, когда повернулся и увидел, что за ним явились солдаты. Его захлестнуло чувство вины. Почему ты допустил, чтобы они пришли? — твердило оно. — Компания? Защита? Жертва?

Шолл яростно затряс головой, упорно стараясь не думать о том, что происходит. Он дрожал так, что едва мог стоять. Он толкнул полуоткрытую дверь музея и в то же мгновение услышал какой-то влажный визг, похоже, командира. Он замер на пороге музея. Я не знал, говорил он про себя. Я сказал им не ходить. Он был прав, когда не стал узнавать их имена.

На его лицо легли складки, когда он ступил в темноту, оставив позади пальбу и резвящихся имаго.

Идти в темноте было недалеко. Слышалось эхо его шагов, и извне доносились слабые звуки проходящей там борьбы. Он знал, где должна находиться Рыба Зеркала.

Он прошел налево, мимо Южной лестницы, вступил в украшенный колоннадой зал, где на стенах по-прежнему висели нетронутые таблички, указывающие в сторону туалетов и кафе. Шолл обнаружил, что кричит. Это здесь, он на месте, он готов встретиться лицом к лицу с господином имаго, с командующим, с Рыбой Зеркала. Он помедлил, стараясь сосредоточиться на своем плане. Перед ним был Читальный зал, и Шолл, после нескольких глубоких вдохов, переступил порог.

Читальный зал. Круглое помещение, некогда бывшее сердцем библиотеки Британского музея, а впоследствии ставшее ничего не значащим центром музея. Многие полки уже давно опустели; остались только призраки книг. Внушительных размеров зал освещался луной сквозь застекленную крышу, но не благодаря лунному свету Шолл различал каждый контур, каждую завитушку в интерьере зала. Зал оформляли тени, лежавшие поверх теней, и Шолл мог разглядеть его весь в темном свете, изливавшемся из подвешенной в центре зала сущности, в свете невидимом, но убеждающем, уходящем от определенности: не открывающий себя, дающий лишь намек на свои формы, контролирующий свою цилиндрическую форму с кошачьей, рыбьей легкостью. Тигр. Рыба Зеркала.

Пристальное, недружественное внимание медленно обратилось к Шоллу. Он почувствовал себя более определенно, когда существо стало изучать его. В большей степени собой. И рассердился на это вдумчивое оценивание.

Он не мог дышать.

Вы тронете меня? — думал он.

Достаточно. Это было все равно, что пробиваться сквозь лед, но он заставлял себя двигаться дальше. Шаг — вопреки страху. Он ради этого пришел. Он не пришел безоружным, чтобы лишь поглазеть. У него был план.

Они должны были знать. Вне всяких сомнений, им должна была быть известна правда. Так это была игра? Или они не помнили обо мне?

Долгое время после пленения имаго их мир нимало не был похож на ваш. Только там, где была вода, вещи имели совершенно иной облик, в иных измерениях. Очень долгое время. Но имперская власть амальгамы, отражение земли оставляли другому миру все меньше и меньше возможности для сохранения его инаковости. Места эстетики имаго становились меньше и малочисленнее. Область подражаний ширилась.

Находились способы уменьшения вреда. Когда в Риме одна женщина опрокинула зеркало, должна ли была вся вселенная имаго закачаться, как непрочный корабль? Там, где один человек глядит в тридцать окон, должны ли тридцать имаго быть связанными? Решения были найдены. Стратегии существуют даже в заключении.

Пусть зеркала, сами амальгамы движутся, раскачиваются между мирами. Пусть они изгибают пространство, чтобы один имаго мог расколоться, но всегда соответствовать одному из вас. От причудливости до точности.

Произошло изменение правил: от полной свободы, где царили случайные, произвольные и исключительно жестокие наказания, до структурных ограничений и полного отсутствия свободы. Все это стало необходимым при имперской власти зеркал. Сейчас я это вижу. Я это понял. Раньше я не знал. Перед лицом бездумной динамики зеркала была найдена новая стратегия, и она дала миру имаго определенный облик.

Когда я проник внутрь, прорвался сквозь амальгаму, то бросился на крутые склоны. Я отчаянно крутился, опасаясь, что сила тяжести швырнет меня обратно и заставит раскачиваться в воде на другой стороне.

Я остановился и вдохнул воздух зеркала. Я содрогнулся.

Я пошел вверх по тропе, пораженный ощущением земли под собой, цветом ночного неба, видом деревьев. Я шел очень медленно. Меня страшило то, что я мог обнаружить. Я цеплялся ногами за землю, я прислушивался к ветру. Я вышел из леса и направился к городу под названием нодноЛ.

Правое здесь — левое, а левое — правое, так показывают надписи «угород етипутсУ» и «тен адохВ», но во всех остальных отношениях город тот же. Нет ни одной самой малой части мира, которая была бы вне опасности от зеркал, поэтому имаго в конце концов уступили и создали отражение.

Когда я пришел — когда вернулся, хочу я сказать, хотя это не так, — то задержал дыхание. Казалось, что Лондон превратился в промокательную бумагу, и я иду сквозь нее.

Я бреду через Айлингтон (становится утомительным все время приводить его зеркальное название) и дальше, вдоль железнодорожных путей в сторону Кенсал-райз. Солнце восходит за моей спиной, не в той стороне неба. Я полагаю, что попал домой.

Это место больше походит на Лондон, чем Лондон нынешний: здесь нет изменений, нет проявлений имаго, нет признаков войны. Это место похоже на то, чем Лондон был.

Нет пожаров. Есть только серый, безмолвный, заброшенный город, находящийся по ту сторону зеркала. Праздное подобие. Очень часто звук рождается только под моими ногами.

Все имаго, опьяненные свободой, ушли через открытые двери в поисках мщения и раскрепощения. Зеркальные существа исчезли. Здесь нет птиц, и никогда не было, только маленькие надкрылья из той материи, из которой состоят имаго, имитирующие птиц. Нет крыс. Нет бродячих собак, нет насекомых. Но, как ни странно, город не совсем пуст.

Я здесь не первый. Другие уже проделали этот путь. Я видел вспышки на углах улиц; иногда они поднимались по стволам отраженных деревьев. Их совсем немного, они то здесь, то там, мужчины и женщины дикого вида в изорванной шерстяной или меховой одежде, они бегут по улицам, но так, словно это не улицы. Не знаю, мятежные это имаго или уцелевшие люди. Некоторым вампирам слишком претит плотская оболочка, чтобы они оставались жить со своими сородичами, а любой человек увидит в этом месте святилище.

Это мои сограждане. Они напуганы — и я, наверное, тоже, — но здесь мы все в безопасности. Здесь нет ничего, что захотело бы убить нас. Я больше не несу угрозу. Мы можем ходить по этим пустынным, зеркальным улицам, узнавать излюбленные маршруты, как будто отпуская на свободу наши воспоминания. Мы можем смириться с одиночеством.

Зеркальное стекло лопнуло, разорвав на части мое лицо, когда «ничто» вырвались из амальгамы, но я реагировал очень быстро. Я встретил его, свое сердитое лицо. Оно не подавило меня и не лишило самообладания. Я вообще никогда не доверял этому образу. Поэтому он и настиг меня там, где это произошло, в больничном туалете, возле моей палаты, предназначенной для меланхоликов и истериков.

Мы катались и душили друг друга в осколках, через которые он прошел. Мы боролись под писсуарами, распахивая настежь двери пустых кабинок. Хотя мы — то есть они, вампиры, — сильные и безжалостные убийцы, я справился, используя в качестве оружия длинные и острые осколки стекла. Я колол и резал, раня свои пальцы, чувствовал, как дрожат от усилий мои мускулы, но после долгих минут я лежал в луже, где было больше его крови, чем моей, голова моего doppelganger [26] была отрезана, он был мертв, а я — воодушевлен и напуган. Но — без отражения.

Впоследствии я пытался рассказать. Но я вышел оттуда, мокрый от крови, и мои былые приверженцы закричали об убийстве, а потом они увидели, что у меня нет в амальгаме ничего, и принялись кричать, что я стал монстром. Они назвали меня вампиром. Мои друзья. Они смотрели на меня, окровавленного с головы до ног, на пустоту в зеркале в таком диком ужасе, что я побежал.

Я живу долго. Не знаю почему. Может быть, это наши имаго убивают нас. Даже обреченные на подражание. Может быть, их ненависть проникает сквозь стекло и медленно душит нас после того, как нам исполнится тридцать. Только я своего убил, вот и не умираю. Я живу годы и годы, не зная, чем я был, больше, чем когда-либо, боясь всех вас, злоба на вас, горький прилив ее растет, и я одинок.

Я в первый раз нахожусь вне зеркала, но знаю наизусть все истории об имаго. Я вызывал их на рассказы. Шепотом, через стекло. Все они — о Венеции. Я жалею, что не был там. Все эти истории — о Желтом Императоре. Долгие годы я мыл полы и проводил дезинфекцию в каких угодно местах, так что у меня была возможность работать рядом со своими родичами в зеркалах и шептаться с ними, когда вас не было поблизости, когда закрывался магазин или прибывал поезд. Парадоксально, но эти места были безопасны. Никто не обращал на меня внимания настолько, чтобы заметить, что я не имею отражения.

Существуют стратегии: как сделать, чтобы тебя не видели, когда ты невидим, чтобы не иметь отражения. Манеры движения, маленькие танцы ухода. Им трудно обучиться, и мастер сразу узнает другого мастера. Когда я увидел ее, ту женщину на вокзале, то немедленно признал в ней свою новую сестру, ведь я видел, как она грациозно отшатывается от блестящих стен и застекленных окон. Я усадил ее в кафе и заставил разъяснить мне, что она есть, и чем буду я. Очень долго она ничего не говорила. Когда же она наконец поняла, что я не предам ее, когда она увидела во мне дрожь, возбуждение, увидела, что он будет иметь смысл, этот союз, она рассказала мне достаточно — то, что мне нужно было знать.

Я сделался перебежчиком без сожалений. Вы все надоели мне. В ту ночь я снял занавеску с зеркала в моем жилище, прижался к его пустой поверхности и прошептал в стекло: Что тебе надо, чтобы я сделал?

Я давно шпион. Днем живу у ваших туалетных столиков, ночами сплю, прильнув ухом к стеклу, и слушаю истории. Они должны были знать — я не могу поверить, что им это не было известно, — что я не такой, как другие вампиры. Но они вознаграждали меня, когда пробирались сюда, тем, что предоставляли мне право жить в качестве их неполноценного разведчика. Я видел, как они, имаго, убивали каждого человека, который попадался им на глаза, и оставляли меня в покое. Я жил среди них. Они спасли меня. От человека, которого они не трогали, и которого тронул я. Проявил себя. А теперь я отвернулся, убежал и скрылся от них.

После долгих лет бесчувствия я обнаружил, что испытываю стыд. И я клянусь, что не знаю, за кого, не знаю, какое из моих предательств ввергает меня в стыд. Я дурной человек или дурной имаго? Что же причиняет мне боль?

Я нахожу покой в этом почти пустом городе. Знаю, что иллюзия, маленькая игра (когда я был монстром) окончена, я нахожу комфорт в полном одиночестве.

Сейчас во мне нет ничего исключительного. С другой стороны, теперь никто не имеет отражения. Но если я опять стану таким же, как они, они начнут травить меня. Я не считаю, что меня это пугает; скорее я равнодушен. Я склонен остаться здесь, в этом городе, где я могу быть один.

Интересно, кто же он, этот человек, которого мои сородичи, имаго, не стали трогать? Я не знаю, почему они так поступили, и что он предпримет.

Мне нравится в этом почти пустом Лондоне. Здесь прохладный воздух. Здесь есть пища — консервы и бутылки в заброшенных магазинах с надписями на этикетках в зеркальном отображении.

У меня вошло в привычку взбираться на башни и смотреть — в ущербном восковом свете — на перевернутый горизонт, следить за рекой, текущей в обратном направлении, разглядывать небоскребы, оказавшиеся в другой части города. Это успокаивает. Город не освещен и открыт всем ветрам, как природное образование. В непогоду стекла витрин искривляются. Сверху я могу видеть других горожан, бежавших от хаоса, что царит по ту сторону. Некоторых из них я узнаю, ведь раз или два на дню я вижу их на противоположной стороне улицы и знаю, что они узнают меня.

Мы не улыбаемся, не встречаемся взглядами, но мы знаем друг друга. Мы здесь в безопасности: мы не боимся друг друга.

Иногда я разглядываю лужи (мне хватает осторожности, чтобы не ходить по ним), стараясь высмотреть что-нибудь сквозь мрак. Мне интересно, что происходит в Лондоне Первом.

Один из беженцев в моем тихом городе занимается тем же самым. Я видел его, он стоял над водой, упершись руками в колени, или садился на корточки, и смотрел. Человек с неухоженной бородой, одетый в нечто, когда-то бывшее дорогим пальто. Я наблюдал за ним, но мы еще не разговаривали. Мы стоим на разных сторонах улицы, неотрывно всматриваемся в воду, каждый в свою лужу, и возникает чувство, что мы находимся в одной комнате и вот-вот встретимся.

Солнце опускается над моим тихим Лондоном.

Это капитуляция, думал Шолл. Так это и надо называть.

Рефракция — это изменение направления волны, например, световой, когда она входит в инородное вещество. Мы ничего не могли сделать, думал Шолл. У нас ничего не было. Нам было необходимо изменить направление.

Рыба Зеркала слушала его.

Мы капитулируем, повторил Шолл. В этом изначально состояло его намерение.

Это оно? Это и есть план?

Шолл не знал, кому принадлежал голос, кому он предоставлял слово. Вопрос ребром.

Что вы заставите меня сделать? — думал он.

Он не стал говорить себе, что не сказал солдатам ничего относительно своего плана, не пообещал им ничего. Он ничего им не сказал, но знал, что солгал.

Рыба Зеркала повернулась и приблизилась, расширилась; она не была освещена, пока он шел. Она составила его аудиторию и выслушала его ходатайство.

Я не позволю, чтобы нас уничтожили, думал он. Мы с этим справимся. Они слушаются меня. Он не знал, верно ли это. Он знал только, что они не убьют его, а потому он может выдвинуть свое предложение, свое требование.

Больше никто, думал он, не сможет подойти достаточно близко и достаточно надолго. Это их единственный шанс. Больше никого никто не мог подслушать.

Он не унижался, не умолял, не неистовствовал. Обмана здесь не было. Он, самозваный правитель Лондона, представитель человечества, пришел, чтобы принять тот факт, что его сторона проиграла войну, чтобы просить о мире от имени покоренного народа.

Вам больше не нужно убивать нас, думал он. Вы победили.

Эту мысль ему внушили доносившиеся из радиопередатчика всхлипывания ливерпульского офицера. Полночь миновала. Шолл, потрясенный, стоял в коридоре возле радиорубки, прислушиваясь к тому, как радист кричит и рыщет по эфиру, стараясь поймать звук. До Шолла доносился только неумолкающий безмолвный шум.

А что, думал он, если все ждут связи, чтобы услышать адресованные им распоряжения, а слова не пробиваются к ним. Возможно, правительство все еще пребывает где-то в изгнании, в подземном бункере, и принимает решения, абсолютно лишенные смысла. А может быть, все члены правительства уже мертвы. Это не имеет значения. Они не могли обратиться к своим солдатам. Некому было принимать решения. Солдатам платят за то, чтобы они сражались — именно это разрозненные части и старались делать, действовали посредством разбойничьих рейдов, и их убивали, когда они беспокоили имаго. Но солдаты не только сражались: иногда они сдавались.

Шолл пришел к убеждению, что сейчас их дело — капитулировать. Что, если имаго занимаются не бессмысленными убийствами, а ведут войну, ведь никто не объявлял ее оконченной? Делают то же, что и солдаты. Выжидают. Ждут решения, которое никто не может принять, приказа, который не может быть отдан.

Что, если не осталось никого, кто отдал бы приказ? Будет ли война продолжаться, пока ее не остановит энтропия или пока не погибнет последний человек?

До того спуска на станцию «Хэмпстед» Шолл не был уверен, что имаго не тронут его, но уже на протяжении нескольких недель он знал, что прожил гораздо дольше, чем ему полагалось. Все меньше и меньше усилий он предпринимал, чтобы прятаться, и зеркальные существа, имаго и пожиратели падали, обходили его стороной, стушевывались перед ним, без почтения или страха, но как если бы замечали что-то.

Что это? — думал Шолл. Пораженный данным обстоятельством, он решил, что избран для чего-то. Для этого. Он взял на себя право говорить от лица своих людей. Капитулировать. Иуда-мессия.

Он не предъявлял требований, но предложил условия, которые казались разумными, условия унизительной, но достойной капитуляции. Конца противостоянию. Если Рыба Зеркала того потребует, он, в порядке своего рода послушания, совершит молитву. Все, что окажется необходимым. А взамен — люди будут жить.

Возможно, мы станем бродягами, думал он. Или земледельцами, или рабами, будем перепахивать руины Лондона. Маленькая колония империи имаго. В общем, задворки, где тем, кто не приносит беспокойства, предоставляется свобода. Тогда мы сможем составить планы… Но Шолл остановил себя. Не для того он здесь. Это не стратегия двойного блефа, такое невозможно. Это капитуляция.

Или я Петен? [27] Коллаборационист? Будут дети употреблять мое имя как ругательство? Но дети будут.

Мы будем жить. Мы распространим утраченное нами слово, и мы будем жить, пусть в гетто, если придется, но мы будем жить. Начнем новую историю. Чем мы будем? Но мы будем.

Кто-то должен решать. Или это, или умирать, как мы умираем сейчас.

Он думал о неизвестном имаго, который помог ему и чьих мотивов он так и не понял. Снова он со стыдом подумал об оставшихся у дверей солдатах, которые пришли с ним вопреки его распоряжениям, как он подозревал, и были убиты имаго, составляющими охрану Рыбы Зеркала. Охрану, которая пропустила его самого, ожидая, что он сделает то, что им было нужно, — что бы это ни было.

Может быть, я все понял неправильно. Может быть, они вообще не поэтому оставили меня в покое. А если избранный не понял, для чего же он избран?

Теперь уже слишком поздно. Его предложение — его стремление к миру, его капитуляция — уже сделано. Шолл почтительно наклонил голову и отступил. У людей не было ничего, что можно было бы предложить на торг, не было вовсе никакой силы. В качестве проявления силы Шолл мог представить только своих солдат, разбитых солдат, а не разбойников или бродяг. Это все, что у него есть. Если Рыба Зеркала захочет, она может игнорировать Шолла и истреблять последних лондонцев, всех, до последнего ребенка. У Шолла оставалась только его капитуляция. Экстравагантное, беззастенчивое требование о собственной капитуляции. Во всем его унижении присутствовала эта вот дутая дерзость. Это все, что у него было. Он просил. Он исступленно молил о милости, полководец — полководца.

Рыба Зеркала сияла. Шолл отступил, подняв раскрытые ладони. Он ждал, пока завоеватель обдумает свое решение.

Вот история капитуляции.

Зеркальные существа

…в отличие от нынешнего времени, мир зеркал и мир людей не были разобщены. Кроме того, они сильно отличались, не совпадали ни их обитатели, ни их цвета, ни их формы. Оба царства, зеркальное и человеческое, жили мирно, сквозь зеркала можно было входить и выходить. Однажды ночью зеркальный народ заполнил землю. Силы его были велики, однако после кровавых сражений победу одержали волшебные чары Желтого Императора. Он прогнал захватчиков, заточил их в зеркала и наказал им повторять, как бы в некоем сне, все действия людей. Он лишил их силы и собственного облика и низвел до простого рабского отражения, но придет время, и они пробудятся от колдовского заклятия.

Первой проснется Рыба /меняющееся и светящееся существо… поблескивающее в глубине зеркал/. В глубине зеркала мы заметим тонкую полоску, и цвет этой полоски не будет похож ни на какой иной цвет. Затем, одна за другой, пробудятся все остальные формы. Постепенно они станут отличными от нас, перестанут нам подражать. Они разобьют стеклянные и металлические преграды, и на сей раз их не удастся победить. Бок о бок с зеркальными тварями будут сражаться водяные… перед нашествием мы услышим из глубины зеркал бряцанье оружия [28].

Хорхе Луис Борхес, «Книга вымышленных существ»

Пациент проснулся около полуночи и, как только вошел в тускло освещенную ванную, увидел в зеркале отражение своего лица. Лицо казалось искаженным и как будто быстро менялось, что напутало пациента так, что он выпрыгнул из окна ванной комнаты.

Луис X. Шварц, доктор медицины, и Стэнтон П. Фьельд, доктор философии, «Иллюзии, внушенные самоотраженным образом»

Майкл Муркок

Поджог собора

(Из рассказов о Джерри Корнелиусе)

Жаркая битва в Иерусалиме

Иерусалим, суббота

Самая горячая — более чем затри недели — стычка случилась сегодня в Иерусалиме, где израильтяне открыли минометный огонь по зоне арабских поселений в Катамоне.

Город сотрясли два мощных взрыва в арабских домах, которые нападавшие сочли прибежищами снайперов и местоположением их оперативного штаба.

Затем и в других кварталах города начались перестрелки. Армейские бронетранспортеры выдвинулись в ключевые точки, открыли стрельбу в районах столкновений, постепенно взяли ситуацию под контроль и восстановили спокойствие в городе.

«Мировые новости», 14 марта 1948 г.

Через шесть минут после вылета из Калькутты авиалайнер больше не подавал о себе известий

ПРОПАЛ «КОМЕТ»

Авиалайнер «Комет» с 43 человеками на борту, в числе которых были 10 женщин, один ребенок и один новорожденный, исчез накануне вечером во время полета из Сингапура в Лондон.

«Комет», принадлежащий компании ВОАС, вылетел в 11.00 из аэропорта «Дам-Дам» в Калькутте для совершения трехчасового перелета в Нью-Дели [29]. Шесть минут спустя экипаж «Комета» отправил стандартное сообщение: «Набираем высоту». После этого наступила тишина.

«Санди диспэтч», 3 мая 1953 г.

Идущие на штурм

Десятого числа сего месяца мы начали штурм. Преодолев жаркое сопротивление, мы вошли внутрь, причем враг держался весьма твердо. Наши люди, штурмовавшие проломы, были вынуждены отступить. Они предприняли вторую попытку и завладели обоими ретраншементами [30] и церковью. Пособники Врага отступили внутрь Мельничной горы, мощного укрепления, доступ в которое был очень труден. Губернатор, сэр Артур Эштон, и многие влиятельные офицеры находились там; наши люди напали на них, имея от меня приказ предать всех их смерти. Будучи сам в пылу битвы, я запретил им упустить кого-либо, носящего оружие. Думаю, в ту ночь они предали смерти около двухсот тысяч человек, включая около сотни тех, кто оборонял колокольню церкви Св. Петра, которую я приказал поджечь. Было слышно, как кто-то из них кричал посреди пламени: «Бог проклял меня, Бог поразил меня, я горю, я горю!»

На следующий день были захвачены две другие Башни. Когда их защитники сдались, офицерам проломили головы, каждый десятый солдат был убит, прочие — высланы на остров Барбадос. Я убежден, что это справедливый приговор, вынесенный Богом варварам и негодяям, которые обагрили свои руки огромным количеством невинной крови. Кара сия приведет к предотвращению кровопролития в будущем, что является достаточным обоснованием для таких действий, которые в ином случае неизбежно вызвали бы раскаяние и сожаление.

Оливер Кромвель о побоище в Лентхалле, 17 сентября 1649 г.

Эта Ось Зла

Дейвид Фрам (спичрайтер Джорджа У. Буша)

Ссылки на музыкальные произведения проводятся по изданию:

Питер Кин, Уилли Нельсон, Крис Ри, Моше Эллисон, Элвис Костелло, Бир Билл Брунси, Лэмберт, Хендрикс и Росс, Боб Марли, «МУДРОСТЬ СУФИЗМА», составитель Леонард Льюисон; издатель — «Единый мир мудрости», Оксфорд, Великобритания

1

Солдаты-буйволы

Иерусалим: здесь все началось.

Здесь все и закончится.

Си-эн-эн, 16 января 2002 г.

Верно, что какие бы трудности ни возникали в связи с появлением слабых правительств в отдаленных нефтеносных регионах, они всегда усиливаются при вмешательстве великих держав. Естественно, как только Первая мировая война продемонстрировала нам, что нефть является важнейшим из военных ресурсов, великие державы не переставали вмешиваться в процесс ее добычи. В своей книге «Нефтяные корпорации и англо-американские отношения», написанной в 1923 г., я осветил некоторые аспекты недостойной грызни между победоносными союзниками по поводу ближневосточной нефти… Этих нечистоплотных трений хватило для того, чтобы правительства второстепенных нефтедобывающих государств оказались на задворках политики мировой нефтедобычи.

Николас Дейвенпорт, «Нефтяные очки» «Нью стейтсмент энд нейшн», 6 октября 1951 г.

Бизнес Америки — это бизнес.

Калвин Кулидж [31], 17 января 1925 г.

— А, молодой патриот! И что бы ты хотел получить от Гэндальфа [32] на Четвертое июля? [33]

Епископ Бисли, одетый в выцветшую серую сутану, попыхивающий длинной курительной трубкой, в заостренной на патриотический манер шляпе — вместо митры — на голове, исполнял свои ежегодные обязанности на Мемориальной ярмарке. В его ведении находился небольшой приход церкви Святого Иакова на Джон-стрит, так что ходить ему приходилось немного. С 11-го сентября по 25-е декабря он был Дядей Сэмом (Санта Клаусом), отдыхал до Пасхи, а приблизительно в середине мая перевоплощался в Гэндальфа.

— Может, пикник? — Трясущимися руками Mo Кольер дернул епископа за полу, в то же время принюхиваясь к сладковатому дыму. — Понимаешь, о чем я, Денис? У тебя это на уме?

— Смывайся-ка ты отсюда, юный нахал, — прогудел «Гэнди», — иначе получишь след от моего ботинка на задницу. Запомни мои слова, дружок: я стар и мудр. Я знаю жизнь лучше, чем кто бы то ни было. Когда тебе кажется, что я принимаю плохо обдуманные решения, то я всего лишь уподобляюсь нашему президенту и его команде мудрецов, которые все следуют заранее продуманному плану. «Белые люди в сером будут править до момента, когда справедливость придет в Государственную школу Кента». — Он бросил благосклонный взгляд на очередь, состоявшую из ребятишек и домохозяек, которые дожидались исполнения своих желаний. Все, что было выставлено в витринах, тщательно охранялось и находилось под ненавязчивым наблюдением. Эта ярмарка — истинное пристанище. Это рай. — Могу я спросить, не интересует ли тебя нога святого Георгия, подлинность которой не вызывает сомнений? На прошлой неделе копия ушла с аукциона больше чем за миллион долларов. Она в плачевном состоянии, но, учитывая возраст находки…

— «Коготь дракона»?

Mo было глубоко противно приобретать дурман у духовных лиц, но он не мог этого избежать. Mo явился из времени, когда не существовало научного изучения рынка потребления. В силу некоего анахронизма он обрел таинственную и неожиданную силу. И ему нравился ее вкус. Экономическая сторона вопроса раздавила его, но мысль о кровной мести наполняла глубоким ощущением безопасности. Рейгану и Тэтчер следовало бы вручить венец короля и королевы мира. С ними ты знал, где находишься. Зуб за зуб. Но, как обычно, вмешались либералы, и теперь война стала бесконечной, что приносило некоторое утешение.

Гэндальф пошарил под сутаной. Могло показаться, что он прислушивается к сигналу тревоги. Он понизил голос:

— Только наличные. Одна десятая цента за колпачок. — Он уловил движение в зеркале и бросил беспокойный взгляд на изрезанную линию нью-йоркского горизонта. — Азриэль? [34]

Из кармана своего беспорядочно покрытого пятнами бронежилета Mo извлек внушительную пачку денег. Многозначительно нахмурившись, он остановил взгляд на патрульных из Национальной гвардии, наблюдающих за толпой. Это были добродушные парни из футбольной команды колледжа, нанятые на лето и довольные возможностью дополнительного заработка.

Собеседники сверили часы.

— Перерыв на кофе.

Густая жидкость проникла в их кровь, в их жилы, и затвердевала так быстро, что они двигались к заведению под названием «Сахарный пес» подобно оловянным солдатикам, которые где-то потеряли масленку. Mo глубоко вздохнул. В ближайшее время он будет свободен от забот. Такой вот Золотой век обычно длится не менее года.

Не пора ли появиться Джерри? Если он не подойдет, это будет нечестно. Слишком уж долго он сосет лапу.

Гэндальф ненадолго скользнул в свое тихое укрытие и тут же вышел с остатками шоколадного батончика «Марс». Помня о наблюдающих клиентах, он торопливо поправил полы сутаны. Но он контролировал все. Морщась от отвращения, он сунул колпачок в загорелую ладонь Mo.

— Какой-то маленький хулиган мастурбирует над костюмами хоббитов. Куда умудряется запропаститься полицейский, когда он нужен?

Аборигены по-прежнему хрустели кукурузными хлопьями, следя за похождениями Сладкого Пса на расположенном вверху экране. Улучив момент, Mo нырнул внутрь, чтобы посмотреть, как можно обратить ситуацию в свою пользу.

Епископ Бисли разгладил складки сутаны и воспользовался случаем, чтобы прийти в себя. Он откашлялся:

— Кхм, кхм, кхм, кхм…

Его лицо стало понемногу принимать сияющее выражение. На короткое время он ощутил свою власть. Из палатки донесся глухой удар, скрип, невнятное ворчание.

Гэндальф осторожно опустился на табуретку. Настал час Mo.

Десять минут царила полная тишина — в ожидании неминуемого выстрела.

2

Скажи мне, что небеса есть

Я хочу кусать руку, что кормит меня.

Я так хочу прокусить эту руку.

Элвис Костелло, «Радио, радио»

В прошлый вторник обновленный Джордж У. Буш обратился к преобразившейся стране, совершенно не напоминающей ту, в которой прошла его избирательная кампания; и это был не тот человек, который баллотировался в президенты. Ныне он возглавляет страну, в которой политическая атмосфера переменилась радикально, где исчезли прежние ограничения и открылись новые возможности. Сейчас рано говорить о том, к чему могут привести перемены. Но можно определить, в чем они состоят.

Ноэми Эмери, «Уикли стандард», 11 февраля 2002 г.

Он лишен души.

Джордж У. Буш, телеканал «Фокс», 18 декабря 2001 г.

Джерри Корнелиус заглянул в «Гаучо», чтобы в час заката по-быстрому пропустить порцию текилы. Одетый не совсем по-вечернему, он протиснулся сквозь оживленную толпу, добрался до стойки и огляделся в поисках кого-нибудь из персонала. В Хьюстоне он порвал свой костюм в стиле ретро, и сейчас на нем был потертый костюм покроя шестидесятых, который делал его похожим на стилягу, плута из кинофильма, изображающего жизнь в трущобах. Последний штрих в его облике составляли солнечные очки. И надел он их не ради того, чтобы отдать дань обычаю — Джерри никогда не прислушивался к чьим-либо советам. Просто он объяснял, что у него слабые глаза.

Впрочем, его слова никого не обманывали. «Простой и добротный костюм придает авторитет, — убеждал Джерри брат. — Короткая стрижка, чуть-чуть золота, широкие манжеты. Это исключительно красноречиво».

Относительно короткой стрижки Джерри до сих пор колебался; это не могло не напоминать ему об электрическом стуле и о евреях. Сейчас он направлялся в сторону Принслет-стрит. Несмотря на отвращение Таффи к культурному наследию он иногда использовал синагогу как место встреч. Сейчас он сказал, что ему надо передать кое-какие пленки с записями сообщений. Им нужен честный посредник. Таффи исследовал все, что его интересовало. Патологоанатом министерства внутренних дел специально изучил последние слова умирающего. Он понимал, что есть какая-то правда, которая от него ускользает. Все время, что Джерри знает сэра Таффи Синклера, тот постоянно что-то разгадывает. Джерри так и остался в неведении, что же именно.

Синклер помог ему еще в восьмидесятых, оставался рядом в девяностых, так что Джерри перед ним в долгу. Смертельно тоскливые два десятка лет, не принесшие почти ничего заслуживающего упоминания, если не считать «Бельграно» и Басра-роуд. Синклер вел себя более чем достойно. Он посылал Джерри в некоторые точки на Ближнем Востоке, где можно было провести отпуск. Недостатка в перестрелках там не было, но мало таких, в которые стоило бы ввязываться. Так что если Синклер призывал старого террориста, тот всегда был исполнен готовности явиться. Только вот в эти дни обратный путь дается непросто. Каждое мгновение приносило тысячу возможностей. И ведь виной тому — не только слабость информационных технологий?

Когда старая команда успешно разделилась, Джерри планировал провести некоторое время в Каире, у пирамиды, которую приобрел, когда в 2001 году цены на недвижимость внезапно рухнули. На реставрацию Джерри истратил целое состояние. Он всегда любил строить воздушные замки относительно отдыха во время отпуска. Перспектива разрушения Нью-Йорка дала ему понять: он может чувствовать себя в своей тарелке только в большом городе. Но Джерри по-прежнему не изменял скромной линии поведения. Человек знает, когда уходит его время. Нужно всего лишь выжидать и надеяться, что тебе представится новый шанс. Мир меняет облик — во всяком случае, в наше время.

— Когда все будет закончено, — сказал он, обращаясь к Мици у стойки бара, — лучше всего подойдет Лондон.

Мици это понравилось.

— Осталось не так много вариантов, — произнесла она. — Небольшие города. Карлики. И совсем маленькие.

Они были старыми друзьями. Мици флиртовала с Джерри. Всего лишь дочь епископа — но она знала, как разжечь иезуита.

— Тебе не одолеть велосипед полицейского. Ты не справишься с настоящим «Ройал Альбертом».

Богатый макияж Мици победоносно оттенял ее пепельную бледность. На подкрашенных губах появилась необычная для нее улыбка, контрастировавшая с напудренными щеками, от которой глаза Мини сделались почти черными. И с этой улыбкой вернулось что-то, чего Джерри не замечал с начала семидесятых.

— Как дела у твоего отца? — поинтересовался он.

— Ну, у него постоянная работа. В Штатах. Они там загребают колоссальные деньги на Башнях-Близнецах [35]. А потом кто-то решил обратиться к Эмпайр-стейт-билдинг. Так что туризм опять идет в гору. Американцы ценят отца за его произношение. Они там нас любят. Считают, что мы на их стороне. — Она отвернулась, чтобы стереть пыль с фотографии Маргарет Тэтчер в красно-бело-синей рамке. — Но теперь ведь не те времена, правда? Я бы хотела переехать в Хастингс. Или в Уортинг? Как ты считаешь?

— Моя мама предпочитает Уортинг, — ответил Джерри. — Ей понравились музыканты в Делавэрском павильоне. Или это был Бексхилл?

Все эти места находились в прибережных районах Южного Лондона, что упрощало дело. Индийские рестораны, расистские розыгрыши. Когда ребята из Скотланд-Ярда овладеют ситуацией — вопрос времени.

Джерри, уже почти прежний, торжествующе зажег сигарету «Шерман». Итак, он вновь на родной земле. Вот это и важно. Яркий финиш. И он до дна выпьет сладкую чашу.

— Вот закончу и приобрету что-нибудь на Великих озерах. Хватит с меня международного туризма. Это моя последняя «дымная опера». — Заметив тревожное выражение на лице Мици, Джерри добавил: — Естественно, умирать я буду дома. Соединюсь с прахом, из которого восстал. Из праха приходим и в прах возвращаемся. В подходящем городе можно состариться и умереть так, чтобы никто не поднимал шума по этому поводу. А когда все закончено, не найти города более подходящего, чем Лондон.

Мици привыкла к манере Джерри жалеть самого себя.

— Как бы то ни было, ты не сильно изменился. Ты вернулся в семинарию? — Она провела языком по губам, критическим взглядом изучая бритую макушку Джерри. — Знаешь, это вот не делает тебя моложе. Ты видел бюсты с черепами буянов из Бедлама [36] в музее Виктории и Альберта? [37] Ты мог бы быть убийцей XVIII века.

Джерри признал справедливость ее утверждения.

— С этого у меня все и начиналось. Одна оплаченная полуреволюция за другой, потом семьдесят шестой год [38], после чего любое начинание катилось кувырком. Все революции — дерьмо. Люди или стремятся сохранить все как было, или же вернуться к золотому веку. Американцы сумели задержать течение времени больше чем на двести лет. Им удалось сохранить все великое, что они имели в восемнадцатом веке — виселицы, пыточные камеры и сверхбогатых аристократов, которые стояли выше закона.

— Они не могли иначе. — Мици ответила ему той самой улыбкой. — Их было не остановить. Это ведь по большей части тевтоны [39], так я понимаю? Они не могли стерпеть подъема общественного недовольства.

— Ну да, они любят марши и военные оркестры. Можешь мне поверить, Кромвель испортил все. Все козыри можно было бросить на стол за десять минут. Люди дерутся насмерть, чтобы сохранить свои цепи.

Мици фыркнула. Разные материи кружили ей голову.

— Том Пейн, а? Если хочешь знать мое мнение, у канадцев есть здравый смысл.

Джерри взглянул на настенные часы.

— А они точно идут?

3

Армия Оливера

Христиане собирались на воскресные службы, ученики выражали желание увидеть службы, и Мастер не возражал. Когда они вошли, священнослужитель и конгрегация узнали их и двинулись им навстречу, чтобы приветствовать их. Радость была столь велика, что каждый почувствовал подъем духовного состояния. Несколько суфийских [40] песнопевцев из группы Мастера попросили позволение пропеть стихи из Корана, и священнослужители свое позволение дали.

Радость от приема, оказанного нашему Мастеру, в сочетании с исполняемой певцами хвалой Господу, привела всех присутствующих в экстаз. Многие были вне себя от восторга. Когда пение было окончено, и Абу Сайд приготовился уходить, один из его учеников с воодушевлением воскликнул: «Ежели Мастер изволит и выразит свою волю, многие христиане сбросят одежды христианства и облачатся в тоги ислама».

Магистр проворчал: «Прежде всего, не мы надевали на них их одежды, а потому не должны осмеливаться срывать их».

Ибн Мунаввар [41], «Астор-ут-Тавхид», под ред. Шафи-Кадкани, 1210

Для облегчения в случае острой необходимости они получают белое ведро; при этом им велено сигнализировать поднятием двух пальцев о наступлении такой необходимости. Тогда охранник надевает на них наручники и препровождает в отхожее место. Военные не внесли никакого вклада в расходы по строительству (за три недели здесь возник полностью оборудованный полевой госпиталь, где было занято 160 человек медицинского персонала, — вдвое больше, чем контингент заключенных) и сэкономили состояние на туалетной бумаге. Причиной тому — культурные особенности, присущие задержанным. «Мы не пожимаем рук», — заявил один из охранников лагеря.

Мэтт Лабаш, «Несчастные узники Гуантанамо: единственная проблема задержанных порождена ими самими», «Уикли стандард», 11 февраля 2002 г.

— Все американские солдаты — гомики, — сказал Джерри. — Я читал в газете.

— Не могу смотреть Си-эн-эн без того, чтобы не вспомнить о моем бедняжке, о моем дурачке-сыне. — Абу Сайд с широкой улыбкой заключил Джерри в щедрые объятия. — Ты стал чуточку повыше с тех пор, как мы с тобой последний раз работали. А вот без лишнего жира обходишься. Давай сегодня поужинаем вместе. Бог, если будет на то Его воля, пошлет нам хороший ужин.

Джерри потянулся за пиджаком и спросил:

— Что ты там говорил насчет овец?

— Я говорил про овчарок. Я видел несколько любопытных экземпляров. Ясно, я восхищаюсь твоими колли — а кто бы на моем месте остался равнодушным? Я всегда смотрю судебные заседания по телику.

Абу Сайд вернулся домой, когда дела в Типтоне стали принимать скользкий оборот.

— Ты знал какую-нибудь, которая убивала бы овец? — Джерри поднял обе руки. Абу Сайд зачитан вслух цифры со своего «покета».

— Нет. Тебе всякий скажет, в хорошей овчарке немало от волка, но что-то в них есть, как и во многих людях, что просто не позволяет им этого делать. Так какой же это волк, монсиньор Корнелиус?

— Никуда не годный волк.

— Зато хорошая овчарка.

— Наверное, тебе попалась неудачная смесь, это часто бывает. Невозможно, чтобы они все были хороши от природы.

— Может быть. — Абу Сайд отступил от темы. — Тебе знаком Камю? Я сейчас перечитываю «Миф о Сизифе». Вечная борьба. Вечные разочарования. Вечная радость. Это всегда утешает в такие времена, как сейчас.

Джерри стало неуютно от столь явной сознательной уступчивости.

— Когда сильные мира сего выдумали этот прием: выставлять штатских на передний край? Экономит массу средств на военные расходы. — Джерри просунул указательный палец правой руки под шелковое кашне, которое ему посоветовал носить прежний портной. — Гладкое, как масло. И не поймешь, что такое.

— Да, как обычно, от шелковичных червей. — Портной указал на большие рулоны материи, разложенные вдоль трех стен мастерской, кроме той, где находился выход на улицу. — Остальное — нефть. Подумать только, что эта полупрозрачная, нежно-зеленая ткань родилась где-то в пустыне, под землей. — Его довольные карие глаза внимательно смотрели на Джерри. — Ты говорил о Рифе. По-моему, его звали Абдель Крим. Ведь он умер в Париже от туберкулеза? Так всегда и бывает. Тебя в Магрибе все еще зовут Вороном?

— Тебе вспомнился Техас. Сейчас другое время, потруднее, — ответил Джерри. — Когда меня назвали Красной Тенью, еще шло старое шоу.

— Рыцари труда и риска, знаем вас давно и близко, пред Бургундией склонитесь, за свободу, за свободу, за свободу поборитесь, — неуверенно пробормотал Абу Саид; он не мог обойтись без цветистых египетских афоризмов. — И почему вы так заинтересованы в этой маленькой дерьмовой стране? — Он тряхнул головой, достал пачку «Кэмела». — Куришь?

— Она делает нас лидером. — Джерри выудил из пачки мятую сигарету, осторожно поднес к губам, как будто намеревался лишь попробовать вкус бумаги и ощутил призрачное воспоминание. — Она делает нас счастливыми.

— «Ах, — сказал Христос, вытирая слезы окровавленными ладонями, — вы опять распнете меня?» — Абу Саид перевел дыхание, чтобы продолжить тираду, но вдруг насторожился и принюхался. — Ты тоже его чуешь? Это волк. Я думал, евреи их всех перебили.

Он торопливо поднялся, опрокинув манекен, открыл маленькую заднюю дверь, пересек комнату, схватил с вешалки длинную накладную косу и побежал к своему овечьему загону.

Джерри вышел вслед за ним. На фоне темного горизонта виднелся Вифлеем. Спавшие овцы начинали подниматься, моргая, когда им в глаза попадал луч фонарика Абу Саида.

Джерри понюхал воздух.

— Что-то готовится?

4

Блюз свиной аллеи

Ты вырос в мире, который говорит тебе, что ты ему чужой. Так создай себе такой, частью которого ты можешь быть. Но прийти к Селфриджу в костюме Боадицеи — это подействует на нервы.

Бой Джордж, радио Би-би-си, 16 января 2002

Капитан Марвел дает бой ОСИ ЗЛА!

«Приключения капитана Марвела», январь 1945 [42]

Ислам означает мир [43].

Джордж У. Буш, сентябрь 2001

— Ешьте свинину, гниды!

Трикси Браннер проводила время в галерее игровых автоматов. Там появились десятки классных игр. Трикси записалась на «Кошмар маргариток» и «Гонку с завязанными глазами». Тем временем она одной рукой управляла «Охотой Имана», а другой — «Американским террористом». Так она тренировала свое чувство равновесия. «Грм, грм, грм…»

Красные и синие блики освещали ее точеное лисье лицо. На ней были короткое красное платье и черные туфли на пятидюймовых шпильках. Бледная кожа и платиновый цвет волос делали ее похожей на блондинку с нацистской агитки. Ее мать, когда не находилась в очередном долгом трансе, утверждала, что Трикси носит фальшивые ягодицы. «Тебе это не идет», — сказала она. Это было исступленной попыткой вновь обрести влияние, и растроганная Трикси ничего не ответила. Героин, который она давала матери, приносил той успокоение.

Перед операцией почти все тело баронессы было поражено гангреной. Трикси воспользовалась своей собственной старой коляской, чтобы вывезти маму на еженедельную прогулку по галерее. От бинго [44] она отказалась. Ее мать требовала, чтобы все цифры на карточке были выигрышными. Она порой кричала «Бинго!» в разгаре игры. Партнеры возмущались.

— Мне так жаль… Она все-таки немножко динозавр, — извинилась Трикси перед Mo Кольером.

Mo поскреб свою щетину и согласно хмыкнул. Его возбудила мысль об искусственном женском заде. С неловкой галантностью он протянул Трикси одну из шоколадок «Марс», которые он взял у священника.

— Она не захочет пожевать?..

— Лучше не надо, — сказала Трикси. — Это выше ее сил.

— Ну, в общем-то, — подхватил Mo, — если ты хочешь… ну, понимаешь… развлечься…

— Я уже развлекаюсь, — прервала его Трикси. — Если речь о тебе, я лучше хлопну дверью, чем стану трахаться. Но я не возражала бы против двойной порции. Может, таблетка «Беру тебя»?

В Mo гордость боролась с похотью, но в конце концов он сдался.

— Сколько?

Трикси крикнула в ухо бормочущей невесть что матери:

— Мама, ты слышишь? Он учится.

Это Mo не понравилось. Он сбросил рюкзак с плеча и вставил яркую, чувствительную иглу в щель аппарата. Крошечные зонды погремели, потом, не обнаружив ничего органического, успокоились и принялись ждать. Срок их активной жизни составлял двадцать четыре часа.

Это действие заинтересовало Трикси.

— Какие у тебя планы на Рождество? — рассеянно поинтересовалась она, наклонившись, чтобы поправить шов на чулке. При этом обрисовались ее ягодицы. — Или ты приглашен куда-нибудь?

У Mo заиграла кровь.

5

На берегу

Фродо: [45] Хотел бы я, чтобы это не случилось.

Гэндальф: Так же думают и те, кто живет и видит эти времена, но решать не им. Нам остается решать лишь одно: как распорядиться временем, которое нам дано.

Реклама «Кино новой линии», декабрь 2001 г.

К разговорам о том, куда движется страна после 11 сентября, не готова одна прослойка, а именно — наши маркетологи.

«Уолл-стрит джорнал», 5 февраля 2002 г.

Эти надутые, самодовольные невежественные и агрессивные люди, чьи легенды поддерживаются лживым самообманом и себялюбием, нарушают соглашения с первых дней истории. У них вошло в обычай захватывать и заселять территории, отданные другим, и, в конечном счете, их обитателей вынуждают прибегать к насилию как к последнему средству. Это насилие, впоследствии квалифицированное как нецивилизованное и ничем не спровоцированное, проводилось на уровне геноцида. На языках Шейенны их называют Нарушителями Договоров, но сами себя они прозвали Избранным Народом, которому открыто предназначено овладеть землями, обещанными им Богом. Они используют свои священные книги для оправдания всех преступлений, совершенных ими против их собственных библейских заповедей.

Лобковитц, «Монотеисты: Тропа слез», 1952 г.

Епископ Бисли вновь облачился в свою богатую ризу и митру.

— Бостон? — Золотой епископский посох был перепачкан шоколадом. Бисли сладострастно облизал пальцы. — Вернуться к обычной рутине немалого стоит. Добродетельный кардинал. И, конечно, кардинал грешный. И мне по-прежнему недостает старого доброго Гоббса. — Бисли неохотно предложил Джерри конфету и почувствовал облегчение, когда тот отказался. Его понесло. — Дорогой коллега! — Он указал на стул.

Джерри подошел к книжному шкафу.

После того чудовищного дела в России Бисли был рад вернуться к своей работе. Он опустил иголку патефона на край пластинки.

— Джаз годится? Итало-американский? Я ведь втайне отчасти бунтовщик, как ты, несомненно, догадывался. Ты, наверное, не знаешь моего коронного приема. Он называется «Абиссинский топот». Знакомо?

— Однажды слышал в Риме. — Джерри вздохнул, когда клирик понес свой глупый вздор. — Здесь это никогда не действовало.

Свет, проникавший сквозь цветные оконные стекла, отражаясь от меди, латуни, серебра и золота, освещал готическую комнату в духе живописи ранних прерафаэлитов [46]. Старые книги, портреты, коробки с логотипами «Марс» и «Сникерс» удачно гармонировали с приглушенным освещением. Другие полки были заставлены изданиями памфлетов утилитарного толка [47]. Не без удивления Джерри взял в руки экземпляр раннего издания «Ньюгейтского календаря».

— Вы это читали?

— Моя неграмотная дочь думала — это что-то, связанное с нугой [48].

Епископ продолжал вести себя в том же ключе. Танец, призванный поколебать землю в ее вращении вокруг оси. Но пока что воздействие испытывали только ненадежные башни Оксфорда. Джерри выглянул в окно, за которым шпиль качнулся и безвольно рухнул на булыжник. Бисли праздновал свое возвращение в лоно англиканской церкви. Он назвал это событие примирением и взамен получил то, что осталось от прихода. Все его деловые начинания по созданию секты новообращенных закончились ничем в результате легализации наркотиков класса А.

Тем не менее, большой пользы в Оксфордском движении не было. Епископ Бисли чувствовал, что понятие «Мускулистое христианство» внутренне противоречиво. Его вступительная проповедь называлась «Храните сладость» и не удалась на обломках Церкви Христовой. В наши дни не так много охотников до больших порций уныния.

Завод граммофонной пружины заканчивался. Бисли танцевал буги все быстрее и быстрее, словно желая компенсировать мелодичность стенаний граммофона.

— Вы боитесь сердечного приступа? — Джерри переставил иглу проигрывателя.

— О, нам он пока вряд ли грозит. Я думаю, на примере Оксфорда их случилось достаточно. Ты так не считаешь? — Впрочем, епископ сдался и потянулся за «Сникерсом».

— Я мог бы достать вам батареек. — Джерри повернул ручку аппарата. — Вам больше не понадобятся пружины и часовой механизм. Вы опять зарядитесь пылом. Это реальная жизнь, а не какая-нибудь городская фэнтези.

Неожиданно побагровевший епископ сел, тяжело дыша.

— Ты пытаешься завести меня? Мне это предписывал знахарь. Он говорил о Душе, но я прежде всего пойду в Диксиленд. Ты здесь не в командировке?

— Я вернулся к иезуитам, — сказал Джерри. — Меня послали с предложением о заключении союза.

Епископ Бисли подпер грязной розовой рукой подбородок. Внезапно к нему вернулось стремление дерзать. Ему оставался всего один шаг до того, чтобы стать следующим Папой.

— Откуда это? — Он поправил митру и взял в руку посох. — Из Ватикана?

— Через Вестминстер.

— Вестминстер? Те, кто остался, чихают от пыли! Витают в облаках, монсиньор. — Он пробормотал что-то короткое, но грубое. — С кем вы на самом деле?

Джерри указал на свою фальшивую кокарду. Епископ Бисли полюбовался ею.

— С Обществом. — Джерри рассмеялся. — Со старым добрым Обществом.

Бисли это явно убедило, но он искал абсолютной уверенности. Он протянул руку.

— Какой у тебя номер?

— Сорок девять четыреста шесть.

Джерри показал епископу латунный брелок на часовой цепочке. Было заметно, что им немало пользовались. Он был погнут и истерт. Похож на древнеримскую монету.

Атмосфера в комнате вдруг стала легкой.

Бисли задумчиво посмотрел на гостя из Йорка.

— Ну, и как там старик Папа?

6

Что такое ваше кино?

Солдаты короля

36 серий

25: Конница Скиннера, личная конница 1-го герцога Йоркского (Индия)

История этого отборного кавалерийского полка восходит к 1803–1814 гг. Он был создан по образцу конницы Скиннера и 3-й конницы Скиннера. Нынешние функции были закреплены за ним. «Нерегулярный корпус капитана Скиннера был сформирован на основе трофейной конницы, которая перешла во владение Великобритании после битвы при Дели [49]; одно время он носил название „Первая Бенгальская нерегулярная конница“». 3-я конница первоначально именовалась «Вторым корпусом нерегулярной конницы подполковника Скиннера». Личный состав — мусульмане Индостана и мусульманских раджпутов [50] (рангхаров), раджпуты (Верхний и Восточный Пенджаб) и ятулийцы.

Годфри Филлипс, сигаретная пачка, ок. 1935 г.

Когда я вхожу в кабину лифта, набитую бизнесменами, в полном сценическом костюме, то по их поведению могу определить, многое ли изменилось.

Бой Джордж, радио Би-би-си, 16 января 2002 г.

Максим Младший

По мере развертывания победоносных действий американцев в Афганистане я постоянно вспоминаю первые кадры фильма «Гладиатор». Варвары, одетые в шкуры, швыряют отрубленную голову мирного парламентера к ногам римлян и прыгают, охваченные маниакальной, убийственной яростью. Римский военачальник Максим спокойно беседует со своими сподвижниками о самых дорогих для них ценностях — «сила и честь», после чего тихо отдает приказ: «По моему знаку разверзнуть ад». В войне, которая сегодня ведется против мусульманского терроризма, Джордж У. Буш стал американским Максимом.

Джек Уилер, «Солдат удачи», март 2002 г.

— Цирк заняли клоуны.

Майор Най вез Уну Перссон на побережье, где ей предстояло провести шестинедельную серию репортажей в прямом эфире с Брайтонского мола, где все началось.

— Вы слышали сегодняшние новости? Да что вы! Наверное, это было неизбежно. Я не особенно тревожился, пока они просто занимались политикой. Но цирк! Я когда-то любил цирк. Когда я был мальчишкой, к нам каждый год приезжал большой цирк.

Старый администратор не скрывал свой возраст. Светло-голубые глаза Ная сверкали на обветренном лице. Его голова выглядела как обтянутый кожей череп красивой формы. Редкие седые волосы были аккуратно причесаны, усы потеряли былую жесткость. Изысканный темный костюм (на два размера больше, чем полагалось) делал его вновь молодым, как в те времена, когда он вернулся после операции в Бирме [51] и надел свою первую штатскую одежду.

Лежавшие на рулевом колесе руки в перчатках без пальцев, — бледные, со слегка вздувшимися венами.

— Думаю, это Билли Смарт. Или лорд Джордж Сэнгер? Одно время между ними шла жесткая конкуренция. Потом мы начали принимать гастролеров из России, из Франции… Весьма шикарно, надо полагать. Не в моем вкусе. Для меня цирк — это тигры и клоуны. Укротители львов. Наездницы. Белые пони. Меткие стрелки. Слоны. Знаете, мой дядя познакомился с Буффало Биллом при дворе графа. Я хотел бы увидеть Буффало Билла. А какова Энни Оукли! Как вы думаете, она была еврейкой?

Старый солдат, опытный водитель, объехал яму, образовавшуюся на шоссе М-25 в результате взрыва бомбы.

— Эти чертовы американские орудия заставляют вспомнить про изгоев, стрелков из Кентукки и все такое. Вы же понимаете, как опасно почивать на военных и политических лаврах. Должно быть, они привыкли легко применять оружие. Тратить деньги на технические новшества. Янки крепко верят в новые технологии. Все они воспитаны на игровых автоматах. Реальный опыт. Реальная власть. Простая арифметика. Им нравятся электронные устройства. Им всегда мало.

— Они чувствовали себя неуверенно еще тогда, когда все начиналось. — Нельзя сказать, чтобы Уна была равнодушна. — Они начинали сознавать недостаток образования. И с этим им нужно было что-то делать.

— И как же понимать этот «антиамериканизм»? Очень не по-британски, правда? — Впереди лежал прямой участок дороги. Най достал из верхнего кармана сигареты и закурил. — Сорок лет назад, когда я впервые познакомился с ЦРУ, там работали достойные образованные молодые люди; они обладали чувством юмора и разбирались в одном-двух вопросах. Несколько языков. Хорошие манеры. Спортивная форма. Все равно что дипломаты из министерства иностранных дел. Естественно, в большинстве своем они старались перенимать местные обычаи и образ жизни, но никогда не забывали свой долг. Ким, Лоренс, Самсон. Славные ребята. Вот вы побывали в ЦРУ. И что вы думаете об этой команде высоколобых аппаратчиков, что были приняты на работу в гестапо Буша?

— Бизнесмены не на высоте в управлении бизнесом, не говоря уже о государствах. — Уну слегка утомила беседа, но она старалась поддерживать ее по мере сил. — Солдаты — плохие политики. Империи строят не политики, а бизнесмены. Они не могут прыгнуть выше головы. Раз ступив на свою дорожку, ты так и идешь по ней.

— Что там Маркс говорил о глупости?

Уна уже начинала испытывать раздражение.

— Сегодня мы все — британо-американцы, майор Най.

Но старый солдат был неумолим:

— Наша ошибка состояла в том, что мы допустили их к участию в последней германской войне. Они бы с радостью поддержали Гитлера и Муссолини деньгами. Вот они и прислали нам своих слабых, плохо обученных мальчиков в качестве пушечного мяса, а средства Уолл-стрит употребили на то, чтобы внедрить в штабы своих никчемных честолюбивых генералов, которые разбрасывались человеческими жизнями легче, чем Китченер [52], и наделали достаточно ошибок, чтобы война в Европе затянулась на год. — Майор Най откашлялся.

Уна слишком долго старалась растормошить себя, чтобы вмешаться в монолог собеседника. Поздно: майор Най оседлал любимого конька.

— А теперь они снимают фильмы, в которых претендуют на наши победы. Эррол Флинн выигрывает войну в Бирме.

Спасибо Эйнштейну, Оппенгеймеру и атомной бомбе, иначе мы бы до сих пор воевали с японцами.

Уна растерялась.

— Да что с вами, майор? — Она отбросила темную челку со лба. Надо бы зайти в парикмахерскую. — Я считала, что Вудро Вильсон [53] — ваш кумир. Вы же всегда скорее симпатизировали янки.

— Я им и сейчас симпатизирую. Просто я не думаю, что они хороши в войнах и в политике. У них нет нужного опыта. Все у них умозрительно. Вы же понимаете, что им не приходилось вырабатывать Великую хартию вольностей или Билль о правах. Республиканская риторика — это не то. Для них все определили Джефферсон [54] и компания. У них совершенно другой подход. Большинство в первую очередь хотят разумного налогообложения, некоторого уважения. Ими плохо управляют. Легкая победа означает долгую войну; Джонни Турок убедился в этом после того, как взял Константинополь.

Майор довольно резко затормозил перед рытвиной. Двигатель заскрежетал. Потом машина снова набрана скорость.

— Так что же? — Уна внимательно следила за дорогой.

— Да, в этом их ахиллесова пята. Легкие победы над плохо подготовленным противником делают нас уступчивыми.

Уна всячески старалась сохранять благожелательность. Этому человеку в последнее время пришлось пережить немало. Слишком многие его убеждения были поколеблены, и основательно. А сам он — добросовестный бюрократ, и в своей стране, и за границей.

— Прошу прощения?

— Они всегда каким-нибудь образом набрасываются на вас, и вы вытягиваетесь по струнке. Мы поступали так же. Все дело в том, что они никогда не испытывали настоящего позора.

— Позора, — повторила Уна. — Позора. — Лицо ее просветлело. — Смотрите, нам сюда. Мы должны быть в Хоуве к обеду.

Про себя она подумала, что американцы спасли ей жизнь. Если бы не аудитория джи-аев [55], сегодня вечером ей пришлось бы выступать перед единственной старухой и глухой собакой.

7

Говорит коротышка

На Дальнем Востоке ракеты RAF приведены в состояние готовности

Американские ракеты «Бладхаунд», размещенные в Сингапуре, готовы к запуску в целях защиты города, которому, в настоящее время угрожает печально известный президент Индонезии Сукарно.

Во вчерашнем заявлении RAF говорится: «Ракетная система активизирована и полностью готова к использованию».

«Бладхаунды», длина которых составляет 25 футов, являются «исключительно оборонительным противовоздушным оружием», сказал представитель RAF.

Они вычисляют местонахождение цели при помощи радаров.

Активация включает в себя проверку систем наведения и стрельбы, которая должна показать, что ракеты готовы к запуску.

Вчера ракеты «Хантерс» нанесли удар по убежищу, расположенному в джунглях в Южно-Центральной Малайе, и выбили оттуда еще три индонезийские десантные части, высадившиеся здесь одиннадцать дней назад.

«Санди миррор», 13 сентября 1964 г.

Я примирился со всеми людьми в мире, решил никогда и ни с кем не вести войны, объявил войну своему собственному эго и с тех пор никогда не шел на примирение с ним.

Харанкани-ин-Аттар, «Тадхкират»

Джерри встретил Mo на выходе из яркого, сверхчистого кафе «Арндале кебабарама». С тех пор, как в центр Манчестера перестали ходить трамваи, дела заведения шли хорошо. Mo как раз раскрыл рот и откусил большой кусок от сандвича с бараниной. Густой соус карри потек по его покрытому щетиной подбородку, как источник в пустыне.

— Смотри-ка, это мистер К. Если захочешь такой же, можешь не трудиться. У них закончилось мясо.

Джерри поднял голову и оглядел улицу, на которую выходила дверь заброшенного комплекса. Там, куда пришелся удар «Вулкана», образовался глубокий провал. Этот урон не способствовал смягчению общего жесточайшего антагонизма. В те дни люди предпочитали выстраивать свои жилища вниз, а не вверх. Все события происходили на внутренней стороне.

— Предполагалось, что ты будешь приглядывать за Таффи.

— Пидор! — Mo с неосознанной легкостью перевел свое чувство вины в открытую агрессию. — Сказал, что ему хочется рыбы и чипсов. Они думают, что кто-то намерен стать занозой для Динсгейта. Чудик, но каков негодяй! Только и говорит, что о пирожках с повидлом. — Он окинул тоскливым взглядом огромный многоэтажный квартал, сияющие чистотой крупные магазины. Его засасывала пыль эпохи предков. — Когда-то здесь были одни развалины.

Легкий восточный ветер донес до них звуки гавайской мелодии Джорджа Харрисона из знаменитого подражания Формби. «Тии хии, миссус…»

— Ладно, идем. — Инстинкты Джерри били тревогу. Он убрал пистолет в кобуру и зашагал широкими шагами, экономя движения, в сторону Динсгейта. — Он вынюхивает тени изгнанных рецидивистов. Его интересует только то, что может дать пищу для его некромантии. Я точно знаю, с чего нужно начать.

Это слишком банально, чтобы здесь таилась ловушка.

Mo приподнял крышку люка, забросил на плечо свой неуклюжий автомат и приступил к спуску.

— Встретимся внизу.

Привычная предусмотрительность не подвела его.

Свернув за угол у разграбленного передвижного выставочного павильона, Джерри неосторожно натолкнулся на отряд «казаков». Конные бенгальцы поигрывали длинными копьями, украшенными разноцветными вымпелами их кланов. На улице им встретился старый еврей. Джерри растерялся, когда еврей бросился прямо к нему.

Длиннобородые копьеносцы в тюрбанах придержали коней в ожидании дальнейших действий Джерри.

Тот обратился к семидесятилетнему старику:

— Полагаю, уже слишком поздно для беседы?

Вдалеке он услышал залп праздничной стрельбы. Бенгальцы повернули коней и галопом поскакали на звук. Таков уж их рефлекс. Если имеется ствол, они должны зарядить его.

Джерри расслабился. С этими бойцами будет иметь дело Mo.

Он вгляделся в дергающееся лицо человека, которого бенгальцы намеревались убить.

— Вы, случаем, не Аучинек?

Аучинек был благодарен хотя бы за то, что его узнали.

— Я был учредителем, — сказал он. — Причем одним из лучших. У меня не было врагов. По крайней мере таких, о которых стоило бы говорить. А потом все это. Есть еще время, чтобы добраться до Иерусалима?

— Сейчас нет, — ответил Джерри.

— А до Лондона? До Уэст-энда?

Джерри не знал, что ответить.

Они медленно двинулись вслед за удалявшимися бенгальцами.

— Это мюзикл, — сказал Аучииек; он приободрился — на свой подобострастный манер. — Он будет длиться вечно, вы уж мне поверьте. Я надеялся возвратиться в Израиль. Вы знаете что-нибудь о политической обстановке? Я неделю провел в погребе.

— Ладно, — сказал Джерри, — кто-то же должен вам сказать. Значит, скажу я. Это был реальный сдвиг. Мир перевернулся с ног на голову. Сейчас порядок только устанавливается.

Аучинек просиял.

— Самое время для нового мюзикла. — Он был доволен собой. — Напомните, чтобы я не забыл угостить вас выпивкой. Для Бродвея это естественно.

— Именно это я и пытаюсь сказать, — кивнул Джерри.

8

Черное, коричневое и белое

Если бы я вначале приехала в Исфахан, а не в Тегеран, неизменно думала я, мое первое общее представление об Исламской Республике было бы совершенно иным. Иран, воплощенный в образах закутанных в хадоры женщин, предстал бы передо мной значительно более непроницаемым… Хадор, как объяснили мне женщины Исфахана, — это не просто облачение из черной материи, а исполненное значимости одеяние, с которым необходимо считаться.

Кристиана Берд, «Ни Восток, ни Запад», 2001 г.

Неудивительно, что губернатор-республиканец смутно представляет себе проблемы страхования здоровья детей. Предшественник Перри, Джордж У. Буш, безуспешно пытался противостоять расширению программы СНIР в законопроекте 1999 г., несмотря даже на то, что одно из обещаний, данных им в ходе предвыборной президентской кампании, звучало так: «Не оставить на обочине ни одного ребенка».

Майкл Кинг, «Остин кроникл», 15 февраля 2002 г.

КАЖДУЮ СРЕДУ! НОЧЬ В АЗИИ! ЖЕНЩИНЫ С ОБНАЖЕННОЙ ГРУДЬЮ В БОРЬБЕ СУМО! АЗИАТСКОЕ ПИВО, СУШИ И ЭКЗОТИЧЕСКИЕ ПРОДУКТЫ!

Объявление. «Пентхаус Остин», «Остин кроникл», 15 февраля 2002 г.

ПОЛНОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ. БОРЬБА ЗА НЕФТЬ. Среда, 20-е февраля

Объявление. «Дворец шоу», «Остин кроникл», 15 февраля 2002 г.

— И как же ты назовешь это время?

Голос Таффи звучал отчужденно и раздраженно. В своем свободном зеленом костюме он походил на надменного норманнского аббата. Он вышел из тени синагоги на Принслет-стрит, скользнул в старинный шепчущий Дом гугенотов и закрыл за собой раздвигающиеся двери.

Джерри был в ярости:

— Ты представляешь себе, сколько нужно предпринять обходных маневров, чтобы добраться из Манчестера…

Патологоанатом министерства внутренних дел терпеть не мог технических подробностей. Он прошелестел мимо гостя и поднялся на хоры по прогнившим деревянным ступеням, освещая себе путь старым велосипедным фонариком. Скрип и потрескивание досок отзывались эхом — крики давно умерших людей, обнаженных теней, скрежет и стон распиливаемых костей.

— Боль, Господи. — Таффи очнулся. С привычно решительным видом он раскрыл чемоданчик, достал оттуда перчатки и натянул их. — Однажды патологоанатом…

Он — все, что осталось от министерства внутренних дел. Скоро он выйдет в отставку и уедет в Сент-Леонардс-он-Си; у него есть договор аренды небольшой местной кондитерской и табачной лавки. Его жена не одобряла идею открытия букинистического отдела и даже чего-то вроде библиотеки, где обычно пользуются спросом видеокассеты. Она уже отвергла разработанную им серьезную, в духе Морриса [56], схему налаживания доставки газет. Он как-то сказал Джерри: «Бывает, ее отталкивает моя ностальгия. Должен признаться, это не лучшая сторона моей натуры».

Неожиданно Таффи почесал щеку. Он был дьявольски гладко выбрит. Римский патриций, вождь ирокезов. Бенедиктинец-реформатор. Пуританин вроде Мильтона [57], отличающийся беспринципным любопытством. Его суровые очки блестят в свете раннего утра, пронизывая слой пыли.

— Вот здесь они проводили операции, — сказал Таффи. — Естественно, без наркоза. Быстрота плюс немного удачи. А вот тут стояли ткацкие станки. — Он прислушался. — Чей-то голос?

— Гас Элен, — ответил Джерри, — а может, Джордж Формби.

Слезы дождевыми струями текли по его щекам.

Чистое, сентиментальное сопрано, слишком похожее на Герти Лоуренс, чтобы звучать в настоящем мюзик-холле, пропело куплет, исполненный бодрой насмешки.

Конечно же, это была Уна. Одетая на манер красотки из Уэст-Энда, она поджидала их под навесом. Под мышкой — старое широкое пальто, в другой руке зажат мундштук с тлеющей «Житан».

— Никто не помнит старые добрые времена, — проговорила она. — За убийствами и злодеяниями стоят большие деньги. Потому-то «Суини Тодд» всегда шел успешнее, чем «Нелл со Старой Друри» [58]. Во всяком случае, в провинции.

Она элегантной походкой приблизилась к Джерри и обняла его — Уна лишь немного уступала ему в росте.

— Ах, я даже не знаю о тебе ничего! Милый маленький дрочила! — Вспомнив о правилах приличия, она сделала шаг назад. — Простите, полковник Синклер. Боюсь, как всегда, дела.

Синклер презирал подобного рода формальности. По ним он судил о людях.

— Не стоит. Честное слово, — твердо сказал он тоном энергичного епископа, для которого правда превыше всего.

— Шолом, — сказал Джерри. — Шолом. Шолом.

Уна улыбнулась:

— Никак, ты теперь по три раза повторяешь? — Она приподняла шляпу, чтобы скрыть смятение.

— Боль. — Синклер дотронулся языком до доживающего последние дни зуба. — Это сделает боль.

Изнутри скрипящего строения, из-за ненадежных досок неожиданно донеслись звуки молитвы, отдаленное пение хора.

— Дом с привидениями, — сказала Уна. — Призраков здесь как в аду.

— Боль, — твердо повторил Синклер.

Джерри поспешно взглянул на запыленное оконное стекло и испытал облегчение, когда увидел свое отражение.

— Просто удивительно, как ни одно из них не разбилось, — заметил он. — Как ты думаешь, они на такое и были рассчитаны?

Синклер посмотрел на часы.

— Полагаю, я много сделал уже тем, что явился сюда. Мне нужно посоветоваться с одним человеком насчет купола. Так что я лучше поеду.

— Такси? — Уна достала сотовый телефон.

Синклер покачал головой.

— Я приехал на своей машине.

Джерри чувствовал нарастающую тревогу.

— По-моему, будет лучше, если мы все уйдем отсюда. Ты как? — Он с некоторым неудовольствием посмотрел на свои руки и ноги и вздрогнул при виде пятен крови. — Подальше отсюда, к чертовой матери!

Уна вздохнула:

— Наверное, мы не имеем права просить, чтобы вы нас подвезли в таком состоянии?

Патологоанатом пожал плечами:

— Не волнуйтесь, у меня в багажнике остался старый полиэтилен.

9

Когда я дождусь, чтобы меня назвали мужчиной?

НАЧИНАЕТСЯ СЕГОДНЯ. Номер первый из большой подборки историй о человеке номер один на северозападной границе Индии — ВОЛКЕ КАБУЛА.

Афганцы, пуштуны, курды, африды и все разбойники из Белуджинстана [59], с берегов Аравийского моря вплоть до Кашмира и границ запретного Тибета живут в страхе перед Волком Кабула, человеком, который способен подчинить или разбить их.

«Уизард», сентябрь 1930 г.

Разумеется, общество, подвергающее наказаниям тех, кто не верит в его совершенство, не способно прогрессировать. Однако при этом его агрессивность будет нарастать, несмотря на то что оно неизбежно разлагается изнутри.

Лобковитц, «Время и смысл», 1938 г.

Избави меня, Аллах, от всяческой уверенности.

Из мусульманской молитвы

Князь Лобковитц изо всех сил пытался исполнять свои обязанности, но паралич все сильнее сковывал его. Он прижимал руки к бокам, стараясь унять дрожь. Он утверждал, что что-то не так. Он был несколько выбит из ритма. Прежде ему не доводилось такое испытывать.

— Если время, монсиньор Корнелиус, это поле, а пространство — не более чем одно из измерений времени, то те немногие измерения, которые мы в состоянии осмыслить, несомненно, суть доказательства скудости воображения, а не нашего хваленого Прометеева дара, разве не так?

Джерри Корнелиус уже начинал сожалеть о своем возвращении к религии. Он всегда знал, что в его плане бегства есть слабое место. Но князь Лобковитц — его единственный абсолютно надежный союзник. Возможно, миссис Перссон действует честно, но нельзя быть полностью уверенным в разработанном ею стратегическом плане. Случалось так, что госпожа Удача была его единственной надеждой. Как бы ни легли карты, они складываются в домики.

Долговременная память Джерри начала улучшаться. Ему вспомнились медресе Каира и Марракеша [60], золотые купола, годы медитаций в уединенных пристанищах Ума и Кадиса. И все для того, чтобы сделать еще несколько шагов в беспорядочной Пляске Времени. Миссис Перссон хорошо. А он обделен умственной дисциплиной. Он дорого заплатил, но ему недостало способностей, чтобы следовать за ней, поскольку она превосходит его одаренностью. И он продолжает платить.

— «Я прожил жизнь, мне кажется порой…»

— Не при дамах, — предупредил Лобковитц, не выносивший грубости.

Джерри слегка задержался, запирая двери храма. Князь Лобковитц приехал, чтобы отвезти его в селение, где еще осталась относительно неплохая закусочная, хозяева которой помнили, в чем разница между эклером и сдобной булкой.

— При дамах? — Он понюхал воздух. Поздно.

— Слава Богу, вы здесь, монсиньор!

Этот характерный для нее возглас загнанного существа, эта жалость к себе, отточенная и заученная за долгие столетия, вылилась в отчетливую агрессию.

Трикси Браннер из усадьбы. Она буквально обезумела.

— Во мне, как вам известно, нет ни единой расистской косточки. Так почему я должна платить восемь миллионов фунтов налогов в пользу кучки нечистых хулиганов, которые Бог знает откуда явились, а притом мои родные много лет жили на этой земле, обрабатывали ее, выстраивали на ней свое дело? Скажите же мне, откуда они, монсиньор? Только не убеждайте меня, что все мои куры покончили самоубийством.

Джерри вспомнил школьные годы.

— Мне очень жаль, мисс Браннер. Вы имеете в виду евреев?

— Да нет же! — На лице Трикси отразилось неподдельное отвращение. — Я не об интеллектуалах или музыкантах. Я говорю о тех, кто просит убежища. — Она нахмурилась; что-то новое только что пришло ей в голову. — Ну кто, скажите на милость, пожелает жить в приюте?

Справившись с дрожью, Лобковитц поднялся, чтобы привлечь к себе внимание. После представления он щелкнул каблуками и поцеловал трясущуюся руку Трикси. Она немедленно утешилась.

Старый дипломат не забыл своих изящных приемов.

— Мы, европейцы, очень нуждаемся в ваших английских свободах, — заявил он. — Американцы — варвары. Потому-то для нас так важно присоединиться к вам в рамках межнационального альянса. Вы очень многому можете нас научить.

— Раз так, я бы первым делом упразднила Брюссельские соглашения.

Трикси обнаружила то, что осталось от Звездного союза государств, и делала все, что было в ее силах, чтобы подстроиться. Неуклюже выпирающие ягодицы придавали ей облик заядлой наездницы, хотя на самом деле она испытывала неодолимое отвращение при мысли о том, чтобы приблизиться к существу, которое хотя бы на несколько дюймов превосходило размерами ее самое. Faux derriere [61] колыхался наподобие груза на спине вьючного верблюда; Джерри вспомнил, что в последний раз встречался с ней, когда она неохотно готовилась к возвращению из экспедиции по Сахаре, которая была предпринята с целью открытия Ближневосточного пути в прошлое. Трикси не хотела говорить Джерри, что ей удалось найти. Когда же она все-таки рассказала своей матери, это почти что сбросило ее с занятого ею трона.

— Знаете, у нас теперь есть свой трубопровод. — Трикси говорила с воодушевлением, стараясь произвести впечатление на князя Лобковитца. — Вы можете принять во владение какой-нибудь участок. Но мы финансируем всю линию, проходящую через территорию Афганистана. Это патриотическое предприятие.

Она сорвала с головы шарф.

Джерри остановился возле нового пикапа «лексус», принадлежавшего князю. «Лексус» был единственным исправным автомобилем на этой стоянке.

Лобковитц натянул на себя шоферскую куртку.

— Вас подвезти куда-нибудь?

10

Блюз Джо Тернера

В рамках операции «Свинцовый груз», проведенной в 1957 году, Комиссия по атомной энергетике распорядилась об установке на дирижаблях ядерного оружия в количестве 74 килотонн. Эра ядерных аэростатов закончилась в 1963 году, после того как в течение двух дней в результате труднообъяснимых несчастных случаев погибли два дирижабля, находившихся в ведении Комиссии по атомной энергии.

«Попьюлар микэникс», март 2002 г.

У человека существует трудноопределимый рефлекс, известный тем, кто чаще всего с ним сталкивается, как «точка возгорания» — когда спокойный человек внезапно впадает в состояние истерии. 999 хирургов из тысячи знают, что вспышку могут вызвать такие простые слова, как: «Добрый день, служба экстренной помощи». Даже самые спокойные люди тяжело переносят вопрос: «Больной еще дышит?»

Эмма Брокс, «Гардиан», 6 февраля 2002 г.

Предложенный Джорджем Бушем бюджет — не для слабонервных. В 2003 году запланировано израсходовать 2,13 триллиона долларов. Предусмотрено увеличение оборонного бюджета на 14 %; это самый резкий рост военных расходов со времен Рональда Рейгана, равно как и удвоение затрат на обеспечение внутренней безопасности. Это решительный шаг. Планируя на следующий год двухпроцентный рост государственных расходов на внешнюю оборону и внутреннюю безопасность (при том, что в последние годы средний рост составлял 7 %), мистер Буш предполагает крутой поворот в расстановке бюджетных приоритетов Америки.

Это дерзко. Мистер Буш далек от того, чтобы приостановить сокращение налогов и тем самым добыть средства для приобретения нового оружия; он подтверждает — более того, увеличивает — размеры сокращения налогообложения. На протяжении следующего десятилетия он предлагает сократить объем налоговых сборов почти на 600 миллиардов долларов…

Результатом стало резкое изменение финансовых перспектив Америки. Использование излишков фондов социального страхования для выплаты долга или реструктуризации американской пенсионной системы — цель, которую обе партии провозглашали первоочередной еще девять месяцев назад, — теперь отнюдь не предполагается. В предложенном мистером Бушем бюджете излишки планируется пустить на оборонные расходы и в первую очередь — на сокращение налогов.

«Экономист», 9 февраля 2002 г.

«Блуждающий» Линдберг перевел выжидающий пьяный взгляд своих ласковых голубых глаз на Джерри и полез в задний карман брюк.

— Я ждал капитана Эвелла. Он собирался мне кое-что принести.

— Выпить хотите, генерал? — Джерри извлек из внутреннего кармана куртки плоскую фляжку. — Надеюсь, вы не возражаете. Это арманьяк; он может послужить началом. «Наполеон».

Длинные волосы в якобинском стиле и суконные лацканы делали Джерри похожим на романтического депутата Конвента накануне Террора. Миссис Перссон подумала, что ей приятно вновь видеть Джерри в хорошем настроении, свойственном ему в молодости. Уж слишком серьезно он относился к работе.

— Так старины «Четырехглазого» Эвелла еще нет?

Генерал провел ладонью по своей почти безволосой макушке.

— Знаете, я сам виноват. Не мастер я в ритуалах.

Продолжая крутить педали велотренажера, генерал Линдберг изучал свое отражение в большом зеркале. Ему по-прежнему не нравился залом фуражки; первоначально такую надел Стерлинг Хейден в «Докторе Стрейнджлаве». Линдберг всегда страстно желал обладать такой. Когда он намекнул об этом ребятам с последней базы, которой командовал, те скинулись и купили ему фуражку. Он мало что мог на это сказать и не подавиться, так что просто отсалютовал им. Ребята также ответили ему салютом.

— Во всякой политике, — продолжал генерал, сосредоточенно разглядывая свое отражение. — Я не дружу с политикой. У тебя есть друзья. И есть враги. Мы могли бы покончить с этим делом за десять секунд. Но встретили только препоны. Мы могли бы устранить многие из них.

— Одним козырем, не сомневаюсь, — выпалила Трикси Браннер. — Я люблю американцев. Я профессионал. Мне нравится ваша щедрость. Почему нам всем нельзя быть американцами? Я так завидую вашему поразительному оптимизму!

Генерал кивнул, по-прежнему не отводя взгляда от зеркала, и сдвинул фуражку чуточку вправо.

— Угадайте, кто? — спросил он.

Дверь за их спинами открылась; за ней стоял высокий негр в солдатской куртке, с которой были спороты знаки различия. Было ясно, что он в плохом настроении.

— Сэр?

— Как продвигается война, капитан?

— Сэр, пока мы не поймем, что мы чрезмерно самоуверенны, недостаточно информированны и так далее, мы никуда не продвинемся. Рано или поздно нам придется признать очевидное. Говорим мы хорошо, а в жизни — дерьмо. Я предлагаю больше не терять времени. И еще я предлагаю больше не громоздить ошибки. Мы живем в выдуманном мире, сэр.

— Хорошо изложено, капрал Эвелл. Можете передать там, что я через пару минут спущусь, чтобы поснимать. Решено?

— Сэр. — Чернокожий медленно закрыл за собой дверь.

«Блуждающий» конфиденциально шепнул Трикси:

— Он растерялся. Горлан он. Бедный мулат. Он хорошо справлялся, пока не начал делать в штаны. Сын своей расы. Но это вам война. — Генерал закончил крутить педали и огляделся в поисках сигары.

Джерри почувствовал, как в заднем кармане вибрирует мобильник. Он достал аппарат, а миссис Перссон, подхватив «Блуждающего» под мышки, стянула его с тренажера.

— Пентагон, Кабинет экстренных операций, — сказал Джерри. — Где это? — обратился он к гримасничавшему генералу. — Приблизительно?

— Вы меня спрашиваете? — «Блуждающий» расслабился, ощутив привычную неловкость, когда миссис Перссон вновь стиснула его, и подмигнул ей. — Я всегда привлекал сильных женщин. Дело, наверное, в форме, правда? Что вы скажете о фуражке?

Джерри отошел к окну.

Трикси пыталась навести порядок в разгромленном кабинете.

— Что за свалка! Можно подумать, сюда ударила бомба. — Она пребывала в подавленном настроении. — Я ждала чего-нибудь более… скажем, дорогого.

— Это двенадцатый Пятиугольник, что они построили. Задача была одурачить противника, но они построили его слишком большим. Ясно, вопрос престижа. На самом деле невозможно получить мини Пентагон. Он будет посылать не те сигналы. — Мокрый от пота «Блуждающий» захихикал. — Это налет?

— Наверное, это налет, — согласилась Трикси, взяла плеер и принялась прилаживать его к компьютеру. — Ну-ка, давай-давай.

Вскоре короткие волны уже тащили к ним звуки стряпни «Пет софт бойз».

Трикси жила той жизнью, о которой когда-то тосковала ее мать.

— Послушай, Джерри, — заговорила она, начиная пританцовывать, — ты когда-нибудь видел Фредди Меркьюри во «Фламинго»?

— Только перед отъездом.

Джерри закрыл глаза и взял себя в руки. Пора заказывать пиццу. Он снова потянулся к мобильнику.

Мобильника не было.

Трикси помахала и выбежала, чтобы догнать капрала Эвелла, который медленно выходил из ворот.

— Прости. Сила привычки. — Она пожала плечами, как бы извиняясь, и бросила аппарат в сумочку.

Джерри пошел посмотреть, уцелел ли холодильник. Если учесть, какой оборот приняли события, он вполне удовольствовался бы банкой «кока-колы» и сухариком.

11

Копаем мою картошку

Более 23 000 американцев, занятых в сталелитейной промышленности, лишились работы из-за нечестных методов внешней торговли.

Министерство финансов США говорит о «тридцатилетней истории постоянных непорядочных торговых сделок…». Зарубежные страны поставляют на американские рынки по демпинговым ценам произведенную при помощи субсидий сталь. Это оказывает разрушительное действие на систему занятости и разоряет сообщества. Только с 1998 года 29 металлургических компаний обанкротились, и 23 000 рабочих потеряли свои места. Комиссия по международной торговле заключила, что рост импорта нанес серьезный ущерб сталелитейной промышленности США.

Нам пора выровнять игровое поле для американских металлургов. Согласно параграфу 201 Торгового акта 1974 года, президент полномочен создать мощное средство, которое предоставит американским сталелитейным компаниям равные шансы в конкурентной борьбе. Призовем президента применить действенное лекарство — 201-й параграф.

Объявление, Коалиция Минимилл-201, Представительство сталелитейных компаний Америки XXI века

Последствия затронули также интересы Уолл-стрит. В течение последних недель инвесторы переключили свое внимание на другие компании. Они ведут активные поиски каких-либо изощренных бухгалтерских схем, которые могли бы выявить будущий «Энрон»… На этой неделе акции «Элана», расположенной в Ирландии фармацевтической компании, понесли жестокий урон из-за беспокойства по поводу ее финансовой политики… Из-за всего изложенного может создаться впечатление, что корпоративные финансовые отчеты, качество доходов компании и стандарты аудита в США рухнули внезапно и одновременно. Однако такой вывод не выдерживает критики: признаки ухудшения были очевидны на протяжении многих лет.

«Экономист», 9 февраля 2002 г.

— Возможно, предоставление штатам автономии было несколько недальновидным шагом, хотя в то время это казалось целесообразным. — Профессор Хира приобнял самого симпатичного ему выходца с Запада. — Вы должны признать, что у этого плана есть свои плюсы. Но пока штаты разделялись, корпорации объединялись. О-о, Джерри, вы такой спортивный, бодрый. В молодости вы были красавцем.

Стояла жара. Пахло свежескошенной травой. Где-то там, по другую сторону рва, продолжалась игра.

Джерри прислонил свою биту к стволу дерева йим-юм и наклонился, чтобы снять наколенники. Он знал, что трусы слишком сильно обтягивают его, и это отвлекает физика. А еще он знал, как хорошо снова стали выглядеть его бедра и ягодицы. Он был рад, что после возвращения отдавал предпочтение натуральным продуктам. Ему было кое-что нужно от Хиры, и он знал все возможные приемы, чтобы добиться своего.

Хира тоже имел цветущий вид. Этот маленький брамин лучился здоровьем.

— Разве мы не правильно начали тогда, много лет назад? Но если это начало конца? Так скоро? Что-то ведь будет после нас, верно?

— В общем-то, сейчас Гоббс пожирает Гоббса [62], — ответил Джерри. — Обстановка хуже, чем обычно. Как вам известно, его кормит империалистический левиафан. Если мы хотим создать что-нибудь прочное, то лучше всего скорее приступить к делу.

— Я всегда контролирую нашего Джаггернаута. Мне был нужен ваш мотор. — Профессор Хира сиял. Его полная, ласковая ладонь погладила Джерри по левой щеке, руке и бедру. — У вас хорошая энергетика. Я надеюсь, со времен нашей первой встречи вы стали мудрее.

Джерри улыбнулся.

Индус был удивлен:

— Вы подтачиваете зубы? У вас трудности с мясом?

— Нет, — ответил Джерри. — Я жил во Франции.

Профессор Хира осторожно устроился рядом с Джерри в большом гамаке на двоих и моментально остановил качание.

— Я всегда говорил, что там вы в конце концов и окажетесь.

— Мы противимся внутреннему голосу, — сказал Джерри. — Таково наше предназначение.

— Nous verrons … [63]

Профессор Хира несколько раз медленно, тяжело вздохнул. Затем осторожно сел, снял с себя мятый льняной пиджак и бросил на стол, за которым они с Джерри только что утоляли жажду.

— Разве не поразительно, что обладание атомной бомбой мгновенно лишает кого бы то ни было морального авторитета?

На какое-то время наступило молчание. Издалека по-прежнему доносились удары биты по мячу, веселые крики, аплодисменты: после нескольких лет перерыва играли команды Кашмира и Бенгалии [64]. Потребовалось время, чтобы набрать игроков. В прошлом люди относились к играм чересчур серьезно.

Джерри выпрыгнул из гамака и пошел за сигаретами. Грязные бокалы исчезли. Новенький раскладной карточный стол, покрытый зеленым сукном. В ведерке со льдом — свежая бутылка. И два бокала на боковом столике.

Хира приблизился, неуверенно переставляя ослабевшие ноги. Он щурился от яркого солнца. Джерри предложил ему сигарету «Салливан».

— Зачем моральный авторитет, если есть бомба? — Джерри присел напротив Хиры, взял новую колоду карт, снял упаковку, разбросал карты по столу, перетасовал, снова разбросал, еще раз перетасовал, после чего бросил колоду на середину стола. Хира взял колоду и начал метать слева направо.

Хира сознавал, что ему становилось слегка не по себе, когда к его разнообразным богам относились без должного почтения. При всей рациональности его мышления.

— Даже самому маленькому домашнему идолу требуется некоторый авторитет, — сказал он. — Я не уверен, что наша модель — лучшая из всех. Но пантеизм во всех случаях следует предпочитать монотеизму, разве не так? Так, конечно. Вы жили в мире, который обещает выбор, но отрицает его на наиболее фундаментальных уровнях! Полное извращение идеалов, стреноженное рвение. Слава великому богу Ганеше [65] за то, что все это осталось позади. Подумайте, какие трудности вы себе создаете, когда прорубаете дорогу напролом, не учитывая особенностей местности.

Такое мировоззрение, скажу как можно мягче, быстро заводит в тупик.

— Ну, это всего лишь вопрос коммуникации и демографической ситуации. — Джерри твердо решил не впутываться ни во что слишком серьезное, — Новости распространяются быстрее, времена быстрее меняются, поколение мчится за поколением. Ovem lupo commitere [66]. — Удивительно, как легко вспоминается латынь.

Джерри провел пальцами по швам своей элегантной рубашки. Он уже начинал привыкать к новой улыбке фортуны. Слишком долго его била судьба.

По представлению Генерального секретаря ООН Джерри должен был стать первым католическим губернатором Кашмира. Он смотрел на свой необычайный дворец, высившийся на другой стороне поляны — филигранный белый силуэт, словно вырезанный из слоновой кости, вырисовывавшийся в свете предзакатного солнца. Власти убедили Общество финансировать содержание дворца. Местных жителей поражал столь роскошный образ Жизни. За роскошь они уважали правителя. Самое большое восхищение, как Джерри объяснял Папе, у них вызывала религия, которая позволяет своим последователям такое богатство. Индии хорошо жилось под властью набобов. Все испортила бюрократия.

Собственно говоря, эта должность была в своем роде уходом от дел, Джерри стал исключенным из обоймы действующих агентов. Местные чиновники знакомились с документацией и выявляли будущих обращенных. Их число неуклонно падало по мере сокращения мусульманского населения. Имели место только два случая обращения в индуизм. Было бы бестактным указывать Хире на этот факт. Христианство знает, какими средствами превращать агрессию в эффективный инструмент воздействия. Что-то в нем точно есть. Джерри никогда не мог выйти за рамки своей родной культуры в такой степени, в какой ему бы хотелось.

Они сидели, не произнося ни слова, и смотрели на свои ладони. Казалось, на время они забыли об игре.

— Как жаль, что у наших религий так малого общего. — Профессор Хира нахмурился. — Так было всегда?

— Вы когда-то утверждали, что индуизм и физика идут одним и тем же путем к одному и тому же финалу.

— Ну, это было очень давно. Я тогда во всем был оптимистом. Слишком уж извилисты ветви великого древа множественности. Мы прошли долгий путь, монсиньор Корнелиус. Мы накопили много фундаментальных сведений о природе времени. Такой вот долгий, очень, очень долгий путь. Сейчас мы ближе к пониманию того, что на самом деле есть время, мы почти свободны от определенности. Разве вы не чувствует, как ваш груз становится легче, как ваши ноги ступают по воздуху?

Джерри ни в чем не был уверен.

Протянув над столом руку, профессор Хира пригладил Джерри волосы.

— Это чудовищная ответственность, старина. Обязан ли я проявлять мужество, сдержанность, справедливость и практическую смекалку? А если да, то как? По-прежнему ли любовь преодолевает все? Все-таки это в некотором роде заблуждение.

Полная невнятица. Джерри начинал недоумевать, что же он когда-то нашел в своем низкорослом товарище.

12

Поднимайтесь веселее, господа

Возможно, чаще всего на ежегодной сессии Всемирного экономического форума, состоявшейся на прошлой неделе в Нью-Йорке, звучал аргумент, состоящий в том, что бизнесмены в большинстве своем смотрят на экономические перспективы Америки более мрачно, нежели многие экономисты… Корпоративная Америка испытывает страх перед весьма слабым возрождением.

«Экономист», 9 февраля 2001 г.

СОЛДАТЫ КОРОЛЯ

36 серий

36: Силы обороны Судана

В состав сил обороны Судана входят: Кавалерийский корпус, Корпус верблюдов, Восточно-арабский корпус, Суданская автоматная батарея, Западный корпус, а также инженерные войска и различные окружные соединения. На рисунке: представитель Корпуса верблюдов. За исключением одного регулярного батальона все соединения состоят из нерегулярных частей, солдаты которых заключают контракт на три года. Силы находятся под совместным командованием британских и местных офицеров. Приблизительно наполовину они состоят из арабов, а наполовину — из граждан Судана и государств Экваториальной Африки. Язык общения — арабский. Рядовых называют «Нафар», лейтенантов — «Музалим Аваль», а командование Сил — «Каид эль-Амм».

Годфри Филлипс, сигаретная пачка, ок. 1935 г.

СВОБОДА — ЭТО НАХОДИТЬСЯ ЗДЕСЬ

Возможность ходить куда угодно и когда угодно — это драгоценная свобода. А если правительство и промышленные компании предпринимают значимые шаги для обеспечения вашего благополучия и безопасности, государственные авиалинии вновь будут готовы помочь вам в полной мере воспользоваться этой свободой.

Объявление, Боинг, «Новые границы навсегда»

Шотландские специальные силы выступали из Нова-Нью-Вашингтона, когда внезапно появились Джерри и Таффи. Они проделали хитроумно рассчитанный путь из Голливуда. Их старая «Уэстленд уирлвинд» едва не сломалась — она нуждалась в смазке. Когда они ее нашли, «Уэстленд» стояла зачехленная в авиационном музее «Лонг-бич Спрус Гуз».

Капитан Хэмиш «Искра» Гордон приблизился к ним твердой походкой по грудам обломков; споран [67] болтался у него на плече. Хэмиш поприветствовал Таффи Синклера и поправил фуражку на рыжеволосой голове. Его лицо было густо усыпано веснушками.

— Не слишком-то много для вас, сэр. Большинство мин мы обнаружили. Очень похоже, что эти мерзавцы закапывали их многие годы. Хренова Гая Фокса [68] — прошу прощения, сэр, — между ними не было. Но все же здесь небезопасно.

— Нет проблем, капитан. — Синклер стащил с рук кожаные перчатки. Под ними обнаружилась пара медицинских из прочной резины. — Я бы хотел только сувенир, честное слово. Кто-нибудь ранен?

— Ни царапины, сэр. Так, совсем небольшой ущерб, но не думаю, что будет много жалоб. — Над их головами в нестройном порядке проследовала на север эскадрилья черных «F-117». — Это наши парни заканчивают работу. Голлашки совершили серьезную ошибку, когда заняли Глазго.

Синклер пожал плечами:

— Вы, капитан, можете называть их голландцами, если вам так нравится, но они американцы. Наши союзники. Так что имеет место некоторая неловкость.

— Если это не голландцы, сэр, так почему у них сплошь немецкие имена?

— Им нравится чувствовать себя тевтонами. Наверное, германские имена звучат более воинственно. Они всегда восхищались подвигами древних германцев. Это с новыми у них возникли проблемы.

— Ну ничего, как только мы построим железную дорогу, они снова утихнут. — Капитан Гордон был прирожденным инженером. — Хорошая дорога да парочка мощных локомотивов — ничто лучше не сплачивает людей. Ведь правда, эти голлашки когда-то вперлись и в Канаду?

— Они не слишком обучаемы. — Синклер изящно наклонился и подобрал небольшую окровавленную дверную ручку. — А это откуда, как вы полагаете?

У них имелись пленные. Сейчас их, в наручниках, с опущенными капюшонами, заталкивали в вертолет. Джерри узнал глуховатый голос генерала Линдберга. В тоне его угроз не слышалось уверенности. Разве Уна не должна за ним приглядывать? А может, среди прочих — и капрал Эвелл? Это скоро выяснится. Возможно, Джерри никогда бы не убедился в том, что это Неверный путь, если б не фуражка, которую тот мял в закованных руках.

Легко пришло, легко уйдет.

Джерри оглянулся, ища взглядом своего сержанта. Он сполна наслаждался властью. Элементарная эйфория, порожденная неминуемым насилием.

Ногой он отбросил с бетонной дорожки сухие веточки.

— Мне казалось, вы говорили, что уже все расчистили.

Таффи Синклер был благодарен. Он опустился на колени на разбитую плиту, чтобы подобрать образец.

— Для грядущих поколений это будет бесценно. — Он проявлял глубокий интерес к личинкам. — Поразительно, как быстро мясные мухи обнаруживают трупы. Да вообще всякое разложение.

Он был вынужден делать вид, что коллекционирует образцы ДНК. Пока шотландцы не установили порядок, Таффи неофициально работал на ФБР. Конечно, людские ресурсы этого мира истощаются. Может быть, выход в понижении призывного возраста и учреждении новых кадетских корпусов. А между тем местные газовщики бастуют, утверждая, что их гражданским правам угрожают федералы, поскольку их униформа более сексуальна. И еще они требуют нового, модного дизайна для своих дыхательных аппаратов.

— Монсиньор Корнелиус, мне было сказано, что я должен благодарить вас за мое освобождение. — Генерал Эвелл в мундире, сверкающем символами его искупления, карабкался по развалинам, чтобы пожать руку Джерри. За ним следовала Трикси. — Вы святой, сэр.

Джерри рассеянно кивнул. Он не один, а несколько святых. Но сейчас ему необходимо выдуть из ноздрей этот ужасающий запах белого дыма.

— Мы называем это волной прилива, — пояснял своей спутнице генерал Эвелл. — Одна из тех могучих волн, что способны ударить по побережью Техаса и смести все на своем пути до самого Далласа.

— Знаю, — отозвалась Трикси. — Я так рада, что тебе вернули форму. А ты? Там молния или пуговицы?

Ветеран психических войн непринужденно взял Трикси за руку.

— На этом остановимся, барышня. Я женат. — Он весело рассмеялся, польщенный ее выходкой. — Во всяком случае, пока я так думаю!

Пристальный, немигающий взгляд напоминал о том, что этот человек прошел через ад, унижение, огонь и воду и явился вновь — более сильным, более мудрым и исполненным еще большей решимости сражаться с силами зла.

Трикси вздохнула, не веря собственному счастью.

13

Никакой любви

ГТБО вместо горилл

Ныне Руанда провозглашена Гарантированной территорией безопасного отдыха.

Воспользуйтесь самолетами повышенной безопасности компании «Эйр Франс» и проведите незабываемый отпуск в окружении горилл в знаменитых нагорьях Руанды. Ознакомьтесь с историческими достопримечательностями этого дивного края и посетите новейшие торговые центры — «Река джунглей», «Глубокое Конго» и «Сердце темноты», удобно расположенные в зонах повышенной безопасности.

Объявление, «Порт Сабатини адвертайзер», июль 2002 г.

Наша своеобычная история — Египет и Святая земля!

Открыто для бизнеса.

Там же.

Одолейте дюны на арабский лад

Земля двух тысяч и двух наслаждений

Одолейте дюны на Саудовский манер

Большое Саудовское объятие ожидает вас в самой гостеприимной стране Аравии.

Там же.

Африка развивалась успешно. Обслуживание, охрана, обеспечение наблюдения — знаменитые «три О» Всемирной туристической организации — еще никогда не были на таком высоком уровне. Серьезные деньги крутились в «Природных ресурсах», «Сафари» и «Морских экспедициях». Бурунди, семидесятое государство, присоединившееся к союзу, взметнуло звездно-полосатый флаг над Федеральной столицей Вашингвудом, городом света, городом воздушных башен и блистательного оружия, центром славного братства молодых наций и индустрии развлечений свободного мира.

Джерри был рад, что возвратился из Европы. Ему сейчас нельзя простужаться. Тем не менее рано или поздно придется отправиться за сестрой и извлечь ее из ее укрытия. Ледниковый период наступил слишком неожиданно и застал их врасплох. Медленная лавина, овладевающая дорогами, железнодорожными путями, туннелями, погребающая их под слоем быстро твердеющего снега. Глобальное потепление — всего лишь второе начало термодинамики, и действует оно в точности так, как надеялся Джерри в годы юности, исполненные оптимизма и энтропии. Энергия быстро рассеивается. Все процессы ускоряются. Остается смириться с этим фарсом и получать максимум удовольствия. Вселенная с нарастающей скоростью сжимается в колоссальный сфинктер [69], в черную дыру. Быстрое нагревание — быстрое охлаждение. Даже в Руанде прохладнее, хотя здесь еще не налажены кондиционеры.

— Боже, Боже, — проговорил президент Эвелл. Он набирал вес. Его былая напускная важность скрылась за налетом вульгарной самоуверенности. — Это лучшее место, чтобы не торопясь выработать нашу стратегию. Благодарю вас, полковник.

Полковник Фрэнк Корнелиус расплылся в восхищенной улыбке, так хорошо гармонировавшей с его воинским приветствием. Могло даже показаться, что он прищелкнул каблуками. Джерри гордился братом. Он уже должен был умереть. Никому еще не доводилось возвращаться к жизни после такого количества передозировок. Но Фрэнк был очень упорен. Много лет он изучал немецкие игрушки с часовыми механизмами. Ему был нужен источник. Модель. Озарение.

— А теперь, ваше святейшество, как насчет тех европейских девочек? Ведь они еще сохраняют капельку очарования? — Президент Эвелл зажал тяжелую сигару в своих больших, ухоженных зубах. По слегка удивленному выражению лица можно было догадаться, что он нашел истинную — во всяком случае, по его собственному представлению — любовь.

У Джерри мелькнула мысль: думал ли когда-нибудь Эвелл о женственной стороне своей натуры. Он слегка ударил хлыстом по голенищу сапога. Он находится здесь в качестве личного охранника Папы Бисли. Им предстоят переговоры на очень высоком уровне. Иначе, естественно, и быть не может, коль скоро такая большая часть остального мира, возможно, затоплена. Неизвестно, откуда ожидать новой волны или ливня. Вот что привносит радость в эту жизнь. Можно делать ставки, подвергнется ли следующему затоплению Айова или Индонезия. Джерри не смог сдержать улыбки при воспоминании о нелепом разговоре между Мици и Трикси во время ужина. Девушки тогда сошлись на том, что уровень моря не поднимется выше Богнора или Атлантик-Сити [70]. Впрочем, как он осмелился тогда заметить, солнце тоже восходит.

Джерри торжествующе прищелкнул каблуком. В климатическом отношении Африка более стабильна, а это многого стоит в такое время. В особенности для выживших африканцев. Политическая стабилизация заняла несколько месяцев, но этот период остался позади. Африка, как провозгласила Трикси, обращаясь к миру высокой моды, — это новые черные, новые Соединенные Штаты. Здесь сохраняются старые особенности и имеет место некоторое развитие. Бренд готов для новых инвестиций. Континентальные США слишком нестабильны, старомодны, пресыщены. В сущности, Конституция и Билль о правах сделались помехами. Со временем Земля Свободы может преобразиться во Фьорд Тысячи Островов. И это время не за горами. Уже сейчас вода скрывает под своей поверхностью множество весьма непривлекательных руин. Ситуация улучшится, когда примутся за дело черви и кораллы, а далее вступит в свои права романтическое воображение людей. И все-таки пока не время скупать фьорды, ведь они еще не утихомирились. Канада, как всегда, имеет в своем распоряжении твердую физическую, а следовательно, и моральную почву, но при этом потеряла значительную часть льда своих южных берегов.

Они пересекли взлетно-посадочную полосу на вертолетном аэродроме и вошли в роскошнейшее охранное фойе Пентагоновского мемориала имени Дж. У. Буша. Лифт быстро доставил их вниз, к глубоким, надежным бункерам, где молодые создания со спокойными лицами занимались обеспечением безопасности. Джерри эта обстановка, пожалуй, нравилась. Происходящее напоминало ему Ватикан. Он не возражал против того, чтобы один из мальчиков охладил его жар, но настоял на том, чтобы остаться в тени. Когда молодой человек опустился на колени, чтобы размять ему ногу, он нарочито торжественно благословил юношу и расстегнул брюки.

— Проверь-ка лучше внутри, — сказал он.

Сильно пахло попкорном. Генерал-президент Эвелл приобнял захмелевшую Трикси.

— А, фирменное блюдо от шеф-повара готово и ждет нас. Кто любит попкорн?

Джерри почувствовал, как чья-то рука ласкает его пенис. Он позабыл застегнуть брюки. Он приветливо улыбнулся и подмигнул Трикси. Джерри не имел ничего против того, чтобы она добилась некоторой дополнительной поддержки. Генеральша Эвелл не восприняла безропотно аннуляцию ее брака, признание детей незаконнорожденными и потерю «лексуса-стронгбоу». Кое-кто из мелких журналистов поднял вокруг ее имени шумиху в Рангуне [71], но к этому и свелось практически все внимание, которого удостоились ее проблемы. Тем не менее Трикси приходилось вести себя как подобает, и монсиньор Корнелиус мог только восхищаться ее благоразумием. Увы, эта мысль напомнила ему о его сестре. Она все еще оставалась в подземельях монастыря нищих кларисок, Лэдброук-гроув, 1971. Джерри не сумел отыскать свои записи, где были указаны точные даты. Но это оставалось его головной болью, и ему еще придется каким-то образом возвратиться туда.

Президент Эвелл щелкнул пальцами. По его знаку группа молодых морских пехотинцев из элитной части окружила его. Он угостил всех достойной порцией пунша и приятельски обнял. Некоторые покраснели до корней коротко подстриженных волос. Объятие президента Эвелла значило для этих несгибаемых патриотов больше, чем хлеб и вода. Вот с этого и начинается война против Звездных Террористов-Смертников и прочих государств-изгоев. Нельзя сомневаться в том, кто станет привлекать туристов в следующем сезоне. Конечно, для ЗТС «следующего сезона» не будет.

Торжество Эвелла, его удача в искусстве выживания придавали ему лоск действующего с размахом сутенера.

— Мне здесь нравится, — объявил он, обращаясь к Джерри. — Я все это люблю. Вы поймите, здесь мои корни. Меня все это трогает до глубины души. Вы не представляете, что со мной сталось, когда этот ублюдок разрушил Иерусалим. Это глупо. Избавиться от проблемы, уничтожить спорную территорию? На восстановление уйдут годы и годы. Это же был один из самых драгоценных исторических городов мира.

Трикси заговорила с Джерри серьезным тоном, причем ее лицо приняло весьма загадочное выражение:

— Во время репетиций нам всем казалось, что все должно пойти на лад, и больше никто не дает себе труда прислушиваться к прогнозам.

— Которые составляет кучка новоиспеченных монашек. Если только вы, монсиньор, простите мне это упоминание. — Президент Эвелл рухнул в свое массивное комфортабельное кресло и потянулся к пульту дистанционного управления. — Но в те дни мы ничего не понимали. Мы не обеспечили эффективного управления. Новый Иерусалим тогда казался всего лишь идеей, пригодной для того, чтобы Британия перестала стрястись на ухабах. И этим мы обязаны нашим союзникам, во всяком случае, тому, что от них осталось. Господи Иисусе, сколько же времени и денег мы потеряли! — Он рассмеялся и зажег свою внушительную сигару. Роскошный запах «Пакистанского черногорья» стал распространяться по коридорам власти. Почти каждый пассивный курильщик радовался тому, что президент снова дома.

Когда гости заняли свои места в зале, президент нажал кнопку на пульте.

— Сучьи сволочи! — Пугающе четкие шаржи на политических деятелей и другие мультипликационные образы начали носиться по экрану. — Вы знаете, мама дала мне имя в честь владыки Лох-О, Озера Страха. Мы полагались на шотландцев. И вот что они с нами сделали.

На фоне основного изображения появился маленький экран. Дым, расколотые камни — и никакой возможности определить, где же происходит действие.

— Как бы то ни было, футурологи зашли в тупик, — сказала Трикси. — Это только показывает, чего стоили их предупреждения. Все свелось к независимости Шотландии! И во всем виновато это чудовище Блэр!

Шотландия последней присоединилась к государствам-изгоям. В результате десантной высадки и немногих выстрелов «черные гвардейцы» водрузили флаг святого Андрея [72] над Великим храмом. Сикхи и пуштуны, действовавшие в союзе с ними, сохранили Большую мечеть и сочли политически разумным решением позволить ковенантерам [73] сохранить контроль христиан над церковью.

Британия взяла верх в борьбе за Нова-Нова-Вашингтон, когда воинственные шотландские увальни добились легкой победы, стерев с лица земли большинство противников. Президент слишком поздно распорядился отпереть двери тюремных камер и вооружить узников — те с наслаждением набросились друг на друга, сводя старые счеты. А американцам издавна свойственна близорукость. Так что шотландцам оставалось лишь наблюдать, не более того. Скверный климат толкал победителей к наслаждениям. «Искра» Гордон никогда прежде не был столь исполнен энтузиазма. Он демонстрировал перед камерой свой крепкий пах.

— Но мы уже строим планы, каким образом вернуть то, что осталось от нашей наследственной недвижимости.

Трикси уверенно кивнула.

По каким-то причинам президент Эвелл помнил Джерри как своего союзника по одному из «пентагонов», где он, по его собственному выражению, проходил крещение дерьмом, превратившее его в стального мужчину, каким он предстал перед глазами остальных. Президент говорил, что ему нравится видеть Джерри рядом, пусть даже он вынужден расстрелять его брата. Время от времени он нуждался в духовном утешении. Священник-денди не представлял угрозы и был идеальным телохранителем. Он был истинный универсал.

Джерри пробормотал что-то благочестивое и направился к бару. Когда он наливал себе вино, Уна Перссон вышла из темноты. Джерри приблизился к тому месту, где она укрывалась.

— Снова в седле, да, Джерри?

Она была, как обычно, приветлива. И немного смущала Джерри. Они вновь сделались любовниками, во всяком случае, в то время, когда Уну это устраивало, и секс был почти так же хорош, как взрывчатка.

— Где Катрина? — поинтересовалась Уна.

Она также наслаждалась минутой. На ней были длинное, сшитое на заказ пальто, высокие сапоги, черный шелковый шарф и черная меховая шапка. В массивном развлекательном центре было жарко, и Уна казалась чересчур тепло одетой. Но когда она заговорила, из ее рта пошел пар.

— У меня при входе отобрали все оружие. Даже швейцарский ножик. Я пользовалась им для чистки ногтей.

Она замолчала и закашлялась. Новые клубы пара вырывались из ее рта, словно эктоплазма. Этот процесс смутил Джерри. Он подошел к Уне и обнял.

— Ах, дорогой, — проговорила она. — Без тебя было так ужасно.

14

Призрачные всадники б небе

В первые, эмоционально тяжкие дни после 11 сентября, как я слышал, Буш дал ЦРУ и армии США добро на применение пыток к арестованным. Я подозреваю, что их тени вернутся и будут мучить его.

Дело не в американской общественности, которая в ее нынешнем настроении от всего сердца поддержит Буша и благословит не просто пытки, но и медленную смерть от удушья и залитого в горло расплавленного металла, если такое окажется возможным. Но столь очевидная разнузданность и государственные злодеяния, если о них станет известно, несомненно, предстанут перед остальным миром как «дурной образчик выпускания пара». И США, охваченные рвением, обнаружат, что они сожгли трансокеанские мосты, которые потом — возможно, весьма скоро — окажутся отчаянно необходимы американцам.

Эндрю Стивен, «Нью стейтсмен» 25 февраля 2002 г.

Нам очень желательно быть предсказуемыми. Нам нужно проявлять поддержку активных действий. Мы должны развивать способность расследовать удары. Вот в чем состоит изменение, поворот в приоритетах, в первую очередь в штабах.

Роберт С. Mюллер-третий, директор ФБР, «Нью-Йорк таймс» 20 мая 2002 г.

Они выследили британскую нефтяную мафию — или то, что от нее осталось. В конце концов Юсак был вынужден от нее отречься. Один или два нефтяных барона оставались в полной силе, но большинство высокопоставленных членов организации были сломлены. Объявить их прежнюю родину террористическим государством и послать туда контингент стало чистой формальностью.

Несомненно, кто-то предупредил Барбекю Кида. Кид предпринял отвлекающий маневр и скрылся. От Хьюстона и Далласа осталось совсем немного. Время от времени Кид выпускал в обращение загадочно четкую видеозапись.

Президент-генерал Эвелл продолжал подбадривать своих экономистов:

— Это как Столетняя война. Она породила сильную Германию. Она проложила дорогу Бисмарку. Но им потребовалось несколько поколений, а мы сможем управиться за неделю. В этом состоит чудесная сила современных информационных технологий. Не беспокойтесь. Я буду обезвреживать фройляйн с начиненными динамитом поясами.

Он посмотрел на собравшихся в ожидании одобрения. Те кивнули, и Эвелл вновь обратился к телекамерам.

Его плененный предшественник жевал соленые сухарики, потягивал «колу» и смотрел в записи футбольные матчи студенческих команд. Он все еще не знал, что находится под арестом. Он тяжело дышал, на что-то указывал и потрясал в воздухе кулаками.

Все они собрались в его башне, окна которой выходили на студенческий городок Техасского университета в Остине. Внешне город не пострадал. Парки и озера безмятежно грелись в лучах предвечернего солнца. Аудио-оружие нового типа было применено для первичной очистки города. Когда сюда прибыли гости, улицы патрулировали только бойцы отрядов Кида, отличавшиеся кротостью взглядов. Их без шума захватили бойцы-гуркхи [74], которые весело отрезали им головы, после чего возвращали на места, но только вперед затылками. Коренастые убийцы наблюдали из укрытий за тем, как другие боевики обнаруживают их товарищей. По большей части дело представлялось так, будто сами они невольно обезглавливали своих коллег. Гуркхи, как правило, только хихикали.

А сейчас они занимались зачистками. В значительной степени — кровавыми. Эти операции можно было завершить в три дня, но ничего сколько-нибудь ценного в городе не оставалось. Внезапно генерал-президент Эвелл, не вставая с места в окружении своих советников, указал на окно. За стеклом он увидел полную луну.

— Послушайте, разве это не прекрасно? Вы не находите?

Его пленник взял с керамического блюда очередную шоколадку.

— Чувствуйте себя как дома, друзья мои. Я полагаю, вы захотите обсудить условия заключения мира. Не отрекайтесь с такой легкостью от последствий вашей акции. Мы тут у вас в большом долгу. — Он обвел пустым взглядом присутствующих. — И вы заслужили того, чтобы вам заплатили.

Его не слушали. И он снова обратился к телекамерам.

— Я никогда не испытывала особенного доверия к парням с близко посаженными глазками. Вы можете говорить что хотите. Рой Роджерс не заслуживал доверия, — сказала Уна, подавая Джерри тарелку с жареными бобами. — Могу я попросить об одном духовном совете?

— Я всегда к вашим услугам, дорогая миссис Перссон. — Белые с золотом одежды Джерри взметнулись и опали, когда он опустился на краешек украшенного цветами дивана. — Надеюсь только, что мы не плетем тут заговор. Ты же знаешь, насколько я заинтересован в том, чтобы со временем единство было восстановлено.

— И что это нам принесет? Нескончаемую Византию?

— А ее-то по большей части лихорадило. Нашей целью должна быть Греческая империя, а не выморочный второй Рим.

— А вы знаете, что халифаты презирали Рим? — Уна хрустнула морковкой. — Их не интересовало ничто, что относилось к римлянам. Можете считать это конкуренцией, но я искренне верю, что они видели римлян варварами. Ну знаете, как египтяне видят Саудовскую Аравию.

— Последние египтяне, которых я встречал, были обнажены до пояса и работали на дорогах. Всегда сложно возродить нацию, не прибегая к средствам экономики стран-изгоев. Как вы думаете, когда начнет появляться нефть?

Ей вдруг захотелось салата с ветчиной.

— Не волнуйся. — Джерри сжал ее потную ладонь. — То, что сейчас происходит, — одно сотрясение воздуха.

Эти слова услышал пленник-президент. Складка на его лбу сделалась глубже. Он возвысил голос:

— Господа, есть вещи, которые мне не хотелось бы слушать в моих апартаментах. — Он поднялся. В своем индийском одеянии он был неотразим. — Давайте следить за своими словами. Среди нас присутствует дама.

С идиотским видом он склонился, чтобы поцеловать руку Уны, но та изящным движением отодвинула ладонь. У нее возникло ощущение, что он охотится за ее часами «роллекс».

— Почему вы все так помешаны на часах?

— Часы — это ответственность, — ответил ей пленник. — А время — деньги.

— Не хотелось бы разбивать вашу последнюю дрочку, — парировала она, — но вам известно, что вы под арестом?

— Я никогда не ставил интересы своей семьи выше интересов этой великой нации. — Его щеки залила густая темно-лиловая краска. — Потому, что мои семейные интересы — это наша вонючая страна. Знаете, существует один тип, который хотел бы видеть меня королем. «Король Георг» звучит намного лучше, чем «король Колин». Это не монарх, а персонаж народной песенки. Ну как это звучит? Колин?! Это показали исследования. Многочисленные исследования. Они это показали. А вы, социалистические задницы, не в состоянии этого осознать.

Без автоматического подсказчика он начинал терять самообладание.

— Я не намерена ни у кого в мире просить прощения.

— Тебе не за что просить прощения, — вмешался Джерри, оправляя свою визитку. — Не обращайте на него внимания, миссис П. Мы вполне можем закончить нашу работу прямо здесь. Этого и он должен хотеть в глубине души.

Уна отступила на шаг. Она никогда не одобряла вкуса Джерри к извращениям. Или, как в данном случае, к тому, что могло бы представлять собой секс.

Отводя взгляд в сторону, она протянула ему пакетик с презервативами.

15

Кто этот человек?

Короче говоря, Джордж Тенет в ответе за то, что ЦРУ не сумело внедрить своих агентов в ряды Аль-Каиды, чтобы оценить возможности этой организации, и, что еще важнее, разобраться в намерениях террористов до 11 сентября.

Джордж Тенет в ответе за то, что ЦРУ допустило взрыв китайского посольства в Белграде, так как в его распоряжении не имелось точных карт.

Джордж Тенет в ответе за то, что провалены расследования бомбардировок Хобарских башен [75] и американского военного корабля «Коул».

Наконец, Джордж Тенет в ответе за то, что деятельность Контртеррористического центра была, по выражению Дж., бывшего служащего Комиссии централизованного транспортного контроля, «выхолощена».

Джон Вайсман, «Солдат удачи», март 2002 г.

Далее произошло то, что повсюду виделось как «триумф» непобедимой армии в войне в Афганистане, несмотря на провал усилий военных задержать Усаму бен Ладена, вообще кого-либо из других лидеров Аль-Каиды и даже экзальтированного муллу Омара.

Все это привело к тому, что покойный сенатор Дж. Уильям Фулбрайт назвал «высокомерием силы» в стране. Даже Колин Пауэлл грубо и высокомерно отвергает мнения европейских критиков Америки.

Эндрю Стивен, «Нью стейтсмен», 25 февраля 2002 г.

Солдаты короля

36 серий

31: Уланы Джодхпура

Джодхпур, или Марвар [76], — крупнейший индийский штат агентства «Раджпутана». Вооруженные силы штата составляют уланский полк, пехотный батальон и транспортный корпус. Эти силы находятся на содержании махараджи (которому они салютуют залпом из семнадцати стволов) и поставлены на службу Империи на случай крайней опасности. Уланы Джодхпура сохранили свою исконную славу и традиции того времени, когда они сражались бок о бок с другими индийскими кавалерийскими соединениями во Франции и Палестине в ходе Великой войны 1914–1918 гг. Под протекторат Великобритании Джодхпур попал в 1818 г.

Годфри Филлипс, сигаретная пачка, ок. 1935 г.

Гитлер намерен укрепить силы Франко

Немцы в Испании утверждают, что пять дивизий могут присоединиться к повстанцам

Предупреждение военных руководителей проигнорировано

«Ньюс кроникл», 21 декабря 1936 г.

Таффи вошел в камеру, почти робея.

— Как они с вами обращаются?

Белое пальто придавало ему достоинство жуликоватого торговца. Подпольная охота за старыми журналами довела его до тюряги. Разумеется, Mo был очевидным подозреваемым: его застигли с поличным в цокольном помещении «Бертран Рота», когда он упорно старался добыть экземпляр первого издания книги Г.А. Хенти «Переход через пампасы». Кто-то сказал ему, что он упомянут на ее страницах.

Сейчас Mo примирился с ситуацией. Он знал, что местные жители рассчитывают, что его вздернут. Из-за зарешеченного окна доносились не слишком отдаленные веселые крики горожан, забавлявшихся керлингом и метанием колец на льду Темзы где-то над обителью доминиканцев. Да и сам Таффи только что возвратился с матча по керлингу между командами министерства внутренних дел и министерства иностранных дел. Никогда еще ему не приходилось разговаривать с чиновником министерства иностранных дел, который отдал бы дань его безупречному валлийскому языку.

— Отлично, — сказал ему Mo. — Честное слово, отлично. Это же роскошь. Хотя они и отказываются вернуть мне пистолет. А в остальном — выше всяких похвал. И они меня не трогают. Всемирные права человека и все такое. Идеально. Но скучно. Это моя единственная серьезная жалоба. Я всячески пытался растормошить их, но, сами понимаете, они мормоны или адвентисты седьмого дня, а это никак не вдохновляет. Наркотики превосходны. У меня нет жалоб. Потому-то я и не жалуюсь.

Его руки и ладони покрывали мелкие кровоточащие ранки. Как будто трещины неожиданно появились, а потом стали заживать.

Таффи рассмотрел эти отметины.

— Что-то я раньше не видел подобных стигматов. Что произошло?

— Долгая история, — отозвался Mo. — Все началось в Карфагене. Какой-то мохнатый год до нашей эры, но какой именно, точно не скажу. Такие вопросы не по мне, вы же понимаете. У меня был знакомый. Эта штука передается от человека к человеку. И она может дремать в крови века. Ее переносят черные сорокопуты. Он этого не знал. А меня это не волновало. А потом, примерно год назад, меня осмотрел тюремный врач.

Таффи усмехнулся про себя.

— Тюремный врач — это я. Единственный, который им нужен.

— Да не переживайте, док. — Mo закатал рукава. — Я ничего им не скажу, если только вы не скажете. — Он предлагал Таффи свою лояльность как нечто само собой разумеющееся. Ему нравилось быть лояльным. Ему нравилось вести себя хорошо. — Как поживает ваша симпатичная леди? Или миссис Перссон сама по себе? — Он снова опустил рукава. — Послушаете «Айрон мэйден»?

Он вставил компакт-диск в плеер.

— Не сейчас, — сказал Таффи. — Я пришел, чтобы взять кровь на анализ. И образец ДНК, если вы не возражаете. Мы приступили к очищению.

Mo вовсе не был уверен, что Таффи шутит.

— Нет же, только не в моей камере! Да что случилось? Опять потеряли клизму? Догадываюсь, ее забрали янки. Эти козлы любят вводить что-нибудь себе в зад.

— Вы ничего не знаете о Брик-лейн. — Таффи уже готовил шприц. — И о том, что произошло в Номере Восемнадцатом.

— Когда это было? — Mo с надеждой смотрел на шприц. — Несколько месяцев назад? Или больше? Номер Восемнадцатый? Это верхняя или нижняя часть улицы? Мы в тот день сделали немало домов. Прошли прямо сквозь стены, в стиле израильтян. Жесткие ребята, правда?

Таффи нажал кнопку «Запись» на своем старомодном кассетном плеере.

— Когда вы убедились в том, что они жесткие?

— Вскоре после того, как все началось. Я смотрел новости и грыз яблоко. В те дни я регулярно ел яблоки. Не органические, конечно. Как вы думаете, док, может, это яблоки во всем виноваты? Из-за них я так поглупел?

— Не знаю. Они все еще хотят привлечь вас за убийство, если только получится.

Mo невольно рассмеялся.

— Я несколько недель никого не убивал. Это было не убийство, а перестрелка противников. Вы же знаете, что не можете позволить себе схватить кучу пленных, если ввязались в атаку. Вы можете поступить с ними только одним способом. Док, я служил в SAS не ради своего здоровья. Хотя, должен признаться, там я приобрел некоторые здоровые привычки. И больше с ними не расставался. Эти ребята для меня были все равно что братья. Я мог бы расплакаться, когда части не стало. Я любил их. У нас возникли связи. — Mo смахнул мужскую слезу.

— Каким образом это было осуществлено?

— О, какая-то распыляющая машина. Они представления не имели, что находилось у них в руках. Но это дерьмовое американское оружие как раз для вас. Самое худшее после турок. А ведь у турок был резон. У них чуть ли не все оружие пятисотлетней давности. Это здорово, что оно еще сохранилось, должен я вам сказать.

— Так как же вас арестовали?

— Арестовали? — Mo снова засмеялся. — Меня не арестовывали. Я дошел досюда от Уотфорда и завербовался. Между прочим, я был знаком с йоменами Гвардии. А потом я отправился за своей книгой. — Взмахом обеих рук он указал на внушительный трехтомник. — А они пришли и подобрали меня, когда были готовы. От окрестностей Пиккадилли не так много осталось, вы согласны? То была неплохая прогулка. Естественно, от Листер-сквер не осталось ничего. Забавные такие костры. Нехилые. Щекочут-таки нос.

— Что? — воскликнул Таффи; он уже запустил плеер. — И так всю дорогу?

16

Поищи себе другого дурака

По мере роста терроризма боевые воздушные суда приобретают более изощренные системы жизнеобеспечения.

Чарльз К. Лаван рассказал корреспонденту «ПОПЬЮЛАР МИКЭНИКС», что «многие технологии из системы НАСА „Гелиос“ проникают в то, чем мы занимаемся». Он является главным инженером осуществляемых в Акроне прогрессивных программ по морской электронике и системам наблюдения компании «Локхид Мартин». Компания разработала высотный воздушный корабль, который может быть оборудован телефонными и интернет-системами управления. Лаван возглавляет команду, которая предложила проект, предполагающий использовать для того, чтобы удерживать аэростат «на посту», устанавливаемые в гондоле бесщеточные моторы постоянного тока. Водород и кислород в достаточных количествах будут храниться в трубках в хвостовой части.

Джим Уилсон, «Попьюлар микэникс», март 2002 г

«Мы вернулись в кошмар агрессии»

«Мы живем в опасном мире, но мы британцы, и мы устраним угрозу», — заявил вчера вечером в Бирмингеме мистер Герберт Моррисон.

Мистер Моррисон добавил, что еще прежде, чем мы успели поддержать стабильность в условиях кризиса платежей, плохая новость из Праги обрушилась на нас подобно очередному удару в спину. «Оказавшись на вершине экономических трудностей, мы на деле опять оказались в том же кошмаре агрессии, от которого, как нам казалось, мы избавились, уничтожив Гитлера».

Мировые новости, 14 марта 1948 г.

Приветствия ракетам

Акция, начатая Вашингтоном 20 августа 1998 г., продолжает лишать население Судана необходимых медикаментов.

Посол Германии в Судане пишет: «Трудно оценить, сколько жителей этой бедной африканской страны умерло вследствие разрушения фабрики Аль-Шида, однако цифра в несколько десятков тысяч представляется разумным предположением».

Ноам Хомский [77], «9–11», Севен сториз пресс, Нью-Йорк, октябрь 2001 г.

Конец чистого империализма

Эта страна недостаточно сильна, чтобы вступать в эту войну без полновесной и немедленной поддержки со стороны Соединенных Штатов. Никогда не было ни малейшего шанса на то, что Соединенные Штаты, по установившейся традиции убежденные, что капиталисты этой страны должны заботиться о себе сами, захотят таскать из огня англо-иранские каштаны для мистера Эттли, мистера Черчилля или каких-либо других представителей интересов Великобритании. Американцы могли бы, конечно, втянуться в эту войну, но только в том случае, если Абадан [78] станет новым Сараево образца 1951 года. Смерть одинаково проста для всех. Если у мира и появится шанс продвинуться дальше по пути к свободе и спокойствию, то он будет состоять лишь в признании того, что коммерческие предприятия в отсталых странах не должны держаться на штыках. Установление власти закона будет означать конец чистого империализма. Великобритания согласилась, что принятие этой доктрины обязательно при подписании Хартии ООН.

«Нью стейтсмен энд нейшн», 6 октября 1951 г.

— Ты уверен, что сейчас подходящее время для бегства? Уна взяла на себя функции второго пилота, пока Джерри освобождался от своей джеллабы [79]. Императорский Летучий Корабль продолжал полет со своей обычной уверенной грацией. Если за этим аппаратом должным образом ухаживать, он не выйдет из строя до конца времен. Джерри сделал глубокий, беззаботный вдох, любуясь знакомой полировкой панели инструментов, оформленной в стиле ар деко и доставлявшей ему чисто эстетическое наслаждение.

— Ты даже не знаешь, что это для меня значит, — отозвался он. — Я уже опять начинал соскальзывать. Я бы не выдержал. Разве ты не видишь, как я худею?

— Могу предположить, что тебе нужна молоденькая мамочка.

— Бог меня знает, миссис П. Я в это предприятие ввязался только ради развлечения.

— Поверю, когда увижу погоню.

Джерри с легким раздражением принял управление. Все это так похоже на старые добрые времена! Самолет нырнул и выровнялся. Судя по дыму, они все еще летели над Кашмиром. Джерри развернул самолет вправо, в сторону моря.

— Осторожней! — крикнул майор Най из душевой у правого борта. — Здесь небольшая проблема.

Сидя рядышком в комфортабельных креслах, Таффи Синклер и Mo Кольер разглядывали коллекцию сигаретных пачек, которую они нашли в шкафчике.

— Посмотрите-ка! — Mo протянул одну из коробок своему новому другу. — «Пятьдесят знаменитых цыплят».

— Вижу, — откликнулся Джерри.

Он включил автопилот и взял из рук Мици Бисли чашку русского чая. Мици нашла чай в баре и теперь ловила кайф от предметов в стиле ретро. Она уже смешала довольно много коктейлей, и у нее кончилась посуда.

Джерри прихлебнул чай.

— И как это мы от такой жизни пришли к этой вот?

— Это должно быть связано с нашими способами торговли. — Уна поднялась и разгладила на себе юбку. — Но ты же меня знаешь. Экономика — моя извечная ахиллесова пята. — Она подошла к стойке, на которой негромко позвякивали стаканы с напитками. — Мици, вот этот, розовый — что это такое?

— Предполагалось, что это будет «Храм Ширли», но я забыла, что не нужно добавлять джин. Он сладковатый. Скорее похоже на старого доброго «Троянского коня».

Уна крепко сжала стакан, сделала глоток, поморщилась и повернулась к иллюминатору.

— Бесподобно. Изумрудная вода. Где мы?

— А это Бенгалия. — Майор Най вышел из душевой. Он только что причесался и расправил усы. — Очень мало от нее осталось. Бедные парни. Однажды в молодости я там квартировал. Там впечатляющая архитектура. Небогатый край. Но тигры роскошные.

Он приблизился, чтобы взглянуть на свой «Сингапур слинг».

— А что было потом? — с воодушевлением спросила Мици. — Эволюция превратила всех тигров в рыбок? — Ее представления о периодах эволюции были почерпнуты из получасовых документальных фильмов. — Я так думаю, что люди понастроят красивых рыболовецких ферм. Из нескольких прудов и скалы можно сделать что-то роскошное. И они такие одухотворенные…

Когда Мици ускользнула в туалет, миссис Перссон задернула шторки и попыталась устремить взгляд вперед. Но была видна только путаница шоссейных дорог, пересекавшимися под немыслимыми углами, словно их создала непостижимая злая сила. Неужели перед ней наконец возник сам Сатана?

Она казнила себя зато, что позволила Джерри вовлечь ее в эту передрягу. Что ж, поздно раскаиваться. К тому же, в общем-то, она неплохо провела время. Есть люди, предназначенные для мирной безмятежной деревенской жизни и долголетней любви, тогда как другие созданы для кризисных времен. Они нуждаются в регулярных приливах адреналина, иначе они не ощущают полноты жизни. Она начинала вспоминать, кто она есть. Вспоминала тонкие оттенки вкуса различных видов печенки.

— Вкусно, — произнесла она.

Джерри надел наушники. В его голове зазвучали нежные переливы «Все умоляют о милости» Моше Эллисона. Самолет ровно летел над водой, вспугивая цапель и других морских птиц. Джерри протянул руку к тумблерам и начал быстро переключать их в сложной последовательности. После этого он настроил плеер так, что мог слышать только музыку.

Когда Мици возвратилась, майор Най присоединился к ней у небольшого бара.

— Пожалуйста, милая, еще раз то же самое. — Он взглянул на часы. — Tempus fugit [80], не так ли? Мы скоро будем на месте, если только нам не изменит удача.

17

Последний поезд в Сан-Фернандо

Последняя расплата

Бывший вице-президент США Эл Гор заявил сегодня, что в ходе войны с терроризмом мы должны осуществить последнюю расплату с режимом президента Ирака Саддама Хусейна.

«Вашингтон пост», 12 февраля 2002 г.

Большое правительство

«Это будет война на износ, — сказал мистер Дейвис, характеризуя стратегию общенациональной борьбы республиканцев против демократов на встрече с одним из своих новых сторонников, — и у нас будет больше танков, больше вертолетов, больше войск, чем у них».

Член Палаты Представителей Томас М. Дейвис-третий, председатель комитета Республиканской партии по выборам в Конгресс, «Нью-Йорк таймс», 3 марта 2002 г.

Последний бой Кастера [81]

Война Израиля против палестинского терроризма — это в точности то же самое, что Соединенные Штаты предпринимают против Афганистана.

Ариэль Шарон, 5 мая 2002 г.

Нефтяное зло

В отличие от Афганистана, здесь нет вынужденной оппозиции грязной работе.

Мало надежды на то, что элитная республиканская гвардия… окажется состоящей из предателей. Это сохраняет актуальность перспективы наземной войны с участием до 200 000 американских военных, против которой выступят все участники распадающейся коалиции мистера Буша…

Мотивы мистера Буша не столь прозрачны. Естественно, все они связаны с нефтью. (Так, исходящее от Ирана «зло» происходит от его демократической тенденции к разработке энергетических ресурсов страны совместно с партнерами)… Администрацией движет стремление установить Pax America [82] на всей территории от Джорджии до Филиппин. Здесь можно говорить о двойных стандартах.

Мэри Ридделл, «Обсервер», 3 марта 2002 г.

Пока воздушный корабль делал круг над лагунами и водными путями Большой Калькутты, профессор Хира поднялся со своего кресла в хвостовой части салона и занял место штурмана за спиной Джерри.

— Это и есть пристань? — осведомился он. Джерри совершал вираж перед заходом на посадку.

— Похоже, это место заброшено, — заметила Уна. — Кто ответил на твой телефонный звонок?

— Я не спросил, — сказал Джерри, собирая инструменты. — Но было похоже, что трубил слон. Может, это Ганеша?

— Едва ли, — ответил Хира. — Но глубокий голос, да?

— Возможно, это был наполовину пес, судя по тому, как вибрировал весь телефон. Это не они строили квартал?

— Ну, началось строительство с их видения, но всю физическую работу выполнили верующие. Лично я не в восторге от этой мути из мифов и легенд. По-моему, виноват Голливуд. Киношники извлекли на свет божий самые примитивные элементы ДНК каждого человека.

Хира утратил веру после того, как выжил после взрыва поезда в Кашмире, когда погибла его мать.

Уна положила ухоженную руку на рукав старого физика. Тот опустил глаза. Он потерял контакт с собственной метафизикой и сомневался, что когда-нибудь вновь его обретет. Когда-то эйнштейнова логика много для него значила. Но затем все, во что он вкладывал свою веру, принесло ему такое разочарование, что прежние убеждения исчезли. Оппенгеймер [83] знал, что происходит. Но жалобы не в натуре Хиры.

— В этом никто не виноват, — продолжал он. — Все игроки переместились в Нанкин [84].

Самолет быстро снижался. Джерри вскинул голову. Он почувствовал, как буйки коснулись гладкой поверхности воды, медленно обретая точку опоры после того, как он выключил двигатель и выпустил элероны. Самолет чуть-чуть качнулся на волне. Тогда Джерри снова включил двигатель и повел самолет к внушительной мраморной пристани.

Пристань была совершенно пустынна. Рекламные щиты, магазины, немногие административные здания максимально пострадали от недавнего урагана. Чтобы отразить атаки Пакистана и привлечь туристические лайнеры, последнее индуистское националистическое правительство выстроило у моря эти массивные мраморные стены и монументальные причалы, каждый из которых посвящался одному из главных божеств. Но огромные медные статуи развалились на части, когда пьедесталы рухнули в бушующий океан. Над водой возвышалась массивная голова Ганеши — часть уха, глаз и бивень; все это покрывали водоросли и непонятные обломки.

— Он не выглядит счастливым, — заметил Джерри.

Сам он испытывал большой душевный подъем.

Он опять включил мотор и направил летающий корабль к ступенькам. Здесь царила нездоровая, зловещая атмосфера.

Самолет мягко ударился о причал.

Профессор Хира вышел из салона первым и взбежал по ступенькам, держась за швартовы. Он несколько раз повернул ворот. Затем он помахал товарищам и направился (под серым небом) к руинам здания таможни. Уна Перссон ступила на буй, элегантным движением потянулась к железному кольцу и поставила ногу на ступеньку трапа. Затем начала быстро подниматься. За ней следовали Джерри и майор Най.

Влажный ветер дул над безлюдными набережными, и Уна подняла воротник своего черного пальто военного покроя. В небе одна за другой прокатывались волны облаков. Джерри глубже засунул руки в карманы.

— Холодно, — пробормотал он.

Неужели это действительно конец Империи?

— Кто бы мог вообразить такое? Чтобы нас могли подавить несколько ливней?

Американцы вели жаркую войну на нескольких фронтах, но и в своей стране они имели хорошие возможности убедиться в том, что никому не победить погоду. Англичане понимали это на протяжении столетий. Особенно когда дело касалось Ирландии.

Майор Най оглянулся:

— На берег все, кто сходит на берег!

Сейчас он казался почти веселым.

В маленьком кинотеатре Мици и Mo Кольер, прижавшись друг к другу, уже смотрели триллер из цикла о Ситоне Бегге «Танжерский ужас». Для Mo каждый новый фильм о Ситоне Бегге был чем-то вроде откровения. В других жизнях актеры из этих фильмов были его близкими знакомыми.

Сексуальнее и утонченнее всего Глория Корниш выглядела в роли скандально известной мадемуазель Роксаны, лучшем персонаже Дж. X. Тида. Mo читал книгу, и фильм не показался ему очень уж хорошей экранизацией, но эта сцена доставляла ему удовольствие. Запертый в камере под охраной злобного бедуина помощник Ситона Бегга Тинк не имеет ни единого шанса, но Роксана приходит ему на помощь, приняв облик танцовщицы.

Глория Корниш играла лихую француженку, а Ситоном Беггом был обаятельный Макс Питерс. Мици никогда не уставала от похвальбы Mo насчет его знакомств со знаменитостями. В этом состояла одна из его самых привлекательных черт.

18

Еще не вечер

Инструменты охраны правопорядка

Для

Стражей правопорядка Смит и Вессон

Производство Америки Собственность Америки

* Ручное оружие * Наручники * Велосипеды *

Смит и Вессон

Объявление, «Пистолеты и оружие», апрель 2002 г.

Смерть актеру!

За 26 лет жизни на Ближнем Востоке я никогда не читал столько злобных, угрожающих писем, адресованных мне. Во многих из них содержались призывы к моей смерти. А на прошлой неделе голливудский актер Джон Малкович приступил к действиям, заявив в Кембриджском Союзе, что был бы рад пристрелить меня.

Роберт Фиск, «Индепендент», 19 мая 2002 г.

Офицер несет готовые к использованию боеприпасы

Профессионалы в области охраны правопорядка сталкиваются с большим, чем когда-либо, разнообразием тактических ситуаций. Поэтому амуниция ТАР™ [85] от Хорнади быстро становится стандартом для оценки вооружений.

Хорнади разработал полную серию винтовок, ручного оружия и ружей, которые обеспечивают надежность, небывалую точность и высокую убойную силу.

Объявление, «Пистолеты и оружие для стражей правопорядка», апрель 2002 г.

Полковник Пайет еще никогда не казался Джерри таким молодым. Он щеголял в заломленной набок меховой шапке, в модном темно-зеленом шелковом костюме со светло-зелеными прожилками. Мешковатые брюки он заправил в мягкие сапоги для верховой езды. Оружейные ремни обхватывали оба его плеча и свисали с седла. В правой руке он держал саблю. Пара револьверов «Уэбли» сорок пятого калибра на бедрах, а в седельной кобуре — карабин «Мартини». За пояс заткнут черный с серебром казацкий кинжал.

Пайет оперативно поднял свои канадские гетманские части, и к тому времени, когда казаки добрались до лагун Бостона, в его подчинении находились пять эскадронов и ряд оснащенных самолетными автоматами тележек, которые тащили неоседланные кони; на конских спинах восседали беззаботные мальчишки, затащившие их в битву. Они двигались в соответствии с гениальным методом временных укатанных дорожек, придуманным инженерами бенгальских казаков.

Внушительные усы полковника делали его похожим на Иосифа Сталина, но темно-карие глаза были наполнены жизнью, которой Сталин не знал никогда.

Приблизившись к Джерри на крепком степном пони, он отсалютовал, убрал саблю в ножны и оглядел заболоченную местность. Хорошо обученный пони едва пошевелился.

— Мой дорогой монсиньор Корнелиус! Мы вам очень и очень рады. Как вам известно, у вас есть единоверцы здесь, в Новой Украине, хотя большинству из нас ближе более древние догматы православной церкви. Но при этом многие наши ребята — добрые католики и будут рады возможности исповедаться. Я в этом уверен. — Военные успехи сделали его веротерпимым. — У меня есть друзья и в Риме, и в Венеции. А у вас?

— Да, тоже были. — Джерри был несколько сбит с толку. — Рим, Мекка и Иерусалим захвачены. Это была крупная инициатива президента Гвильяно. Когда запретили Ветхий Завет? Жесткость по отношению к терроризму. Жесткость по отношению к террористическим актам.

— Не понимаю, почему все так терпимо относятся к Польше.

Полковник Пайет был не из тех, кто легко отказывается от старой вражды.

— Религия — это порох для масс, — сказал архиепископ Бисли.

На нем было новое тяжелое греческое одеяние, а слишком длинная черная борода явно была ему не к лицу. Она держалась на подбородке благодаря веществу, известному его знакомым под названием шоколада.

— Ну, по крайней мере замок кремневого ружья.

Миссис Перссон была хорошей наездницей, но не любительницей лошадей. Она восседала в седле с презрительной отрешенностью. Похоже, это сердило коня.

— Более продвинутые формы могут их маленько остудить.

— Турция, — сказал епископ. — Сейчас там проблемы. Как нам выдавить их из альянса?

— О, это будет нетрудно. — Миссис Перссон тряхнула своим мобильным телефоном. — Религиозные фанатики, которые поклялись на оружии и Коране пролить кровь христианских младенцев, очень резко критикуют их руководство. Я просто дам знать в Нью-Нью-Нова-Вашингтон.

Архиепископ Бисли слегка крякнул, выразив одобрение. И тут же нахмурился с некоторой тревогой.

— По-моему, я опалил бороду. Все эта иностранная пища, которую мне приходится есть. Халва и тому подобное. — Он с мрачным видом достал из-под облачения банку засахаренных фиг. — И все-таки это жертва во имя Матери Церкви.

— Когда-то я любил ее цыпленка. — Дрожащий Mo Кольер, почти невидимый под арсеналом штурмового и противотанкового оружия, подвел своего коня поближе, чтобы присоединиться к группе. Он говорил через силу. — Может кто-нибудь дать мне руку? Мне, пожалуй, не забраться в стремя.

Джерри окинул взглядом болото. У него было чувство, что эта часть операции окажется наименее тяжелой.

Насколько хватало глаз, на каждом маленьком бугре, на каждом поросшем травой холмике орды соединившихся казаков жгли костры и ставили палатки. Они жили вне пределов этой земли. Сами себя они прозвали «перелетной саранчой». Разумеется, немногое сохранилось после их прохода через Уэнди и Уоттабургер, но, вообще говоря, они склонялись к тому, чтобы оставить Тако Белл и Попрыгунчиков в покое. Джерри Корнелиус ломал голову над тем, как долго продлится их триумф. Ему не о чем было спорить с майором Наем. Летучая кавалерия — ответ на применение бомбардировщиков высокого полета, у которых — почти у всех — все равно не осталось бомб, и вертолетов, которые легко можно было вытеснить на второстепенные роли. Но что произойдет, когда они достигнут по-настоящему заболоченных территорий? А ведь уже недолго ждать полного затопления Новой Англии. Им не придется пробираться к морю. Море само подбирается к ним.

Джерри отнюдь не был рад складывающейся ситуации. При таких условиях уйдут столетия на создание инфраструктуры, достаточно эффективной для того, чтобы обеспечить его особые потребности. Киноиндустрия уже съежилась, ей осталась только защита анклава, территория которого быстро сужалась в сторону Шерманских холмов и Форт-Дейви-Крокетта. Учитывая историю Крокета [86], Джерри не стал бы с полной уверенностью ручаться за свою безопасность в любом форте, носящем имя героя Аламо [87]. Ну почему, думал он, американцы позволяют себе приходить в такое уныние из-за «антиамериканизма» и при этом, по всей видимости, не испытывают ни малейших комплексов, проявляя недружелюбие к Франции или даже к Великобритании? Именно этот грех он никогда не мог понять. Но этому-то и была посвящена его жизнь.

Он тряхнул головой и пришпорил коня, чтобы переброситься словом с майором Наем. Все признаки указывали в сторону юга, и у него возникло ощущение, что им пора дать казакам двигаться к побережью, в то время как они сами тронутся с места в поисках более устойчивого политического климата. Ему не было дела до мнения других. Сам он направится в Техас и не остановится, пока не пересечет Рио-Гранде [88].

— Когда окажешься в Техасе, ты об этом узнаешь, — произнес он.

Миссис Перссон натянула поводья, когда он поравнялся с ней.

— Они там все еще называют тебя Вороном?

Ей свойственна терпимость, но эти его обращения к былому, слишком уж, на ее вкус, исполнены жалости к себе.

Вот-вот он залезет в переметную суму и достанет оттуда ковбойскую шляпу.

— Я останусь с тобой до Ларедо [89], — сказала Уна. — А дальше хочу двинуться к Гвадалахаре [90]. Мне хотелось бы повидать там кое-кого. А потом направлюсь в Мехико-Сити и оттуда полечу в Рио. После этих перипетий мне требуется немного подучить португальский.

Майор Най дернул себя за ус. Увидев в первый раз бороду архиепископа Бисли, он стал стесняться своих собственных искусственных волос и опасался, что в его усах застрянут кусочки пищи.

— Мне лишь бы попасть в Белиз, так что я сверну, как только мне будет нужно. Мне там будет уютно. Это, как-никак, все еще более или менее британская территория [91].

Джерри придержал своего беспокойного пони.

— Нам всегда казалось, что Юг должен снова восстать.

— Необычная тут стоит погода. — Майор Най тосковал по своим родным муссонам. — Вас комары не терзают?

Джерри печально повернул голову, чтобы увидеть, откуда доносится знакомый голос. Но услышал он только голос своей матери. Подавляемая злость быстро выделялась из его чувства жалости к себе.

— Необычная тут погода, — повторил он за Наем. — То же самое было и во времена испанской Армады, и тогда, когда силы «Люфтваффе» вторглись в Британию. Сначала тебе кажется, что тебя грубо опустили, а потом на сцену является ветер или дождь. Порой приходится признавать, что есть какая-то справедливость во Вселенной. Или что Бог на самом деле англичанин. Если вы живете за счет Большого Колеса, то Большое Колесо перемалывает вас.

Все смотрели на него со смешанным чувством неприязни и изумления.

— Уж не обращать ли нас вы затеяли, старина? — спросил майор Най.

В лучшие дни его родителей жители его деревни распрощались с четырьмя викариями, которые пытались вносить неприятные отягчающие нотки в свои проповеди. Двое из них отождествляли Бога с погодой.

— Я просто пересказываю то, что прочитал в «Телеграф».

Джерри уже научился быстро выбираться из английских лисьих нор [92]. Но он все-таки осознавал свою неловкость, иначе он вообще не оказался бы в этом строю.

Он был уверен: ничего подобного не могло бы случиться, если бы в детстве он читал больше модернистской литературы.

— Не обращайте на него внимания. — Миссис Перссон сама удивилась тому, что встала на защиту Джерри. Она положила ладонь на его рукав, он приподнял ногу, сбрасывая со штанины репейник. — У него контузия. По крайней мере была. У него глаза его матери. Я его удержу. Он — слово из пяти букв и не «чудак».

Пока остальные размышляли над услышанным, она взяла коня за уздечку и отошла в сторону.

— Иди сюда, — сказала она. — Ведь больше некуда.

Джерри ощутил облегчение. Он вынул из переметной сумы свою маленькую гавайскую гитару. Потребуется еще какое-то время, чтобы ее настроить.

Наконец им стали попадаться кактусы. Это несколько взбодрило Трясуна Mo. Он выстрелил в парочку кактусов, чтобы убедиться в их реальности. Архиепископ Бисли лишился шляпы, но продолжат уделять деятельное внимание своей накладной бороде; он зажал уши пухлыми ладонями.

— О мой Бог!

Майор Най оказался рядом с ним.

— Что, чересчур шумно, викарий? — Он повернул голову к Джерри. — Идемте, старина. Помогите-ка нам запеть песню!

Чтобы подбодрить товарищей, он затянул приятным, довольно высоким голосом «Четвероногого друга».

Наверное, прошла неделя, прежде чем они обнаружили Тропу Чишолма.

К тому моменту, когда путники покинули пределы Оклахомы, миссис Перссон уже несколько устала от «Юга границы» и «Счастливых троп», в особенности после того, как Джерри потерял свою юкалеле [93]. Но даже это было легче переносить, чем те минуты, когда майор Най ностальгически затягивал любимую песню «Менестрелей Мура и Берджесс» — «Я сам себе дедушка»:

Нет у меня сомнения, раз я делаю заявление,

Что нация в дни творения может родить человека,

И на этом пути к озарению, к осложнению в отношениях,

Я взываю к учению, чтобы представить его,

если вы не отстали от века…

Над головами путников потемнело. Миссис Перссон взглянула вверх — и увидела тень чего-то, что уже поднималось над грядой холмов у горизонта.

— Азриэль, — сказала она.

19

Путешествие вокруг луны Техаса

ДЛЯ ТРАНСОКЕАНСКИХ ПЕРЕЛЕТОВ…

SR/45, воздушный корабль дальнего радиуса действия

ДЛЯ ЗАЩИТЫ НА МОРЕ…

SR/А1, воздушный истребитель

Воздушные корабли SR/45, рассчитанные на 80–120 пассажиров и ныне находящиеся в стадии разработки, предназначены для того, чтобы увести мир в безопасное, комфортабельное и экономичное дальнее путешествие.

SR/A1, первое в мире реактивное воздушное судно, обладает всеми функциями истребителя наземного базирования и к тому же имеет такие преимущества, как возможность действия с легко маскируемых баз и взлетных полос, которые не могут быть выведены из строя вследствие акций противника.

Во всех областях мира сама Природа обеспечивает оба эти типа воздушных судов подходящими для них оперативными базами.

САНДЕРС-РОУ

Объявление, «Лондонский журнал тайн», № 1, январь 1950 г.

Название «Прайс вестерн лезер», возможно, не так уж известно в американских семьях, но во многих горячих точках мира кобуры ПВЛ высоко ценятся как амуниция, на которую можно положиться. Сегодня американцы могут приобрести эти высококачественные принадлежности, поскольку представительство ПВЛ-США открылось в Джорджии. Торговый представитель компании в США Рон Банч недавно прислал мне образцы предоставляемой ПВЛ экипировки, и я нашел их превосходными.

МОДЕЛЬ 20TS

Перед вами оригинальная модель скрытой кобуры ПВЛ; она находится в постоянном производстве с 1976 года.

Дейв Сполдинг, «Пистолеты и оружие для стражей правопорядка», апрель 2002 г.

Конец чистого империализма

Момент истины в Абадане настал. Правительство Великобритании, вместо того чтобы высылать войска для силовой поддержки наших коммерческих интересов, обратилось к Совету Безопасности, приняв во внимание заявление доктора Мосаддыка [94] о необходимости уйти из страны. На сегодняшний день последние британские нефтяники покинули Персию. Никакое правительство не может рассчитывать на отсутствие критики в подобной ситуации, когда оно принимает взвешенное решение подчиниться закону, а не прибегать к скоропалительным действиям, продиктованным жаждой протеста или мщения… недостойными и, возможно, быстропреходящими эмоциями.

«Нью стейтсмен энд нейшн», 6 октября 1951 г.

Блюз Свиной Аллеи

Посреди песни двое юных хамов встали, скрипя стульями, и вышли. Я не мог сдержать гнева. Большой Билл отвел меня в сторону.

— За что обвинять этих пацанов? Что они знают о мулах? Они не знают, что значит, если мул умирает, лежа на тебе… Когда я приехал в Европу после Второй мировой войны, я увидел, куда падали бомбы и где они уничтожали людей. А что я знаю о бомбах? На меня никогда не падала бомба. Бомбу я видел только в кино. Вот так и с этими пацанами в отношении мула.

— Билл, ты хочешь сказать, что мы должны испытать ужасы войны, чтобы понять их?

Билл кивнул:

— Боюсь, это будет так, пока мы не научимся чему-то из опыта прошлого.

Штудс Теркель, внештатная корреспонденция для издания «Большой Билл Брунзи, или Волнения ума», ноябрь 1999 г.

— Я и забыла, что такое множественные оргазмы.

Миссис Перссон перекатилась на кровати и открыла щелку под жалюзи. Джерри зажег две сигареты «Шерман». Их специфический запах снова опьянил его, все его тело целиком. Он провел ладонью по мягкой внутренней стороне ее бедра. Как же хорошо выбраться из этих удушливых болот Нью-Мексико! И еще лучше — оказаться вдали от того, во что превратился теперь Техас. Ливневые дожди и приливы стали катализаторами для обширных территорий, заполненных химическими, ядерными и людскими отходами, то есть одним из главных денежных источников Техаса в добрые старые времена. Не похоже, чтобы что-нибудь рождалось там теперь. Он просвистел несколько тактов из песенки «Может, потому что я из Лондона», думая о том, каким же он был дураком, прежде всего потому, что вообще поехал. Он протянул миссис Перссон сигарету. Та глубоко вдохнула богатый, ничем не испорченный дым.

Где-то вдалеке, в северной части Лэдброук-гроув, заухала пушка Анафемы. Джерри как-то задумался над тем, когда же Новый Альянс возродит Анафему, запрещенную согласно Женевской конвенции. Знаменательная ирония: первым большим городом, который потрясла Анафема, стала Женева.

Непрекращающаяся вибрация, вызванная звуками Анафемы, была столь знакома, что расслабляла обоих, словно шум морского прибоя. Басы и барабаны. Было слышно, как через регулярные промежутки времени рушатся дома. Времени достаточно. Скоро Анафема прекратится, и те, кому положено, приберутся, пока оружие будет перезаряжаться. Не очень-то экономичное оружие.

Джерри сверил часы.

— И куда теперь?

На испачканных пятнами, отслаивающихся обоях он видел знакомые лица. Сейчас они лежат на кровати, на которой умерла его мать. И от этого ему уютно.

Уна прошла в ванную и попробовала включить душ. Душ еще функционировал. Она проверила воду на наличие опасных загрязнений.

— Я думаю, — сказала она, вставая под душ.

Джерри натянул на себя рабочую одежду. Он тосковал по передышке, по какому-то мирному отрезку времени; тогда он смог бы снова одеться во что-нибудь элегантное. И тут ему пришло в голову, что он забыл ознакомиться с содержанием автоответчика.

Первое сообщение. Война бесконечна. Самое большее, на что мы можем надеяться, — это случайная пауза в ходе конфликта. Вы понимаете, что можете остаться серьезно недовооруженными?

Это было записанное заранее требование, и оно показалось знакомым. Но Джерри не мог сообразить, что именно предлагалось на продажу. Кроме того, было еще только одно сообщение, и в нем тоже послышалось что-то знакомое. И оно тоже могло быть намеком на торговую сделку. Еще один неясный намек, сделанный таким похоронным голосом, что Джерри подумалось: уж не комплекты ли для самоубийц ему предлагается купить?

Молюсь сегодня часто,

В особенности — днем,

И если вижу тень,

Взываю: «Азриэль!»

Ты говоришь о смерти, — слышу,

И тьма твоя дает мне

Решимости подобье.

Так будь ты — Азриэль.

А если Азриэль ты,

То ужас мой исходит

Отнюдь не от тебя.

Ну, Азриэль, смогу смотреть я

В твои глаза, а после

Прочесть в грядущем завтра

И послезавтра — Азриэль?

Доколе не умру?

— Кто-то из твоих друзей? — Уна хорошо понимала, что в душе не следует проводить много времени. Сейчас она с шумом вытиралась. — А может, какой-нибудь чокнутый проситель?

Джерри подумал, что вспомнил этот голос. Но это же не Таффи Синклер? Нет, кто-то постарше.

— Меня не называли Ангелом Смерти по меньшей мере четверть века. Лестно немного. Тебе не кажется, что тут какое-то разоблачение? Или просто ошиблись номером?

— Это циркуляр. — Она потянулась было к кнопке перемотки, но передумала. — Возможно, это угроза. — Джерри показалось, что в ее голосе прозвучали нотки ревности. — Я не имею в виду что-то личное. Коммерция, и все тут.

Джерри не знал. Тем временем Анафема закончилась.

— Будет лучше, если мы останемся вместе, — сказал он. — Ты еще не забыла, какую боль вызывают подобные штуки? Они выворачивают тебя наизнанку. Некоторое время с этим даже можно жить, но твое лицо занимает место разума, а внутренности вываливаются на ковер. Так ты ли это?

Морщась, как обычно, от его грубости, Уна застегнула свои походные ботинки.

— Я была в Мекке и в Сиэтле.

Она надела защитный шлем и закрепила его под подбородком. Теперь она ничего не услышит, пока не включит наушники. Затем она опустила респиратор на грудь и встала на пустую картонную коробку, чтобы ласково поцеловать Джерри.

— Никогда не думала, что все закончится так хорошо, — сказала она.

Он уже начинал испытывать возбуждение.

— Что там? — Он тряхнул головой.

Она фыркнула и прошла к стеклянной двери, находившейся в дальней от входа части оставленной квартиры.

— В последний раз это было здесь? — Оба выглянули во двор, чтобы увидеть знакомые деревья и игровые площадки. — Они там веселятся. Сжигают чучело. Слышно, как трещит огонь, только и всего. Похоже на человеческий крик, согласись?

Она вглядывалась сквозь утреннюю дымку, наблюдая за толпой местных дикарей. Они окружили манекен, который подпрыгивал, содрогался и корчился в пламени. По мере крушения их убеждений все более примитивными и отчаянными становились их ритуалы и лексикон.

Уна подключила обеспечивающую сообщение аппаратуру. Джерри с наглым видом опустил на нос темные очки.

Они спустились в цокольный этаж, поднялись по наружной лестнице, прислушались, не доносится ли какого-либо шума с Элгинширской дуги, а затем побежали к автобусной остановке, от которой как раз отходил пятнадцатый номер. Они спешили навстречу стрельбе.

Никогда еще жизнь не была слаще. Джерри вновь обрел свое прежнее «я».

20

Я пристрелил шерифа

План для пожизненных пэров:

1000 фунтов ежегодно

Мы можем обрести сотню новых баронов

Нельзя с полной уверенностью утверждать, что результатом опубликования официальной информации о ходе переговоров по реформированию Палаты Лордов будет возникновения нового класса пэров [95]. Они будут избираться в качестве пожизненных пэров; их число достигнет от 100 до 150 человек. Создание данной группировки объясняется насущной необходимостью ввести в состав нижней палаты представителей прослойки общества, которые в ином случае не имели бы ни возможностей, ни родословной для подтверждения своих прав на пэрство. Переговоры проходили на самом высоком уровне, и нет никаких сомнений в том, что король находился в курсе хода переговорного процесса.

Был поднят вопрос о денежном содержании пожизненных пэров. Я слышал, что поддержку получила цифра в 1000 фунтов стерлингов в год — сумма, которую получает член Палаты Общин.

«Мировые новости», 14 марта 1948 г.

Что нас ждет в Корее?

Массовая демонстрация американцев, уставших от войны в Корее, стала значительным фактором в президентской гонке. Это ясно как из сплочения народа вокруг самого Эйзенхауэра, так и из относительной неудачи представляемой им Республиканской партии.

«Дейли миррор», 7 ноября 1952 г.

Слабый аргумент

Премьер-министр с каждой неделей набирает политический вес. Отчего? Оттого что он честен, умен и начисто лишен корыстных амбиций личного характера. Эти качества высоко ценятся британцами. Тем более грустно было бы отметить, что мистер Эттли скрывался за дымовой завесой, за принимаемым им мрачноватым обликом, когда отвечал на вопрос мистера Кроссмена о том, остается ли в силе наше сотрудничество с США в военной области.

«Лидер мэгэзин», 7 декабря 1946 г.

Mo Кольер пребывал в подавленном состоянии духа. Ему потребовалось несколько дней на то, чтобы добраться до Лондона, а когда он оказался там, большая часть южного берега Темзы уже находилась под водой. Ему было обещано участие в разрушении, и он разработал план уничтожения Зала Королевы Елизаветы при помощи четырех грамотно расположенных зарядов. В его представлении это место не было правильным игровым полем.

— Анафемы — это же не кровавый спорт, — жаловался он. — Иначе не было бы причин предавать их анафеме.

При Анафеме, первоначально получившей свое название по имени калифорнийского городка, где она была изобретена, здания рассыпались в пыль. Не осталось даже миниатюрного Лондонского Колеса.

— Мне говорили, что в этом секторе действует семидесятипятилетний цикл. Я был уверен, что у меня еще есть пять лет. Буду с вами откровенным, мистер К., это было трудно принять. А раз так, вам придется искать расширенную помощь для поддержания линейного времени, и все ваши планы полетят коту под хвост, так?

— У меня нет планов, — возразил Джерри. — Пока.

Mo взмахнул винтовкой с пустым магазином.

— Ак-ак-ак-фрам-фрам-фрам…

— Господи, не могли бы вы проявить капельку уважения?

Джиллиан Бернс, романистка и транссексуал, со строгим достоинством поправила свой парик «Дасти Спрингфилд». Она жалела, что приняла приглашение Mo. Это — уже не трущобы. Невидящим взглядом она обводила немногие сохранившиеся развалины.

— Конечно, с этим невозможно иметь дело. Вообще. Даже в сфере вымысла. Я не впитала в себя все, что это для меня означает. Понимаете, я не смогла пропустить это через себя. Может быть, я могла бы отправить одного из моих персонажей на эти улицы, он бы бродил и смотрел… Трудное искусство, вы согласны?

— Да нет, Джилл, дружище, если у тебя подходящая экипировка. — Mo подмигнул и тут же обратил внимание на ее жемчуг. — Настоящее?

— Разумеется, — ответила она. — Это от костюма настоящей Саламбо [96], мистер Кольер, а не какие-то там южноафриканские поделки. Меня бесят ваши подковырки.

Джерри не мог не признать, что в своем наряде из шелка и перьев Джилл выглядит великолепно. Она могла бы сойти с экрана из фильма, снятого по какой-нибудь ранней повести Мелвина Брэгга [97].

— У тебя на груди завелся попугай, или тебе просто приятно меня видеть?

Джиллиан машинально оглядела себя; у нее сохранилась щепетильность в подобных вещах.

— Я попросту не думаю, что они были вправе совершать такое. — Казалось, что Мици Бисли вот-вот расплачется. — Я люблю эти места. Я здесь выросла. Когда я была студенткой, у меня был абонемент в Национальном кинотеатре.

— Ты же согласишься, это было не более чем трепом, — сказала Джиллиан. — Пустой треп, ведь так? Эта архитектура гроша ломаного не стоила. Все идеи заимствованы у Баухауза [98]. Или я ошибаюсь? — Она как-то видела другой его клип и всеми силами старалась соответствовать образу. — У нас прямой эфир?

— Вырезать я ничего не намерен, если ты это имеешь в виду. — Mo пнул носком кучу пыли. — Весь бетон импортировался. В ином случае я бы переживал больше. Ты хочешь проявления уважения к предкам, верно? Или я ошибаюсь?

— Я так не думаю, — сказала Джиллиан. Она сердилась на себя за слабость к низкорослым мужчинам. — Что за песню вы напевали?

— Это очень старая песня. — Он понимал, что происходит, и уже начал красоваться перед ней. — Ей не одна сотня лет. «У меня гангрена, веселая и милая гангрена. И жизнь мою съест гангрена. У меня гангрена черная, гангрена зеленая, а еще белесая, смешная». Моего папу ей научил его дед, который услышал ее в Крыму от какого-то человека, а тот ее услышал от какого-то русского чудака, чей дед якобы был французом. Так что теперь дарю ее вам.

Mo говорил осторожно, тщательно произнося все гласные и согласные на манер, который представлялся ему шикарным. Джиллиан отвечала ему с выговором, отчасти напоминавший акцент кокни [99]. Когда он отвернулся к реке, она принялась оправлять манишку на груди.

— Чтоб мне сдохнуть! Малость устарело, пожалуй.

Mo медленно кивнул.

— Ну да. Это настоящая старина. Лично я предпочитаю старину современности, всегда и во всем. А вы?

Таким способом Mo поддерживал легкую светскую беседу.

Он смотрел на все еще стоявшую часовую башню здания Палаты Общин; ее в последний момент спасла группа борцов за сохранение культурного наследия. Они подлетели к башне на массивных военных дирижаблях, чтобы создать электронную сеть, что сделало Анафему еще более опасной для тех, кто ее применяет.

Выйдя из задумчивости, Mo протянул руку Джиллиан Бернс.

— Если вы достаточно насмотрелись, позвольте проводить вас к машине.

21

Микропроповедь

ХАЙФА

«Женщины Хайфы в черном» в:

«Шедерот Бен-Гурион» и «Хагефен»

Пятница, с 13.00 до 14.00

Агент: Далия Сакс

Приглашаем мужчин

ИЕРУСАЛИМ

«Женщины в черном»

Площадь Хагар (Парижская) и на станции «Кинг-Джордж»,

Газа, Рамбан, Керен Хейесод и Агрон

Пятница, с 13.00 до 14.00

Агент: Джуди Блан

Воззрения Никсона на мир

В самое неподходящее время особенно ярко проявились надежды Ричарда Никсона на мир. Продолжаются беспорядки на Ближнем Востоке, Вьетнам остается кровоточащей раной, а в кулуарах Белого Дома и Государственного департамента все больше говорят о близящейся эпохе переговоров. Упорное представление Никсона о том, что ему суждено возвестить о наступлении века мира во всем мире, скрашивает его нередко черные дни в Вашингтоне и позволяет ему призывать членов своей администрации избегать малозначительных политических и бюрократических склок. Однажды, обращаясь к аудитории, он заявил: «Вам нужно смотреть поверх мелочей. Существует более широкая картина».

«Лайф мэгэзин», 26 сентября 1970 г.

Дух Америки

11 сентября наша жизнь и вся наша нация изменились бесповоротно. Ныне мы оказались вовлечены в борьбу за цивилизацию как таковую. Мы не искали этого противостояния. Но мы выйдем из него победителями. И выйдем победителями путем, согласующимся с нашими ценностями. Более всего прочего Америка ценит свою свободу — свободу вероисповедания, свободу собраний и свободу осуществлять наши мечты. Эти свободы сделали Америку великой державой, несущей добро.

Джордж У. Буш, «100 лет „Попьюлар микэникс“», март 2002 г.

— На хрен маленького попа! — Президент Эвелл проверил свое местонахождение. — Мы выиграли почти милю. Недурно, правда?

Джерри оглядел поврежденные экраны.

— Если тут все правильно, то вы отодвинули границы США в глубь территории почти до Род-Айленда.

— Это только начало. — Президент Эвелл не выглядел молодо. Его лицо покрылось пятнами и приобрело особый сероватый оттенок, как будто покрылось тонким слоем кофе. Джерри подумал, что это, возможно, какая-то форма проказы. Число больных в Южном Нью-Йорке неимоверно возросло. В короткий период, когда у власти стоял один из полководцев, были предприняты попытки мобилизовать врачей, но лекарства оказались поддельными. — Вашингтон сделал такое не в один день.

Джерри вдруг пришло в голову, что Старик покрывает свою кожу известью. Лично он в данный момент не видел в этом смысла. В конце концов сейчас существуют семнадцать черных самопровозглашенных президентов Соединенных Штатов, не считая приблизительно сорока латинов, европейцев и азиатов, большинство из которых контролируют маленькие островные территории размером примерно с остров Уайт [100]. Он поднял голову, когда князь Лобковитц откинул край палатки и вошел в Портапент.

— Мы почти готовы снова захватить Нью-Джерси. — На глазах у Джерри кожа президента Эвелла медленно меняла цвет. С таким явлением Джерри не сталкивался с начала семидесятых. — Если двигаться такими темпами, то к Пасхе будем в Питсбурге. А в День Благодарения мы сядем за столы с индейкой в Балтиморе.

— Может быть, ваш оптимизм немного преувеличен?

— Отнюдь нет, если у вас есть Анафема. — Эвелл осветил чистый бланк.

— А у вас есть Анафема?

— Она в пути. — Эвелл взглянул на Джерри и подмигнул. — Если ваш разумный брат прибудет благополучно, а, монсиньор Джерри?

Князь Лобковитц поджал губы. Джерри видел, что его старинный друг теряет самообладание.

— Президент рассказывал мне, как Альфред Великий начинал с таких же неудач, когда у него подгорали лепешки и все такое [101], а закончил он созданием Британской империи.

— Можно вспомнить много историй о том, как люди поднимаются с самого дна, — согласился Лобковитц.

Джерри ухмыльнулся.

Негромкий взрыв, сравнительно недалеко.

Когда президент отыскал свою трость, все вышли наружу. В лагуну попал артиллерийский снаряд, взрыв покрыл новым слоем грязи сборные дома и прикрытые холстом развалины президентских укреплений.

— Черт! — Эвелл осторожно достал сигару. — Кто бы это мог быть, дьявол его раздери?

Джерри указал на пенящееся водное пространство. Вначале он подумал, что над поверхностью торчит шпиль храма, но эта штука приближалась к ним и делалась все выше. А потом, с шумом и ревом атомных аварийных устройств, субмарина начала подниматься, расшвыривая пластиковые бутылки, картонные пакеты из-под молока, обломки компьютеров и прочие отбросы, обычно беспечно покачивающиеся на поверхностях водоемов Америки.

Президент Эвелл заулыбался. Он увидел две Анафемы, установленные на крыше боевой рубки. Их не нужно было прятать. Они действуют не так.

— Вижу, Джерри, ваш брат справился!

Джерри не ответил. Он дожидался остановки субмарины. Когда крышка люка стала с шипением открываться, он вздохнул. Запах лаванды он узнал сразу.

Майор Най с трудом выбрался из люка и встал на палубе. Он крепко держался за поручень и махал белым платком.

— Прошу прощения за взрыв. Старушка весьма прихотлива. Мы считали, что мы просто останавливаем двигатели. Руководство упало за борт, когда я захотел посмотреть, как выдвигать перископ. Надеюсь, никто не пострадал?

Князь Лобковитц пересек пляж и остановился у кромки воды.

— Хотелось бы верить, что ее величество пребывает в добром здравии.

— Между нами говоря, старичок, она всегда была никудышным моряком. — За спиной Ная начал рывками подниматься электронный флагшток. Послышался глуховатый щелчок, и появился защищенный от ржавчины «Юнион Джек» [102], подобный сувенирному чайному подносу.

— Надо полагать, вы здесь в качестве дипломатических представителей? Добрый день, монсиньор Корнелиус. Добрый день, президент-генерал. Без сомнения, вы понимаете, что я требую возвращения этой территории от имени ее полноправной правительницы, нашей доброй королевы Глорианы Второй. Я обязан просить вас воздержаться от оскорбительных выражений, использования оружия и не чинить препятствий. — Он поморщился, заставляя себя остановиться. — Полагаю, это все. Вас здесь только трое?

— Трое здесь — и еще десять тысяч идут на нагруженных Анафемами до планширов [103] судах из Джорджии. Семнадцати макинтошей будет достаточно, чтобы сдуть вас с нашей воды, Джонни Красный Мундир [104]. — Эвелл принялся сверяться со своими записями. — Полагаю, так они и поступят, сэр.

Джерри никогда не переставал восхищаться трезвомыслием американцев. Они в самом деле верят, что, если будут говорить достаточно жестко и проявят достаточную силу воли, произойдет то, чего они желают. Даже и сейчас он почувствовал, что готов поддаться самоуверенности Эвелла.

— А пока я хотел бы поинтересоваться, — произнес майор Най почти извиняющимся тоном, — не соблаговолите ли вы подняться на борт. Нам нужно, чтобы Анафема немного поработала над этими руинами. Нет смысла что-либо строить, если ты не заложил добрый фундамент.

— Давно я не слышал речи, в которой было бы так много здравого смысла. — Президент Эвелл отвесил изысканный поклон. Он также осознал смертоносную реальность того, что было ему предложено. — Мой народ всегда помнил о том, что Великобритания объявила рабство вне закона на пятьдесят лет раньше, чем Соединенные Штаты.

Стараясь уберечь руки от влаги, президент-генерал вошел в воду и направился к лодке. Джерри был заинтригован. Корпус лодки был выкрашен в защитный цвет, но бесформенные пятна на нем имели тот же оттенок, что и пятна на коже бывшего президента.

Эвелл не прекращал ораторствовать:

— Мне думается, я пребывал бы в куда большем согласии с самим собой, если бы был, скажем, просто правителем небольшой колонии. Территории, с которой можно было бы справиться. Как вам известно, у меня имеются некоторые британские награды. Осмелюсь предположить, что они чего-то стоят.

— О, не сомневайтесь, старичок. — Майор Най любезно подбадривал его. — Вы же не мятежник.

Джерри, довольный, что фарс разрешился так счастливо, не мог отвести взгляда от горизонта.

Еще остается шанс, что Фрэнк перехитрит их всех и сдержит слово.

Теперь президент Эвелл, энергично работая руками, приближался к лодке вплавь. Майор Най бросил ему канат и посмотрел на остальных.

— Не желаете подняться на борт, джентльмены? Здесь может стать шумновато.

Джерри покачал головой.

— На мне последняя добротная пара сапог. А за нитками в наши дни приходится следить, вы согласны?

Князь Лобковитц пожал плечами и побрел обратно, к противоположному берегу небольшого острова.

— Возможно, мы сумеем засечь макинтоши на достаточном расстоянии.

Когда Джерри присоединился к нему, на крыше боевой рубки появилась Трикси Браннер.

— Ты не идешь к нам, Джерри?

Старый террорист покачал головой. Власть как таковая никогда не привлекала его. А в эти дни нет ничего интересного — такого, чем можно было бы заняться.

Князь Лобковитц уже запустил мотор, когда Джерри добрался до пляжа.

— Если повезет, мы можем пересечь Атлантику за пару дней. Боюсь, нам понадобятся сандвичи. Микроволновка на последнем издыхании. — Когда они уселись, Лобковитц закрыл серебряно-платиновый кожух. — Эти штучки дороговаты, но сделаны на совесть. Французская работа?

— Изначально да, — ответил Джерри, включая ротор. — Но наша машина китайская. К делу, князь! Чем скорее она разогревается, тем быстрее остывает. — Он потянулся и зевнул. — Хорошо опять оказаться в старой гондоле. Дом там, где наше сердце.

Князь Лобковитц нажал на кнопку «Хайдеггера».

— Вы всегда оставались романтиком, монсиньор.

22

Снова в пути

Пора дать отпор!

Эпидемия преступлений захлестнула город, и мы даем нам шанс для отпора…

Сегодня мы начинаем кампанию «Не нужно!». Она даст вам, читатели, возможность нанести ответный удар угонщикам автомобилей, которые ежегодно причиняют тысячам из нас заметный ущерб. Каждую неделю мы наблюдаем на экранах многочисленные истории и советы относительно того, как убедиться, что вы не стали жертвами. Эти меры также позволяют вам оказать помощь в том, чтобы отдать преступников в руки правосудия.

Обозрение «Гастингс и Сент-Леонард», 25 января 2002 г.

Где мулл поблизости нет, там

Можно обнаружить рай. А где муллы,

Безумный гнев и исступленный фанатизм

Присутствуют, там земля, что принадлежит небесам.

Ярость муллы и рвение муллы могут

Освободить весь мир, чтобы уже никто

Не взирал на фетвы [105] и безумные повеления мулл!

Дара Шикух из Хасрата, «Дара Шикух», 139

Дху аль-Нуна спросили: «Что делает праведного достойным войти в рай?»

Он ответил: «Пять вещей позволяют человеку заслужить доступ в рай: непоколебимое постоянство, неослабевающие усилия, медитативное общение с Богом в уединении и среди людей, предвидение смерти и подготовка к потустороннему, готовность к отчету в преддверии призыва на суд».

Аттар, «Тадхкират», 156

— Вопреки мирским превратностям, мы не должны более страшиться соскользнуть в омут разрушений. — Епископ Бисли опустил усеянные тяжелыми перстнями пальцы в сумочку. — Чтобы поддерживать нашу экономику на плаву, нам необходимо быть богатыми. Почти все, кто выжил, богаты. Нас очень мало. И потому наши потребности невелики. Но у нас пока имеются страны-сателлиты, которым нам есть что предложить. Свободные средства. Наш образ жизни — нас, тех, кому удалось выжить — опасен лишь непредсказуемостью. Обеды, миссис Перссон, возможно, не будут полностью бесплатными. Но нам по крайней мере не придется платить по счетам.

— Пока что, — согласилась Уна Перссон. — Пока я не охладею к моему другу.

Бисли захихикал. Когда его лицо вновь стало серьезным, он сказал:

— Значит, никогда, будем надеяться.

Британский ледниковый период еще не завершился; щеки Катрин Корнелиус оставались синеватыми. То и дело ее зубы выстукивали мелодию, которая напомнила Уне «Мать тысячи мертвых», но она никогда не была безоговорочной поклонницей Крэсса. Жестким движением Кэти убрала назад тусклые волосы.

— Можно включить обогреватель? Или нельзя? Это место чем-то похоже на Озерный край [106]. А что это за стеклянные купола? — Она сжала в ладонях кружку с чаем, предложенную Уной. — Джерри еще здесь? Хотя это, в сущности, не так важно.

— Напротив, очень важно. Ты здесь благодаря ему.

Вдохновленная возможностью снова оказаться рядом со своей растерянной подругой, Уна сняла шинель и набросила ее на плечи Катрин. На ней было то, что оставалось от старого военного мундира. Она извинилась за свой внешний вид.

— По-моему, это выглядит романтично. Особенно следы огня.

Мици с профессиональной улыбкой выскользнула из небольшой круглой комнаты, чем-то напоминающей грот Санта Клауса, с надписью «Канцелярия» на двери. Она работала на лодочной станции Бисли в Грэсмире с той поры, как вернулась в Вестморленд. Купол Уильяма Вордсворта [107] с его искусственным микроклиматом все еще привлекал многочисленных посетителей, особенно во время туристического сезона. Она носила костюм в стиле Клауса Пепельника [108]. Девочка-эльф в обдуманно разорванной юбке, которая подошла бы лидеру клуба спортивных болельщиков.

Катрин почувствовала тепло в еще одной артерии. Правая нога. Ток крови усиливался. Катрин перевела дыхание. Она испытала некоторое облегчение, когда услышала тонкий мелодичный свист. В ее левой ноге запульсировала жилка. Она знала, кто стал насвистывать «Верните Ирландию ирландцам» Пола Маккартни. Какой-то отдых от «Армии Оливера», которую ей приходилось слушать снова и снова с той минуты, как они покинули зону ледникового периода. Даже собаки — и те начинали жаловаться.

Уна с надеждой взглянула на подошедшего. Это был, как Кэти уже догадалась, Джерри. Он проник сюда, воспользовавшись картой универсального доступа, которую выиграл в телевикторине, и теперь с изяществом приближался к женщинам по небольшому деревянному мостику. Стены купола были тонированы таким образом, что их отражение создавало в широкой водной полосе ослепительный блеск. Сейчас епископ Бисли пытался внести коррективы при помощи пульта дистанционного управления. Он был уверен, что установил фильтр у входа.

— Как вы нас нашли?

Джерри подмигнул Кэти. Атмосфера уже улучшалась.

— Надеюсь, вы не возражаете. Собак я оставил снаружи. У вас предусмотрена какая-нибудь электронная ограда? — Он расстегнул свою тяжелую парку. — Вам тут достаточно тепло? — Большим пальцем он указал на кучку людей в респираторах и защитных очках, собравшуюся на противоположном конце мостика. Они нерешительно стали всходить на мост. — Надеюсь, вы не возражаете.

Мици бросилась навстречу гостям, чтобы раздать брошюры.

Епископ Бисли был обеспокоен таким поворотом событий, но он должен был исполнять свои обязанности.

— Я не возражал, когда вы спросили, может ли ваша сестра познакомиться с нашей системой обогрева, — сказал он, разворачивая шоколадку «Майти Марс», — но доступ для обычных посетителей закрывается в три.

Мици распространяла вокруг себя запах одеколона и бальзама для волос.

— Поздравляю, — щебетала она. — Смельчаки в поисках свободы. Позвольте мне прежде всего выразить восхищение вашим мужеством, которое дало вам силы отдаться во власть несомненных ужасов нашей непостоянной погоды. Но раз уж вы оказались здесь, вы об этом не пожалеете, я вам обещаю. Выбор климата — одна из грандиозных свобод. — Мици расплылась в невероятной улыбке. — Любой купол к вашим услугам. Частный отдых. Безопасность. Морской берег. Поле для гольфа. Мы работаем напрямую с производителями и можем дать личную гарантию качества всех видов работ, от водопровода до тонирования стен. Потому у нас такие конкурентоспособные цепы. Кстати, здесь абсолютно безопасно, вы можете снять защитные приспособления для дыхательных путей и глаз. В наших первоклассных павильонах всякая возможность утечки абсолютно исключена. Это мы тоже гарантируем вам лично.

Епископ поперхнулся «Марсом» и закашлялся. Мици тем временем вела гостей дальше.

— А сейчас могу предложить вам насладиться нашим гидропоническим садом [109], чтобы обрести соответствующее настроение. Я уверена, всем вам известно о том, что в деле строительства куполов у нас были великие предшественники. После собора Святого Павла и Купола Открытия были Купол Миллениума, сыгравший в конечном счете такую большую роль для Лондона и Энвирокупол в Корнуолле, который до самого разрушения составлял значимую часть нашего внестоличного архитектурного наследия. — Она провела гостей вдоль ряда плетней и хижин, где те при желании могли остановиться. — Мы в шутку называем эти штуки «шалашами», но все они, естественно, полностью оборудованы модемными системами.

— Азриэль! — весело воскликнула Уна, вскидывая голову. — Азриэль!

— Не стоит вести непатриотические речи, юная леди.

Бисли огладил бороду. Красный, белый и синий цвета плохо сочетались с цветом его кожи.

— Давайте не забывать, где мы находимся, ладно? Бог одарил нас благами многими. Он подарил нам этот изумительный комфорт, это лоно, эти самоцветы. Эту безопасность, эту полусферу, эту державную сферу в сферическом море. Нам больше не нужно бояться неуправляемых стихий. Будущее уже не явится для нас непостижимым. Что было плоским, то стало круглым. Из влаги исходит сила. Из хаоса приходит Рай. — Епископ поднял покрытую шляпой голову и притопнул ногой; сегодня на нем были краги. — Купол вечен. Нам не нужно больше опасаться, что во время парада пойдет дождь, или наводнение накроет наше празднество. Глобальное потепление? Глобальное похолодание? Все это не имеет значения, когда вы находитесь внутри вашей сферы небесной, где солнце светит или тучи сгущаются по вашему требованию. Сегодня в нашем природном климате, дорогие единоверцы, социальные условия отражаются в экономических. И мы должны быть уверены в том, что табличка с надписью «Отражение» находится в наших руках. И тогда мы полностью окажемся в спокойных водах, окружающих наши дома, лучше чего мы не можем и ждать.

Епископ бросил несколько обеспокоенный взгляд на обширное озеро. Было заметно, что и он, и его дочь не вполне удовлетворены.

Мици увеличила громкость звука своего громкоговорителя. А Бисли с улыбкой смотрел в сторону демонстрационной площадки.

Девушка была остроумной, дружелюбной, приветливой.

— Персональный купол — последнее слово в отношении свободы и охраны частной жизни. Эти купола оставляют в прошлом долгие и тернистые пути. Домашний праздник. Снег в Рождество, яркое солнце на Четвертое июля. Самым общительным из вас мы также предлагаем метро-купол, достаточно большой для защиты большинства малых городов. Но если честно, друзья, времена крупных городов прошли. Сегодня — день самоопределения купола. Это славный день. День, в который мы вспоминаем всех жертв террора и выражаем нашу убежденность, что такое никогда больше не повторится. Грязью и глупостью спасен наш мир [110]. Так опуститесь на колени и возблагодарите Господа. Пусть грохочут громы и бушуют ливни, вам всегда будет тепло и светло, как крысам в канализации.

— Ужас какой-то, — заметила Катрин.

— Это гимн, — виновато пояснила Мици. — Вам бы следовало послушать музыку. Орган придает словам достойное звучание. Они делаются более звучными.

— Все зависит от органа, — протянул Джерри. Он обнимал Кэти, щеки которой постепенно приобретали нормальный цвет. — Когда я сотрудничал с «Дип Фикс», то пользовался «Хэмптонс», но так и не запал на них по-настоящему. На мой взгляд, слишком много утех. Вы же знаете, мне нравится, чтобы все было просто.

— Вот потому-то они вечно стремятся к осложнениям, — заметила Катрин и взмахнула руками. Из ее рта вырвался последний клуб пара и какое-то время висел в воздухе, как в комиксах. — От века вы пытаетесь свести все происходящее к тому, что способны понять. В детстве ты был помешан на религии. Ты это помнишь? Папа говорил нам, что набожность хороша сегодня, может быть, она будет хороша завтра, но у этой набожности нет серьезного будущего. И ты доказал ему, что он был не прав. И до сих пор продолжаешь в том же духе. Квадратура круга, не иначе. Но только, Джерри, прав ли ты в силу этой причины?

— Правота меня не интересует. Меня интересует, что с нами происходит. Это как с зачатием в пробирке.

— У медали две стороны. Ты взорвал две плиты из моего кукольного набора и разбил окна.

— Зато я выяснил, что происходит. — Он задумчиво почесал место, где у него вновь отрастали брови. — Очень многие хотят сделать так, чтобы вообще ничего не происходило. А я только за то, чтобы события развивались быстрее. Так мы будем видеть, что нас ждет.

— И тебя не волнует, какую цену за это заплатят люди?

— Ты говоришь о налогах? — спросил Джерри. — Это вопрос из прошлого. Этот урок мы усвоили от прежних американцев. Сегодня мы идем к взаимности. Анархия в действии. Поспешные решения. Сотрудничество. Можете называть меня радикалом. Назовите меня мечтателем. Но я вижу это так: если хочешь управлять будущим, то берись за дело как можно скорее.

— Я выступаю за то, — вмешался епископ Бисли, — чтобы сохранять все лучшее и охватывать взглядом все худшее.

Он помрачнел. Он не сомневался, что только что увидел, как мимо в сторону Хаддерсфилда в скоростном катере пронесся Mo Кольер. Так вот где этот маленький подонок приобретает оружие. А наркотики? Это будет решающим вопросом.

Уна обняла Кэти. Сестру Джерри опять била дрожь.

— Ты делаешь сорок пять оборотов в минуту, тогда как нормальный уровень — сто. Я-то думала, ты просто стареешь, или что-нибудь не в порядке. На какое-то время наступила стабильность. Скользкая это почва. Мы прошли через много плачевных лет. После восьмидесятого я решила, что гнусный век не закончится никогда. И вот — бинго!

Все повернулись, чтобы бросить взгляд на цветущие острова, похожие на огромные прозрачные яйца.

— Ничего, все нормально, — сказал Джерри. — Я имею в виду, что худшее позади, разве не так? Скоро можно будет безопасно отправиться в Лондон.

Он дохнул на стену и протер участок на вогнутом прозрачном щите. Сверху донесся клекот: на поверхность купола опустилась стайка чаек. А может быть, и голубей. Джерри принялся насвистывать. Весь мир был теперь ярче.

Еще никогда будущее не представлялось таким чистым.

Джефф Райман

ААЖ

Джаззанова снова убрел. Он где-то там, в ночи.

Мне говорят, что его нашли на дереве. И вот я сижу в его комнате, дожидаюсь его и вспоминаю, как он когда-то рассказывал мне, что в детстве забирался на сосны в парке и изучал комиксы — «Железный человек», «Доктор Полночь». Полагаю, он был мечтательным ребенком. Потом он приехал в Джерси [111] и стал воплощать мечты в жизнь. Тогда, в колледже, мы и встретились.

Его приводят обратно. Джазза похож на сверчка, которого кто-то облил чаем и сделал коричневым. Ненавижу его шаркающую походку. Его ноги никогда не отрываются от земли, словно он постоянно носит шлепанцы. Бейсбольная кепка, которую он неизменно поворачивает козырьком назад, также не сочетается с болезнью Альцгеймера. Он уволакивает ноги, чтобы отлить, и я слышу, как он начинает борьбу со своим говорящим туалетом.

Туалет говорит:

— Вы пропустили прием лекарства.

По-видимому, он провел анализ мочи.

Джаззанова недоволен.

— Черт побери!

У него пьяный и злой голос. Он спускает воду, чтобы заставить туалет умолкнуть. Потом выходит, и проявляют активность его очки.

— Одиннадцать пятнадцать, — говорят очки тихим пронзительным голосом. — Вам надо принимать лекарство в девять ноль-ноль утра и в десять тридцать утра. Подойдите к голубому подносу и поищите таблетки в зеленом столбике.

Они никогда не оставляют в покое. Вся квартира оборудована проводами. Создается впечатление, что в спальне Джаззы полно колибри.

Он раздвигает вещи и плюхается на диван. С костылями так просто не сядешь. Пару секунд он только глядит перед собой. Глядит на свои руки, как на чужие. Наконец обращается ко мне:

— Как ты смотришь на то, чтобы пройтись за пивом, м-м…

Он опять забыл, кто я. Я вижу мелькание в его очках: они просматривают фотоснимки и шепчут мое имя.

— Брюстер, — произносит он. Потом вроде бы пожимает плечами и говорит: — Это все смесь.

«Это все смесь». Так он говорит всегда, когда притворяется, что продрог и не слабоумен. Джазза все еще находится на планете Клубландия, миллион лет назад. Возможно, там он счастлив.

Но он не в состоянии платить по счетам.

— Бар закрыт, — говорю я и протягиваю ему голубой поднос с лекарствами. — Возьми таблетку, друг. Высший класс.

Вместо того чтобы взять одну таблетку, он берет целую горсть, и поднос говорит ему:

— Неееет.

Похоже на клубного вышибалу.

— Дерьмо, — произносит Джазза и все-таки берет пять этих сволочных штук.

За большим окном его спальни — позднее лето, раннее утро, все как бы в дыму. Красивый вид, так я скажу. Газон, деревья. Там тоже установлены провода. Здесь все наполнено ААЖ. Активированная Артиллерия для Жертв. Для защиты нас, старых богачей.

Однажды я видел мальчишку, который перебрался через стену. Это был просто ребенок. Возможно, ему всего лишь хотелось поиграть на траве. Камера заметила его и подстрелила. Они ориентировались на звук его пульса. Он сжал голову руками и попытался убежать, но его ноги продолжали подгибаться. Каждая пуля — 150 децибел, нормально думать невозможно. Он упал на колени, поднялся, упал, поднялся, опять упал, и тогда они его схватили.

Когда-то я создавал эти штуки. Разрабатывал программы, которые распознают лица. Теперь программа распознает меня.

Я возвращаюсь. В моей комнате пахнет как из мусорного ведра. Седые волосы в углах. Она выпивает из меня то, что я плачу за это место. Самое меньшее, что они могут сделать, это содержать ее в чистоте. Должны быть какие-то преимущества в том, чтобы быть старым овощем.

Я нажимаю кнопку звонка и не получаю ответа. Нажимаю снова, и когда ничего не происходит, подхожу к экрану и начинаю кричать. Я прямо говорю им:

— Я звонил, и ты не пришел, старик. Может быть, я здесь умирал от сердечного приступа. Если я расскажу газетчикам, какой удар по твоим продажам они нанесут! Ты не отвечаешь на мой звонок, и я поджарю тебе задницу!

Примерно через сорок пять минут Мальчишка появляется, и воистину шевелится он медленно. Я даже не помню, из какой гребаной страны он появился, но могу читать по его лицу. У него недобрый, кислый вид, говорящий: всем плевать, так почему я должен шевелиться.

Я чувствую себя обгаженным.

— Когда в следующий раз позвоню, ты, черт побери, появишься.

— Прошу прошения, сэр.

Слово «сэр» Мальчишка выговаривает так, словно на его языке оно означает «пес».

Я ищу, какую бы кнопку нажать. Это как если тебя кто-то отпихивает, потому что ты его бесишь и пробуешь выяснить, что же происходит.

Я оскорбляю Мальчишку:

— Ты умеешь говорить по-английски?

Ноль реакции.

— Хреновый способ получить чаевые. Или не получить. Хочешь остаться без чаевых?

Его руки раскрываются, как пружинный замок, голова болтается, словно антенна кабельного телевидения, с губ слетает поток мусора, как в телетрансляции. Я нажал нужную кнопку.

Когда он прекращает ругаться по-албански, или по-монгольски, или на каком бы там ни было языке, я наконец слышу, как он громко протестует:

— Я никак не получать чаевых!

Вот оно как. Чаевых он не получает.

Говнюки, которые здесь управляют, не платят персоналу. Вам приходится платить нянькам, уборщицам, врачам, официантам. Если туалеты станут умнее, мы будем должны платить туалетам. И администрация заботится о том, чтобы мы делали это регулярно. Вот одно из качеств этой свалки, которые я ненавижу больше всего. Они вечно посылают нам бланки, которые нужно заполнять, чтобы поднять дебет банковского счета. Эти хреновы бланки возникают в вашем компьютере, на экране телевизора, на микроволновой печи, на ваших очках. И у них ужасные возбужденные, тонкие голоса: «Не сомневаюсь, что вы хотите выразить свою оценку работы персонала».

Проживание здесь стоит сто тысяч в год, а чаевые они называют добровольными. А это еще сто пятьдесят в неделю. И я обеспечиваю — со своей стороны — их выплату, потому что хочу, чтобы эти субъекты пошевеливались, если я заболею или еще что-нибудь случится.

Я говорю хладнокровно, так как хочу убедиться, что сделал все правильно:

— Никаких чаевых? Я плачу тебе чаевые, братец.

Мне нужно знать, как зовут этого парня. Невозможно разговаривать с человеком сверху вниз, когда не знаешь его имени. Мои очки просматривают фотографии персонала, и наконец я вижу этого. Мой мозг слегка щелкает, как если бы я хотел спросить его имя. Очки подсказывают мне.

Мальчишку зовут Жуан, и он происходит из той части Индонезии, где в ходу португальский язык.

— Жуан, — говорю я. — Я прошу прощения. Прошу прощения. Я плачу. Честно.

Он стоит передо мной и пышет жаром, как раскаленный утюг.

— Жуан! Я плачу чаевые. Или ты их не получаешь?

Мальчишка настолько вне себя, что его провода перекрещиваются. Он хмурится и моргает.

— Позволь тебе показать, — говорю я.

Поймите, я пытаюсь развернуть его к машине, касаюсь его руки, и он отбрасывает мою руку, вот так. На мгновение мне кажется, что он собирается облобызать меня. И потому я продолжаю говорить негромко и мягко:

— Послушай, друг, успокойся на этот счет, ладно? Позволь тебе показать. — Я открываю свои записи. — Видишь? — Я показываю ему весь дебет. Эти чаевые поступают регулярно, как часы. Я указываю ему на эти суммы, там, на экране. Прямо с моего банковского счета.

Мальчишка моргает и трет ладонями лицо. Я начинаю сомневаться, что в его родной стране людей учат читать.

И вдруг он выкрикивает:

— Я их не получать!

Он выбрасывает вверх руки и терзает щеки. Но я вижу. Сейчас он в ярости не на меня.

Мне самому довольно-таки нехорошо, что-то с желудком, как будто цыпленок, которого я ел, заражен сальмонеллой. Я думаю, черт возьми! Перед нами рэкет в отношении чаевых.

Кто-то прибирает к рукам чаевые уборщиков. Возможно, какой-нибудь безрассудный доктор, который не в состоянии оплатить свой новый бассейн или судебную пошлину.

Я мог бы пожаловаться, мог бы обратиться к закону. Но у меня есть причины. Вы понимаете, о чем я?

— Как давно ты не получаешь чаевые? — спрашиваю я Жуана.

Он говорит мне. Не один месяц. Я понимаю, почему он не слишком заботится о том, чтобы убирать мое дерьмо. Я усаживаю его, наливаю ему виски. Это займет какое-то время, а я хочу, чтобы до его подкорки дошло, кто вернет ему его деньги. Я. Здесь. Сам Брюстер.

Я зову свою знакомую. Это набитая дура, самый упрямый старый младенец, которого вне этого места все еще называют Никки. У нее отличная транслирующая система. Мы ведем аудиоразговор о ее новом бунгало, которое скрывает в себе службу перекачки данных. Программа загружается. Выглядит она как счет на оплату телефона. Там содержится запрос на канал ностальгического телевидения. Я загружаю его, сажусь и смотрю программу, напоминающую старую видеоленту «Бритни Спирс».

Это не видео, поверьте. Я не могу делать ничего недозволенного. Артиллерия всегда начеку. Нам говорят, на случай, если мы заболеем, но — ха! — почему они следят за тем, по каким клавишам мы стучим? Если вы захотите забраться в программу, вам это не удастся. Все здесь выглядит одинаково.

Я улыбаюсь Мальчишке и кивком указываю на камеры, очки, телевизор, компьютер… На все орудия наблюдения. Но что это? Мальчишка спокоен. Не бла-бла английский, но он понимает, что я делаю. В первый раз я вытянул из него улыбку. Он посмеивается и поднимает стакан с виски. «3–24!» — говорит он. А, это же язык Мальчишек.

— Хлопни! — отвечаю я. Это мой язык. — Любишь Бритни, а?

Мальчишка — дока. Он точно знает, что сейчас происходит.

— Бритни… Уитни… Все это старье. — Он хихикает, кивает, трясет головой. — Я большой, большой любитель.

Я знаю, что он думает. Он думает: этот старик просто вляпался в какое-то дерьмо. Он думает: этот старик забрался в программу и добывает мне мои деньги.

Микроволновая печь пищит так, будто мой обед готов, только сейчас готовится не еда. Я надеваю очки, водружаю на них транскодер, и на месте Бритни внезапно оказываются счета Корпорации. Но это только если смотреть сквозь мои очки.

Я получил точные сведения о том, кто урезает долю Мальчишки.

Мой Медицинский Контролер. Господин доверенный доктор Кертис. Так что я делаю переливание на корпоративный счет Мальчишки. Готово к отправке в его банк.

— Хлопнем! — говорит Мальчишка.

Дом Большого Папы.

Затем я связываюсь с доктором Кертисом.

— Рожа у вас гнилая, и все мозги на подбородке!

Доктор Кертис откидывается назад. У него вид человека, которому только что рассказали очень дурной анекдот. За его спиной — стена из экранов, и на некоторых видны пульсирующие человеческие внутренности.

Видите ли, когда стареешь, в конце концов оказываешься здесь, а это дает им право отслеживать все твои последние действия и слова. Ты — пациент.

Я — ненормальный пациент.

— Может быть, мне и восемьдесят, но я все еще могу вас приколотить!

Он опять откидывается назад, его брови взлетают и нависают над глазами.

— Я всегда могу предписать, чтобы из вас выкачали весь этот агрессивный тестостерон. Старым людям он ни к чему.

Я ненавижу его. Кроме шуток. Я способен мириться со многими людьми, но если бы я мог искалечить Кертиса, то так бы и сделал. Кертис добрался до моей мошонки и может крутить ее когда ему заблагорассудится.

— Послушайте, Кертис, вы при помощи компьютерного взлома воруете наши чаевые. Хм! Неужто вы думаете, что персонал не замечает, что чаевые не приходят по назначению? Я знаю, что мы — горстка придурковатых стариканов, но даже мы способны сообразить, что когда нам не вытирают задницы, то это потому, что сотрудники не могут прокормить своих детей. И оставь наши чаевые в покое, мразь!

Добрый доктор фыркнул.

— Боюсь, у меня есть издержки.

— Да, и у всех у них есть сиськи.

— А источник дополнительного дохода у меня один. — Он начинает улыбаться. Хорошая долгая пауза, как будто снимается крупный план или что-то в этом роде. Он кривит губы в нелепом поцелуе. — Это вы.

Он как студент театральной школы. Его дыхание пахнет сыром. Он мне говорит:

— Если мой счет опустеет, я заберусь на ваш.

Как бы не так! Это будет непросто. Но у него есть преимущество. Это глобальное преимущество, фундаментальное преимущество. Я каждый день сижу на этом преимуществе, и оно пронизывает мой зад.

Я не в состоянии ходить без посторонней помощи. Мой сын беден. Я вынужден добывать сотню штук в год.

Так что я возьму их с чужих банковских счетов, лады?

Кертис — мой врач. Ему известно все, что я делаю. Я должен окоротить его.

У меня есть мечта. Я надеваю на доктора Кертиса резиновую маску и бейсбольную кепку козырьком назад, а потом ночью закапываю его, камеры его не опознают, и он стерт с лица земли. Его убивают из духового ружья. Его засовывают в микроволновую печь. Если пощупать его тело, то кажется, что он держится за раскаленную лампочку. Эта бритая, татуированная, жирная, ничтожная задница ощущает, что значит быть бедным и голодным, карабкаться по стенам, чтобы активировать некую артиллерию.

И все это перед обедом. О, это решительный день. Не отступай, и он станет еще решительнее.

Сегодня суббота, день визита Билла. Я иду в солярий и жду, потом жду еще. Сегодня он не появляется. Я еще немного жду. А потом звоню ему, чтобы оставить сообщение. Я не хочу, чтобы мой голос прозвучал жалобно, поэтому стараюсь собраться.

— Привет, Билл, это папа. Все отлично. Надеюсь, ты тоже владеешь обстановкой.

Потом я присаживаюсь и отключаю связь. Мне не хочется быть старым унылым говнюком. Я открываю газету. Там говорится, что Конгресс намеревается пересмотреть налоговые ставки, облегчить бремя для молодых налогоплательщиков. Круто, спасибо.

Я возвращаюсь, чтобы проведать Джаззу. Уже перевалило за полдень, но он спит как дитя.

Когда-то Джазза был крутым парнем. Хорошо, когда кто-то рядом, у тебя. Даже если он не помнит, кто ты такой.

Мы хотели послать ракету на Марс. Мы построили ее сами, назвали «Афродитой», отправились в Неваду, запустили ее, и она взмыла вверх, как в полном надежд шестьдесят девятом [112].

Мы открыли свою фирму, сделали парочку компьютерных игр, назвали себя Готовыми к Бою и фирму продали. Мы занялись компьютерными взломами и какое-то время имели одну подружку на двоих. После того как мы потеряли все деньги, мы принялись опустошать одни и те же счета. Любительские космические аппараты не окупаются. Я решил стать порядочным человеком и поступил на работу в компанию по обеспечению программной безопасности. Какое-то время я шел прямой дорогой. Джазза — никогда. Он просто болтался. Время от времени я подкидывал ему подработку. Когда Билл отправился в колледж, я поехал проведать Джаззу. В свои пятьдесят он все еще тасовал карты. На нем была рубашка с меняющимися картинками, которая могла давать игрокам подсказки.

На счета Джаззы я тоже проник. В ином случае сейчас он был бы на улице.

Я немного посижу с ним — надо убедиться, что с ним все в порядке, и на случай, если ему что-нибудь понадобится. Он храпит. Я погладил его колено и вышел. Бывает, иногда чувствуешь себя одиноко.

Я прихожу к себе в комнату, где меня ждет сообщение.

— Папа, может быть, ты уже в курсе. На Бесси напали. Я буду завтра.

Бесси — это моя внучка. Никак не дождешься удачного решительного дня.

На следующее утро у нас нейробика.

Ученые установили, что даже у старых людей рождаются новые нейроны. При применении стимуляторов процесс ускоряется, но их можно либо использовать, либо терять. Так что нас заставляют учиться. Заниматься безумным делом. Например, чистить зубы непривычной рукой. Или читать текст с перевернутого экрана. Иногда нам предлагают нечто совсем уж из ряда вон — скажем, нюхать ваниль и одновременно слушать классическую музыку. Пытаются вводить синэстезию.

Сегодня мы побывали под регулятором напряжения. Невесомость в горящей космической станции. Наша задача — пробираться сквозь задымление, а верха и низа нет. В каком направлении поворачивать ручку двери?

Кто-то сжимает мое предплечье. Это Мальчишка. Он мило и искренне улыбается мне.

— Мистер Брюстер? Я пришел за вами. Здесь ваш сын.

Сейчас я хожу на слабых, непослушных ногах, как Франкенштейн. Наши мускулы здесь заставляют работать, чтобы они укреплялись. Никто не должен меня поддерживать. А Мальчишка все-таки поддерживает. Наверное, в его представлении я — старый дедушка, к которому следует таким вот образом проявлять уважение.

Я знакомлю его с моим сыном. «Жуан, это мой мальчик, Билл». Билл встает, пожимает Мальчишке руку и благодарит за заботу обо мне. Моему мальчику пятьдесят. У него пивной животик, и тем не менее он выглядит как человек, не проведший ни одного дня в кабинете.

Билл — настоящий аккуратист. Это я вам могу сказать. Он аккуратный ребенок, просто он так и не научился делать деньги. Летом он работает инструктором по плаванию, а зимой подается на юг. Он заделался преподавателем в начальной школе на Гебридах. Он достиг своего потолка, когда стрелял разрывными пулями в головы слонов на Шри-Ланке.

Но сегодня его улыбка кажется вымученной.

Я спрашиваю:

— Как Бесси?

Билл меняется в лице и садится.

— Гм. Ты не смотрел новости? В новостях был сюжет.

— Сюжет о Бесси в новостях?

Черт! Шагу нельзя ступить, чтобы не споткнуться о сучок.

Голос Билла дрожит.

— Ей что-то сделали с лицом, — говорит он. Достает газету, активирует и кладет на стол.

Я отвечаю:

— Я ничего не видел. Мне кажется, мы под фильтром. По-моему, новости для нас фильтруют.

— ААЖ. Только на этот раз активирована жертва.

Система ААЖ защищает банки, торговые центры, офисы. В Первом Мире, в Тупоголовом Мире ААЖ есть повсюду. Она предназначена для ликвидации жуликов. Всего на одну секунду я предположил, что Бесси взялась за какую-то работу вроде роли беглого гангстера.

Газета Билла заполняется живыми заголовками.

И вот заголовок:

А

А

Ж…

Потом приходит анимация:

Активизируются

Асоциальные

Живодеры

А затем, к вашему развлечению и удовольствию, идет сцена ограбления моей внучки, запечатленная камерой и проданная артиллерийской компанией с целью покрытия издержек.

Они тиражируют захват моей внучки ради смеха. Потому что грабители стары.

А что, разве не клевые стариканы?

Вот она, моя Бесси — она выходит к своей машине. Гладкие черные волосы, обтягивающие красные брюки, такая маленькая, такая чудесная. Способная позаботиться о себе, но ведь человек не ожидает, что его технически оснащенная, опоясанная ААЖ автостоянка может стать местом, где он подвергнется ограблению.

Вот четверо клоунов, пошатываясь, приближаются к ней. Стариканы вроде меня. Ковыляют на костылях. У них походка Франкенштейна, только загаживают улицу. На одном старые штаны, которые маловаты для него. Штанины на икрах заканчиваются, и держатся только ремнем, спереди не сходятся. Сплошь выставка тусклого белья.

Билл говорит:

— Микроволновая печь. Как-то получилось, что они эту печь обернули на нее, а не на себя. Только они не ведали, что творят.

Билл не в силах смотреть, он закрывает лицо.

А там, на странице, Бесси стирают с лица земли.

Ключи в ее руке раскалились, и она их роняет. Ее блестящие волосы нагреваются, она хлопает себя по лбу, сгибается и пытается защитить себя локтями.

Билл говорит, прикрывая рот рукой:

— Сеанс должен продолжаться двести пятьдесят секунд. Дольше вредно.

Это старые, старые чудаки. Все они шаркают ногами. Они забыли выключить эту гребаную штуку. Они забирают ключи от машины, но ключи чересчур горячие, и старики роняют их. Хай сделано! И вот они уже тащатся дальше в поисках выключателя.

Прошло триста секунд. Брюки Бесси уже дымятся, и кожа на лице начинает пузыриться.

— Ей придется трансплантировать радужную оболочку глаз, — говорит Билл.

Старики подхватывают ее сумочку и попросту оставляют Бесси там. Забираются в машину. Мне достается момент взглянуть на них.

Есть два пути к старению. В одном случае вы сморщиваетесь. В другом — раздуваетесь подобно облаку. У одного из них в свете дневных ламп лицо похоже на засушенный корень алтея.

— Старые пердуны.

Это я услышал собственный голос. Мне становится плохо, когда я злюсь. А злюсь я все время, и ничего не могу поделать. Я ничего не могу сделать для Бесси, никак не могу справиться с этими старыми придурками.

— С ней все будет в порядке, — говорит сын.

Он смотрит на меня, и на мгновение я опять становлюсь его папой. Не ахти каким папой я был, когда он был маленьким, вечно разъезжал по делам или работал на свою компанию. Господь с тобой, Билли. Я хотел, чтобы у меня было столько денег, чтобы не пришлось больше работать, чтобы можно было удалиться от суеты. Но все мои деньги ушли в мою старость.

Мы сомкнули руки. Всю свою жизнь Билл помогал людям. Билл лучше меня, вот и все.

— Прошу прощения, Билли, — говорю я и при этом имею в виду: за все.

В этот вечер мы с Джаззой все-таки берем себе по пиву в Счастливой ферме, но Джей сейчас не в лучшей форме. Он только сидит и таращится. От невробики у него кружится голова. Ему вкалывают в запястье новомодный наркотик. Он слегка подпрыгивает и стонет, когда его колют. Мы зависаем в обществе Гаса.

Этими славными хипповскими штучками занимается Гас. Он говорит, что продает планктон в страны типа Парагвая, так что они экономят на угле. Пока что. Всякий, кто в здравом уме, знает, что эта штука не действует, и денег на ней не сделаешь. Получается, что они остаются голыми.

И вот я задаюсь вопросом: откуда у Гаса берутся деньги? Дело-то в том, что очень уж много удачных сделок проворачивает этот маленький, скользкий хлыщ.

— Ты слышал об этой фигне ААЖ? — спрашивает он у меня.

— Только постольку, поскольку они сцапали мою внучку. Я не знал, что они фильтруют выпуски новостей.

— У меня есть кое-что, что фильтрует фильтры, — говорит он. — Это новость, о которой нам необходимо знать.

— О моей внучке?

— Нет. Посмотри мне в глаза. Ребята, которые это делают — команда. В стране существует несколько команд, но все они связаны между собой, и это старичье.

Внезапно я вспоминаю о ведущемся за нами масштабном наблюдении.

— И что?

— Наша сказка летит на ветер, согласись! Добренькие старички развлекаются компьютерными играми и принимают физиотерапию.

Глаза Гаса тверды как камни.

Я знал это. Гас — игрок.

Я спрашиваю его:

— А сколько ты… отстегиваешь Кертису?

Его лицо и улыбка не более выразительны, чем у броненосца за его спиной. Его брови слегка подпрыгивают.

— Слишком много, — отвечает он.

— Еще кто-нибудь?

Я задаю этот вопрос, имея в виду: кто остальные игроки? Приятно сознавать, что даже в нашем возрасте мы еще можем обзаводиться новыми знакомыми и друзьями.

— О да, — говорит он, оглянувшись по сторонам. — Начать хотя бы с Добрых Фей.

Добрые Феи — это парочка, они вместе уже пятьдесят лет. Они смотрят из-за своего столика и кажутся мне злобными.

— Я дам тебе фильтр, — говорит Гас.

Он держит слово, и я-таки получаю почту. Получается не сразу, почта загружается как непристойные картинки. Я пробую раза два и наконец отыскиваю код. Загружаю программу и получаю новостную картинку иного характера.

И вот я загружаю газету и читаю потаенную историю. Эта команда действует уже не первый месяц. Старые ребята захватывают бронированные электронные камеры, старые ребята распыляют в клубах парализующий газ или пускают электрические разряды в бесчисленные компьютеры. Они вырезают все, вплоть до последней сумочки и наручных часов, в то время как артиллерия, предназначенная для обороны игроков, оборачивается против них.

Есть застреленные старички, застреленные младенцы, застреленные красивые юные девочки, которым бы надо наслаждаться жизнью. Я никогда не испытывал уважения к прямым преступным действиям. Деньги — это магия, это религия. Вам нужно всего лишь войти в храм и удовлетворить себя, так, чтобы никто не пострадал.

Но я говорю не об этих дегенератах. Для них весь смысл в том, чтобы причинять страдания другим. Это даже не жулики. Жулики стремятся остаться незамеченными. Это же до того тупые и злобные парни, что хотят глобальной известности.

И возглавляет их безумец, который называет себя Силуэтом. О Иисусе, как в это можно поверить? Вероятно, он рос с мечтой сделаться преосвященством или чем-то в этом роде. Он по-прежнему проделывает свой немой трюк с выворачиванием рук, указывающих вниз. Силуэт худощав, словно манекенщик. У него колени толще, чем бедра, но (тьфу!), он весь в черном, и у него пустое лицо, просто черное пятно, без глаз и рта. О, Крутой Папа.

Я бросаю один взгляд на этого парня, и мне уже известно, кто он. Вы же знаете, мое поколение не проходило через войны. Мы росли, видя ужасы по телевидению, и задумывались о своей одежде. Этот парень сидит передо мной и не скрывает, что у него скулы убийцы. Наверное, ему лет восемьдесят, и он заботится о своей внешности.

Естественно, и манифест у него есть. Этот странный голос каркает его мне в лицо, и я наконец понимаю, что он использует аппаратуру, защищающую от узнавания. Никакого «отпечатка голоса» [113]. И звучит его голос так, как если бы он говорил под водой.

— Вы вынюхиваете деньги у стариков. Вы раздеваете нас только потому, что мы не можем бежать и нанести вам ответный удар. Вы оставляете нас без горячего водоснабжения и запираете нас в дорогих тюрьмах, которые называете Домами. Вы не выплачиваете нам обещанных пенсий. Когда мы болеем, вы заявляете, что страховые взносы, выплаченные нами в течение всей нашей жизни, не покрывают расходов на обслуживание. Вы хотите, чтобы мы умерли. Вот так. Мы умрем. И, уходя, мы отберем у вас все.

А знаете, что здесь самое гнетущее? Я знаю, откуда он. Я точно знаю, что имеет в виду Силуэт.

— Век Гнева, — провозглашает он и сжимает кулак.

На следующий день я опять оказываюсь в баре рядом с Гасом. Я привел с собой Джаззанову, словно он — мой талисман удачи. Гас тискает Мэнди. Мэнди когда-то занималась спортивными танцами. Фигура хоть куда у нее, я вам скажу.

И ротик у нее есть, и мозги, чтобы его использовать. Упакована она так, как во времена накопления собственности. Что ж, пускай. Такого острого взгляда, как у старушек подобного сорта, вы не встретите ни у кого.

Мэнди говорит:

— Вопрос в том, что будет, если эти подонки раскочегарят печку для нас всех.

— Угу, — говорит Гас. — Мы закончим свои дни на улице.

— Я уведу с собой Кертиса, — обещаю я. — У меня есть улики против этого типа.

Это не производит впечатления на Мэнди.

— Отлично! Можете существовать в одной коробке. Надеюсь, вам там будет лучше.

Мы слишком стары, чтобы бояться. Просто мы отвернемся от всего этого. Если мы поддадимся страху, он захлестнет нас, нам откажут ноги, и мы сделаемся маленькими, хрупкими и дряблыми. И станем похожими на куски высохшей кожи. Когда-то она была мягкой, а сейчас жесткая, как железяка.

Добрые Феи сидят и прислушиваются. Они мозговиты, как суки. Я хочу сказать, что это единственные известные мне люди, способные диктовать своим гениталиям, что им делать. Они поженились пятьдесят лет назад и с тех пор только трахаются. Мне думается, СПИД виноват.

Иногда Добрые Феи говорят в унисон. Они как близнецы, которых заперли вдвоем сразу после рождения.

— Мы должны забрать Силуэта.

Выйти вперед, пока мы раздумываем. Точно. Побить. Нас? Побить.

А потом все мы разражаемся смехом. Мэнди кашляет, как собака, когда ей отказывают голосовые связки. Гас скрипит. Я знаю, что от меня исходит звук, похожий на тот, что бывает при перекатывании гравия. Джаззанова таращится в пространство. Он не хочет оставаться в стороне, он смеется мигающим огням и проглатывает кусочек жареного картофеля, думая, что это таблетка.

Мэнди лаяла:

— Команда невробиков!

Добрые Феи сидят, держась за руки, посасывают сигаретки, и на их лицах не двигается ни единый мускул.

Фея Один, само спокойствие:

— Забавно было бы быть в картонной коробке.

— Особенно когда идет дождь.

Это говорит второй. Типус пяти футов двух дюймов роста и с простецкой бородой. Он похож на несостоявшегося Царя Тормозов, но сам себя называет Душителем, и предполагается, что это должно восприниматься в качестве своеобразной шутки.

— Да, но вот вы, братцы, — говорит Мэнди, — я слышу, откуда вы явились, только вот что вы намереваетесь ДЕЛАТЬ?

Фея Два называет себя Джоджо, но я готов поклясться, что на самом деле его имя Джордж, и он говорит:

— Мы попросим его прекратить.

— Вот как? Конечно!

— Его точка зрения не имеет смысла. Он утверждает, что поступает так, потому что он стар. Но старикам он и приносит вред.

Мэнди трясет головой:

— Он втянулся в это дело из-за денег.

Душитель не согласен:

— Это он ради шоубизнеса. Денег тут недостаточно.

Джоджо говорит:

— Мы объясним ему, как он сможет попасть на телевидение и сказать что-нибудь осмысленное. Не сомневаюсь, у многих из нас есть что сказать от имени пожилых людей.

Мэнди спрашивает:

— И как вы это сделаете?

Джоджо говорит:

— Я занимался организацией телевизионных шоу.

Душитель говорит:

— Все, что нам нужно, — узнать, кто такой Силуэт.

И мне все это представляется странным, меня тошнит и я не знаю почему.

Мэнди трясется, как будто сдерживает смех. Она стряхивает сигаретный пепел так, как если бы речь шла об исполнении ее детской мечты.

— Лучше займитесь компьютерным взломом, — говорит она.

На следующий день прибегает мой любезный доктор Кертис и сообщает мне, что всех нас ждет визит полиции.

Кертис выглядит испуганным. Он выглядит больным. Он прислоняется к дверному косяку с таким видом, как будто его сейчас снесут. Пухленький, гладкокожий, хорошенький, маленький доктор — ему так много есть что терять.

— Как ваша система? — спрашивает он.

Он улыбается так, словно заново учится пользоваться лицевыми мускулами. Он имеет что-то сказать, но он считает излишним говорить это в присутствии артиллерии.

Я не улавливаю.

— А вам что до этого?

Он издает такой звук, как будто его кто-то уколол в живот. Его глаза исполняют танец живота в сторону окна. Я выглядываю наружу и вижу, что подъездная дорога к Счастливой ферме нафарширована, как праздничная индейка, полицейскими автомобилями.

Я только говорю:

— Высветилась фигура?

Я имею в виду силуэт. Кертис резко успокаивается и согласно кивает.

— А вы следите за новостями.

Я понимаю его. Полиция прибыла сюда, чтобы выяснить, не спонсирует ли кто-нибудь из нас, старых добряков, Силуэтово царство кошмара. А это означает, что они ознакомятся с нашими счетами. На сей раз наши с Кертисом личные интересы совпадают.

Я вор и никогда не был пойман, и не потому что был умным; я знаю — это не так. Поэтому я беспокоюсь. Поэтому я готовлюсь.

У меня есть примерно десять минут, а это все, что мне нужно. Я включаю свою экстренную программу. Это как повторный показ партии профессиональных гольфистов. Кертис околачивается рядом. Он хочет увидеть, как это делается. Мне необходимо надеть очки, но я не хочу, чтобы этот человек узнал о транскодере.

— Кертис, может быть, вам стоит поговорить с гостями?

То есть — пусть он их задержит. А я тем временем выберусь.

Стук в дверь. К нам входит Мальчишка. Возможно, он тоже пришел, чтобы сказать мне о полиции. Он видит Кертиса, и клянусь, в его глазах электрической лампочкой вспыхивает ненависть.

— Жуан, помог бы ты доктору Кертису принять наших гостей.

Иными словами: «Жуан, помоги мне избавиться от него».

Это убеждает Мальчишку.

— Вы, — говорит он Кертису и бьет себя кулаком по ладони.

Кертис тоже понимает. Примечание: ни один из нас не сказал ничего, что могло бы сыграть против нас в суде.

Я слышу, как захлопывается дверь. Наконец-то я надеваю очки, и одна линза показывает мне загружаемые данные, другая — передаваемые.

Подделка, над которой я трудился годами. Она прикроет мой счет, создаст впечатление, что я — полоумный растратчик, что я много играю, что-то проигрываю, что-то выигрываю. Все сходится, перечисление к перечислению, деньги поступают, деньги уходят.

Вот что машина передает. А на другой линзе я зашифровал мои старые данные. Наверное, теперь у меня осталось минут пять.

Даже само наличие в моей системе зашифрованных данных может стать источником неприятностей. Я скрываю зашифрованный файл и затем стираю его с диска. Он начинает разворачиваться в моем транскодере.

Я слышу звук тяжелых ботинок. Слышу довольный лепет доктора Кертиса. Потом слышу стук в дверь. В мою? Нет, в соседнюю.

Шесть… Пять… Четыре… Запись еще продолжается. Три — два — один — ноль. Отлично, долой транскодер. Он похож на дужку очков.

Молекулы железа на моем жестком диске пребывают в хаотичном движении. Прошу прощения, господин полицейский, я всего-навсего старый мужик, и у меня страшные проблемы с системой.

Я отправляюсь в душ. Они отслеживают сердцебиение, ведут видеозапись ударов по клавишам, но закон не позволяет им подсматривать за нами в душе.

В душе я беру свой транскодер и, как проделывал уже сотню раз, проталкиваю его мимо головки члена.

Транскодер длинный, к тому же он тонкий. Он действует на рентгеновских лучах и выглядит как сексуальный протез.

Когда ко мне в дверь стучат, я уже в комнате, я сухой, на мне мой симпатичный мешковатый синий костюм. Я — образцовый подлежащий наблюдению невробический современный Мужик-Ничтожество. При собственных деньгах.

Входит Вооруженный. Он производит впечатление человека, который посвящает все свое время поднятию тяжестей и забавам культуриста. Сверкающие бицепсы, улыбка мощного грызуна. Держится он недружелюбно.

— Вы Алистер Брюстер. Здравствуйте. Нам хотелось бы побеседовать с вами.

— Не вижу, что бы вам мешало.

Я не бываю вежлив даже с Вооруженными.

— Отлично. — Он садится без приглашения. В его очках заметен мерцающий свет. Улыбайся, ты перед беспристрастной камерой. — Мистер Брюстер, в свое время вы работали в компании «Секьюр-Ай-Ти [114] инкорпорейтед».

— Это утверждение или вопрос?

Он мигает.

— Вы разрабатывали системы безопасности.

Никакая ложь не бывает действеннее правды.

— Я этим зарабатывал деньги. Я предложил им некое программное обеспечение, позволяющее Артиллерии знать, на кого обращено внимание.

Я стараюсь, чтобы мои слова звучали весомо. Он кивает и делает вид, будто сказанное мной производит на него впечатление.

— Я просил бы вас помочь нам разобраться в некоторых способах, применяемых для искажения данных обеспечения безопасности. В условиях нынешнего разлива информационных краж.

Вот и проблема. Удара под этим углом я не ожидал. Они не считают меня вором. Они не считают меня донором.

Они считают, что я могу быть членом команды Силуэта.

Я делаю паузу.

— Могу я посмотреть ваше удостоверение?

— Конечно.

— Я не вправе обсуждать вопросы, связанные с безопасностью, когда ничего о вас не знаю.

— Очень мудро, мистер Брюстер.

— Это не мудрость. Привычка. В моем возрасте уже действуешь в силу привычки, мистер…

Тайный Бельчонок не назовет мне своего имени, стоит взглянуть на его челюсти. Он наклоняется вперед, и мой телеприемник изучает его радужную оболочку. Пока аппарат пережевывает информацию, мы храним учтивое, холодное и каменное молчание. Затем его данные всплывают.

Тайному Бельчонку тридцать шесть лет, у него татуировка на правом колене (о, романтично!), и он утвержден в качестве Вооруженного, Янтарного Служителя Безопасности… О, как будто возвращаются мои старые добрые деньки. Имени его я все-таки не узнаю. Психологическое преимущество.

Я всегда ненавидел Вооруженных, и по той же причине я ненавижу Силуэта. Они стреляют в людей. Кроме того, они никогда не давали «Секьюр-Ай-Ти» ясных кратких отчетов.

— Хорошо, Тайный Бельчонок, стреляйте. Кстати, я говорю не в буквальном смысле. Не стесняйтесь, сделайте еще несколько утверждений, ответы на которые вам уже известны.

— Остроумный осел, — говорит Вооруженный.

— Послушайте, Бельчонок, я богат, я счастлив, мне незачем у кого-либо что-либо отнимать, и сложно было добраться до сути того, что я говорю с уверенностью. Я вас сюда не приглашал и я не обязан с вами сотрудничать. Если честно, уходя, я подписал с «Секьюр-Ай-Ти» договор о неразглашении. Там предпочли бы, да и я предпочел бы, чтобы вы поговорили с ними, а не со мной. А раз вы хотите, чтобы я был с вами любезен, то пусть к вам придут добрые мысли о том, какой я славный старичок и как вы меня уважаете.

— Век Гнева, — говорит он спокойно и мягко. — Вы под подозрением, мистер Брюстер, вы не источник информации.

Продолжая улыбаться, он ожидает, что я свалюсь в шоке.

А я играю роль Презренного Богача. Я вращаю глазами. И поднимаю руки, вот так: ведь я живу здесь, так с чего бы мне присоединяться к Веку Гнева?

Он сохраняет улыбку игрока в покер.

— Так вот, мистер Брюстер, полноценное сотрудничество в ваших личных интересах. Во-первых, мистер Брюстер, вы принесли с собой значительное количество этого оборудования. Правда и то, что запатентовано оно «Секьюр-Ай-Ти», а вы остались на бобах. Разве не так?

— Мне платили, — говорю я. — Много. Гораздо больше, чем вам. А я умею распоряжаться деньгами с умом.

— Восемьдесят процентов, мистер Брюстер. Восемьдесят процентов системных преступлений совершаются сотрудниками или бывшими сотрудниками. Вы подходите под описание, как перчатка. Вашу голову окружает свет неоновых ламп.

Мне не нравится такой подход.

— Прежде всего, я не имею никакого отношения ко всей этой дребедени. Моей родной внучке обожгли лицо, так что нечего приходить сюда с волшебными сказками о том, что я какой-то большой урод Века Гнева.

Он моргает. И я думаю: попал. Мне нетрудно воспользоваться своими преимуществами. Я так и поступаю.

— Вонючий тупица, не хотите же вы сказать, что явились сюда и при этом не знали, что Элизабет Энгстром Брюстер — моя внучка? Ведь вы знакомились с содержанием файлов, правильно я понимаю? Жертвы? Обратитесь по адресу: 13 705, стационар Гранде Меса, палата 41, Лома Линда, штат Калифорния.

Наконец-то доктор Кертис делает что-то умное.

— В самом деле, кому-либо из наших гостей трудно оказаться втянутым в какую бы то ни было гнусность. Вы должны понять: наши гости, ради их же собственной безопасности, находятся под наблюдением в режиме двадцать четыре — семь — триста шестьдесят пять. Мы знаем о любом их прикосновении к клавиатуре.

Я продолжаю игру:

— Вот это чертовски верно. Я даже порно загрузить не могу.

Лицо Вооруженного каменеет, глаза сужаются. Он в ярости. Кто-то, на кого он полагался, не сложил Брюстера и Брюстер и не получил ответ. Он кашляет, лицо его гаснет.

— Как они сумели обмануть аппаратуру опознавания?

Я отвечаю ему так, как будто разговариваю с маленьким ребенком:

— Они. Ее. Отключили.

Теперь будет просто. Я в полной мере проявил сотрудничество. Я не знал, как у них это получилось. Ребята, вы-то побывали на месте, так что же вы там обнаружили? Он не хочет говорить, так я соображаю, и соображаю правильно. Инфракрасные лучи на вводе, транскодируемые образы? Не электромагнитные импульсы, от них это оборудование защищено. Может, они попросту разбили футляр и загрузили туда свое программное обеспечение. Да, возможно, это была внутренняя акция.

Когда Вооруженный выходит, у него вид подопытного кролика, бесплатно подвергшегося масштабному сеансу электролиза. Мы все обмениваемся рукопожатиями.

Мне повезло, я выпутался. Вот и все. Я тупоголовый хрен, которому повезло. ААЖ использует мои разработки. Я должен был предвидеть, что они сочтут меня частью системы. Я просто не видел, как угроза приближается.

Я старею.

И что-то еще.

Это что-то очень далеко от дебильной идеи прочесывать персонал «Секьюр-Ай-Ти». Я должен был сам об этом подумать. Помните, как я сказал, что взглянул один раз на Силуэта и подумал, что знаю его?

В самом деле, я внезапно понял, что знаю. Я знаю, кто он, я знаю его манеру разговаривать, я знаю, что у него до сих пор свои волосы.

Но даже ценой жизни я не мог вспомнить, кто он или где я его когда-то знал. Я тоже слабоумен. Я сидел и просматривал записную книжку, страницу за страницей. Ничего. Кто же?

Ясно, что мне предстоит провести большую часть заката своих лет среди имен, срывающихся с моего языка, и не иметь представления о том, выключил ли я газ.

Вот что я думаю: мне нужно, чтобы Вооруженные искали где-нибудь в другом месте. И лучший способ добиться этого — идентифицировать Силуэта.

В этот вечер мы снова в баре, зализываем раны.

Никто из членов Клуба Невробиков не испытывает боли. Но Вооруженные задержали одну старую милягу за нелегальную торговлю оружием. Она и ее сын, живущий снаружи, работали с незаконной артиллерией. Эта дама несла самое большое, самое тяжелое, самое полное вдовье бремя, и я клянусь, что она была от всего этого дальше, чем даже Джазза. Все это грустно, больно и смешно одновременно.

Мэнди сочувствовать некогда.

— Очередь за нами.

Гас читает газету. Неожиданно он откладывает ее и говорит:

— Чушь собачья. Ты это видел? — Он кладет газету на стол. — Новая задача, — говорит Гас.

АТАКА ВЕКА ГНЕВА. ААЖ снова используют ААЖ.

Кабельное телевидение повторяет показ происшедшего. Маленькая надпись:

Чейз Манхэттен Бэнк, Нью-Йорк-Сити, сегодня ночью, 1.00.

Ты видишь подвал изнутри, и железная дверь внезапно начинает раскрываться. Ты видишь, как клешня расширяет щель и утаскивает кое-какие ветхие вещи, а потом они просачиваются внутрь. На этот раз у меня отвисает челюсть.

На этот раз они явились в костюмах пожарных.

Ходячие экзоскелеты, реагирующие на движения находящихся внутри людей. При необходимой подготовке можно надеть такую штуку и идти сквозь огонь. Можно поднимать автомобили или бетонные балки. Если на тебе такая штука, в этот день ты — Супермен.

Старые чудаки больше не шатаются. Их одеяния весят тонны, но они танцуют. Они вертятся и приседают, извиваются и плавно двигаются. Они трясутся и подпрыгивают, они похожи на гигантских дрессированных блох.

Я повторяю раз за разом:

— Это блестяще. Дьявол, это же блестяще.

Я работал над этими штуками. Видите ли, невозможно посылать спасателей на место катастрофы с углеводородным топливом или ядерными зарядами на спинах, и даже эти костюмы не могут нести на себе обычные батареи в достаточном количестве. Поэтому приходится направлять им энергию при помощи лучей. Приходится производить микроволновое излучение. Если происходит катастрофа, вам остается лишь включить ААЖ, и микроволновое излучение будет питать костюмы.

Едва ли не единственные люди, против которых не направляется мое программное обеспечение, — это спасатели в экзоскелетах.

Карт-бланш. Мы дали им этот карт, мать его, бланш.

Все четверо двигаются, как пальцы, играющие на пианино. Они опрометью мчатся к сейфам и буквально сдирают их со стены.

На их костюмах, на спинах уже укреплены огромные синие баллоны. Они предназначены для добычи, хотя никому не хочется об этом говорить. Члены команды сваливают туда все: семейные драгоценности, облигации на предъявителя, старые паспорта, предназначенные для маскировки. Золотые слитки и редкие марки. Благодаря костюмам все это легче перышка.

Я говорю:

— Они охотятся не за чем-то существенным. Они пришли за крохами.

Мэнди поворачивает голову и смотрит на меня как на ящерицу.

— Сделано на «отл»! Потому-то это и называют взломом.

И тут вбегают охранники банка. Они в броне с головы до ног, так что им не может не хватать пространства. Они открывают стрельбу.

Вам не доводилось видеть ничего более прекрасного, чем движение внутри этих механических доспехов. Старикам там, внутри, ничего не нужно делать. Их доспехи только ткут в воздухе волшебные ковры. А еще они гудят, как арфы, когда пули отскакивают от них, и вспыхивают, словно фейерверки.

Затем костюмы съеживаются и пружинят, и тогда один из них хватает охранника за голову и швыряет его через три ярда в стену. Охранник как будто повисает там на секунду и начинает сползать на пол. Спина его серебристого костюма заляпана брызгами крови на манер крыльев бабочки. Охранник опускается на пол, оставаясь в сидячем положении, и его голова склоняется вперед. Он похож на жениха после мальчишника.

Я не вижу, что случилось с другим охранником, но похоже, там было тяжелее. Этот — не более чем тень в углу.

А потом эти прекрасные костюмы поворачиваются к камерам и машут, как астронавты. Они кладут ладони друг другу на плечи. И они танцуют в ряд, как Дороти с Железными Дровосеками [115].

А Джазза все таращится на развлекательную страницу.

Я говорю:

— У нас имеется одна проблема.

Мэнди отзывается звучным смешком:

— Я подумала о том, чтобы сбежать и присоединиться к ним. Похоже, они развлекаются на всю катушку.

Гас замечает:

— У этих охранников есть дети.

Судя по его виду, мне не кажется, что он сейчас глубоко симпатизирует Мэнди.

Я вмешиваюсь:

— Нам нужна информация, и мы должны ее передать полиции. Мы все должны заняться взломами. Я могу забраться в файлы «Секьюр-Ай-Ти».

Гас все еще не в духе. Он не может выбросить охранников из головы.

— Ты хочешь сказать, что компания, выпустившая в продажу эту запись, пойдет на любые расходы, чтобы помочь их семьям?

Таг спрашивает:

— А что нам надо взламывать?

Я вижу, этот улавливает суть.

— Они или купили эти костюмы, или украли их. В любом случае существует или протокол сделки, или рапорт. Производитель…

Вот так. Я запинаюсь. Мне гадко, мне по-настоящему гадко. Но отчаяние прийти не успевает, я вспоминаю название:

— «Экс-О-сейф» [116]. «Экс-О-сейф лимитед». Это в Портленде.

Тут встревает Мэнди:

— Лично я в первую голову забочусь о своем бизнесе, так что у меня есть кое-какие деньги. Понадобится время. — Неожиданно она опускает глаза и добавляет, понизив голос: — Может быть, я смогу взглянуть, что за ребята входят в эти команды. Согласны?

Наверное, это самый откровенный намек на извинение, на какой способна Мэнди. Ведь перед ней никто и никогда не извинялся.

— Не слишком надейся, — бросает она мне и выходит.

Я поднимаюсь и иду звонить Бесси.

— Как дела, малыш?

Ласково и рассеянно она произносит:

— А-а, Большой Папа.

Она хочет, чтобы ее голос звучал так, будто все осталось в прошлом — пересадка кожи и прочее. Но это невозможно, все случившееся никогда не уйдет в прошлое. Чувствуется, что она уверена в себе, она все понимает, и я боюсь. Боюсь, что беда сделает ее робкой — а ведь прежде она была такой прямой и открытой.

Только одно я в состоянии сказать:

— Малыш, мне так жаль! Но послушай, ты же Брюстер. Тебя ничто не выбьет из седла. Ради тебя мы доберемся до него, малыш, — обещаю я.

Я опять достаю свой транскодер, что оказывается более тонкой задачей, нежели убрать его. Снова беру очки и направляюсь в комнату Джаззы, так как намереваюсь воспользоваться для взлома его станцией. Никогда не следует менять место, откуда вы уже производили взлом. Я прохожу в его комнату, но его там нет. Я оставляю приглушенный свет, притворяясь, будто загружаю в машину свою программу, посвященную профессиональному гольфу. Деньги начинают перетекать на мой счет, только на сей раз из другого источника.

Через какое-то время я задаюсь вопросом: где же Джазза?

Я возвращаюсь в бар. Членов моей команды там уже нет. И Джаззы тоже. Господи, опять он куда-то убрел!

Я уже беспокоюсь; включаю его терминал, чтобы проследить местонахождение его браслета. Браслет выдает сигналы. Они исходят из душевой. Но душем никто не пользуется.

В нашем возрасте в подкорке неизменно сидит мысль: кто следующий? И мне кажется, что в этот раз следующим может оказаться Джазза. Я почти что вижу, как он скорчился на полу. Так что я иду в душевую, а в груди у меня как будто сжимается кулак. Я включаю свет. Джаззы все-таки нет.

Только его браслет на полу душевой.

Проклятие! Я нажимаю на кнопку звонка. Мне кажется, что проходят годы. Их эксперименты показывают, что нам всегда кажется, будто каждая секунда продолжается дольше, чем на самом деле. Наш мозг все время что-то предвидит. Он начинает отсчет времени от мысли, а не от увиденного. Поэтому я припадаю к кнопке звонка, повторяя про себя: «Давай же, давай!»

Мне вспоминаются все случаи, когда я проверял аппарат Джаззы, прежде чем отправиться спать. Аппарат говорит: Джазза в порядке и в безопасности, он в своей постели или наслаждается душем.

А раньше он так поступал? Это же Альцгеймер, они уходят, они пытаются купить мороженое посреди ночи где-нибудь на городской окраине или берут с собой пару телефонных справочников и направляются в аэропорт. Они не ориентируются, они чувствуют себя загнанными в ловушку, порой теряются и прут напролом. Они исчезают, а вам оставляют тревогу, горе и надежду — все вместе.

— Не беспокойтесь, мистер Брюстер, — говорит Мальчишка. — Мы найдем его.

И вот я вижу их там, на газоне, с фонариками. Едва заметная тень мысли щекочет меня: артиллерия отключена. Свет пляшет среди деревьев. Кирпичи подсвечиваются снизу, как маски в Хэллоуин.

Ничего.

Я тащусь в кровать, калибраторы впиваются в мои колени, скребут кожу, а я стар и не могу спать. Здесь, в Счастливой ферме, у меня нет даже возможности следить за отблесками автомобильных фар на потолке. Есть только стены, да еще то, что ожидает впереди, ночью. То, что уже ближе.

Когда ты стар, у тебя в жизни остаются еще кое-какие вещи и, в частности, твои обещания. Ты можешь действовать в соответствии с ними настолько медленно, насколько пожелаешь, настолько быстро, насколько это в твоих силах, и в течение всего времени, пока не капитулируешь. Я дал Бесси обещание. Так что я включаю свою машину и приступаю к взлому.

Кто знает «Секьюр-Ай-Ти» так, как я? Ну да, прошло сколько-то лет. Я поработал еще над некоторыми штучками, но я все-таки забираюсь в файлы, посвященные кадровому составу. Вы же понимаете — кто не хочет забраться в данные о персонале? Все хотят.

И я просматриваю каждое имя, каждое лицо, каждую запись голоса. Я вижу лицо, оно мне знакомо, но лишь в некоторой мере. Я знаю эту девочку — в какой-то мере. Она пришла с патентом на новый полимер, после чего была принята в штат. Да, образованная, да, хорошенькая, да, ноги красивые. Черт, я вдруг соображаю, что сейчас ей лет сорок. Прошли годы и годы с тех пор, как она ушла оттуда. Как и я.

Я вижу одного старикашку вроде меня; обвислые щеки и очки. Совершенно не могу его опознать, вот только меня сосет неприятное чувство, словно я — путешественник во времени. Когда-то я каждый день говорил этому человеку «привет».

Один за другим, и еще, и еще. Кто эти люди, сменяющие друг друга?

Один знакомый мне парень, теперь он возглавляет отдел. Что? Он — ничто. Трудяга. И что же? Он из тех, кто становится во главе отделов.

Я смотрю на эти впалые, скуластые щеки и вдруг, черт, понимаю, что это же Томми. Томми был симпатичным молодым парнем, он самостоятельно освоил программу, у него был талант. Сейчас он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, у него складки в уголках рта, как будто он чем-то удивлен. Как неудачник, движущийся в никуда. Мне вдруг хочется забраться внутрь и разузнать, и прокричать: ничего вы не поняли, у этого парня талант, используйте же его на что-нибудь!

Мне вдруг хочется снова приходить туда каждый день в восемь часов утра, отрабатывать свое пиво и приглашать ребят пропустить по стаканчику. Мне хочется снова делать так, чтобы что-то происходило, даже если это будет сводиться к мелочной работе, выполняемой в кабинете.

Я просматриваю одно лицо за другим, и Силуэта среди них нет. Ну просто нет Силуэта.

А затем я наталкиваюсь на мои собственные данные. У-у, возможно, этот тип и есть Силуэт.

Вначале я увидел фотографию, которую сделать не мог. Я подумал, что это не я, не тот самый Брюстер, да кто же этот старый, странноватый мужик с двойным подбородком? И вот я смотрю на снимок: у меня опять почти все волосы, они опять черные, и я думаю, как же молодо я выгляжу.

Я читаю свой файл, и передо мной открывается история менеджера среднего звена, пару раз получавшего повышение. Там ничего не сказано о том, что я предложил систему опознания петлеобразного повторения. Там не говорится о том, что я первым использовал квантовые компьютеры в интересах обеспечения безопасности. Там не говорится о том, что именно я проинформировал инженерные войска о международном стандарте 20 203, регистрация которого отдала в наши руки Сингапур, Корею, а в конечном счете и Китай.

А вот дата моей отставки там имеется. А внизу написано: «Без видимых угроз безопасности. Отличительных черт нет».

Нет отличительных черт, прах их побери! А чего я мог ожидать? Спасибо? Корпорации, которая старалась бы премировать своих служащих? Надо полагать, этого я и ожидал, если разработал для них несколько уникальных штук, крупных штук, и их появление мои коллеги встречали стоя, с овацией, и я почему-то думал, что эти штуки заслуживают какого-то отличия. Но им не нужно, чтобы кто-нибудь заслуживал отличия. Они хотят отличий для себя самих. Но и они отличий не получают.

Все мы проваливаемся в черноту.

И я чувствую, как во мне поднимается страх.

О, страх можно изгнать. Да отвернитесь от него и уйдите в сторону! Или же позвольте ему парализовать вас. Вот только невозможно определить, как поступить с новым страхом. Нельзя повернуться и двинуться ему навстречу. Он никуда не денется. Потому что речь идет о страхе перед тем, что остается только принять.

Отношение к смерти может быть только одно: принять ее, а если вы пойдете на это в таком возрасте, как наш, то это будет означать приближение к смерти. Ты принимаешь ее, и она приходит к тебе.

Но ты получаешь нечто злое. Ты ведешь себя так, как ведут себя в мышеловке. Ты корчишься.

Я не могу сидеть спокойно. Я подпрыгиваю и прихрамываю, как будто нахожусь одновременно в состоянии наркотического и алкогольного опьянения, потому что моя комната похожа на гроб, и темно в ней так, словно моим глазам уже никогда не суждено открыться. Подпрыгивающими, судорожными шагами я выхожу в коридор, словно какая-то дурацкая кукла, которая получает импульсы к движению извне. Я прикладываюсь ребрами к стене, и меня это не заботит.

А потом я замечаю свет под дверью Мэнди. На мне нет рубашки, но мне плевать. Я боюсь. И не могу позволить себе бояться и дальше. Я стучусь к Мэнди.

— Рановато для общения, — заявляет она и рассматривает мои дряблые грудные мышцы. — Приглашаешь меня поплавать?

Она еще не смыла косметику, у нее понимающий взгляд, она потрясающе выглядит, как будто сегодня яркий, праздничный, превосходный субботний день.

Что до меня, то все окружающее начинает возвращаться к норме.

— Я… Мне только нужно поговорить. Ты не против?

— Не особенно. Ночи меня тоже нервируют.

Она выходит из комнаты и оставляет дверь открытой.

В ее комнате пахнет духами. На кровати — штук восемь игрушек… Мягкие собаки, черепахи. На полочке — огромный лиловый плюшевый медведь в целлофановой упаковке, украшенный большим лиловым бантом.

Она говорит, стуча искусственными ногтями по экрану:

— У меня ничего нет.

На какой-то момент мне кажется, что она имеет в виду: нет ничего в жизни. Потом до меня доходит: она занималась взломом. На экране — восемь стариковских лиц и фото парня, который захватывал мою внучку.

Я пододвигаю стул и снова ощущаю себя сильным.

— У меня тоже, — говорю, выражая тем самым, что ничего не обнаружил в файлах «Секьюр-Ай-Ти». — Я… Ну… Как-то удивился, что ты этим занимаешься настолько открыто.

— Смеешься? Мы пытаемся внести вклад в поимку Силуэта. Мне нужен любой снимок, какой подвернется.

Этот телеэкран прямо обращен к системе наблюдения. Я вынужден улыбнуться.

— Ты изобретательна, — говорю.

— Да неужто, правда? Как будто я без тебя этого не знаю!

Она смотрит на меня как на патологического бездельника. Она мне нравится.

— Тебе кто-нибудь говорил в последнее время, что ты умница?

Она кивает. Она согласна.

— Большинству людей чихать на то, кто ты есть, до тех пор, пока ты в состоянии платить.

— У тебя есть родные? — Я наклоняюсь вперед, втягиваясь в разговор. Мне хочется услышать ответ.

— Нет, — отвечает она беззвучно, одними губами. Она делает выдох через нос. — Зато у меня есть собственность.

— Это точно.

Я понимаю ее. Я делаю движение бровями. Как будто задаю вопрос: для чего тебе тогда заниматься взломами?

Она улавливает. Ей не нужно выслушать вопрос, чтобы ответить.

— Это помогает шарикам в голове вертеться, — говорит она. — Получше, чем беседовать с плюшевыми мишками.

— Во всяком случае, у тебя есть умный человек, с которым можно поговорить.

— Это еще кто? — Она источает презрение, предвидя исполненную эгоизма реплику.

Я опять подаюсь вперед.

— Ты.

— О. — Она опускает глаза и наконец улыбается: — Так, ладно, я умная. Благодарю. Хочешь виски, раз уж ты пришел?

— Это было бы замечательно.

— Еще несколько месяцев невробики и шестимесячный курс реабилитации восстановят нейроны, которые ты теряешь.

А я отвечаю:

— Может, я раньше умру.

Не такая уж это и шутка.

Она поворачивается ко мне со стаканом в руках.

— Надеюсь, что нет. Вот.

Мэнди рассказывает, как она приобрела земельный участок в Гоа [117] и продала его за фантом. Она говорит о вложениях капитала в широкополосные сети; этим она занималась, когда ей не было тридцати и когда она отошла от спортивных танцев. Она в самом деле занималась спортивными танцами. Единственное, что мне еще удается из нее вытянуть, это что она жила с матерью в трейлере, а потом ее матушка сошлась с торговцем автомобилями, и они поселились в небольшом бунгало в Джерси.

— Я забивалась в свою комнату и гоняла стрелялки на видео. Все воображала, что подстреливаю его.

Наконец я говорю:

— Пойду-ка взгляну, не нашелся ли Джазза.

Она кивает, и мы оба поднимаемся на ноги. И тогда она мне говорит:

— Здорово все-таки, что ты после стольких лет все еще заботишься о нем.

— Он из моей команды, — отвечаю я.

— Брось, — отмахивается она. — Он и есть вся твоя команда.

Но она говорит это по-настоящему милым тоном.

На следующее утро я обнаруживаю на своем телеэкране почту.

Это письмо от Мальчишки. Мистера Новавиту нашли в экспресс-автобусе, движущемся к югу в сторону Мэриленда. Джазза не был в Мэриленде с детства, когда родители увезли его в Джерси. Да как он, черт возьми, проделал этот путь?

Его привезли обратно около полудня, и выглядит он так, будто ночь зверски надругалась над ним: багровые щеки, коричневые старческие пятна, тяжелая, мрачная походка. Ночь не виновата, просто вот так выглядит в наши дни мистер Новавита, а я об этом постоянно забываю. Он все еще лазает по деревьям.

— Он будет хорошо. Будет спать, — говорит Мальчишка.

Я вижу на столе его очки, и ко мне приходит другая мысль, щекочущая как перышко.

— Они были на нем?

Я надеваю очки. Транскодер есть, но он вживлен в его руку. Высокая технология. Выше, чем у меня. Во всей руке Мальчишки пылает огонь. Тепловое зрение. Ночное?

— Изысканные очки, — говорю я.

Я спускаюсь к моей команде. Мы нанесли ответный удар — исследовали потоки денежных средств. Таг проделал определенную работу с костюмами. Он включает свой небольшой радиоприемник, так что они не могут вторгнуться в наш разговор.

Таг говорит:

— «Экс-О-сейф» — железно твердая фирма. Поэтому мы вошли в полицейские файлы.

— Что?

Мой голос звучит, как воздушный насос на арктическом льду.

— Мы установили засаду на полицейском компьютере, — говорит Джоджо. — И получаем информацию о том, о ком мы упоминаем. Мы добавили имя Брюстера. И многое добыли. Они сочли, что Силуэт — это, возможно, ты.

— Что? Я-а?

Мэнди попросту лает и разгоняет ладонями дым, как будто отмахивается от самого большого абсурда, какой ей когда-либо доводилось слышать.

Я все еще на крайнем взводе.

— Они считают, что Силуэт — я!

— Ты был первым подозреваемым. Пока не пострадала твоя внучка.

Я выхожу из себя:

— Вонючие тупицы!

Джоджо возражает:

— Не такие уж тупицы, как видно. Есть ниточка, которая ведет их прямо к Счастливой ферме.

Мэнди лает:

— Ох, я не верю. Вот сюда?

Я бросаю взгляд на ее скулы. И в голове у меня застучало кое-что забавное. Это узнавание. Кое-чего. И внезапно случается так, что я слышу, как кто-то спрашивает:

— Так это ты?

Вот только произнес эти слова я. В комнате становится холодно. Радио играет простонародную песенку.

— Мэнди, я задал тебе вопрос: Силуэт — это ты?

За моим вопросом стоит очень странная вещь: я хочу ей сказать, чтобы она не волновалась, что мы ее защитим, если это так, и мне кажется, что я почти что сказал это. Но получается не так. В сущности, я не контролирую ситуацию. Вы сейчас увидите, что здесь происходит кое-что еще.

Лицо Мэнди как будто тает. Все ее черты искривляются, как будто она постоянно поддерживает их волевым усилием. Ее глаза делаются пустыми, и теперь видно, какой она станет, когда позволит себе превратиться в добрую старушку. Страдающую, растерянную. Она качает головой, и ее челюсти ходят ходуном. Когда она встает, ее руки дрожат.

— Старые, тупые придурки.

У меня появляется ощущение, что я представлялся кому-то реальным источником зла, кем-то таким, кем я не собирался быть. Не знаю, почему это так.

Гас кричит ей:

— Ты не проявляла особой заботы о пострадавших от их действий.

Я мчусь за ней при помощи своих калибраторов.

— Говори, Мэнди, здесь нет ничего личного. — Она поворачивается ко мне спиной. — Мэнди?

Она поворачивается, и лицо у нее, как у прижатого к стене дикобраза.

— Смойся!

— Мэнди, полицейские считают, что ниточка тянется отсюда, и при этом они отнюдь не тупы.

Она впивается взглядом в дверь. Ее слова обращены в воздух. Ее слова обращены ко всей ее жизни.

— Каждый раз я думаю, просто — я думаю, что есть кто-то, у кого есть версия… Что кто-то меня просто ВИДИТ! МЕНЯ! Вот тогда я получила очередной удар в зубы. — Она вскидывается, как тигрица, ей больно, она в ярости. — Смывайся к своей мини-команде. Играй в свои мальчишеские игрушки. — Голос ее дрожит, как воздушная дымка. — У меня нет времени.

Времени нет ни у кого из нас.

— Я прошу прощения.

Она стоит неподвижно, воззрившись в окно, выходящее на серый пейзаж над газоном.

— Мэнди, я прошу прощения. Ты понимаешь, почему я задал этот вопрос? Да потому, что мне знакомо то лицо под черной маской. Я уверен, что смогу сказать, кто это, только бы вспомнить. Меня просто осенило… Вот. Кто сказал, что Силуэт — это мужик? Я просто сказал, в ту же минуту, как только подумал. Извини.

Она поворачивается и смотрит на меня. Она не убеждена. Она устала.

— Я кое-что выяснила, — говорит она. — Я так гордилась собой. Я в самом деле не сомневалась, что Брюстер будет доволен. — Она понюхала воздух. — Я нашла лица тех, что были в костюмах, и тех, что захватили твою внучку. Между прочим, я следила за ними всю ночь. И полиция должна быть в курсе. Но.

Она выглядит бесконечно усталой. Похоже, что она вот-вот заснет стоя.

— У них у всех болезнь Альцгеймера.

Я проглатываю это. Мэнди не шевелится. Похоже на то, как если бы все ее тело раздувалось перед криком. И она по-прежнему глазеет в окно.

— Альцгеймера?

— Да. Это похоже на «Нападение зомби», так? Мы теряем головы, и они посылают нас воровать. Мы просто тела, плоть. Да даже как мясо мы им не нужны.

Серый свет пробивается сквозь серое окно, падает на ее нос, на ее щеки. И это делает ее прекрасной.

Я подумал об очках на кровати — тех, со встроенными транскодерами. Очки могут рассказать правду о том, кто на самом деле твои друзья. Они подсказывают тебе, когда настает время принимать лекарство. Они подсказывают, что тебе пора на самолет, и как выехать со Счастливой фермы и добраться до автостоянки.

Скулы, думаю я. И еще думаю о сморщившейся мордочке сверчка.

— У, мать твою, — бормочу я, и мой желудок как будто переворачивается. — У, ТВОЮ МАТЬ!

Я уже подхожу.

— Брюст?

Мэнди вроде как спрашивает. Будь прокляты эти калибраторы! Я ковыляю, поднимаюсь и опускаюсь, словно поплавок, пытаюсь побежать, и мне это не удается.

— Брюст, что это?

«Подруга, да ты знаешь, что у меня щеки горят от слез?» Я вдруг начинаю их чувствовать. Мой локоть чуть ли не сметает их с моего лица. Эти сволочи, эти сволочи заставили меня плакать.

— Брюстер, подожди.

Мэнди торопливо идет за мной.

А я думаю только об одном: Джазза. Джазза, ты же заслуживаешь намного большего, чем вот это. Ты же изобретал, сочинял музыкальные композиции, девочки смотрели на тебя, и в их глазах зажигались звезды. Аааа-блин! Танцуешь без рубашки на краю моста, молодой и сильный, умный и красивый. Джазза. Ты же не просто куколка из плоти, Джазза. Я на это надеюсь.

Я все еще плачу и натыкаюсь на мебель, поскольку ничего не вижу.

Джазза у себя в комнате сидит на краешке кровати. Таращится перед собой, рассматривает углы потолка. Я сижу, присматриваюсь и вижу плоть, сморщенную, как его жизнь, на его запястьях, на его лодыжках, на голове, на щеках.

И я знаю, что Мэнди стоит со мной рядом.

Я надеваю очки Джаззы. Я пытаюсь испробовать ключевые слова: «Век Гнева», «Силуэт». Ничего. Тогда я цепляюсь за следующий момент:

«Железный человек».

И его очки мне говорят: «Где ты рассматривал комиксы в детстве?»

И я отвечаю:

— На деревьях.

Мои глаза пронизывает вспышка, она ярче солнца, она проникает непосредственно в мою голову. И теперь я знаю точно. Оно проверяет мою радужную оболочку.

А потом приходит темнота. Я не Джазза. Поэтому программа не открывается, но, ха — ее не приходится открывать.

Я вглядываюсь в лицо, чтобы быть уверенным.

— Мэнди, — хриплю я. Это счастье, что она рядом. — Познакомься с Силуэтом.

И единственное мое чувство — признательность. Я только рад тому, что Джазза — больше, чем просто зомби. Я просто рад, что он оказался больше этого. Я еще не могу толком видеть, мои глаза все еще прикрыты проверкой сетчатки. Я вспоминаю обо всех случаях, когда он работал на меня: по программному обеспечению, вообще по всему, что связано с ААЖ. Он работал над этой хреновиной, он знает всю кухню этой артиллерии.

И я схватываю.

Знаешь, а ты — смышленый парень. Всю жизнь ты разбрасывался, но денег-то у тебя нет, вот ты и теряешь разум. Возможно, какой-нибудь самодовольный интерн [118], работавший в рамках социальных программ, сказал тебе, что всерьез сожалеет о том, что твоя страховка не покрывает расходов на наркотики. Ты беден, и тебе предписано расставаться с твоими игрушками. И потому ты выходишь из себя. Ты злишься на всех, на весь мир, на Господа Бога. Ты целиком обращаешь свой мозг на единственную конечную цель. Ты строишь планы на будущее, на то время, когда ты будешь слабоумен, когда тебе нельзя будет предъявить обвинение или вынести приговор. Ты выдумываешь Силуэта и делаешь его своим запасом, ты выпускаешь жучков на поиски твоей команды нового типа.

Ты осуществляешь твою месть.

Мэнди берет меня за руку и трясет ее.

— Брюст. Брюстер.

Так она говорит. Все, что она видит, это невеселый старый пердун, который растекается в слезах. Она не может понять, что я плачу оттого, что я счастлив. И я этого тоже не понимаю.

Я знаю нутром: Джазза об этом думал.

— Он был Силуэтом, — говорю я и делаю глубокий вдох.

— Как? — допытывается Мэнди.

Видит Бог, Мэнди не проглотит никакую чудесную историю.

Я тоже чувствую в себе разумное хладнокровие.

— Силуэт — это не человек. Это программа, серия программ, и все они работают по одинаковым алгоритмам. Программы захватывают тебя, диктуют, что ты должен делать и как. Возможно, и — что говорить. Возможно, на какое-то время ты становишься Силуэтом, а если ты достаточно слабоумен, то и не догадываешься об этом. И поди выследи Силуэта. Сегодня он в Атланте, через неделю в Лос-Анджелесе, еще через неделю — в Нью-Йорке. Он внедряется в очки. В очки, в терминалы и в жестко действующие крошечные чипы у тебя в голове.

Я перехожу к машине Джаззы. И ищу файлы. Конечно, я не смогу открыть ни один из них. Достаточно чего бы то ни было зашифрованного, чтобы добраться до человека. Директория называется «Афродита». Так мы назвали наш космический корабль, отправленный на Марс. Здесь все зашифровано, и файлы огромны. Здесь нет результатов взломов банковских счетов.

— Вот оно, — говорю я. — Вот генеральный план.

Я оглядываюсь на Джаззу. Он похож на ребенка, который на автобусной остановке дожидается маму и хочет, чтобы она появилась, пока автобус не ушел.

Я открываю папку с электронной почтой и приступаю к поиску ключа к ней. Я вычисляю Джаззу. Электронное послание Кертису, Вооруженным. Кончено в две минуты. И все время, пока я тружусь, я ощущаю гордость. Я горжусь им.

— Прости, Джазза, — говорю я ему. Я беру его руки в свои. От этого мне становится лучше. — Они сотрут программу. Вот и все. Больше не будет путешествий в Мэриленд.

Он смотрит на меня, как младенец. Он не знает в точности, кто я, но он доверяет мне.

Пять минут спустя в комнату проскальзывает Мальчишка.

— Мне жаль, — тихо говорит он. — Жаль, что это был ваш друг.

Мальчишка родом из страны, где людям все еще свойственна человечность. Его глаза не скрывают грусти.

Я его спрашиваю:

— Что делает Кертис?

— Ограничение вреда. — Все мы в наших краях рано выучиваем этот жаргон. Он разъедает душу. — Ему волноваться о Доме.

— О собственной заднице, — поправляет Мэнди.

Мальчишка не может сдержать улыбку. Но он не отвлекается от главного.

— Вы делаете то, что нужно, мистер Брюстер.

Разве не замечательно, что людям все еще есть дело друг до друга? Разве порой это не чудо?

На сей раз полиция приезжает в обычной машине, и теперь это специалисты по информационным технологиям, а не Вооруженные. Они начинают изучать станцию Джаззы. Джазза тихонько напевает себе под нос. Какая-то глупая старая песенка о том, что все свободны, что любовь везде, так давайте же веселиться. Неужели он в самом деле полагает, что этого достаточно?

Он позволяет им забрать его машину и только сворачивается калачиком на кровати, повернувшись спиной к нам всем. Я произношу какую-то банальность вроде:

— Спи спокойно, дружище.

А Мальчишка говорит:

— Я посмотрю за ним, мистер Брюстер.

Мы с Мэнди спускаемся в бар. Все Невробики уже там, и прежде чем мы успеваем что-либо сказать, Гас вскакивает и кричит:

— Ребята, вы должны это видеть!

Мэнди переспрашивает:

— Точно?

Вся команда склоняется над газетой.

— Я запущу еще раз, — говорит Гас.

— Пристегните ремни, — говорит Мэнди и смотрит на меня долгим взглядом, означающим: «Я устала от этих типов».

Газета представляет людскую стену, и надпись гласит:

Новая атака ААЖ на стадионе «ШУ ЦЗЭ», вчера, 20.30.

Все там сверкает, как драгоценные камни: огромные лампы на потолке, вспышки фотоаппаратов; ночная игра в разгаре. Гас включил громкоговоритель, так что мы слышим и голос телекомментатора, и рев толпы. Камера показывает нам здоровенного парня на трибуне, который жует жвачку, вколачивает мяч в боксерскую перчатку и выглядит в доску пьяным.

Над трибуной в воздухе висит какой-то прямоугольник. Кажется, что он и должен там быть, что это часть стадиона, и приходится прищуриться, чтобы понять — это спасательная площадка, предназначенная для эвакуации людей из высотного здания. Она представляется размером с почтовую марку, но на ней толпятся экзоскелеты.

На всех высоких осветительных столбах вспыхивают красные фонари, и начинают завывать сирены.

— Пожарная тревога, Джон, — объявляет дикторша.

— Ну да, а это пожарные. Но я должен признать, что не вижу никаких признаков пожара.

— Джон, по официальным оценкам, в случае пожара требуется от пятнадцати до двадцати минут, чтобы очистить трибуны стадиона «Шу Цзэ».

На поле же неподвижно стоят, уперев руки в бока, угрюмые игроки. Их шоу окончено.

Пожарные неуклюже забираются на спасательную площадку. Она раскачивается. Если приглядеться, то можно увидеть, что она не более устойчива, чем гребная шлюпка. Костюмы спрыгивают вниз, распрямляются и трусцой взбегают по лестнице на трибуны. Теперь видно, как их много, и двигаются они в унисон.

По полю несется с максимальной быстротой один из маленьких толстых арбитров.

Прямо на площадку въезжает полицейский автомобиль.

— Понятно, Мари, здесь, на «Шу Цзэ» что-то происходит, но может быть, это не пожар. Из полицейской машины выходит Ли ван Хук, тренер «Красных из Цинциннати». Он машет руками, да, взмахами рук он приказывает игрокам покинуть поле!

Слышен шум напора. Отвратительный звук «гусиного шага», и камера опять разворачивается к трибунам. Все ряженые одновременно вскидывают автоматы. И они врезаются прямо в толпу.

Из динамиков доносится треск, стон разносится над стадионом.

Булькающий голос, словно Нептун из морских пучин, произносит:

— Это объявление коммунальной службы.

Вступает дикторша:

— Джон, в сообщениях говорится, что это атака ААЖ.

— Вы оказываете помощь престарелым. Сейчас вы сдадите все ценности, часы, бумажники и драгоценности мужчинам и женщинам с оружием.

— Мы повторяем, что мы с вами стали свидетелями нападения ААЖ на стадион «Шу Цзэ».

Бульканье продолжает:

— Ради вашей безопасности просим вас помнить, что некоторые из вооруженных людей вскоре погибнут, и им нечего терять. Многие из них не могут думать о себе и будут стрелять в каждого, кто окажет сопротивление.

По толпе проносится гул.

— Вы не платите налоги. Вы не пускаете нас в ваши дома. Мы экономим, планируем, инвестируем средства, заключаем договоры страхования, и в итоге этого НЕДОСТАТОЧНО. Что вы обязаны делать? Любить нас. Сейчас время любви прошло. Сейчас настало время денег. Так что сейчас вам предстоит передать нам ваши бумажники.

Какой-то жирный парень в бейсболке вопит. На него наведено дуло экзоскелета. Как железная клетка, костюм скрывает в себе какую-то старую милашку, и видно, что она в растерянности хлопает глазами. Я понимаю, что системы кабельного телевидения включены, и впоследствии запись будет отредактирована. Это развлечение.

Автомат выстреливает. Жирный мужик нагибается и визжит, но головной убор уже сбит у него с головы. Ряженые умеют прицеливаться с точностью до миллиметра.

Диктор по имени Джон говорит:

— Этого движения в спешке ему не повторить!

Он издает смешок, словно комментируя борцовский поединок. Да уж, вся бодяга смотрится как кино. И то, и другое выполняет одну и ту же функцию.

На трибунах наблюдается легкое движение в сторону ряженых. Со стороны участники происходящего кажутся спокойными и добрыми. На поле шины полицейских машин производят шум, похожий на плеск воды на речном берегу в летний день.

Дикторы могут рассказать нам только то, что мы видим и сами. Но знаете, когда они говорят, события кажутся более реальными.

— Джон, мне кажется, полиция на поле совещается и с капитанами команд, и с руководством службы безопасности стадиона.

— Мари, для них это серьезная проблема. Как могут они понять, что есть ААЖ, без того чтобы ранить кого-нибудь из фанатов?

Снова вступает густой булькающий голос:

— О чем вы думаете, когда видите нас? Может быть, вы думаете, что старение — это процесс, который мы сами над собой осуществляем? Вы полагаете, что с вами такого не случится? Вы полагаете, что можно остановить этот процесс, употребляя здоровую пищу, занимаясь физическими упражнениями и прибегая к помощи хирургии? Вы считаете, что никогда не сделаетесь уродливыми, больными, слабыми? Сейчас мы уйдем. Но только помните. Ваши дети смотрят на вас. И учатся. Как вы поступаете с нами, так и с вами поступят ваши дети.

Толпа вроде бы помалкивает. Ни движения; словно какое-то затишье, словно море приняло решение о штиле. Сирена все завывает, но возникает ощущение, будто никто ее не слушает. Костюмы влекут спрятанных в них стариков прочь с трибун, в сторону спасательной площадки.

И вот престранная вещь: какой-то парнишка в бронированном костюме помогает подняться одному из команды ААЖ. И до меня доходит, что они понимают. Они уже прошли половину пути, эта вот публика на стадионе, с соевыми бургерами, пивом и в форменных майках команд. Они преодолели полпути к тому, чтобы оказаться на нашей стороне.

Ты добрался до них, Джазза.

А площадка вроде как просыпается, всхрапывает, кашляет и жужжит. Вроде бы злится, взламывая все наши старые стереотипы. И он неуклонен, он только нарастает.

И Джазза встает. Он просто неподвижно стоит. Программа не оставляет ему простора для действий, и к тому же похоже, что он исчерпал себя. Он смотрит в небо, как это теперь с ним всегда бывает, куда-то в никуда. Он стоит подобно королю на носу своего корабля, молится небесам и отплывает.

О Господи Боже, я опять протекаю. Мэнди не смотрит на меня. Ее губы слегка кривятся, и она произносит:

— Силуэтом был Джазза.

— Что? — переспрашивает Гас.

Я не хочу этого слышать. Я не хочу объяснений, разговоров и вообще чего бы то ни было, но при этом и не могу сидеть спокойно. Мне нехорошо. У меня в голове разброд. Я рассержен. Я встаю и, пошатываясь, выхожу из помещения. Гас кричит мне вслед:

— Эй, Брюст, что же это? Брюст!

Я иду дальше и не знаю, куда и зачем. Я прохожу через солярий и вхожу в гимнастический зал, потом в библиотеку, но там одни книги, и все-таки это единственное место, куда я могу пойти.

Я возвращаюсь в комнату Джаззы. Мальчишка все еще там, как и обещал.

— Уйди, — говорю я ему.

Я внимательно смотрю на Джаззу. Мне приходит в голову, что он, возможно, еще раз, последний раз, отправится в Мэриленд. А возможно, он заберется на дерево и попросту там останется.

Я думаю о том, как мы теряем все. Все, чем мы были, все, чем мы себя сделали. Если ты силен, это уходит; если ты умен, это уходит; если ты хладнокровен, это уходит.

Лицо Джаззы коричнево-синее, оно подобно карте. Он сидит прямо, но голова его запрокинута назад, он смотрит в потолок и рот у него открыт. Его голубые глаза глядят сквозь меня в никуда. Он как будто обдумывает ответ, но забыл вопрос.

И тогда-то я говорю себе: он ушел. Джазза испарился давно, очень давно. Уже много месяцев, как от Джаззы не осталось ничего. Так что я отпускаю его.

Мне слишком понятно, какое шоу последует.

Вооруженный возвращается и разговаривает так, будто вот-вот вцепится в мою задницу. Тайный Бельчонок снова и снова задает все тот же вопрос. Он намекает: «Если мы обнаружим, что ты имеешь к этому отношение, мы тебя все-таки сцапаем».

Вооруженный смотрит на меня.

— Нам известно о совершенных вами взломах. С этим должно быть покончено.

Кертис стоит и наблюдает. Он начинает поеживаться и поглядывать в мою сторону.

— Учитывая, что вы сотрудничали, мы можем лояльно к этому отнестись. Но только в том случае, если вы будете продолжать сотрудничать, если нападения прекратятся.

Дальше я действую намеренно. Я поворачиваюсь к Кертису, пожимаю плечами и взглядом прошу прощения. Больше ничего не требуется. Тайный Бельчонок накидывается на Кертиса; его глаза сужаются.

— Двадцать четыре на семь на триста шестьдесят пять, — говорит очень тихим голосом Вооруженный.

Он понял. Я опять пожимаю плечами, извиняясь, просто чтобы донести суть происходящего.

Кертис раздражается, нервничает, злится.

— Хорошо. Так если это означает то, что я думаю, то вы, мистер Брюстер, не можете далее оставаться нашим гостем.

Дальше события развиваются стремительно.

Я рассказал Биллу о взломах, о полиции, и вопрос был решен. Я уеду и буду жить с моим мальчиком. У него всего лишь старенькое бунгало вблизи границы Джерси. Оно похоже на тот дом, в котором я вырос, когда компьютеры были новыми и крутыми штуками, и все было новым и крутым, от обуви до игры в карты, и надо было покупать пиццу на ужин. Даже мама казалась крутой со своими наушниками. Летом там жарко из-за стеклянных дверей, и полно мух, а зимой сухо и тепло.

Я звоню Биллу и говорю ему:

— Во всяком случае, я выбираюсь из этой чертовой дыры.

После минутного молчания Билл отвечает мне:

— Папа, они сотворили для тебя чудеса.

Я вспоминаю о невробике, о том, как мои ноги учились ходить, и мне приходится признать правоту Билла. Так что я решаю, что мне может быть хуже, если я буду злиться на «Ферму». Я решаю, что приобрел немало.

Я иду к Мэнди. Я делюсь с ней новостями. Она говорит:

— Ты здесь единственный, кто способен сохранять хоть какое-то самообладание.

Ее лицо похоже на пустыни Аризоны. И именно сейчас она сексуальна, как дьяволица, хотя я и не понимаю почему.

Вы помните про транскодер, вмонтированный в мой член? Вот и новое употребление для него.

И вот я лежу среди плюшевых мишек и ароматов мисс Диор и говорю:

— Поехали со мной в Джерси.

Она опускает глаза и произносит:

— О Господи. — И добавляет: — Мне надо подумать.

— О чем тут думать? — спрашиваю я.

— Малыш, если бы я хотела иметь бунгало в Джерси, я могла бы его иметь. А здесь у меня есть солярий, покой, своя комната.

— Глупый лепет. Ты будешь одинока.

Я вижу, как она рассматривает разные варианты будущего. Я вижу, как в нее проникает страх. Ее лицо кривится, словно старая замша. Я обнимаю ее, целую ее выкрашенные, пахнущие кондиционером волосы. И стараюсь разъяснить ей положение:

— Поехали. Ты станешь членом моей семьи. Билл — великолепный парень; он позволит нам засиживаться допоздна и пить виски. Мы будем смотреть старые видеодиски. И будут гости в День Благодарения.

Но она отрицательно качает головой.

— Я буду привязана к тесной спальне в чужой семье. Я с этого начинала. — Она откашливается и хлопает меня по бедру. — Я не могу так. — Она садится в кровати, зажигает сигарету и выкладывает все начистоту: — Я танцевала для развлечения жирных стариков. Вместе с другими женщинами я шла в баню, и старики в очках разглядывали нас голыми. Вот насколько близко я была к положению шлюхи. Я брала деньги, разумно ими распоряжалась и сохранила их. Хотя одна мразь за другой старалась их у меня отобрать. А здесь я сама себе хозяйка, и Счастливая ферма — моя награда. — Она переводит дух и добавляет: — Меня слишком пугает перспектива уехать в Джерси.

— Я буду навещать тебя, — говорю я.

Она мне не верит, и я не знаю, верю ли я самому себе.

И вот я уже стою за пределами Счастливой фермы, и они, слава Богу, никого не поджаривают короткими волнами. Я прощаюсь с этим местом и, знаете ли, мне кажется, что я буду по нему скучать. Мэнди рядом нет. Гас здесь, это большая жертва с его стороны, и он жмет мне руку так, как будто думает, что сможет вернуть Мэнди. Но я-то вижу. У него тонкие, как перышки, руки, а брюхо похоже на котел. Гасу недолго оставаться среди нас.

Приходит Мальчишка и приводите собой свою миленькую маленькую жену. Она выучила несколько слов на английском. Она произносит выученную фразу с закрытыми глазами, а потом хихикает.

— Большое спасибо мистер Брюстер вы были так добрый к мой Жуан.

И она протягивает мне своего славного младенца, чтобы я мог его рассмотреть.

Жизнь продолжается. А потом не продолжается. Она ничего не значит. А тогда и смерть тоже ничего не значит. К черту все, получается, что пока вы здесь, вы можете делать все, что вам заблагорассудится.

Я сбросил калибраторы. Я стремился продемонстрировать им, что способен на это. Я прошел весь путь до самого автобуса, прошел за всех нас, старых пердунов. Билл подхватил меня и помог мне подняться.

Я поискал взглядом Джаззанову, но его не было, и не будет.

Есть одна вещь, о которой не знают эти мерзавцы. О взломе, который позволил оплачивать счета Джаззы. Это одноразовый налет на банковскую систему. Он совершен не через мою машину и не через машину Джаззы. Кертис об этом не знает, и Вооруженные об этом не знают. И Джазза не лишится заботы.

Все, что я сейчас чувствую, можно назвать огромным наплывом любви. Я машу Ферме, прощаясь в последний раз, и уезжаю домой.

Стакан выпит до дна.

Примечания

1

Grit — упорный, твердый; savage — дикий, необузданный (англ.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Sor — сестра (лат.).

3

Тороидальный — имеющий форму бублика.

4

Панчборд — доска для игр с дырочками, в которые вставляются свернутые в рулоны полоски бумаги. Задача играющего — извлечь листок с выигрышным именем или числом.

5

Это составляет около 0,5 кг.

6

Игра слов: Copperknob — медная голова (англ.).

7

Палимпсест — древняя рукопись, написанная на месте счищенного прежнего текста.

8

Джаггернаут — в индуистской мифологии безрукий и безногий бог, чей культ включал в себя ритуальные самоубийства верующих под колесницей, на которой возили его статую.

9

Ализарин — органический краситель, промежуточный продукт для получения красителей.

10

Выше (лат.).

11

Гомункулус — согласно представлениям средневековых алхимиков, существо, подобное человеку, которое можно получить искусственным путем.

12

Пул — разновидность игры на бильярде.

13

Deja vu — уже виденное (фр.).

14

Imago — образ (лат.).

15

SAS — парашютно-десантные части специального назначения.

16

Мурано — остров и Адриатическом море, находившийся в Средние века во владении Венецианской республики. В производстве стеклянных изделий, которое велось с конца XIII в., был освоен опыт художественного стеклоделия Сирии и Византии.

17

Исфахан — город в Иране, центр художественных ремесел.

18

Лахор — город на территории современного Пакистана. Его дворцовые комплексы — памятники архитектуры XVI–XVII вв.

19

Асимптота кривой с бесконечной ветвью — прямая, к которой эта ветвь неограниченно приближается.

20

Венеция была республикой в конце VII — конце XVIII в.

21

Имена первого императора объединенного Китая Цинь Шихуанди (правил в 221–210 гг. до н. э.) приводятся в транскрипции, принятой в изд.: Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 2. — М.: Наука, 1975.

22

Чжоу — династия, правившая в Древнем Китае в 1027–256 (или 249) гг. до н. э.

23

Danse macabre — пляска смерти (фр.).

24

Колонна Нельсона на Трафальгарской площади — один из самых знаменитых памятников Лондона, воздвигнутый в честь победы английского флота под командованием Горацио Нельсона над морскими силами Франции и Испании (1805).

25

«Бомбардировщик» Харрис — командующий британской бомбардировочной авиацией в годы Второй мировой войны, инициатор бомбардировки Дрездена в 1944 г.

26

Doppelganger — двойник (нем.).

27

Петен Анри Филипп (1856–1951) — в 1940–1944 гг., во время оккупации Франции немецкими войсками глава коллаборационистского правительства Виши. В 1945 г. приговорен к смертной казни (заменена пожизненным заключением).

28

Перевод с испанского Е. Лысенко.

29

Нью-Дели — район столицы Индии, где располагаются основные правительственные учреждения.

30

Ретраншемент — вспомогательная фортификационная постройка, предназначенная для усиления внутренней обороны после захвата противником пространства, расположенного впереди полевой позиции или укрепления.

31

Кулидж Калвин (1872–1933) — 30-й президент США (1923–1929)

32

Гэндальф — персонаж эпопеи Дж. Р.Р. Толкина «Властелин колец», добрый волшебник, друг и покровитель хоббитов.

33

Четвертое июля — День независимости США.

34

Азриэль — в иудейской и мусульманской священной мифологии ангел, являющийся за душой умирающего человека.

35

Речь идет о зданиях Всемирного торгового центра, разрушенных вследствие террористических атак 11 сентября 2001 г.

36

Бедлам — лечебница для душевнобольных в Лондоне, основанная в 1247 г.

37

Музей Виктории и Альберта — художественный музей в Лондоне, названный в честь королевы Виктории и ее супруга

38

В 1776 г. была принята Декларация независимости США.

39

Тевтоны — германские племена. Иногда тевтонами называют германцев вообще.

40

Суфии — приверженцы мистического направления в исламе.

41

Ибн Мунаввар — средневековый арабский хронист.

42

Военно-политический союз Германии и Италии, созданный незадолго до начала Второй мировой войны, носил название «Ось Берлин — Рим».

43

«Ислам» по-арабски означает «покорность».

44

Бинго — игра, сходная с лото.

45

Фродо — центральный персонаж трилогии «Властелин колец».

46

Прерафаэлиты — сообщество английских художников и писателей второй половины XIX в., пропагандировавших принципы средневекового и раннеренессансного, т. е. господствовавшего до эпохи Рафаэля, искусства.

47

Утилитаризм — распространенное в Великобритании в XIX в. направление в этике, считающее основой нравственности и критерием поступков людей пользу.

48

Нуга — кондитерское изделие из ореховой массы с сахаром.

49

Дели, бывшая столица Могольской империи, была захвачена англичанами в 1803 г.

50

Раджпуты — каста в Северной Индии.

51

Борьба населения Бирмы (ныне Мьянма) 1945–1948 гг. закончилась провозглашением независимости страны.

52

Китченер Горацио Герберт (1850–1916) — граф, британский фельдмаршал. В 1895–1898 гг. руководил подавлением восстания махдистов в Судане, в 1900–1902 главнокомандующий британскими войсками в англо-бурской войне.

53

Вильсон Томас Вудро (1856–1924) — 28-й президент США (1913–1921), инициатор учреждения Лиги Наций.

54

Джефферсон Томас (1743–1826) — 3-й президент США (1801–1809), автор проекта Декларации независимости.

55

GI — американский солдат.

56

Моррис Герберт Стэнли (1888–1965) — один из лидеров Лейбористской партии Великобритании.

57

Великий английский поэт Джон Мильтон (1608–1674) был убежденным пуританином и сторонником республиканского государственного строя.

58

Известные американские мюзиклы.

59

Белуджистан — историческая область на юго-западе Иранского нагорья. На протяжении XIX — 1-й половины XX вв. территория Белуджистана была поделена между Ираном и Пакистаном.

60

Марракеш — город на юго-западе Марокко, исторический, культурный и религиозный центр.

61

Faux derriere — накладной зад (фр.).

62

Английский философ Томас Гоббс (1588–1679) уподоблял государство библейскому чудовищу Левиафану.

63

Nous verrons — увидим (фр.).

64

Кашмир и Бенгалия — области, территории которых были предметом споров между Индией и Пакистаном с момента обретения этими государствами независимости.

65

Ганеша — в индуизме и брахманизме слоноголовый бог мудрости, сын Шивы.

66

Ovem lupo commitere — овцы доверяются волку (лат.).

67

Споран — кожаная сумка с мехом, часть костюма шотландского горца.

68

Гай Фокс — наиболее активный участник Порохового заговора, раскрытого 5 ноября 1605 г. Заговорщики намеревались взорвать английского короля Иакова I и членов парламента вдень открытия сессии. 5 ноября. День открытия заговора — национальный праздник в Англии.

69

Сфинктер — мышца, замыкающая или суживающая отверстие какого-либо органа.

70

Богнор-Риджис — город в Англии, на берегу Ла-Манша. Атлантик-Сити — американский морской курорт в штате Нью-Джерси.

71

Рангун — до 1989 г. название столицы Бирмы (ныне Мьянма).

72

Флаг святого Андрея — белый косой крест на синем фоне — национальный флаг Шотландии.

73

Ковенантеры — сторонники Реформации в Шотландии XVI–XVII вв., защитники интересов пресвитерианской церкви и национальной независимости Шотландии.

74

Гуркхи — объединение народов, составивших ядро современного населения Непала.

75

Аль-Хобар — город в Саудовской Аравии, одна из главных святынь ислама.

76

Джодхпур — город на северо-западе Индии, штат Раджастхан. Марвар — раджпутское княжество в Индии.

77

Хомский (Чомски) Аврам Ноам (р. 1928) — выдающийся американский языковед.

78

Абадан — порт на юго-западе Ирана.

79

Джеллаба — длинная свободная верхняя одежда жителей арабских стран.

80

Tempus fugit — время летит (лат.).

81

Полк, которым командовал бывший участник Гражданской войны в США генерал Джордж Армстронг Кастер (1839–1876), попал в засаду индейцев и был полностью уничтожен. Это событие вошло в историю как «последний бой Кастера».

82

Pax America (точнее Americana) — американский мир, т. е. мировой порядок, основанный на доминировании США и американских ценностей. Начало разработки этой программы относится к 1965 г.

83

Оппенгеймер Роберт (1904–1967) — руководитель американского атомного проекта, председатель Комиссии по атомной энергии США, директор Института фундаментальных исследований в Принстоне.

84

Нанкин (Наньцзин) — крупный город в Китае.

85

Программа технической помощи ООН развивающимся

86

Крокетт Дейвид(1786–1836) — американский исследователь «дикого Запада», политический деятель. Убит в войне за отделение Техаса от Мексики.

87

В результате поражения мексиканских войск в битве при Аламо (1836) была провозглашена независимость Техаса (присоединен к США в 1845 г.).

88

Рио-Гранде — река, по которой проходит граница между Техасом и Мексикой.

89

Ларедо — город на юге Техаса.

90

Гвадалахара — город на юго-западе Мексики.

91

Белиз оставался британской территорией до 1981 г.

92

Охота на лис — английский национальный спорт.

93

Юкалеле — гавайский национальный музыкальный инструмент, напоминающий гитару.

94

Мосаддык, Мохаммед(1881–1967) — премьер-министр Ирана в 1951–1953 гг. Сторонник национализации нефтяной промышленности Ирана.

95

Пэр — звание представителя высшей аристократии Англии, дающее право входить в состав Палаты Лордов.

96

Саламбо — героиня одноименного романа Гюстава Флобера, дочь карфагенского военачальника Гамилькара.

97

Брэгг Мелвин (р. 1939) — английский писатель. Один из лейтмотивов его творчества — тяга героев к родным местам, к сельскому образу жизни.

98

Баухауз — высшая школа строительства и художественного конструирования, функционировавшая в Германии в 1919–1933 гг.

99

Кокни — выходцы из лондонских низов (преимущественно из Ист-Энда), чья речь отличается специфическими особенностями.

100

Уайт — остров в проливе Ла-Манш, владение Великобритании.

101

Альфред Великий (ок. 849 — ок. 901) — король англосаксонского королевства Уэссекс с 871 г. Объединил под своей властью ряд соседних англосаксонских королевств. Согласно преданию, спасаясь от датских захватчиков, он укрылся в хижине дровосека и был наказан хозяйкой, когда подгорели порученные его присмотру лепешки.

102

«Юнион Джек» — обиходное название государственного флага Великобритании.

103

Планшир — брус, проходящий по верхнему краю бортов шлюпки или поверх фальшборта у больших судов.

104

Красный Мундир — прозвище английских солдат.

105

Фетва — решение высшего религиозного авторитета (муфтия) о соответствии того или иного действия Корану или шариату.

106

Озерный край — известная своими живописными ландшафтами область на северо-западе Англии.

107

Вордсворт Уильям (1770–1850) — английский поэт-романтик. Его творчество тесно связано с природой Озерного края.

108

Пепельник — персонаж сказок германских народов, аналогичный Золушке.

109

Гидропоника — выращивание растений без почвы, на питательных растворах.

110

Игра слов: авторские неологизмы blurr и boosh созвучны с фамилиями Тони Блэра и Джорджа Буша.

111

Джерси — остров в проливе Ла-Манш, владение Великобритании.

112

21 июля 1969 г. была осуществлена первая высадка астронавтов на Луну.

113

Отпечаток голоса — средство защиты при передаче речевых сообщений.

114

IT — информационная технология (англ.).

115

Дороти и Железный Дровосек — персонажи сказки американского писателя Лаймана Фрэнка Баума (1856–1919) «Волшебник страны Оз».

116

ХО — управляющий делами (англ.).

117

Гоа — штат в Индии, у побережья Аравийского моря.

118

Интерн — внештатный врач, временно прикомандированный к больнице и проживающий при ней.

Content

Города

Вдали от торной дороги Предисловие Питера Краузера

Пол ди Филиппо Год в Линейном городе

1 Боязнь голубков

2 Охотники за эгидами

3 Вечеринка и самоубийство

4 Миры для вопрошающих

Чайна Мьевилль Амальгама

Зеркальные существа

Майкл Муркок Поджог собора (Из рассказов о Джерри Корнелиусе)

1 Солдаты-буйволы

2 Скажи мне, что небеса есть

3 Армия Оливера

4 Блюз свиной аллеи

5 На берегу

6 Что такое ваше кино?

7 Говорит коротышка

8 Черное, коричневое и белое

9 Когда я дождусь, чтобы меня назвали мужчиной?

10 Блюз Джо Тернера

11 Копаем мою картошку

12 Поднимайтесь веселее, господа

13 Никакой любви

14 Призрачные всадники б небе

15 Кто этот человек?

16 Поищи себе другого дурака

17 Последний поезд в Сан-Фернандо

18 Еще не вечер

19 Путешествие вокруг луны Техаса

20 Я пристрелил шерифа

21 Микропроповедь

22 Снова в пути

Джефф Райман ААЖ

Примечания