Трауб Маша

Плохая мать

Маша Трауб

Плохая мать.

Я только сейчас поняла, что это такое. Кровиночка. Я веду себя как животное – могу лишь нюхать своего детеныша, кормить и облизывать. Когда она только родилась, я закрывалась в комнате и мечтала только об одном – чтобы к нам никто не заходил. Я, словно волчица или собака, бросалась на тех, кто меня тревожил и хотел ее забрать у меня. Я не хотела гостей, не хотела мужа, маму, сына, никого не хотела. Мне нужна была только моя девочка. Это прошло. Не до конца – я по-прежнему очень тяжело от нее отлипаю, но уже могу спокойно пережить двухчасовое расставание. Это правильно. Так должно быть. Но то ощущение я помню до сих пор, как муж помнит ощущение в ладони, когда он клал руку мне на живот.

Я стала мамой девочки. Теперь я всегда во всем буду виновата. Теперь я должна буду бросать все и бежать к ней. Теперь я буду всю жизнь бояться за ее здоровье. Теперь я буду сидеть с внуками. Теперь я поняла, насколько сильно я люблю свою маму и насколько сильно она любила меня. Чтобы это понять, мне нужно было родить девочку. Чтобы решиться написать про маму, я должна была сама стать мамой. Такой маленькой, удивительно красивой малышки, с длинными ресничками, бровками, глазками и пухлыми губками. Я смотрю на нее и умираю от счастья.

Эта книга не только о моей маме и ее жизни, но и о матерях – женщинах и даже мужчинах, которые стремились к одному: «быть хорошей матерью». Я расскажу о маме не в хронологическом порядке, а в том, в каком я вспоминала свое детство. Память так часто шутит – цепляется за какую-то незначительную деталь из настоящего, и раз – ты уже не здесь, а в тех временах, которые старалась все эти годы забыть или, наоборот, хранила как воспоминание.

Я не знаю, как воспитывать девочек. Совершенно ничего в них не понимаю.

Когда Серафиме, Симе, так зовут мою дочь, было несколько месяцев, я испугалась до обморока. Я же помню, какая должна быть грудь у младенца! Я же вырастила сына Василия, в конце концов! У Симы с грудью явно было что-то не то. Я вызвала врача.

– Что с ней? – спросила я, когда врач послушала и посмотрела малышку.

– Поздравляю, – ответила врач, – вы родили девочку. Маша, это молочная железа!!!

Я ей нужна, и это самое для меня удивительное. Когда я брала маленького сына на руки, он начинал активно дрыгать ногами и сползать с «ручек». Ему нужно было ползать, ходить, только не сидеть на руках.

– Что? Что? Я не понимаю! Почему она плачет? – спрашивала я мужа, когда Сима хныкала. Я хватала ее на руки и прижимала к себе. Девочка замолкала.

– Наверное, она так просит, чтобы ее поносили, – сказал муж.

Мы носим ее по очереди. Оба до сих пор удивленные.

– У нее какашки черного цвета! – кричу я мужу. – Скорее дай мне телефон! Почему они черные? Это желудок! Нет, кишечник! У нее даже язык черный! Как у собаки чау-чау!

И уже с телефоном в руке, набирая номер врача, вспоминаю, как точно так же кричала девять лет назад, когда накормила сына черникой. Только тогда я была покрепче нервами.

– Я тебе вообще ничего не должна! Я тебя родила! Я твоя мать! Что ты из меня кровь пьешь?! – Моя мама стояла в коридоре, срывала с вешалки куртку, кричала и плакала.

Мама приехала рано утром в субботу. Обычно она приезжает уже после завтрака – когда мы все красивые, умытые и улыбающиеся. А тут приехала специально рано, чтобы накормить завтраком. И увидела меня, свою дочь, – уставшую, задерганную, еще не восстановившуюся после родов. Увидела внука с синими кругами под глазами, худющего и измотанного к концу учебного триместра. Увидела зятя, который в этой ранний час был похож на старую грустную панду. И маленькую девочку, свою внучку, которая, услышав незнакомые звуки, начала плакать навзрыд.

Мама ушла на кухню. Гренки сгорели, кофе убежал.

Тут прибежала я – варить кашу. Мама, решившая сварить борщ, мне мешала.

– Мам, давай ты потом все приготовишь?

Вот с этого все и началось, как начинаются скандалы в большинстве семей. С ерунды. С фразы, которую потом никто не помнит.

Мама начала ругаться. Я знала, что она кричит от страха и от бессилия – она не может мне помочь, не может сделать так, чтобы мне было легче. И вместо этого произносит банальные бабские фразы типа: «Ты знала, на что шла, когда рожала второго ребенка!»

Именно поэтому она когда-то переехала жить за город. Чтобы ненароком не вмешаться в мою жизнь. Чтобы дать мне возможность жить самой так, как я считаю нужным.

– Я не лезу к тебе со своими замечаниями, не треплю тебе нервы и не сижу у тебя на шее, – говорит она.

И никак не может понять, что я хочу, просто мечтаю о том, чтобы она лезла ко мне, трепала нервы и сидела на шее. Я по ней безумно скучаю. Так сильно, что все время с ней разговариваю. Советуюсь, рассказываю про детей, про работу. Я могу ей позвонить в любой момент. Но не нарушаю этот заключенный ею не пойми с кем, скорее с самой собой, пакт о невмешательстве в мою жизнь. Не звоню, потому что запросто могу услышать, что ей некогда или она занята, хотя совершенно точно знаю, что ей есть когда.

– Мама, почему ты мне не звонишь?

– Зачем?

– Просто поговорить.

– Тебе больше заняться нечем? Если что-то случится, я позвоню. Точнее, тебе позвонят. Ты же знаешь, я паспорт всегда с собой ношу. Чтобы легче было опознать.

– Мам, перестань так шутить. Пожалуйста. Я уже не воспринимаю такие шутки.

– Что ты от меня хочешь? Я уже старая и тупая.

– Неправда. Ты еще молодая и мудрая.

– Я уже давно ничего в этой жизни не понимаю. Не хочу понимать. Уже ничего не хочу.

Я смотрю на Симу и хочу... Хочу быть ей должна. Столько, сколько смогу. Столько, сколько выдержу. И пусть она пьет из меня кровь. Пусть всю выпьет, только не перестанет во мне нуждаться. Пусть зовет, просит, требует. Моя мама мечтала о том, чтобы я выросла сильной и, по ее собственному выражению, «не пропала в этой жизни». Я выросла сильной и теперь хочу, чтобы моя дочь выросла слабой.

– Ты меня хоть любишь?! – кричит мой сын Василий, когда я прошу его сделать то, что он не хочет, – уроки, уборку...

Дети часто об этом спрашивают. И остаются совершенно равнодушными, когда им отвечаешь: «конечно, люблю», «не говори глупости», «как ты можешь такое спрашивать?» и тому подобное. Они хотят слышать «я тебя люблю» через каждые пять минут. К ним нужно подходить и надоедать с поцелуями. Они будут отмахиваться, вытираться и говорить: «Ну хватит!» И будут ждать, когда ты снова подойдешь и начнешь чмокать в шею, в руку, в нос – куда придется.

Когда Вася был маленький, я старалась сдерживаться. Он мальчик, с ним нельзя сюсюкаться, нельзя облизывать. Сейчас я уже не сдерживаюсь. Наверстываю упущенное. Заворачиваю по вечерам в одеяло так, чтобы даже повернуться не смог, и начинаю зацеловывать. Он хохочет и вырывается.

Маленькую Симу целуют все безостановочно.

– Слушай, мы ее уже затискали, – сказала я мужу.

– А зачем мы ее рожали? – удивился он. – Чтобы целовать и тискать.

Я до сих пор спрашиваю у мамы, любит ли она меня... Она меня редко целовала в детстве. И бабушка тоже. Я была не одна такая. Вот не помню я ни одной подружки, которую мама целовала, когда та уходила погулять. Или встречала поцелуем после школы.

– Мама, а тебя бабушка целовала? – спросила я.

– Нет... Тогда время другое было...

– Ты меня хоть любишь?

– Любишь, не любишь... я не понимаю, что это такое. Ты моя жизнь.

– А Вася?

– Вася – моя страсть.

Мне всегда казалось, что мама меня не любит. Когда заставляла мыть полы, поднимая, а не отодвигая стулья. Когда учила готовить. Когда отправляла в новую школу, в другой город, к незнакомым людям...

Только теперь я понимаю, что это была безумная материнская любовь. Только благодаря этой любви мне ничего не страшно в жизни.

Вася стоит в вестибюле роддома. Они с отцом приехали меня встречать. Вася путается в ногах и дергает ручку двери. До этого он лежал с температурой сорок. Всю ту неделю, которую я провела в роддоме. Врач сказала, что это из-за меня – на нервной почве.

– Васенька, малыш, я скоро вернусь. Потерпи еще чуть-чуть! – шепчу я в трубку. – Я тебя очень люблю!

– Я тебя сильнее люблю, – хрипит он.

– Нет, я тебя сильнее.

– Нет, я тебя.

Дома я кормлю грудью новорожденную девочку – Вася уже большой, и я прошу его выйти из комнаты и закрыть дверь. Я вижу, как он смотрит. Это мой взгляд. Муж его называет «вся скорбь еврейского народа». Мне хочется его обнять, посадить на колени и поговорить. Но на руках плачет девочка, Сима, которая не может ухватить грудь.

Вечером Вася застывает в проеме двери.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я – Сима только-только уснула.

– Ты... можешь полежать со мной?

– Ты же уже взрослый! – говорит муж. Он страдает от того, что не может лактировать, и на время кормления вынужден выпускать дочь из рук.

Вася уходит. Он не плачет. Плачу я.

Вася нашел своего старого медвежонка и обнялся с ним. Я ложусь, прижимаюсь.

– Ты меня хоть любишь? – спрашивает он.

– Ты моя жизнь, – отвечаю я.

– А Сима?

– И Сима.

– А кого она будет любить больше всех?

– Тебя. Только ты ее тоже люби.

Вася достает сестренку из коляски и, внимательно глядя ей в глаза, говорит: «Я твой старший брат. Я тебя люблю».

* * *

Все говорят, что дочь похожа на папу. Но когда она поворачивает голову так, чуть с наклоном – становится копия бабушки. То есть прабабушка. Я это вижу. Это увидела и мама. Она взяла ее на руки и прижала. Так крепко, что я думала – раздавит. Она ей что-то прошептала на ушко. Я не стала спрашивать что. Она часто уходит в себя. Мне кажется, что она до сих пор ругается с бабушкой. Или не ругается, а рассказывает ей про правнуков.

Говорят, что детей и внуков любят одинаково. Ничего подобного. Мама сделала свой выбор – она любит Васю и не скрывает этого.

«Я все равно будут любить тебя больше всех», – услышала я недавно, как она шепчет внуку.

– Больше, чем Симу? – удивился он, привыкший к тому, что я не выделяю одного из детей.

– Да, тебя – больше всех, – твердо и уверенно заявила мама.

– Почему? – ошалел от радости Вася.

– Потому что ты – мой внук. Ты – мужчина. Ты – глава семьи. Ты – талант. Ты – продолжение моего рода.

Мама говорит это так торжественно, так... даже страшно... меня передергивает от волнения.

* * *

Мама была третьим ребенком, которого родила бабушка. Первый – мальчик – умер сразу после родов. Вторая, девочка Лида, была совершенно чудесной. Доброй, улыбчивой, ласковой. Любила возиться с тестом – усердно раскатывала маленькие кружочки, придавливала их пухлой ручкой и лепила, открыв от старательности рот, пирожки. Она и сама была такая серьезная, основательная и очень правильная – с пухлыми румяными щечками, косичками... Таких называют «мамина радость», по-другому не скажешь. У Лидочки был даже свой личный фартучек с яблочком и маленькая скалка. Лида умерла от пневмонии. В больнице не было лекарства. В соседней, куда привезли, тоже. До города уже не доехали. Девочке было три года.

Потом родилась моя мама, Ольга, – полная противоположность Лиде. Мама была упряма и неуправляема. Дерзила, хамила и кидалась в драку. Терпеть не могла заниматься домашним хозяйством – ей было проще разбить тарелку, чем помыть. Бабушка гоняла ее по двору то крапивой, то мокрым вафельным полотенцем. Без толку. Мама все равно делала так, как считала нужным. Характера ей было не занимать. Тогда для девочки это считалось чуть ли не приговором – как такая замуж выйдет? Кто возьмет?

А потом родился сын – Костик. Бабушка чуть не умерла от счастья. Мальчик был золотой – умный, красивый, талантливый. Еще в роддоме все ахали – вырастет, девки будут хороводы вокруг него водить! Он таким и вырос: первый парень на деревне – лучше всех плавал, больше всех отжимался, круглый отличник. И руки золотые – все мог сделать. И добрый. И вообще таких идеальных не бывает...

Но бабушка только во вторую очередь была матерью, а в первую – профессионалом. Всегда делала выбор в пользу любимого дела. Она работала редактором в районной газете и больше всего любила писать «подвальные» репортажи под рубрикой «Письмо позвало в дорогу».

Она жарила детям таз пышек и уезжала на тричетыре дня. Пышки кончались в тот же день, и мама вставала к плите – кормила себя и брата. Приезжала бабушка и кидалась к сыну. Похудел? Не болен? Как дела? Маме доставались упреки за плохо вымытый пол – стулья надо поднимать, а не отодвигать. Бабушка, пока не остыли впечатления от поездки и картинка перед глазами еще яркая, садилась писать репортаж. Ничего, кроме своей старенькой машинки, вокруг не видела и не слышала. Мама продолжала кормить и обстирывать уже не только себя и брата, но и маму. Ставила рядом с машинкой тарелку с нехитрой едой – сыром, хлебом, помидорами. Бабушка машинально ела, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

Костика провожали в армию всем селом. Бабушка-фронтовичка надела ордена и накрутилась на бигуди. Любимая девушка плакала и обещала ждать. Мама не успевала носить тарелки. Костик уходил служить на флот. Сам попросился. Хотел служить именно три года, а не два. И там, где труднее всего.

Прислал фотографию – высокий, загорелый, веселый, в тельняшке, – он стоит и держится за мачту, или как там у них это называется. Через год службы пришла телеграмма. Костик погиб. Утонул.

Но это было даже не самое страшное. Страшно было то, как бабушка об этом узнала.

Где-то там, в армейской канцелярии, ошиблись адресом. И телеграмма пришла в другое село. Там хорошо знали бабушку. Но не знали, как ей сообщить. Не по почте же пересылать – нехорошо. Надо по-человечески, аккуратно. Да и быстрее получится. Пока решали, собирали делегацию, сарафанное радио донесло до бабушкиной редакции – в соседнее село пришла телеграмма. Там у них погиб парень. На флоте. Гордость села.

Один-единственный за всю историю района пошел служить на флот, и вот такая трагедия. Бабушка побежала за шофером – быстрее ехать туда, писать репортаж о герое, о его семье, разбираться, что случилось.

Даже когда ей телеграмму показали, она не сразу поверила, что это про ее Костика. Нет, не про него. Про другого парня. А ее мальчик недавно фотографию и письмо прислал, и у него все хорошо.

Это тоже наша семейная, передающаяся по женской линии черта – мы впадаем в состояние то ли транса, то ли комы после пережитого стресса. Я после периода неприятностей сплю сутками. Мама сидит и молчит, дремлет. Несколько дней подряд. Как и бабушка.

После получения телеграммы о смерти сына бабушка как будто впала в кому. Шофер довез ее до дома, подвел к воротам, передал буквально с рук на руки дочери. Бабушка надела свой любимый старый халат, тапочки со стоптанными задниками и, никому не сказав ни слова – мама бегала за лекарствами, – пошла через все село к своей старой подруге Варжетхан. Села во дворе на ее любимый складной стульчик под старым тутовым деревом и замолчала.

Варжетхан увидела ее в окно. Она знала – чтото случится. Чувствовала. Еще раньше знала, когда Костик уходил. И все это время корила себя за то, что не остановила парня. Не предостерегла. Хотя что она могла сделать? Старая гадалка. Он бы ее не послушал. Не верил ни в ее бобы, которые она бросала, чтобы узнать будущее, ни в карты, ни в интуицию, которая у Варжетхан была посильнее бобов и карт.

– Что ты здесь? – спросила Варжетхан по-осетински, выйдя во двор.

Удивительно, но бабушка, много лет прожившая в Осетии, так и не заговорила по-осетински, хотя все понимала и спокойно читала и писала на этом языке. Варжетхан, когда волновалась или когда было важно, переходила на родной язык. Бабушка отвечала ей по-русски. В этот раз не ответила.

– Посидишь? – спросила подругу Варжетхан. – Ну посиди, посиди.

Бабушка не ответила.

– Эй, чтобы тихо здесь было! – прикрикнула сразу на всех обитателей двора гадалка и, что-то бурча под нос, пошла в дом.

У бабушки были пустые, как будто налитые водой глаза. Две глубокие борозды, как будто выжженные слезами, шли от уголков глаз по щекам. Губы побелели и проваливались в черноту рта.

Варжетхан вышла во двор к вечеру. Кивнула одной из молодых соседок – дальней родственнице, мол, стул принеси. Села рядом с бабушкой.

– На, поешь, – сказала она.

Варжетхан отломила маленький кусочек пирога и вложила его в рот бабушки. Бабушка прожевала. Так она ее и кормила – кусочек курицы, кусочек помидора. Бабушка послушно открывала рот и жевала.

– Ну вот, хорошо, – кивнула Варжетхан, – ноги у меня совсем болят. К дождю, наверное. Надо песку купить – на варенье. Мешок сразу взять, как считаешь?

Варжетхан сидела и по-осетински рассказывала бабушке о своих ногах и заботах. Бабушка молчала и смотрела вдаль. Мимо по двору бегали дети, женщины носили воду из колонки, развешивали белье... Украдкой они бросали взгляд, но никто не решался подойти, пока Варжетхан сама не позвала. Старуху все не только уважали, но и побаивались.

– Поздно уже. Домой не ходи. Пойдем, у меня ляжешь, – сказала Варжетхан, тяжело поднимаясь со стульчика. Она кивнула родственнице – «приготовь постель».

Тут во двор влетела моя мама, которая к тому моменту успела обежать всех соседей. Наконец кто-то сказал, что видел, как бабушка шла по улице Ленина. Значит, к Варжетхан.

– Мама, мама! – кинулась к бабушке моя мама.

Бабушка даже не повернула головы. Мама остановилась как вкопанная.

– Пусть у меня побудет, – сказала маме Варжетхан, – иди домой.

– Мама...

– Где Костик?! – неожиданно крикнула бабушка, схватив дочь за руку.

– Мамочка... – заплакала мама.

– А?! – крикнула бабушка. – Костик дома?

На крик сбежались женщины и загалдели – кто-то нес воду, кто-то опять усаживал бабушку на складной стульчик.

– Где Костик? Где Костик? Ольга, где твой брат? – продолжала кричать бабушка, выглядывая из-за спин женщин.

Мама сидела под тутовым деревом и плакала, вздрагивая всем телом от каждого крика.

– А ну замолчите все, – сказала по-осетински Варжетхан. Сказала очень тихо. Женщины враз смолкли.

Варжетхан подхватила бабушку под мышки, как грудного ребенка – аккуратно, но крепко и твердо, и повела в дом. Откуда у этой женщины, которая без палки не могла стоять, взялись силы – неизвестно.

– Где Костик?! – продолжала кричать бабушка. Так кричат люди, потерявшие слух.

– Пойдем, пойдем, – уводила ее Варжетхан.

– Где мой сын? Ольга, скажи, где он? Почему ты молчишь? Ольга!

Бабушка провела у Варжетхан три дня. Гадалка заваривала травы, читала молитвы, бросала бобы. Подходила, поила подругу отварами, кормила с ложки. Бабушка лежала в той же позе, в какой ее положили в тот вечер. Лежала и молчала.

– Все, вставай, – подошла к ней Варжетхан на третий день.

– Не хочу, – ответила бабушка.

– Кто тебя спрашивает – хочу, не хочу. Вставай. У тебя есть дочь, внучка будет. Вставай.

– Какая внучка?

– Мария, Ольга в твою честь назовет.

– Что ты говоришь? Кто Ольгу замуж возьмет? Не морочь мне голову.

– Я гадалка, ты что, забыла?

– Какая ты гадалка? Ты просто очень давно живешь на этой земле.

– Вот поэтому я тебе говорю – у тебя будет внучка, которую Ольга назовет в честь тебя. И не спорь со мной. Все, иди.

– Я не хочу. Можно, я у тебя еще побуду? И дай мне тот отвар, от которого я засыпаю.

– Нельзя больше. Хватит. Иди, – сказала Варжетхан и вывела бабушку во двор.

– Почему ты меня не предупредила про Костика? – обернулась бабушка. – Ты ведь знала, чувствовала. Почему не сказала?

Варжетхан махнула рукой и начала шептать молитву по-осетински.

Бабушка тогда не поседела – поседела она еще на войне, а облысела. Волосы выпадали клочьями.

Сохранилась фотография – мужчины пытаются закрыть гроб, бабушка не отпускает тело сына из рук, а мама тянет бабушку за руки назад. Бабушка хочет туда, к сыну, крепко обнять и лечь рядом с ним, а моя мама – ее дочь – как будто просит остаться, оттаскивает, прижимает к себе, умоляет жить. Не знаю, чья это была идея – снимать похороны, и почему именно эти фото сохранились, хотя пропали многие другие. Так вот на всех фотографиях бабушка смотрит на покойного сына, а моя мама – на бабушку и ни разу – на брата.

Бабушка тогда перестала работать. Ее больше не звали в дорогу чужие письма. Она ушла в типографию, каждый день приходила туда рано утром, в горячий набор, – сидела и смотрела, как машины укладывают на бумагу буквы. Бум-тудум. Бумтудум. Под эти звуки ей лучше вспоминалось – как Костик упал с велосипеда, а потом еще раз, и на коленке остался шрам. Как Костик ложился спать с грязными ногами, как он пил какао и не вытирал «усы», а облизывал языком, а она ругалась...

Мама готовила, убирала, полола грядки, собирала черешню и возила продавать на рынок и работала вместо бабушки. Ездила и писала репортажи. Правда, выбирала соседние села, чтобы мать не заметила. Подписывалась она именем и фамилией матери. Непонятно для чего. В редакции и так все все знали. Героям репортажей было все равно. А бабушка ничего не замечала.

– Мама, так нельзя, – уговаривала мама бабушку.

– Почему именно ты осталась? Не они, а ты... – прошептала бабушка.

А еще через несколько месяцев на почту пришла посылка от сослуживцев Костика. Бабушка о посылке ничего не знала – ей мама не сказала. Врачи тогда сказали, что бабушкино сердце не выдержит еще одного удара.

Все вещи из той посылки много лет хранились у нас дома, где бы этот дом ни находился. Мама таскала их за собой в надежде потерять или забыть. Но они странным образом не терялись и не забывались. До сих пор стоят на полках.

Огромная рогатая раковина. Когда я была маленькая, то прикладывала ее к уху и слушала море. Потом мама сделала из нее пепельницу, а чуть позже использовала как косметичку – хранила в ней золотые сережки и цепочку. Да, еще она служила копилкой для мелочи. Потом мама ее хорошенько отмыла и опять поставила пылиться на полку в шкаф.

А еще был морской дракон. Я его боялась до жути. Это было морское чудовище – правда, не знаю, как оно называется, – с хвостом, раскрытой пастью и острыми зубами. При переездах мама обкладывала его ватой или заворачивала в несколько слоев газеты. Чудище морское благополучно переживало перелеты и продолжало скалиться на новом месте.

Мама меня будит очень рано. На улице еще темно.

– Вставай, в электричке поспишь, – шепчет она.

Я капризничаю. Она не ругается, не сердится, а смотрит на меня так... как будто ей очень больно. Мы выходим из дома, в котором провели ночь. Эту комнатушку с одной продавленной кроватью – спали валетом – нам сдала хозяйка из жалости. С условием, что уедем рано. В ее саду мама срывает яблоко с яблони и протягивает мне. В кармане платья есть еще две баранки, которыми вчера угостила хозяйка. Яблоко и баранки – завтрак и обед.

Я до сих пор в подробностях не знаю, что тогда случилось у мамы. Она работала на торговой базе юристом. Все было хорошо, пока начальника отдела не нашли в кабинете вместо люстры – он повесился на крюке, вмонтированном в потолок. Недостача, ОБХСС.

– Пиши заявление по собственному, – сказал маме непосредственный начальник, – сейчас же.

Она написала. Через два дня начальника забрали и посадили на восемь лет. И все знали, что он невиновен, но с того, который мотылялся под потолком, взятки гладки, а для отчетности нужен «козел». Мама, вдова с двадцати восьми лет, тогда осталась совсем без денег и без работы с маленьким ребенком на руках. И занять было не у кого. Мама сидела, курила одну за одной сигареты и смотрела в одну точку.

– Мы умрем? – спросила я.

Мама не ответила.

– Поехали, – вдруг как очнулась она.

Мы ехали на автобусе, потом на частнике, которому было по дороге. Потом переночевали в поселке, заплатив последние копейки за продавленную кровать, и теперь должны успеть на электричку.

– А куда мы едем? – спросила я.

– К моему отцу, – ответила мама.

– У тебя был отец?

Эта родственная связь в нашей семье отсутствовала. Был дед, который муж бабушки. Был еще один дед, который... ну, дед, и все. Поэтому я очень удивилась, когда мама сказала, что мы едем к «ее отцу».

Как бы рассказать покороче... Эта история, с одной стороны, обычная, таких много было после войны, а с другой – удивительная. Хотя бы тем, что случилась она только из-за любви. Очень сильной любви мужчины и женщины.

Моя бабушка – коренная москвичка. Умница, красавица. Подающая надежды молодая журналистка, которая мечтала о писательской славе. С будущим мужем познакомилась в литературном кружке – высокий блондин с голубыми глазами, которого звали Иван, писал патриотические поэмы. В их литкружке его называли вторым Маяковским.

Началась война. Она никогда не рассказывала, почему не поехала в эвакуацию, а попросилась на фронт – корреспондентом. Говорила, что не могла поступить иначе. Родина была в опасности. А законный муж остался в Москве.

Бабушка писала про героические атаки советских воинов. Была и санитаркой, и телеграфисткой, и зенитчицей. Пережила обстрел, была контужена. Слух так до конца и не восстановился – правым ухом она ничего не слышала.

Где-то там, очень далеко от столицы, она встретила Георгия – мужчину своей жизни.

Бабушка не дошла до Берлина. Ее война закончилась на Кавказе – есть медаль за оборону. Там, где жил Георгий. Там, где она осталась, провожая поезда, идущие в сторону Москвы.

Она ведь все знала. Что в том маленьком теплом селе, откуда он родом и куда должен вернуться, его ждут жена и двое детей. И он их никогда не бросит. Потому что не имеет права.

А она хотела просто быть рядом с любимым человеком. Ей было все равно, в каком качестве.

Село бабушке понравилось. Быстро нашлась работа – в местной газете и жилье – редакционная квартира. Все село гудело, но только эти двое – русская москвичка и осетин, естественно, князь, из древнего уважаемого рода, ничего не слышали и не видели, кроме друг друга. Удивительное дело – старейшины села сказали: «Пусть живут так, раз такая любовь. Нельзя мешать». И село замолчало.

А в Москве бабушку ждет законный муж. Разыскивает, пишет запросы. И через год находит, соскочив с поезда на перрон этой сельской станции, на которой поезд стоял всего две минуты.

Иван начал искать редакцию, надеясь, что если в селе есть газета, значит, там он найдет жену. И не ошибся. Бабушка даже не удивилась, увидев мужа. Просто сказала, что зря приехал, что она любит другого и ни в какую Москву возвращаться не собирается – ей и тут хорошо. И вообще, газету надо в тираж подписывать. По законам жанра Иван должен был вернуться в столицу и жениться на другой женщине, нарожать много детей и только иногда, когда выпьет, вспоминать о той, своей первой любви. Но сделал то, чего от него не ожидала даже бабушка. Он кинулся ей в ноги и попросил разрешения жить с ней. Просто быть рядом. Просто любить. Моя бабушка пожала плечами – мол, пожалуйста, живи на здоровье. Видимо, это она от неожиданности разрешила. А еще через полгода у нее родилась черноволосая девочка – моя мама. И все село знало, что настоящий отец – Георгий, а не Иван. А девочка – Ольга – ну настоящая осетинка.

Но Иван даже после этого не бросил жену, а записал эту красивую, но совсем чужую ему девочку на свое имя. Признал отцовство и дал ей свою фамилию и отчество. Старейшины села пооткрывали от удивления рты и ничего не сказали.

Бабушка при первой возможности уходила в редакцию, поскольку дома находиться не могла. Иван не работал и не собирался, пил местный самогон, страдал от любви и говорил, что жена сломала ему жизнь. А настоящий отец моей мамы – Георгий – содержал их семью, включая Ивана, потому как денег, которые зарабатывала бабушка, хватало только на «булавки». Законная жена Георгия – Зарина – часто брала малышку к ним в дом. Потому что ребенок ни в чем не виноват и потому что муж радовался. Но полюбить ее не смогла. Кормила, относилась к ней, как к родным детям, но не любила.

Еще через два года бабушка родила сына – мальчика с голубыми глазами и светлыми волосиками, которого назвали Костиком. И опять в селе все знали, кто отец – Иван. Костик – просто как под копирку.

А потом Иван пропал. Собрался и уехал в один день, как будто его и не было. Бабушка помыла полы в доме водой из колодца, как после покойника. Никто ничего не понял. Даже всезнающие соседки.

Я ведь хорошо помню Георгия – он всегда дарил мне подарки и называл на местном наречии «дидина», цветочек. Пожилой высокий мужчина, который так внимательно на меня смотрел, как будто хотел дырку прожечь. Законного «дедушку» я никогда не видела.

– А зачем он нам нужен? – спросила я маму.

– Возьмем у него денег.

– А он даст?

– Даст. Пусть попробует не дать.

– А у него есть деньги?

– Если нет, то достанет.

Я очень боялась, когда мама говорила таким тоном. Как будто это была не она, а совершенно другая женщина.

Все эти годы мама, переехавшая в столицу, посылала в село деньги. Бабушка их не тратила, а копила на сберкнижке. А потом неожиданно на счете осталась странная сумма – ноль рублей, десять копеек. Бабушка тогда холодильник хотела купить, к маминому приезду. Но пришлось брать напрокат.

– Посиди тут на лавочке, – сказала мне мама.

Мы приехали в очень красивый дом отдыха. Все говорили шепотом, и вкусно пахло едой – я сидела напротив кухни.

– Мам, я кушать хочу. Очень, – сказала я.

– Потерпи еще чуть-чуть, – попросила она и ушла.

Она появилась в конце тропинки. Рядом шел мужчина. Его лицо можно было бы назвать красивым, если бы не уголки рта, которые были опущены вниз, отчего казалось, что он всем недоволен. Мама шла молча, а он бурно жестикулировал. Я вскочила с лавочки. Мама сделала мне знак глазами, чтобы я не подходила.

– Ты пойдешь и снимешь деньги, – сказала она мужчине.

– Не пойду. У меня книжки с собой нет, – ответил он капризно, с вызовом.

– Пойдешь... Почему? У меня ребенок тут сидит голодный, а в сумке нож. Ты меня знаешь. Я и зарезать могу. Тогда я тебя пожалела, а сейчас вряд ли.

Мужчина изменился в лице – ему страшно. Он ведь не знал, что никакого ножа в сумке нет.

– Ты, ты... хулиганка! Я сейчас милицию вызову! – Он хочет закричать, но говорит шепотом. Кажется, что он шипит. Я вижу, как он брызгает слюной. Мама морщится и вытирает щеку.

– Вызывай, – говорит она, – ты забыл, что я юрист по образованию. Законы хорошо знаю. И связи у меня в Москве... Вызывай. И через пять минут ты будешь сидеть не в своей комфортабельной палате, а на нарах.

– Ты не посмеешь! Ты меня шантажируешь! У меня семья! Я старый больной человек!

– У меня нет времени. И ребенок голодный.

Мама зашла ему за спину и стала шептать уже в ухо. Мужчина неестественно выгнулся, побледнел и закивал головой. Только после этого мама отошла от него.

Мужчина ушел и вернулся минут через сорок. Все это время мама сидела на лавочке и раскачивалась из стороны в сторону. В руках у нее была обломанная ветка дерева, которую она приставляла вместо ножа. Я боялась даже пикнуть.

Мужчина подошел к нам и брезгливо протянул пачку денег. В последний момент он специально уронил деньги на землю.

– Сучка черножопая, – прошептал он, – ублюдочная сучка.

Деньги разлетелись по дорожке. Я упала на колени и начала собирать купюры. Мама развернулась и сильно толкнула мужчину в грудь. Он от неожиданности упал на землю. Мама наступила ему ногой на горло и надавила.

– Я тебя убью, – спокойно сказала она и придавила ступней.

Мужчина захрипел. Под ним по асфальту растеклось мокрое пятно.

– Мамочка, не надо, я уже все собрала, – подошла я к ней. Так страшно мне еще никогда не было. Хотя тому мужчине было еще страшнее.

– Скажи спасибо, что здесь ребенок, – сказала мама и убрала ногу.

Мужчина закашлялся и начал отползать с дороги.

Назад мы ехали на машине. До этого мама накормила меня в самом красивом кафе. Сама не проглотила ни кусочка.

– Мам, а это правда твой отец? – спросила я. – Он совсем не похож. На нас.

– Формально да, отец, – ответила она.

– А мой отец правда умер?

– Правда.

– Формально или по-настоящему?

Мама прикурила новую сигарету и не ответила.

– А что он сделал? Этот... мужчина, который твой отец... он нам был должен? – опять спросила я.

...Иван в тот день напился и избил жену, беременную от Георгия. Долго бить не пришлось. После второго удара в живот у нее открылось кровотечение. Ребенка она потеряла. В ту же ночь Георгий пришел Ивана убивать. Бабушка только покачала головой: не надо. Иван знал, что ему нужно уезжать. Подальше. Желательно в другой город. Перед отъездом он взял сберкнижку и снял все деньги – сказал, что жена в больнице, сама не может, а срочно нужны деньги на лекарства. Кассирша не устояла перед обаянием мужчины... В общем, деньги отдала.

Это я узнала, уже став взрослой. А тогда мама сказала:

– Ты будешь работать, стоять на своих ногах. Будешь уметь делать все – готовить, вбивать гвозди, выкладывать печку, шить, вязать, клеить обои... Ты будешь уметь зарабатывать. Не будешь ни от кого зависеть. Я тебе дам все, что смогу. От тебя требуется одно – ты будешь искать не мужа, а отца своим будущим детям. Ты выйдешь замуж за мужчину, который будет просить тебя родить ребенка. И будет готов снять с себя последнее исподнее ради вас. И будет смотреть на вас и плакать от счастья. Ты меня поняла?

Я кивнула, хотя не поняла ни слова.

– Я не останусь здесь! Ни за что! – кричала мама в год окончания школы. – Не буду работать в твоей редакции! Мне не нужна такая жизнь! Я все равно уеду!

Мама всегда была самостоятельной девицей. Она написала несколько рассказов и отправила их в Литинститут. Ей было все равно, куда поступать. Лишь бы уехать. Из деревни, которую она ненавидела так же сильно, как любила бабушка. Из Литинститута пришло приглашение на собеседование. Мама думала, что бабушка обрадуется. Но бабушка почему-то расплакалась и ехать запретила.

– Почему? Объясни! – спрашивала мама. – Только потому, что тебе это не удалось? Из зависти?

Мама попала в точку, хотя тогда это качество – видеть подноготную – в ней не было так развито. Бабушка просто обиделась. За то, что дочь сделала все втайне и не дала даже почитать посылаемые рассказы. За то, что не посоветовалась, а поставила перед фактом.

Мама решила поступать не в Литинститут, а на юрфак. Потому что поэтам и писателям платят время от времени, а юристам – регулярно.

– Люди всегда будут разводиться, делить имущество и ненавидеть друг друга, – говорила мама, – я без куска хлеба не останусь, а творчеством сыт не будешь.

– Ты хоть понимаешь, что это не село, а столица. Москва. Ты уверена в своих силах? – пыталась осадить прыть дочери бабушка.

– Мне терять нечего, – ответила мама, – здесь я все равно не останусь.

Мама давно решила, что уедет «в город» любым способом. Только поэтому она стала играть в шахматы – их сельский кружок вывозили на соревнования. К тому же там, в городе, их кормили пирожками и поили сладким чаем. Сколько влезет. Чем быстрее поставишь мат, тем больше пирожков достанется. За победу давали торт. Для очередного турнира торт сделали невиданный – трехъярусный, с кремовыми цветами, шоколадной крошкой. Мама тот турнир выиграла. И съела сразу два огромных куска. Прямо из здания школы ее увезли в больницу – организм, привыкший к полуголодному состоянию (они, послевоенное поколение, никак не могли наесться), не выдержал. Она до сих пор если и привозит торт, то большой, с непременными розочками. И никогда не съедает ни кусочка. Ей оставалось совсем немного – получить первый разряд и стать гроссмейстером. Тогда бы ее отправили в Москву.

Гроссмейстером она не стала, потому что ее «украли» по местной горной традиции. Сын председателя колхоза – завидная партия.

– Успокойся, ребенка родишь, тогда не до игрушек будет! – говорил он, запихивая «невесту» в машину.

Но пока мама сбегала из дома жениха, отказывалась прыгать с обрыва в Терек, чтобы смыть позор, турнир закончился.

Бабушка пошла к Георгию – спросить, что делать...

– Пусть едет, – неожиданно встал на сторону дочери тот, – можешь, помоги. Не можешь – не мешай. Позвони Александру. Он не откажет.

Так в жизни мамы появился Александр Маркович.

Московская квартира была давно продана, жить маме было негде. Александр Маркович познакомился с бабушкой во время войны – бабушка лежала в госпитале, а он выступал там с творческой бригадой – пели и играли для раненых.

А потом они неожиданно столкнулись в «мирной жизни» – бабушка должна была взять интервью у музыканта, приехавшего из Москвы с гастролями по тем местам, где шли бои (она даже заранее придумала заголовок «Человек-оркестр»), и узнала в нем своего давнего знакомого. Разговорились. Александр Маркович гостил в доме у Георгия несколько дней. С тех пор они поддерживали связь – отправляли друг другу поздравительные открытки, на которых мелким почерком коротко рассказывали о последних событиях в своей жизни.

– Остановишься у Александра Марковича, – сказала бабушка маме.

– Не надо, сама разберусь, – огрызнулась та.

– Георгий сказал.

Это была решающая фраза. «Георгий сказал». Когда нужно было найти управу на маму, бабушка всегда шла к Георгию и возвращалась с фразой: «Георгий сказал сделать так-то...» Мама всегда подчинялась. Так что мама не только покоряла столицу, но и была свидетельницей всех дальнейших событий, произошедших в жизни бабушкиного друга.

Александр Маркович в ту пору был страстно влюблен в певицу музыкального театра – женщину с мощной диафрагмой и формами. Влюбился так, что дышать не мог. В прямом смысле слова – в груди при вдохе перехватывало, боль отдавала в поясницу. А поскольку Александр Маркович играл в оркестре того же театра на гобое, то пришлось взять больничный.

– Понимаете, доктор, это все любовь, – откровенничал он с врачом-терапевтом. Ему очень хотелось поговорить хоть с кем-нибудь о Ней. – У всех любовь с первого взгляда, а у меня с первого вздоха. Доктор, скажите честно, у меня есть шансы? Вы посмотрите на меня. Посмотрите. Вы думаете, она на меня не посмотрит? Я тоже так думаю.

Врач все это время сидел со стетоскопом в ушах и ничего не слышал.

– Невралгия, этот эскулап сказал, что у меня невралгия! Он мне будет рассказывать про невралгию! – жаловался Александр Маркович единственному другу – Первой Скрипке.

– Наливай, – сказал Первая Скрипка.

– Я для нее слишком старый? – спрашивал Александр Маркович после очередной рюмки.

– Не-е-е! – искренне отрицал Первая Скрипка.

– Она замужем, ничего не получится, – вздыхал Александр Маркович.

– Ой, жизнь такая штука! – совершенно побабьи вздохнул Первая Скрипка.

Каким-то чудом Александр Маркович отбил возлюбленную у ее тогдашнего, третьего по счету мужа – баритона того же театра, – и женил на себе.

Еще целый год после этого он просыпался по ночам и трогал рукой другую половину кровати, проверяя, сон это или она действительно спит рядом. Слушал, как она глубоко вздыхает, чуть похрапывая, и боялся пошевелиться от счастья. Както он проснулся ночью, привычно похлопал по одеялу и понял, что спит один. Он выскочил в коридор с пронзительным криком раненого животного, где и наткнулся на жену, выходящую из туалета.

– Ты с ума сошел? – испугалась она.

– Ты здесь, ты здесь... я подумал, что ты меня бросила.

– Ночью? С ума сошел? Пошли спать.

Весь следующий год он уговаривал жену родить ребенка.

– Ничего потом не делай, я все сам. Только роди, – умолял он.

Она боялась испортить голос, фигуру и карьеру. Говорила, что не любит детей и пока не готова к пеленкам.

Александр Маркович заламывал в отчаянии руки, но неожиданно «помог» бывший муж-баритон – его новая жена, танцовщица кордебалета, родила ребенка. Певица хоть и делала вид, что ей все равно, но безуспешно. Ей было совсем не все равно. Она была просто возмущена. Как он мог так быстро устроиться? И танцовщица молоденькая, лет на десять младше. И теперь этот баритон ходит по театру, улыбаясь как идиот, и принимает поздравления. А костюмерша сплетничала, что баритон оказался прекрасным папашей – и по ночам встает, и пеленки стирает, и жену на руках носит.

– Я готова, – сообщила певица Александру Марковичу в один из вечеров.

– К чему? – испугался он.

– К тому, чтобы стать матерью, – раздраженно сказала она.

Но забеременеть сразу, как она хотела, не получилось. И через месяц не получилось.

– Мусичка, – говорил Александр Маркович, – не надо расстраиваться, это еще совершенно ничего не значит.

– Конечно, не значит, – возмущалась она, – а кто говорит, что значит?

Через год безуспешных попыток зачать певица перестала ходить по врачам и даже стала спокойно реагировать на кулуарные сплетни про себя, баритона и Александра Марковича.

– Да езжайте вы к Варжетхан или к Зарине, – сказала моя мама, которая жила у них в маленькой комнате, бывшей кладовке.

– К кому? – удивилась певица.

– Это гадалка и знахарка у них в деревне, – объяснил Александр Маркович, – Мария мне про них рассказывала.

– Они и не такое лечат, – подтвердила мама.

– Поехали, Мусичка, – попросил Александр Маркович, – как будто в отпуск, тебе нужны новые впечатления, в горы съездим, там так красиво, а не захочешь, не пойдем ни к каким знахаркам.

– Ну поехали. Мне все равно.

Из поездки певица вернулась уже беременной. То ли горы помогли, то ли Зарина с Варжетхан – бабушка сводила певицу к обеим...

Александр Маркович еще несколько месяцев просыпался по ночам и трогал живот жены – вот он, есть, растет... Никак не мог поверить.

– Мусичка, иди покушай, – говорил он жене. – Мусичка, пойдем погуляем. Мусичка, чего тебе хочется?

Беременность она переносила легко, в отличие от Александра Марковича, который страдал нервическим токсикозом, изжогой, мучился поясницей, переменами настроения, страхами, бессонницей и расстройством аппетита. В женской консультации, куда Александр Маркович сопровождал жену, он с интересом и ужасом слушал рассказы женщин, сидящих в очереди, – про замершую беременность, невынашиваемость, выкидыши, родовые травмы. Ночью он лежал без сна и просил неведомого Бога, в которого не верил, чтобы жена доносила и родила здорового ребенка.

Втайне он мечтал о девочке – маленькой, пухленькой, с беленькими, льняными волосиками. Чтобы была похожа на жену. Такая же красавица.

– Ты понимаешь, это единственная женщина, которая будет любить меня всегда, – говорил он Первой Скрипке, когда они «по-тихому» отмечали «событие».

– Да, потому что ты отец, – кивал Первая Скрипка, – девочки они лучше мальчиков. Она и приготовит, и рубашку погладит.

– Точно. И обнимет. Девочки – они же ласковые, – чуть не плакал Александр Маркович.

– А ты с чего взял, что девочка будет?

– Не знаю, так чувствую.

– Ну, тогда точно девка. Сердце не обманешь. Давай выпьем за женщин!

В начале третьего триместра Александр Маркович совсем занервничал. Ему казалось, что сейчас, на финишной прямой, можно что-то упустить, недоглядеть – это ведь такой ответственный период! А врач в женской консультации к жене не так внимательна, как могла была бы быть. Врач без конца говорила по телефону и куда-то надолго убегала, закрыв кабинет.

– Может, нужно сдать еще анализ? – спрашивал врача Александр Маркович. – Вы уверены, что все протекает благополучно? А то, что живот не такой большой для нашего срока, – это нормально? А еще ребенок может не двигаться несколько часов. Да, Мусичка? И еще спину тянет. Вы ничего не назначите?

Врач раздраженно выписывала рецепт на витамины.

– Вы уверены, что этого достаточно? – спросил с вызовом Александр Маркович.

– Папаша, вы уже всех замучили, – не сдержалась врач, – и меня, и жену, и будущего ребенка. Не нравится – переходите на другой участок.

– И перейдем!

– И переходите!

– Мы будем искать другого врача, более внимательного к пациентам! – крикнул на прощание врачу Александр Маркович. – Если бы я так играл, как вы лечите, я бы давно вылетел из театра! Вы позорите профессию!

Жена в это время спокойно сидела на банкетке и читала книгу. Она относилась к своей беременности совершенно равнодушно, что очень удивляло Александра Марковича. Ведь она так сильно хотела иметь ребенка. И теперь совершенно не переживает. Он списывал все на защитную реакцию психики – беременные ведь немного заторможенные и неадекватные.

Александр Маркович использовал все свои немногочисленные связи и нашел «хорошего» врача.

– Да не волнуйтесь вы так, – сказал тот, – жена ваша совершенно здорова. Беременность протекает без патологий. Все будет в порядке.

– Доктор, я еврей, почти старый. Как я могу не волноваться?

Этот врач подарил Александру Марковичу одно из самых сильных ощущений в жизни. Он приложил к животу прибор и из маленького динамика донеслись сначала шумы, а потом ритмичные звуки.

– Слышите, сердечко хорошо стучит, – сказал врач.

Александр Маркович уже не пытался сдерживаться. Он сидел и беззвучно плакал.

– Ну-ну. Что такое? – удивился врач такой реакции.

– Извините, доктор. Это все нервы, – утер слезу будущий отец.

Несколько недель до родов стали для него настоящим испытанием. Он нервничал так, что даже начал заикаться. Спать перестал давно – так переживал.

Он переехал в гостиную, оставив жену в спальне – она жутко храпела и, разметавшись, занимала почти всю кровать. Но в гостиной Александр Маркович не мог спокойно уснуть. Стоило жене затихнуть за стенкой, как он подскакивал и бежал смотреть, все ли в порядке. К тому же он очень боялся преждевременных родов.

– Мусичка, ну послушай, ради меня, – просил он и зачитывал ей из справочника признаки начала родовой деятельности.

Жена равнодушно слушала.

Иногда Александра Марковича даже пугало такое спокойствие жены, но он переключался на другие заботы. Жена ушла в декретный отпуск. Александр Маркович после спектакля мечтал побыстрее оказаться дома. Когда ему удавалось закимарить в метро, ему снилось, что жену увозят на «скорой» – не в тот роддом, не к тому врачу.

– Я же здесь, не волнуйтесь, – пыталась успокоить его моя мама.

– Ты – молодая девочка, совсем ребенок, что ты можешь? – отмахивался Александр Маркович.

– Не понимаю я тебя, – сказал Александру Марковичу Первая Скрипка, стоя в очереди в буфете, – что ты с ней так носишься? Все рожают, и она родит. Обычное дело.

– Ты не знаешь, какие случаи бывают. – Александр Маркович с жаром начал рассказывать все, что услышал в консультации.

– Может, по пятьдесят? – спросил Первая Скрипка. Он смотрел на друга с жалостью.

– Нет-нет. Мусичка не переносит запах алкоголя.

– Давайте мы положим вашу жену заранее, – предложил врач, когда во время очередного визита увидел Александра Марковича с черными кругами вокруг глаз и сумасшедшим взглядом.

– Зачем? Что-то не так? – Александр Маркович дернулся, как испуганная лань.

– Все так. Чтобы вам было спокойнее. А то вы и сами изведетесь, и жену замучаете, – засмеялся врач.

– А можно? А то, знаете, доктор, я как представлю, что начнутся схватки и я не смогу от волнения вызвать «скорую», или что-нибудь случится. Мусичка, ты ляжешь заранее?

Жена, как всегда, безучастно рассматривала плакаты на стене кабинета.

– Она ляжет, – сказал Александр Маркович, – ой, а как же я узнаю, что роды начались?

– Я вам позвоню, – пообещал врач, – или звоните в справочную.

– Хорошо, да, так будет лучше. Еще я хотел попросить об одолжении. Мусичка, ты иди, я тебя догоню.

Жена встала и послушно вышла в коридор.

– Доктор, она такая чувствительная. Она – певица. У нее такой голос – вы себе не представляете, – кинулся к врачу Александр Маркович, – нельзя ли какое-нибудь обезболивание? Она этого не перенесет. У нее тонкая нервная организация... За любые деньги!

– Мне кажется, это вы не перенесете, а не она, – ухмыльнулся врач, – не волнуйтесь, все будет в порядке. Вот, держите.

Врач дал Александру Марковичу две таблетки.

– Что это?

– Мягкое снотворное. Хоть поспите немного. Силы вам еще понадобятся.

Александр Маркович спал. Спокойным, беспробудным сном. Без сновидений. Впервые за долгие месяцы. Он проспал, храпя и разметавшись на кровати, часов четырнадцать.

В эту ночь, ближе к рассвету, жена благополучно родила мальчика. Мальчик был похож на мать как две капли воды.

– Поздравляю, – разбудила Александра Марковича моя мама, – мальчик, три сто, пятьдесят сантиметров.

– Какой мальчик? – не сразу понял он.

– У вас мальчик родился.

– Мальчик???

«Мусичка, я тебя люблю. Спасибо тебе за мальчика. Спасибо, спасибо. Тысячу раз спасибо. Целую твои руки», – писал жене в роддом Александр Маркович.

На выписке он вцепился в кружевной конверт на пороге роддома и выпустил из рук только после того, как ребенок раскричался – пришло время кормления.

– Как мы его назовем? – спросил жену он.

– Не знаю, как хочешь, – ответила жена, – мне имя Сережа нравится.

– Что ни рожа, то Сережа... Нет. Давай Мотей назовем? Меня в детстве так папа звал – Мотя.

– Тетя Мотя... мне не нравится. Давай Гошей – в честь моего деда.

– А у него судьба счастливо сложилась? Знаешь, имя ведь несет определенный смысл, да еще родовая память...

– Неужели ты веришь в эти условности? Хорошо у него судьба сложилась.

– Хорошо, хорошо, Мусичка, как скажешь... Гоша, ты у нас Гоша? – засюсюкал тут же Александр Маркович. – А кто такой мальчик золотой? Гоша? А чья ты радость? Папина и мамина?

– Вот уж не думала, что ты такой сентиментальный... – обронила жена.

Две недели после роддома показались Александру Марковичу адом. Он боялся ежесекундно. Не мог спать. Подходил к кроватке и проверял – дышит ли Гоша. Он даже радовался, когда Гоша подхныкивал – значит, все в порядке. Доходило до абсурда, и Александр Маркович это понимал. Ему вдруг казалось, что Гоша слишком долго спит или слишком тихо спит. Он подходил и будил мальчика. Гоша просыпался встревоженный и начинал плакать. Приходилось брать его на руки и снова укачивать.

– Ну прости, мой золотой, прости, – шептал Александр Маркович сыну, – папа просто испугался. Очень испугался.

Однажды жена застала его с зеркальцем в руках.

– Что ты делаешь?

– Мусичка, это просто ужас какой-то, – делился он с женой, – дети так глубоко спят... даже не шевелятся. Мне так бывает страшно... Ничего не могу с собой поделать. Вот, будить не хочу, а зеркальцем проверяю – дышит или нет. Видишь, запотело зеркальце. Все хорошо. Это все эмоции... не могу поверить, что мне такое выпало... Ты меня понимаешь?

Жена не отвечала. Она стояла в профиль перед большим зеркалом и критично рассматривала свой растянутый беременностью живот, целлюлитные бедра и огромные налитые груди.

– Боже, на кого я стала похожа? Кошмар какой-то... – шептала она.

– Что ты говоришь, Мусичка? – очнулся Александр Маркович.

– Я говорю, похожа бог знает на кого!!! – закричала жена.

– Тихо, тихо, ты Гошу разбудишь! Что ты выдумываешь? Ты такая красивая!!! – искренне удивился Александр Маркович.

– В каком месте я красивая? – продолжала кричать жена. – Как я на сцену такая выйду?

– Это же все пройдет... скоро... ты же ребеночка родила, не просто так...

– Мне нужна массажистка, срочно, – решила жена, – и надо сесть на диету.

– Мусичка, что ты такое говоришь? – ахнул Александр Маркович. – Доктор сказал, что ты должна полноценно питаться. Чтобы молоко было хорошее. И на диету тебе никак нельзя. И массаж пока тоже нельзя – ты еще не восстановилась. И нервничать нельзя – ты же кормишь.

– И что, я должна ходить коровой, пока кормить не перестану?

– Почему коровой? Какой коровой? Ты такая у меня красавица!

Жена села на кровать и горько заплакала. Александр Маркович был к этому готов – доктор говорил, что у женщин после родов бывают срывы, перемены настроения и что это пройдет...

– Ну-ну, перестань, – успокаивал жену Александр Маркович. Он гладил ее одной рукой, а другой держал все-таки проснувшегося Гошу. В этот момент он подумал, что жену он гладит совсем не с тем чувством, с которым держит ребенка. Такое бывает у женщин, когда они, родив, понимают, что муж им не нужен. Главное – чтобы было это счастье, этот маленький ребенок. И главное, чтобы ребенок покакал. И тогда – счастье. И вся любовь, все внутренности, все сердце перетекают в левую руку, в сгиб локтя, на котором лежит голова ребенка.

Александр Маркович спускал ребенка с рук и метался по квартире, пытаясь переделать все дела – сходить в туалет, помыться, поесть... А потом вновь облегченно укладывал Гошу себе на локоть. Он смотрел на мальчика и краем пеленки вытирал глаза. Ничего не мог с собой поделать – начинал плакать.

– Мусичка, смотри, какие у него реснички, – подносил он ребенка жене.

Жена смотрела равнодушно.

– А ты его понюхай. Вот здесь, где височек. Правда, вкусно? А поцелуй... вот сюда, в переносицу, ему нравится.

– По-моему, он покакал, – отвечала жена, принюхавшись.

– Сейчас все поменяем, сейчас, – ворковал Александр Маркович и застывал, уткнувшись носом в детскую головенку. Он вдыхал и выдыхал этот запах и никак не мог надышаться. А еще он хотел запомнить этот запах. На всю жизнь, понимая, что больше такого шанса у него не будет. На что похожа эта сладость? Чем пахнет младенец? Молоком? Молоком с медом? Солнышком? Александр Маркович даже злился, понимая, что никогда не сможет воссоздать этот запах.

Прижав к себе сына, он впадал в оцепенение, вывести из которого его мог только Гоша, который требовал или еды, или смены пеленок. «У тебя все будет хорошо. Я обещаю. Ты будешь самым счастливым мальчиком, – мысленно обращался он к сыну, – я все сделаю, все, что от меня будет зависеть». Гоша хватал отца ручонкой за палец и засыпал. Александр Маркович осторожно целовал эту маленькую ручку с такими длинными красивыми пальчиками.

– Скажи, мальчик красивый, – говорил он жене.

– Красивый. Все маленькие дети красивые, – отвечала она.

– Нет, Гоша не все. Он самый красивый. Я таких младенцев больше не видел. Смотри, какие у него умные глазки. Как он смотрит. Взрослый, осмысленный взгляд. Он будет очень талантливым. Я это чувствую!

Александр Маркович был фанатичным отцом. Поздний ребенок – самое натуральное помешательство. От счастья тоже можно сойти с ума.

Александр Маркович стал подозрительным и въедливым. Он доводил участкового педиатра вопросами о режиме дня, воспитании и детских болячках. Участковой хватало терпения рассказывать по нескольку раз одно и то же и уверять, что у Гоши все хорошо. Александр Маркович врачу и верил, и не верил. Он набрал в библиотеке книг по воспитанию, вооружился медицинским справочником и поднял на ноги всех знакомых в поисках «специалиста».

– А то, что он срыгивает, это нормально? – строго спрашивал Александр Маркович очередного «очень хорошего» рекомендованного врача. – А какой именно должен быть стул? Какой консистенции? Как пластилин или как каша? А цвет – болотный или травяной? А сколько именно он должен съедать за кормление?

Дома Александр Маркович мучил Гошу. На взятых на прокат медицинских весах он взвешивал сына до и после кормления, все аккуратно записывал в блокнот и, морща лоб, высчитывал съеденное за сутки.

– Вчера он не доел двадцать граммов, – сообщал Александр Маркович жене.

– Ну и что?

– Как что? Сегодня не доел двадцать граммов, завтра еще двадцать, мы так не наберем месячную норму!

– По-моему, он нормально ест.

Однажды Александр Маркович накричал на жену. Впервые за всю совместную жизнь. Гоша плакал во время кормления, выплевывал грудь, крутил головой, опять хватал сосок и выплевывал.

– Гошенька, что, что не так? – прыгал над женой и сыном Александр Маркович. – Что с ним такое?

– Не знаю. Может, не хочет?

– Ему пора есть. Он хочет. Ему молоко не нравится.

– Что значит – не нравится?

– Мусичка, что ты ела? Чеснок ела? А лук? Нет? А острое или жирное?

– Ничего я не ела. Только ту запеканку, которую ты сделал! – начинала сердиться жена.

– Вспомни, может, ты колбасы съела? А кофе пила?

– Нет! Все, хватит. Проголодается – поест, что ты панику поднимаешь?

– Надо разобраться, из-за чего он плачет. Если из-за молока – это одно, а если у него живот болит, то надо к врачу ехать.

– Я таблетку от головы выпила, – призналась жена, – две сразу...

– Как ты могла? – тихо сказал Александр Маркович. Выражение лица у него в этот момент было страшное. Он мог убить не задумываясь.

– У меня голова раскалывалась. Я терпела сколько могла, – начала оправдываться жена, – в конце концов, всего две таблетки, ничего такого... может, молоко горчит немного.

– Немного горчит? Голова у тебя болела?

Александр Маркович дико вращал глазами и наступал на жену. Она пятилась к окну, думая, что муж точно свихнулся от своего отцовства.

– Ты могла его отравить... ты не понимаешь... лекарства в период лактации... это очень опасно... это ты опасна... для Гоши... – Александр Маркович продолжал наступать. Жена зажмурилась, готовая ко всему.

Из транса Александра Марковича вывел Гоша, который до этого тихо подхныкивал и вдруг разразился резким, громким криком. Жена схватила сына и приложила его к груди. К счастью, Гоша взял грудь и начал сосать.

– Прости меня, – тихо сказал Александр Маркович, – я совсем с ума сошел.

Жена хотела сказать что-нибудь едкое в ответ, но благоразумно промолчала. Она больше не была его любимой женщиной. Она была матерью его обожаемого сына.

Вечером, когда Гоша был уложен, Александр Маркович принес жене чашку чая в постель, чего не делал после рождения сына.

– Спасибо, – сказала жена. Она была тронута.

– Мусичка, прости меня, – сказал он.

– Ничего. Тебе поспать нужно. Это от недосыпа.

– Да, конечно.

– Спи, я встану к Гоше ночью, – великодушно предложила жена. Вставать ей совсем не хотелось, но она понимала, что мужу нужна передышка, иначе в следующий раз он ее точно убьет из-за какой-нибудь мелочи. – Ты только разбуди меня, если я не услышу.

– Ты? Встанешь? Зачем? – испугался Александр Маркович. – Не надо, я сам. Спи. Тебе нужно высыпаться, чтобы молоко было.

Неизвестно, чего больше боялся Александр Маркович – того, что у жены молоко пропадет, или того, что он потеряет контроль над ситуацией хотя бы на несколько часов. На жену надежды не было. Она обладала на удивление здоровой психикой и на сон не жаловалась. Легко и быстро засыпала, глубоко спала, вставала выспавшаяся. Не слышала шума улицы, криков соседей. Могла спать при свете и незадернутых шторах. Александр Маркович просыпался, стоило Гоше пошевелиться под пеленкой. Жена просыпалась, когда Гоша начинал плакать. Но эта особенность имела и оборотную сторону. Александр Маркович с хроническим недосыпом мог работать, соображать и не кидался на людей. Она же, привыкшая к полноценному непрерывному девятичасовому сну, ходила вареная, отупевшая и злая целый день, встав на два часа раньше обычного.

– Гоша сегодня ночью бурчал, – говорил утром Александр Маркович.

– Да? Я не слышала...

– Мы ушли, чтобы тебя не будить. Мы и песни пели, и гуляли... потом подремали немного вместе.

Жена ничего не слышала. Она даже не слышала, как вставал муж и подходил к сыну, хотя кроватка стояла с ее стороны кровати.

– А сколько нужно детей грудью кормить? – спросила она, решив зайти издалека.

– До года – точно. Это же иммунитет на всю жизнь, – ответил Александр Маркович. – А что?

– Ну, бывает же так, что молока мало или оно пропадает... – осторожно продолжила жена. – И ничего, дети вырастают на смесях. Нормальные...

– Ага, все в диатезе и болячках. Даже слышать не хочу. Бедные, бедные... Да таких родителей... не знаю, что с ними надо делать.

– Но послушай, – возмутилась жена, – нельзя так говорить. Бывают операции у женщины, стрессы, трагедии, мало ли что, она же не виновата, что молоко пропало...

– В таких случаях – да. Но у нас такого не будет, правда, маленький, – привычно засюсюкал Александр Маркович, – мы будем молочко кушать. Вкусное, полезное. А не всякие гадкие смеси...

– Не сюсюкайся, – оборвала его жена, – не люблю. И почему ты говоришь «мы»?

– Не сердись, Мусичка...

Стоило Гоше раскричаться больше обычного и поплакать подольше, Александр Маркович прижимал мальчика к груди и несся в поликлинику.

– На что жалуетесь? – устало спрашивала врач.

– Он плачет! – говорил Александр Маркович так, как будто сейчас обрушится мир.

– Это колики, дайте укропной водички, приложите на животик теплую пеленку, – успокаивала его врач.

Александр Маркович смотрел на нее подозрительно, не веря, что у его мальчика какие-то банальные колики.

В один из дней ему показалось, что Гоша слишком теплый и у него температура. Александр Маркович сверился с литературой и измерил температуру – как советовал справочник, ректально. Градусник показал почти тридцать девять. Александр Маркович чуть не лишился чувств. Он позвонил в «Скорую» и, заикаясь, просил приехать. Видимо, дежурная поняла, что отец в предынфарктном состоянии – «скорая» приехала через десять минут.

– А где мать? – спросил врач, осмотрев Гошу.

– За-за-зачем? – продолжал заикаться Александр Маркович. – Зачем вам именно мать? Что-то с ребенком? Скажите мне! Он болен? Не скрывайте ничего! Что с ним? Скажите! Я должен знать! Пусть самое страшное...

– Есть еще кто-нибудь в доме, – выдохнул врач, – более спокойный и адекватный...

Александр Маркович позвал жену.

– Вот рецепт, – сказал ей врач, – ничего страшного. ОРВИ. Вы где температуру мерили?

– Это не я, – ответила жена.

– Я мерил. Ректально. А что? – подал голос Александр Маркович.

– Все с вами ясно, – ответил врач, – там всегда выше.

– В каком смысле?

– В прямом! Вам прописывать успокоительное, или в доме есть?

В результате разочарованный и оскорбленный официальной медициной Александр Маркович нашел частного врача, которому мог звонить в любое время по любому поводу.

– Мы не какали! Гоша сучит ножками! – звонил он ему.

– Мы какали уже три раза. Это понос? – звонил он на следующий день. – Что вы посоветуете, доктор?

– Выпить валерьянки и поспать, – ответил врач.

– Кому? Гоше валерьянку?

– Нет, вам.

– Доктор, вы все шутите...

– Я не шучу.

Каждые три часа Александр Маркович будил жену, прикладывал сына к ее груди. Она срывалась:

– Я не могу больше! Я не свиноматка! Не хочу! Мне больно!

– Мусичка, ну тихо, тихо... Что ты? Испугаешь нашего мальчика... давай я тебе подушечку подложу... так будет удобнее...

– Ты хотел ребенка, ты его и корми!

– Не кричи, ты его испугаешь. Покорми, и мы пойдем... Да, мой хороший? – агукал Александр Маркович с Гошей на руках. – Пусть мамочка поспит...

Он перенес кроватку в гостиную, где сам спал на узком продавленном диване.

Моя мама к тому времени давно переехала в общежитие института (она все-таки поступила на юрфак) – там было спокойнее... После квартиры Александра Марковича общага показалась маме тихим райским уголком.

– Я вас провожу, – сказала певица, когда доктор пришел к ним в очередной раз.

Александр Маркович даже обрадовался, решив, что жена хочет еще раз обсудить с врачом проблемы ребенка.

– Скажите, доктор, если женщина перестанет кормить, с ребенком все будет нормально? – спросила она.

– Да, он будет находиться на искусственном вскармливании, – ответил врач, – никаких проблем. Конечно, ценность грудного молока...

– А вы не могли бы сказать моему мужу, что у меня мало молока или что оно плохое? – перебила она врача. – Поймите меня, я больше так не могу. Ни физически, ни морально. Он мне не поверит, а вас послушает.

– Я вас отчасти понимаю... но не могу взять на себя такую ответственность. Молока у вас много, Гоша растет здоровенький. Да и вам будет тяжело. Грудь может болеть. И в будущем это может спровоцировать заболевания...

– Доктор, будущее меня мало волнует. А сейчас, если я не выпью вина, кофе и не съем колбасы, то сойду с ума. В любом случае я вас предупредила – кормить больше не буду.

– Только сначала сцедитесь и в этот день ограничьте себя в жидкости. Если грудь будет болеть – капусту приложите, – сказал врач и сел в машину, – я ничего не знал о вашем решении...

– Спасибо.

В очередной раз, придя в спальню к жене, Александр Маркович увидел, как та перематывает грудь эластичным бинтом.

– Что ты делаешь? – испугался он.

– Все. Хватит. Пусть смесь ест.

– Ты – преступница, – процедил Александр Маркович.

– Давай я сделаю вид, что ничего не слышала, а ты сделаешь вид, что ничего не говорил, – прошептала певица. В этот момент Александр Маркович понял, что потерял ее навсегда.

Жена быстро восстановилась и вернулась к прежнему образу жизни – с работой, репетициями, дружескими посиделками, поездками за город...

Александр Маркович несколько дней с женой не разговаривал, а потом решил, что в ее отказе от кормления больше плюсов, чем минусов.

Самому себе он мог признаться – он дико ревновал Гошу к матери, когда она кормила грудью. В тот момент, когда Гоша хватал материнский сосок, а она прижимала его, чтобы было удобнее, Александр Маркович понимал, что мать и ребенок – одно целое. И про связь на всю жизнь через пуповину понимал. «Как можно от этого отказываться?» – думал он, пытаясь понять жену.

А теперь Гоша был только его. Александр Маркович кипятил бутылочки, дырявил раскаленной иголкой соски, разводил смесь и кормил. Гоша окончательно «переехал» к отцу в гостиную. Жена не пыталась вмешиваться, за что Александр Маркович был ей благодарен.

– Тебе нужно высыпаться и не нервничать, – сказал он ей, забирая из спальни оставшиеся детские вещи.

Первая осознанная улыбка сына досталась ему. Александр Маркович в четыре утра наклонился над Гошей, чтобы поменять пеленку. И в этот момент мальчик улыбнулся. Александр Маркович еще долго стоял около окна, держал на руках ребенка, тихо плакал и знал, что этот момент и ощущения – четыре утра, серость за окном, холодный пол и тепло маленького тела – он запомнит на всю жизнь.

Утром он разбудил жену.

– Мусичка, он улыбнулся мне. Гоша, улыбнись маме. Это мама. Ну?

Мальчик беспокойно крутил головой.

– Наверное, он просто голодный. Потом он тебе обязательно улыбнется, – пообещал он жене.

– Что случилось-то? – спросила жена.

– Я же тебе говорю, – опешил Александр Маркович, – Гоша улыбается. Он мне улыбнулся.

– Хорошо. Я рада.

– Нет, он совершенно осознанно, а не рефлекторно, – тараторил в радостном запале Александр Маркович, – он меня увидел и узнал. Точно.

– Хорошо, чего кричать-то? Я поняла – улыбнулся...

– Ты просто еще не видела, поэтому не радуешься, – обиделся Александр Маркович.

– Я радуюсь...

Александр Маркович в течение дня еще несколько раз подносил Гошу к матери.

– Улыбнись мамочке, – просил он, – вот наша мамочка. Мамочка у нас красивая. Надо ей улыбнуться.

Но Гоша улыбаться не хотел. И тогда Александр Маркович решил, что Гоша больше любит его, и был совершенно счастлив.

Обстановка в доме перестала быть благостной, когда Гоша отказался засыпать на руках у матери. Тогда как на руках отца тут же затихал.

– Это ты виноват, – сказала жена, пытаясь укачать плачущего и вырывающегося сына, – с рук не спускаешь, вот он и просится. А приучил бы засыпать в кроватке, всем было бы проще.

Александр Маркович кивал, соглашаясь, но не мог скрыть радость – Гоша без него не может, Гоше он нужен.

– Мусичка, не тряси его так. У него голова даже свешивается. Дай мне, – попросил он.

– Так, я мать или кто? – возмутилась жена уже всерьез. – Я что, своего собственного ребенка не могу уложить?

Через пять минут она сдалась – Гоша продолжал истерично кричать и вырываться.

– На, держи, – сказала она Александру Марковичу.

Гоша почти сразу уснул.

– Конечно, столько кричать, уснешь... – прокомментировала жена.

Александр Маркович видел, что она обиделась, не мог не видеть. И понимал, что так нельзя. Но ничего не мог с собой поделать.

Серьезный конфликт возник очень скоро. Александр Маркович пошел на молочную кухню, где договорился, что будет покупать грудное молоко. Было дорого, но Александр Маркович готов был платить сколько угодно.

– А у вашей супруги пропало? – спросила бабуля, которая работала на «молочке».

– Да, – ответил он.

– Бедная, страдает небось бедняжка. Вот ведь как бывает – у одной хоть залейся, в ванную сцеживают, а у другой – кот наплакал.

Эта же бабуля и предложила покупать грудное молоко. Александр Маркович позвонил врачу, который поддержал идею. Но жене он сказать не решался. Сам не понимал почему.

– А что это в бутылке у нас? – спросила жена. В холодильник она заглядывала редко.

– Молоко Гошино, – ответил Александр Маркович.

– Что-то оно пахнет, как грудное...

– Оно и есть грудное.

– Как это? Откуда?

– Покупаю на молочной кухне.

– Что значит – покупаю? Там его что, в пакетах продают, как коровье? Ты в своем уме?

– Мусичка, что ты разнервничалась так? Что такого?

– Как что такого? Женщины – не дойные коровы. Это ненормально! И потом – ты хоть знаешь, что эта женщина ела, что пила? Ты меня за таблетку анальгина чуть не убил, а у незнакомой тетки покупаешь... Бред какой-то. У нас же не Средневековье... Грудным молоком торгуют... С ума все посходили... Скоро детьми торговать начнут и вынашивать на продажу...

– В конце концов, вспомни историю. Были же раньше кормилицы... и молочные братья. – Александр Маркович искренне не понимал, что так возмутило жену. Она иногда поражала его своим восприятием событий. Так, супружескую измену не считала таким уж большим грехом, зато предательство коллеги в рабочем вопросе не прощала. Или могла целоваться с кем угодно, зато пить из чужой чашки не стала бы, даже если бы умирала от жажды.

– А врач что сказал? – спросила она.

– Он полностью поддержал. Понимаешь, Мусичка, в материнском молоке содержатся такие компоненты, которые наука еще не научилась воссоздавать... Они уникальны...

– Извини, но для меня это немыслимо. Он нашел кормилицу... Это же чужое...

Не будь Александр Маркович так занят сыном, он бы заметил, что жена после этого конфликта стала все больше отдаляться от него. Они почти не разговаривали, да и виделись мало. Не заметил Александр Маркович и того, что во время редкой интимной близости жена брезгливо морщится и едва сдерживает отвращение. Как будто он ее заставил выпить чужое грудное молоко.

Не заметил он и начала бурного романа жены с коллегой-тенором, его не менее бурного развития, очнувшись только от факта, что жена подала на развод.

– Развод? – удивился Александр Маркович, всегда пугавшийся не столько жизненных перемен, сколько бюрократических процедур, с этим связанных. – Зачем? Это обязательно?

Жена вздохнула.

– Мусичка, а это не может подождать некоторое время? Сейчас ну совсем не кстати – у Гоши зубки режутся. Он плачет. Ты живи как тебе нравится, а потом с бумагами разберемся. А?

– Неужели тебя только это волнует? – спросила жена.

– А что? – не понял Александр Маркович.

– Ты понял, что я тебе сказала? Я с тобой развожусь. Все. Ухожу. К другому. Я тебе изменяла.

– Мусичка, я все понял, совершенно незачем кричать. Гоша только уснул.

– «Гоша, Гоша...» Ты что-нибудь, кроме ребенка, видишь? – рассердилась жена.

– Если честно, нет, – улыбнулся Александр Маркович.

Жена вздохнула.

– Понимаешь, мы решили уехать, – сказала она, – сейчас многие уезжают. Сначала в Израиль, а там посмотрим – в Америку или в Германию... Ты же знаешь, тут перспектив никаких. Нам нужно сесть и все обсудить. Всем троим.

Разговор наметили на следующий вечер.

Александр Маркович не спал всю ночь. Он буквально сходил с ума. Он не знал, как уговорить жену оставить ему Гошу, а представить свою жизнь без сына не мог. Если развод – это еще полбеды. Александр Маркович был уверен – ничего не изменится. Жена просто не уедет к другому мужчине с ребенком. Но отъезд за границу – совсем другое. Это не на гастроли в другой город на месяц уехать. Это на всю жизнь. В таких случаях детей забирают. Александр Маркович не мог сомкнуть глаз. Зато Гоша впервые за неделю спал спокойно. Александр Маркович стоял около кроватки и чувствовал, как внутри начинается паника.

Он пошел на кухню и закурил. Не курил десять лет, а тут не выдержал. В голове крутились разные мысли. Сначала он решил подговорить тенора. Пусть тот выступит против Гоши. В конце концов, зачем ему ребенок на шею? А Александр Маркович ему за это заплатит. А если тенор откажется? А если жена узнает, что они договорились? Да и денег нет... Потом Александр Маркович решил спрятать сына и не отдавать. Уехать с Гошей в другой город, где их никто не знает, и начать жить сначала. Тоже глупо. Милиция обязательно найдет. Да и далеко с грудным ребенком не уедешь. Еще и с такой профессией, как у него. Кому в захолустье нужны гобоисты? И вообще нехорошо – жена будет нервничать. Подумает, что что-то плохое случилось.

Тогда Александр Маркович решил броситься к ногам жены и умолять оставить ему Гошу. Внутренне он был готов валяться и в ногах у тенора. Он вообще на все был готов. В комнате захныкал Гоша. Александр Маркович посмотрел на часы – пять тридцать. Пора кормить.

Вечером на пороге квартиры появился взволнованный тенор. Он с большим уважением относился к Александру Марковичу, считая его хорошим человеком и профессионалом, и ему явно было неудобно за создавшуюся ситуацию.

– Здрасте, – сказал тихо тенор и протянул руку, не рассчитывая, что соперник ее пожмет.

– Проходите, проходите, – радушно пригласил его Александр Маркович, вытерев руки кухонным передником, перед тем как пожать руку, – извините, у меня тут хозяйство да еще ребенок маленький...

Все расселись за круглым столом. Александр Маркович попросил себе место ближе к выходу – чтобы бегать к спящему Гоше, если тот заплачет. Жена разлила чай.

– Саша, послушай, – начала жена.

Сашей она называла его всего два раза в жизни – когда выходила замуж и когда сообщила, что беременна. А так умудрялась обходиться без имени. «Послушай, будь добр» и так далее. На работе же обращалась к мужу по имени-отчеству. Александр Маркович смотрел на стол и думал о том, что жена опять забыла положить на блюдце под чашку салфетку. «Неужели так сложно?» – привычно внутренне возмутился он.

– Саша, мы решили уехать. Так больше продолжаться не может, – профессионально глубоко вздохнув, произнесла жена. – Развод просто необходим, и надо сделать это быстро. У меня есть знакомая в суде, она обещала посодействовать, чтобы развели без проволочек. Но это в случае, если нет имущественных претензий и прочего. Если бы не было ребенка, все было бы проще.

Александр Маркович замер и стал смотреть в одну точку. Тенор нервно стучал пальцами по столу.

– Что ты молчишь? – спросила жена.

– Что? – встрепенулся Александр Маркович.

– Ты согласен? Без препятствий?

– Конечно, кончено. Безусловно. Ты же знаешь, как я не люблю эти органы и бумажки.

Жена замолчала. Тенор продолжал стучать по столу, выстукивая определенную мелодию. Александр Маркович гадал, что же за мотив. Что-то знакомое... под нее еще утреннюю гимнастику по радио передавали. Он начинал раздражаться, что никак не угадает, что за мотив, а спросить у тенора вроде как было неудобно.

– Да, что касается имущества... – продолжила жена.

Александр Маркович замахал руками, мол, какие разговоры...

– Мы ничего взять с собой не можем... – сказала жена, – а деньги нужны. Ты не будешь против, если я продам инструмент? Тебе же он не нужен...

Инструмент – рояль – был хороший. Очень хороший. Александру Марковичу было жалко с ним расставаться. В глубине души он мечтал, что однажды за ним будет сидеть Гоша.

– Конечно, как считаешь нужным. Если еще что-то... – Александр Маркович сделал широкий жест рукой.

– Нет... за мебель много не дадут... – задумчиво проговорила жена. – Хотя стенку можно продать...

Все снова замолчали. Тенор выстукивал новую мелодию, которую Александр Маркович опять не мог угадать. Он сознательно себя накручивал, чтобы возразить жене, когда она заговорит о Гоше. А еще надеялся, что она и вовсе не заговорит. Забудет.

– Саша... – сказала жена и замолчала, – нам надо решить с Гошей...

Александр Маркович глубоко вздохнул, хотел возразить, но задохнулся, закашлялся и не смог ни выдохнуть, ни вдохнуть. Он лежал на полу с открытым ртом и видел, как жена кричит тенору: «Воды, скорее! Валидол дай, вон там! Саша! Саша! О Господи, что ж это такое? Надо “скорую”».

– Не забирай у меня Гошу, – прохрипел Александр Маркович, поймав себя на мысли, что сцена похожа на эпизод из дешевой мелодрамы, – все, что угодно, только оставь мне Гошу. Я же умру без него.

– Да никто его и не собирался забирать! – кричала жена, выдавливая валидол и засовывая Александру Марковичу таблетку под язык. – Куда я его заберу? На чемоданы? Я сама не знаю, как жить буду! Я хотела тебя попросить себе Гошу оставить. На время. Пока мы не устроимся. А потом что-нибудь придумаем, я его заберу, конечно. Максимум через год. Но сейчас, ты же понимаешь. Ни работы, ни жилья... А там мы и тебе, и Гоше вызов пришлем. Обязательно.

Жена сидела на коленях рядом с Александром Марковичем, держала его голову у себя на груди, гладила и целовала в макушку.

– Что ж ты меня так пугаешь? – приговаривала она. – Мне сейчас только твоего инфаркта не хватало.

– Спасибо, спасибо! – говорил Александр Маркович, целуя жене руку.

Тенор мерил шагами комнату и бросал оценивающие взгляды на рояль.

Александр Маркович думал, что Гошу он не отдаст ни через год, ни через два. У жены начнется другая жизнь, другие заботы, и будет не до Гоши.

Так, собственно, и было.

В этот момент, как будто чувствуя, что его судьба решена, из соседней комнаты подал голос Гоша. Жена с тенором переглянулись.

– Идите, – сказал жене Александр Маркович тоном доброго папеньки, который благословляет дочь на брак. Он встал, взял со стола выглаженную пеленку, улыбнулся тенору и пошел к сыну, который теперь был только его.

...С женой Александр Маркович сохранил теплые дружеские отношения. Жена осела в Германии. Звонила сообщить, что рассталась с тенором, просила совета по поводу контракта с местным театром, сообщала, что встретила достойного мужчину. Предлагала тоже выехать из страны. Александр Маркович вежливо, но твердо отказался. Жена спрашивала про Гошу, Александр Маркович рассказывал. Про то, чтобы забрать сына, жена не заикалась. А Александр Маркович не напоминал. Он рассчитывал, что мать «пригодится» Гоше, когда тот окончит школу и будет поступать. Александр Маркович мечтал, чтобы сын в будущем учился за границей. И надеялся в этом вопросе на бывшую жену.

От матери Гоша перенял не только «девичью» внешность, но и женский характер. А точнее, отсутствие такового. Гоша рос послушным мальчиком с детскими пухлыми румяными щечками, узкими плечиками и внушительным женским задом, из-за чего казалось, что у мальчика есть талия. Александр Маркович не мог насмотреться на сына. Его восхищали и щечки, и румянец, и пухлая попка – показатель хорошего питания. Гоша был ласков, пуглив и впечатлителен, как девочка, о которой так мечтал Александр Маркович. Уже школьником Гоша залезал к отцу на колени и обнимал его за шею. Александр Маркович целовал теплую макушку сына и никак не мог смириться с тем, что его маленький мальчик так быстро вырос – носит тридцать шестой размер ботинок. Гоша боялся темноты, громких звуков и теней. И часто кидался к отцу, ища защиты в его объятиях. Александр Маркович понимал, что Гоша должен потихоньку избавляться от своих страхов, но не мог отказать себе в этом удовольствии – обнимал сына и успокаивал как маленького.

Александр Маркович, безусловно, был умным человеком. Он понимал, что Гоше нужна твердая рука, мальчишеские увлечения и некоторая брутальность. Пока увлечения сына были тоже девчачьими. Соседка, которую Александр Маркович просил иногда посидеть с Гошей по вечерам в дни спектаклей, научила мальчика плести макраме. Гоша с энтузиазмом плел кашпо для цветочных горшков. Александр Маркович увлечение одобрил, считая, что оно развивает пальцы. Но конечно, он не хотел вырастить из сына совсем уж девчонку и дарил ему мальчишеские игрушки – машинки и солдатиков. Сын аккуратно складывал игрушки в ящик и забывал о них. Зато когда соседка принесла ему коробочку бисера, Гоша целый вечер, не поднимая головы, нанизывал бусинки на длинную нитку.

– Что это будет? – спросил Александр Маркович.

Он увидел рассыпанный бисер, и в подреберье вернулась боль. «Гоша скучает по матери, – подумал он, – это он для нее делает. Что же я ему скажу?»

– Бусы, – ответил Гоша.

– А для кого? – спросил Александр Маркович, потому что не мог не спросить.

– Для тебя, конечно, – ответил сын удивленно.

«С другой стороны, даже странно, что Гоша не вспоминает мать и никогда о ней не спрашивал, – думал Александр Маркович, гладя сына по голове, – это тоже плохо».

– Слушай, а что ты своему велик не купишь? Мой катается, не слезает, – сказал как-то Александру Марковичу Первая Скрипка.

Александр Маркович пошел покупать велосипед. По дороге домой он с ужасом думал, как будет учить Гошу кататься – он ведь и сам ездил плохо, вихляя рулем. Перед глазами одна страшная картина сменяла другую – Гоша упадет и сломает ногу, нога застрянет в спицах, сын упадет и разобьет голову.

– Вот, смотри, что я тебе купил, – объявил дома Александр Маркович.

Гоше не пришлось ничего говорить – Александр Маркович все понял по лицу. Сын был благодарен отцу за подарок и не хотел его расстраивать. Но у него не было никакого желания учиться кататься. Он хотел сидеть у себя в комнате и чтобы его никто не трогал.

Оставил Гошу равнодушным и другой «мужской» подарок отца – станок для выжигания. На него, кстати, Александр Маркович тоже долго настраивался, опасаясь за здоровье мальчика. Но Гоша послушно выжег на дощечке «Поздравляю папу с 23 Февраля» и цветок гвоздики, после чего аккуратно сложил прибор подальше в ящик.

А так и Александр Маркович, и Гоша были вполне счастливы и довольны жизнью... И никто не мог предположить, что судьба еще преподнесет им сюрприз.

Александр Маркович не спешил занимать сына музыкой – мальчик был «наслушан» и имел представление о классической музыке. Все-таки в театре он бывал чаще, чем среднестатистический ребенок. Александр Маркович считал, что Гоша в любом случае получит среднее музыкальное образование, а там видно будет. Он был готов предоставить сыну возможность выбирать профессию, далекую от музыки, но втайне мечтал, чтобы мальчик пел. Как его мама. И стал знаменитым оперным певцом. И уехал в Германию. И записал там пластинку. И стал бы гастролировать по всему миру. Одного он не хотел точно: чтобы Гоша пошел по его стопам – всю жизнь в оркестре.

Александр Маркович привел сына к своему приятелю по консерватории – тот работал педагогом – достаточно поздно, в семь лет.

– Ну что? – спросил он, когда приятель прослушал Гошу.

– Старик, прости, но у него нет слуха, – ответил приятель.

– Как это нет? – не понял Александр Маркович. – Такого не может быть. Ты же знаешь, его мать – певица... я...

Приятель пожал плечами. Мол, природа пошутила.

Александр Маркович ушел, не поверив и обидевшись на приятеля.

– Нет слуха, нет слуха... У самого нет слуха... – бурчал он по дороге домой.

Дома Александр Маркович «протестировал» сына сам. Гоша не слышал ритма, не отличал грустную мелодию от веселой. Но Александр Маркович так просто не сдался – он повез сына к профессору, знаменитому педагогу по вокалу.

– Он гудит. Вы же слышите, – удивился профессор, предложив мальчику исполнить детскую песенку, – тут не о чем говорить.

Вечером после визита Александр Маркович напился. Рушились все его планы и надежды. Он впервые позвонил жене в Германию.

– Мусичка, у Гоши нет ни слуха, ни голоса, – сказал он и всхлипнул.

На том конце провода молчали.

– Алле! Ты меня слышишь?

– Слышу, – отозвалась жена, – может, оно и к лучшему.

– Я думал, он приедет учиться к тебе, у него все будет... не так, как у нас. Мы бы ему помогли, подсказали...

– Он в любом случае может сюда приехать.

– Да, ты права. Просто это такой удар. Плохая из меня вышла мать.

– Ты хороший отец. Самый лучший.

Гоша подрастал, Александр Маркович старел. Они по-прежнему и жили вместе в старой квартирке, давно не знавшей ремонта. Гоша так и не блеснул никакими талантами, со скрипом окончил истфак института, долго не мог устроиться на работу, пока Александр Маркович не попросил за сына своего давнишнего приятеля. Тот устроил Гошу на работу. Александр Маркович по-прежнему рано вставал по утрам и готовил сыну завтрак. Проверял наличие чистого носового платка в кармане пиджака и денег на обед. С вечера подбирал сыну одежду и вывешивал на стул. Нервничал, если Гоша задерживался. Звонил и требовал сообщить, где находится сын и с кем. Очень не любил, когда звонившие люди не представлялись...

– Думай, просчитывай, – все время повторяла мне мама, – людей, поступки... на два, на три хода вперед.

Она училась на четвертом курсе, когда к ней подошел староста – розовощекий молодой человек – и предложил поехать в выходные на дачу, не скрывая, каким может быть дальнейшее развитие событий. Мама отказалась. В грубой форме. Она, воспитанная в строгих кавказских традициях, восприняла предложение как оскорбление. Комсомольскому вожаку, о котором она знала то, чего знать не должна была, а именно – замятое дело по обвинению в изнасиловании школьницы, посоветовала держаться от нее подальше. Вожак затаил обиду. Это был мамин первый в жизни крупный просчет. Она думала, что мстить он не будет – кишка тонка, и просчиталась. Староста ждал год, и когда до диплома оставалось всего ничего – собрал комсомольское собрание и выступил с пламенной речью. Среди обвинений – задержка в уплате комсомольских членских взносов, резкая критика в адрес руководства института, а значит, в адрес партии и правительства. А также – староста покрылся младенческим румянцем от удовольствия – дружба с «элементами». «Элементом» была мамина подруга Люба, на самом деле Либа. Они были очень похожи – по темпераменту, цинизму, расчетливости, которые удивительным образом сочетались с наивностью и безрассудностью. Только Люба была осторожнее моей мамы, рубившей сплеча. Люба сначала думала, потом говорила.

– Скоро начнут выпускать, – шепотом произнесла Люба.

– Отлично! – воскликнула мама.

– Тихо! Что ты орешь? – испугалась Люба.

На том комсомольском собрании маму выгнали из комсомола и из института.

– Наше вам с кисточкой, – сказала она, кстати, отличница, комиссии, поклонившись и театрально сняв воображаемую шапочку.

В этот же день Любиной семье дали разрешение на выезд.

Они уезжали вместе. Люба, на раннем сроке беременности, с мужем, мамой и свекровью – в Израиль. Мама, которую бабушка с трудом смогла восстановить в институте через друга-фронтовика, – в Красноярск. Люба уезжала в жару, мама – в холод.

– Я пришлю тебе приглашение, – без конца твердила Люба, – ты пострадала из-за меня.

– Любка, прекрати истерику, – отвечала мама, а то я тебе пришлю приглашение.

Мама окончила институт и проработала в Красноярске еще два года. Люба родила в Израиле девочку, которую назвала Машкой, Мириам. До моего рождения было еще далеко.

Там, в Красноярске, мама хотела одного – вернуться и сказать старосте все, что она о нем думала. Нет, лучше сломать ему жизнь.

Она вернулась и нашла его. В психбольнице. По дорожке шел глубоко больной человек, который боялся поднять голову и смотрел только себе под ноги.

– Ну что? Ты уже совсем большая? Тебе уже ничего не страшно? – спросила меня недавно мама.

Мне страшно. Очень. Даже больше, чем в двадцать лет. Потому что уже понимаешь, чего бояться. Это не конкретный, а вселенский страх. За завтрашний день, за будущее детей, за здоровье мамы. И сделать с ним ничего нельзя. Потому что есть что-то – судьба, Бог, провидение, фатум – можно назвать как угодно, который отвечает за то, что произойдет в следующий момент. Или не произойдет.

Мама осталась вдовой в двадцать восемь лет. С ребенком на руках.

По официальной, ее, версии, муж, то есть мой отец, погиб в авиакатастрофе за границей. В Алжире, где он работал по мидовской линии. Я никогда в это не верила. Даже не знаю почему. Как не верила в то, что его родители – свекор со свекровью – на следующий день после похорон единственного любимого сына выставили за порог нелюбимую невестку с ненужной им внучкой. Хотя... Правда в том, что мама действительно осталась вдовой. И наверняка свекровь что-то ей не то сказала, а мама не промолчала, а схватила ребенка, чемодан и ушла, громко хлопнув дверью. Это на нее очень похоже. Про отца я ничего не знаю. Только то, что он был похож на актера Игоря Костолевского. Видимо, в то время, когда я задала вопрос про отца, а было это достаточно поздно, лет в десять, маме нравился именно Костолевский. А так она могла бы с легкостью назвать Юрия Гагарина или Адриано Челентано. Это тоже в ее стиле.

Когда по телевизору показывали кино с Костолевским, я хватала маленькое зеркальце, подсаживалась близко к экрану и внимательно рассматривала нос, подбородок, профиль. Сравнивала... Совершенно ничего общего. Я искала внешнее сходство не только с Костолевским, но и с другими актерами и певцами, которыми «интересовалась» мама. У нас над журнальным столиком висел вырезанный из обложки пластинки портрет Окуджавы. Даже к нему я подсаживалась с зеркалом.

– А почему у тебя нет ни одной свадебной фотографии? – донимала я маму.

– Потерялись. Мы ведь часто переезжали.

– А почему нет ни одной фотографии моего отца? А почему нет фотографии, где он со мной? С младенцами все фотографируются. Неужели вы вообще нигде не фотографировались?

В конце концов мама принесла мне большую потертую черно-белую фотографию. Группа людей рядом с памятником. Крым. Второй ряд стоит бочком, почти прижавшись друг к другу. Первый ряд – мужчины, присевшие на корточки. Лиц почти не видно – фотографу пришлось отойти на приличное расстояние, чтобы все влезли.

– Вот, держи и отстань от меня. Во втором ряду видишь, вот, слева, это мы. Во время свадебного путешествия.

Я дрожащими руками взяла фотографию. Разочарованию моему не было предела. В том месте, на которое показывала мама, стояли две плохо различимые напряженные фигурки, по просьбе фотографа плотно прижавшиеся друг к другу. Совершенно одинаковые люди, в штанах и блузках, с короткими стрижками. И не понятно, кто из них мужчина, а кто женщина.

– А ты справа или слева? – уточнила я.

– А? Справа. Кажется. – Мама вглядывалась в снимок и тоже гадала, кто из них кто.

Фотографию я забрала. И долго, с лупой, вглядывалась в смытые лица. Причем одно лицо, явно похожее на мамино, было лучше видно. Так мне казалось.

– Ну расскажи мне что-нибудь! – канючила я. – Где вы жили? А у тебя было свадебное платье?

Вот в чем я не сомневаюсь, так это в истории их знакомства, которую рассказала мама, чтобы я от нее отвязалась.

Мама тогда работала в адвокатуре и бойко шагала по карьерной лестнице. Единственное, что тормозило стремительное восхождение, – всплывающее в анкете место рождения и прописки.

– Пойдем сегодня в ресторан, – предложила подруга по отделу, – отметим развод. Заодно все расскажу.

Подруга недавно оформила фиктивный брак, а теперь по-настоящему развелась. Бывший фиктивный муж получил достойное вознаграждение, а подруга стала москвичкой в первом поколении.

Попасть в ресторан тогда можно было, только имея связи или за деньги. А в определенные дни – когда ресторан закрывался на спецобслуживание – ни деньги, ни связи не работали.

Вот почему подруга выбрала именно тот ресторан? Почему она тогда отказалась идти в другой? Никто не знает.

– Мы должны туда попасть, – сказала подруга.

– Как?

– Не знаю.

– Ладно, – согласилась мама.

В моде тогда были парики. Мама достала себе очень хороший через знакомую, работавшую в постижерском цехе, из натуральных волос, что было большой редкостью.

Мама сняла парик и бросила его в лицо подруге, которая в тот момент общалась с метрдотелем.

– Понимаете, у нас повод, – объясняла подруга, шурша купюрой.

– Я все понимаю, – разводил руками метрдотель, – у нас ужинают мидовские работники. Спецобслуживание.

– Крыса! – закричала мама. – А-а-а-а!

– А-а-а-а! Живая! Крыса! – закричала подруга, совершенно натурально отмахиваясь от парика так, что парик опять полетел к маме.

– Крыса! Там, вон, побежала! – орала мама как резаная, показывая в сторону мусорки.

– Крыса? В ресторане? А если крысы, то и мыши, точно. Женщина видела? Они по вестибюлю бегают? Ну вообще уже! – зашептались люди в очереди в гардеробную.

– Идите, идите уже, – замахал руками метрдотель, – прекратите крик.

Так мама с подругой оказались в зале. Не успели они усесться и сделать заказ, как к их столику подошли двое приятных молодых людей и попросили разрешения присесть.

– Я видел ваш трюк с крысой, – сказал один из них маме, – впечатляет. Вы не актриса, случайно?

– Нет, я юрист. Специализация – хозяйственное право. Раздел имущества в случае развода, наследственные споры и прочее. А вот она – мама кивнула на подругу – только что стала москвичкой, оформив и расторгнув фиктивный брак. Мне продолжать?

Надо добавить, что мама сидела со стоящими дыбом волосами (был парик, и голова, соответственно, не мыта), а брови еще не научилась выщипывать, что придавало ей сходство с испанской художницей Фридой Кало. Да, у нее была грудь третьего размера и природная «инакость» – барышня со смуглой кожей и миндалевидным разрезом глаз.

Тот молодой человек влюбился с первого взгляда – видимо, это был его тип женщины.

– А почему ты вышла за него замуж? – продолжала спрашивать у мамы я.

– Я хотела, чтобы мой ребенок родился в Москве в законном браке, – ответила она.

– И все? – Я даже возмутилась.

– Мне было двадцать семь лет. В роддоме меня записали как старородящую, – ответила мама.

– И все?

– Твой отец был из очень хорошей семьи.

– И все?

– Не так уж и мало, если разобраться.

– А его родители? Мои бабушка с дедушкой? – спросила я.

– Они умерли. Сначала свекровь, потом свекор. В один год, – ответила мама, – они меня не любили.

– Почему?

– Потому что я была лимитой. Они думали, что я вышла замуж только ради прописки и жилплощади.

– А разве это не так?

– Даже если так. Я ничего плохого им не сделала. Они меня даже не пытались узнать. Даже не разрешили бабушке нашей приехать.

– И на меня им было наплевать?

– Я не знаю... Свекровь звонила... я не стала с ней разговаривать. Была обижена. Она не перезвонила. Я собиралась... каждый раз... на праздники... но когда собралась, было поздно.

– А где они похоронены?

– Зачем тебе? Не надо. Не помню я.

– Расскажи мне еще что-нибудь... – просила я, как будто речь шла о сказке на ночь.

Так несколько лет подряд, как золотоискатель на руднике моет золото, я по крупицам добывала информацию. Мама в загсе была в платье цвета чайной розы. Не потому, что модно, а потому, что на складе не было белой ткани, пришлось брать ту, какая осталась. Они жили в доме на Пятницкой, в маленькой комнатушке, где стояли полутораспальная кровать и книжный шкаф. Муж прописал в квартире маму с ребенком, из-за чего родители долго с ним не разговаривали. До его смерти. Они так и не успели помириться. Свекровь из-за этого больше всего сокрушалась – сын умер, а они так и не поговорили. И винила во всем невестку. Не было бы ее, не было бы ссоры, не было бы авиакатастрофы, сын остался бы жив.

– Тебе было не страшно уходить?

– Страшно. Если бы не страх, я бы вообще не выжила. А с тобой Нонна гуляла, – сказала мама и улыбнулась воспоминаниям.

– Какая Нонна? – удивилась я, потому что этого имени никогда не слышала.

– Она жила в сумасшедшем доме. Мы с ней на бульваре познакомились. Я работала, а она с тобой гуляла...

– Вы позволите? – спросила Нонна, показывая на лавочку.

– Да, пожалуйста, – ответила мама без особой радости.

«Вот наглость, – думала она, – рабочий день, лавок свободных полно, нет, ей нужно именно сюда». Мама уставилась в документы, но строчек не видела и недовольно поглядывала на соседку.

– До свидания, – встала, не выдержав, она.

– Всего хорошего, – ответила женщина, поудобнее устраиваясь на лавочке.

Через пару дней, когда мама с коляской дошла до «своей» лавочки, она была занята. Той самой случайной знакомой. Мама была настроена на скандал.

– Здравствуйте, не помешаю? – обратилась она к даме.

– Добрый день, – разрешила присесть женщина.

– Мне нравится это место, – сказала немного с вызовом мама.

– Мне тоже, – спокойно, но твердо ответила женщина.

Первое время они сидели на разных концах лавки, обменивались двумя фразами о погоде и замолкали. Каждая надеялась, что уж в следующий раз соседка поймет, что лавочка занята. Но и в следующий раз уступать ни одна не хотела. Пришлось познакомиться.

Нонна жила в местном, стоящем в пяти минутах ходьбы сумасшедшем доме. Скорее, это был дом престарелых, но его обитатели были со странностями. Здесь время остановилось – облезлые беседки, лавочки без спинок, лопухи размером с приличный кустарник вдоль забора. Старушки в ситцевых халатах, застиранных, закрахмаленных, залатанных, с огромной черной печатью дома. Они все ходили в одинаковых войлочных тапочках.

У жителей окрестных домов было свое мнение – это был дом для одиноких стариков, которые сошли с ума от своего одиночества.

В погожие дни пациентов выводили на прогулку и рассаживали по беседкам. Некоторых, не буйных, а почти совсем вменяемых, выпускали на бульвар. Нонна была из тех, кого выпускали.

– А вы почему не ходите? – спросила как-то мама, кивая на двух старушек, которые держали друг дружку под локотки, буквально вцепившись друг в друга. Они проходили мимо, шаркая тапочками. Старушки посмотрели на Нонну и презрительно, как по команде, отвернулись.

– Чтоб вы... Уже в гроб пора ложиться, а они не наговорятся никак. Сплетницы, – процедила в их адрес Нонна. – С этими-то, – повернулась она к маме, – языками трепать? Нет, увольте. Мне и самой с собой очень интересно. – Нонна вытерла носовым платком глаза – красные, слезящиеся. – Одни старухи, – сказала Нонна, – а мы живем. Уже и не хотим, а все равно... вот, ползаем... Я у медсестры просила – вколи мне укол, и все. Никто же даже в суд не пойдет. Все чисто. Была старуха и нет старухи. Всем легче. Так нет же. Я бы и сама себе чего вколола...

– Зачем вы так говорите?

– Я знаю, что говорю. Устала я. Надоело. Тебе, может, куда надо сбегать, так ты беги, я посмотрю за коляской. Кто у тебя? Мальчик? Девочка?

– Девочка...

Маме очень надо было уйти. Очень-очень.

– Да иди, не бойся. Я не чокнутая, – сказала Нонна, видя мамино замешательство. – У меня и дочь есть, и сын. Умею с детьми обращаться. Иди.

Так и повелось. Мама выходила с коляской, встречалась с Нонной на «их» лавочке и убегала по делам.

– Я тебе вот что скажу – это все Петухов придумал, – сообщила Нонна в один из дней, когда мама только прибежала с коляской.

– Какой Петухов?

– Ты не знаешь Петухова? Петухов с кафедры! О-о-о, там целый заговор против меня. Он ведь бездарность. Ноль. Я даже знаю, кто за него кандидатскую писал и за сколько. А с виду любезный такой. «Нонна Сергеевна, Нонна Сергеевна...». Так вот он сначала добился, чтобы меня из института выгнали, а потом... когда я сюда попала...

– Подождите, я ничего не понимаю, – сказала мама. Нонна ей сегодня решительно не нравилась – растрепанная, нервная... – Вы себя нормально чувствуете?

– Я себя уже вообще не чувствую, – сказала Нонна, – никак. Так вот слушай, – схватила она маму за руку, – он убить меня не мог – кишка тонка, а мои бумаги ему были позарез нужны. Вот он и сказал детям, что я ненормальная. Сумасшедшая. И здесь, – Нонна кивнула в сторону богадельни, – договорился. Чтобы взяли меня в лучшем виде.

– Нонна Сергеевна, каким детям? – пыталась воззвать к разуму мама.

– Моим детям. Они у меня хорошие, только бесхребетные. Девочка, та еще покрепче, а мальчик – совсем... Хребта нет! – Нонна постучала себя кулаком по загривку. – А без хребта не проживешь сейчас! Я их не виню.

– А зачем Петухову ваши бумаги? – осторожно спросила мама, окончательно понимая, что с Нонной творится что-то неладное и коляску она ей сегодня точно не оставит.

– Как это «зачем»? Он же все мои идеи присвоил. Все записи забрал. Вот ему вся слава и досталась – он докторскую по моей теме защитил. Теперь знаменитость. Обезьяна без кармана... А я ведь могла правду рассказать – что тема моя и наработки мои.

– Но ведь в институте есть другие специалисты. Вы же могли доказать, что...

– Что я нормальная, а Петухов – вор? Могла. Но не стала. Потому что на кафедре у нас одни бездарности и завистники. Кому? Им доказывать? Я вот говорю, что теории мне голос диктует. Что в этом удивительного? Так они не верят! Я говорю – слышите? Вот сейчас голос звучит. А они делают вид, что не слышат. Ой, у нас не кафедра, а террариум. Ну ничего, не сегодня завтра Петухова на бульон пустят. Сейчас, ты слышишь? Один мужской голос, а другой женский. Слышишь?

– Слышу, – с энтузиазмом подтвердила мама.

– Вот! – обрадовалась Нонна.

У Нонны, как потом выяснилось, были периоды просветления и затмения. В периоды затмения она готовилась к лекциям. Давно написанным и много раз прочитанным. Она писала, отшлифовывая фразы, каждый раз радуясь удачному обороту. И совершенно не помнила, что фраза была одна и та же, написанная много лет назад.

– Вот послушай, звучит? – спрашивала она у мамы. Нонна зачитывала абзац, чтобы понять, как текст воспринимается на слух.

И мама в очередной раз подтверждала – звучит.

– Сейчас, сейчас, не успеваю, – говорила Нонна. Лекции ей тоже «диктовал» голос, и Нонна просила его не спешить.

С тем же энтузиазмом она записывала за голосом экзаменационные вопросы, определяла темы для курсовых.

– Здесь бедная, отвратительная библиотека, – жаловалась она, – как мне работать в таких условиях? Невозможно! Я не успеваю катастрофически! Мне не хватает материала!

– Успеете, – успокаивала ее мама.

Мама знала, что в доме престарелых нет никакой библиотеки.

Иногда становилось совсем тяжело. Нонна говорила без умолку, перепрыгивая с одной темы на другую – про то, как сдавала экзамен. («Он не хотел ставить мне зачет. Я сидела и записывала его ошибки на листке. Потом подошла и положила листок ему на стол. Он покраснел как рак. Да, мне было приятно унизить его при всех».) Про то, как тянула нерадивого студента. («Он мне сдал работу с вклейками! Вот наглец! Я позвонила его родителям и посоветовала нанять машинистку, чтобы все это безобразие перепечатать. У них не было денег. Как можно не иметь денег на машинистку?») Все эти истории мама слышала по нескольку раз, но слушала, не рискуя прервать Нонну. Та выкладывала все, что было в голове. А в голове был компот из событий разных лет и имен.

– Вы это уже рассказывали. Несколько раз, – прервала ее как-то мама, которая полночи качала люльку, полночи работала.

Нонна замолчала, поджала губы и отвернулась.

В моменты просветления Нонна становилась удивительным собеседником. Она, что называется, «владела аудиторией» – это были не рассказы, а целые спектакли. Про того же нерадивого студента, про экзаменатора, про пресловутого Петухова. Жестикулировала, гримасничала, пританцовывала. Чувствовала, в какой момент времени рассмешить публику, а в какой – заставить плакать.

Это были замечательные дни. Мама, обегав магазины, приготовив еды и позвонив по поводу работы, возвращалась на бульвар и подолгу стояла неподалеку, глядя на сумасшедшую няньку и дочь.

– Нонна сажала тебя, семимесячную, в коляске, подкладывая под спину подушку, – рассказывала мама, – выдавала баранку и рассказывала про цветы, растения – она ведь была биологом, – так что ты прослушала курс биологии для младенцев. «Маша, сосредоточься!» – хмурила брови Нонна и тыкала тебя пальцем в живот, когда ей казалось, что ты перестала слушать и отвлеклась. Ты опять хохотала. У нее был красивый голос. Ты, как только ее слышала, сразу переставала хныкать и капризничать.

У Нонны был пунктик – пунктуальность. Она не могла опоздать. Физически. Мама старалась приходить без опозданий. Даже чуть раньше.

В тот раз она пришла на три минуты раньше. Нонна опоздала на пятнадцать минут.

– Что случилось? – спросила мама.

– Что со мной еще может случиться? – тяжело присаживаясь, ответила Нонна. – Я – чокнутая старуха, которая слышит голоса.

– А ваши дети не могут вас забрать? На время хотя бы, – спросила осторожно мама, – может, я им позвоню?

– Нет, не надо, – отмахнулась Нонна, – я им не нужна сейчас. А тогда они мне были не нужны. Работа, работа, работа... сама виновата.

Ни на следующий день, ни через день Нонна на бульваре не появилась. Правда, лил дождь почти все время и было промозгло. Когда же через неделю на прогулку вышли другие жители дома престарелых, а Нонны не было, мама занервничала.

– Вы не знаете, почему Нонна не вышла? – подошла она к уже знакомым старушкам.

– Что? – переспросила одна так, как переспрашивают неслышащие люди.

– Кто это? – спросила вторая у первой.

– Не знаю! – прокричала ей первая.

– Нонна Сергеевна! Вы не знаете, где она?! – крикнула мама.

– Кто? – переспросила старушка.

– Что она хочет? – спросила вторая.

– Нину какую-то. Ты Нину знаешь?

– Кого? Не слышу!

Мама поняла, что ничего не добьется. Она решила подождать еще несколько дней и, если Нонна не появится, сходить в дом престарелых.

Она вошла в ворота. Ей было не по себе, как бывает в больницах и на кладбищах... Странно, но она никогда не была у своей странной подруги в «гостях», хотя прийти можно было в любое время. Нонна не предлагала, а маме это не приходило в голову. В беседках сидели мужчины и женщины. Она шла мимо, вглядываясь в лица. Нонны среди сидящих не было. Уже на пороге здания мама поняла, что не знает фамилии Нонны Сергеевны.

Ее никто не остановил, не спросил, куда идет. Не было ни одного человека в белом халате.

– Здравствуйте, – здоровались с мамой некоторые.

Стало нехорошо, скрутило живот от этого ощущения – ей никто не удивляется, как будто она каждый день ходила по этим коридорам.

– А вы Нонну знаете? – подошла мама к проходившей по коридору женщине, на вид вполне нормальной. – Не подскажете, где Нонна Сергеевна?

Женщина пожала плечами и отвернулась.

– Не было здесь такой, – подошел к маме старичок, – я всех знаю, Нонны никогда не было. Посмотрите, посмотрите вокруг, – схватил ее старичок за руку.

Мама попыталась вырваться, но старичок оказался сильный.

– Видите?

– Что?

– Мужчин меньше. А почему? Я вам скажу – отравили. Спросите меня – чем? Я вам скажу – компотом из сухофруктов. Вы ведь с проверкой?

– Нет. – Мама пыталась вырваться.

– Я понимаю, вы должны делать вид, что не с проверкой...

Мама вырвала руку и побежала к выходу.

Прошла неделя, еще одна. Мама каждый день приходила на «их» лавочку. Нонна так и не появилась.

Мама сидела на своей любимой лавочке. Середина сентября. Обещали дожди. Но выглянуло солнце. Эта лавочка была нагрета. Мама читала. Я, уже в прогулочной коляске, рассматривала листочек.

– Можно? – услышала она.

Мама оторвалась от книги и увидела Нонну.

– Нонна? Нонна! – закричала она.

– Да, – удивленно ответила женщина, – мы знакомы?

– Боже, Нонна, я же вас искала... куда же?..

– А вы... простите...

– Это я. Ольга. Не узнаете? А это Машенька уже так выросла...

– Да, Ольга, Машенька... конечно. Здравствуйте. Рада вас видеть. Как поживаете?

Они поговорили о погоде, деревьях и об урожае яблок.

– Мне пора, – сказала Нонна, – всего хорошего.

– До свидания...

Она смотрела, как Нонна пошла в противоположную от дома престарелых сторону. Маму Нонна так и не вспомнила.

...Мама была вынуждена выживать в столице. Две работы, дежурства...

– Помоги мне! Приезжай, посиди с Машей! – звонила мама бабушке.

– Я не могу! Я номер в печать сдаю, а потом уезжаю на два дня на интервью! – кричала, потому что было плохо слышно, ей в ответ бабушка.

– Какой номер? Какое интервью? – злилась мама. – Я прошу тебя посидеть с внучкой! Ни о чем не просила!

– Привози ее сюда и оставляй. А сама работай сколько захочешь, – неожиданно спокойно и рассудительно сказала бабушка, – и Георгий просил тебя приехать.

Это означало только одно – он захотел увидеть внучку.

Мама взяла отгулы, дни за свой счет и впервые повезла меня в Осетию.

Со своим отцом, которого она называла как все, по имени, – Георгий, – мама играла в нарды. Такой был ритуал.

Она никогда не предупреждала о приезде. Приезжала, шла к его дому, заходила в чисто выметенный двор и шла сразу к старому тутовнику, росшему за большим домом.

Там, на отполированной до блеска задами, руками и спинами лавке, сидел глава семьи. Перед ним на низком столике всегда стояли нарды, тарелка с нехитрой закуской, кофе в джезве... Мама проходила и садилась перед ним на низкий складной стульчик, брала кости, трясла и бросала на доску. Так было всегда. Никто не кидался ей на шею, не кричал: «Ольга приехала!» Все делали вид, что ничего не случилось. Мама могла отсутствовать полгода, год, но ритуал не менялся. Она тихо входила в ворота, тихонько свистела залаявшему старому псу, который, узнавая, тут же приветливо вилял хвостом, и проходила через двор к тутовому дереву. Георгий, в который бы час там ни появилась мама, сидел всегда в одной позе. И нарды лежали в том положении, в котором были оставлены.

Мама передвигала фишки.

– Здравствуй, – говорила она.

Георгий в ответ кивал, тянулся к нардам, делал ход...

– У тебя еще один внук родился. Поздравляю, – продолжала мама. Пока она шла по двору, успевала ухватить взглядом изменения, произошедшие за то время, пока отсутствовала. Вот, во дворе стоит таз с замоченными детскими вещами, голубых больше, значит, мальчик. Это счастье. Род не умрет.

Георгий делал жест рукой – мол, твой ход.

– Зорик дом покрасил, пристройку к сараю сделал. Хорошо, – продолжала мама и трясла в ладонях фишки. – Как твое здоровье?

Георгий молчал, только морщился.

И так потихоньку они начинали говорить. Сначала о мелочах – мама рассказывала про жизнь в столице, о ценах, погоде. Георгий говорил, что надо переложить печь и там, на летней кухне, крышу поменять. Они никогда не общались, как отец с дочерью, но чувствовали друг друга даже на расстоянии. Мама всегда звонила бабушке, когда что-то случалось. И бабушка подтверждала – да, Георгий заболел. Сердце.

В тот приезд мама нервничала как никогда раньше. Она понимала, что никакого ритуала не получится.

Мама везла меня в коляске. Коляска была тяжелая, трехколесная, железная, с одной длинной ручкой и подставкой-тормозом вместо четвертого колеса. Мама остановилась рядом с колонкой на улице – попить воды, умыться, перевести дух. А там соседка ее увидела и вышла воды набрать да поговорить. Я вылезла из коляски и побежала за кошкой, которая шмыгнула в ворота дома Георгия. Я пошла следом.

Что-то толкнуло Георгия в тот момент – он встал со своей лавки и пошел проверить, как Зорик поменял замок на воротах. Никогда раньше не проверял... На дорожке он увидел меня.

– Чья ты, девочка? – спросил он по-осетински, хотя уже все понял.

– Киса, – показала я на кошку, которая подбежала к миске поесть.

– Пойдешь ко мне? – опять спросил Георгий.

Я радостно протянула руки. Он легко меня поднял и понес к старому тутовнику, держа, как драгоценность.

Зарина увидела его из курятника и выронила миску с комбикормом для цыплят – ни разу Георгий не брал маленьких детей на руки.

Зарина подошла к мужу.

– Смотри, у нее такая же родинка, вот здесь, – сказал Георгий жене, – правда, похожа?

Зарина кивнула.

Я как две капли воды оказалась похожа на мать Георгия, свою прабабку Латифу, турчанку по происхождению.

Зарина родила мужу двоих детей – сына Зорика и дочь Фатиму. У Зорика подрастали двое мальчишек, у Фатимы тоже был сын, который принадлежал уже другому роду. Так получилось, что я стала первой девочкой в семье. Первой, кто перенял эти турецкие гены.

Я начала ерзать на руках – хотела спуститься на землю и подойти к кошкам.

– Отпусти ее, – сказала мужу Зарина и мягко взяла меня к себе.

Георгий нехотя, через силу, отпустил руки.

– Маша, Маша пропала! – ворвалась в ворота моя мама.

Я в это время сидела на корточках перед кошачьей миской и радостно лезла туда обеими руками.

– Господи, Маша, – охнула мама. – Георгий!

Георгий выходил из дома со старой фотографией в руках. Мама смотрела на него с ужасом – он не сидел под тутовником. Он ходил и улыбался. У него по щекам текли слезы, а он этого даже не замечал. И не пытался скрыть.

– Смотри, – сказал он моей маме, сунув фотографию. Ни здравствуй. Ни как доехала.

Мама взяла фото. Фотограф подрисовал розовый фон, губы и раскрасил зеленым платье и глаза.

– Ты знаешь, кто это? – спросил Георгий.

– Маша через двадцать лет, – ответила мама.

– Пойдем, девочка, – сказала мне по-осетински Зарина. Я, как ни странно, послушалась и протянула ей руку.

– Она будет красавица, – сказала маме Зарина.

– Она останется здесь, – сказал Георгий, – я так решил. Марго, ты хочешь здесь остаться? – обратился он ко мне по-осетински.

Я радостно засмеялась (кошка в этот момент случайно попала лапой в миску и стряхивала воду).

– Видишь, она смеется! – воскликнул Георгий. – Значит, хочет!

– А почему Марго? – спросила мама.

– Мария – твоя мать. Она одна Мария. Как ты ее зовешь? Маша? Нет, мне не нравится. Марго. Я буду звать ее Марго, – сказал Георгий.

Ни мама, ни Зарина ничего не ответили. Они никогда с ним не спорили.

– Пойдем, я тебя провожу, – сказала Зарина, когда мама меня уводила.

– Мне нужно уехать. Работать, – сказала ей мама.

– Не волнуйся за Марго. Я буду с ней, если твоя мать уедет.

– Спасибо тебе, – сказала мама.

– Не благодари, – ответила Зарина.

– Почему? – Этот вопрос мама задала по-осетински. На чужом языке неудобные вопросы и признания даются легче, чем на родном.

– Георгий давно не был так счастлив, – ответила по-осетински Зарина, – я за него волновалась. Он тосковал. Марго... он похож на молодого отца сейчас. – Зарина улыбнулась. – Она даст ему силы. Если он счастлив, то и я счастлива. Езжай, спокойно работай.

Так я осталась у бабушки. Все то ощущение счастья, солнца, силы и радости, что есть во мне, было заложено там. В этом маленьком селе. Этими людьми.

...Мы с бабушкой идем на другой конец села к старой бабушкиной приятельнице усатой старухе Варжетхан, той самой известной на всю округу гадалке. Варжетхан, как всегда, сидит на лавочке перед домом, опираясь на палку, дремлет и цыкает на расшумевшихся детей. Варжетхан гадает на бобах.

– Варжетхан, как она там? – спрашивает бабушка. Речь идет о моей маме, которая давно не звонила.

Старуха бросает бобы.

– Бегает туда-сюда, хлопот много. Деньги скоро пришлет.

– А приедет?

– Приедет, конечно. Подарки привезет.

– Она там здорова?

– Болела немного, кашляла, сейчас уже все хорошо, – раздраженно ответила Варжетхан, – слушай, зачем ты меня спрашиваешь? Сама же все знаешь! Ты мне лучше скажи, как мой сын? У него все хорошо будет?

– Конечно, обязательно.

– Он там здоров?

– Сейчас уже да, а так кашлял немного.

Они встречаются раз в неделю. Этот диалог не меняется ни на слово. И не нужно бросать бобы, чтобы узнать – каждый месяц мама присылает нам деньги, чтобы их заработать, носится по трем работам, осенью она обычно простужается, на Новый год приедет и завалит всех подарками.

Про сына Варжетхан бабушка тоже все знает. Его посадили за кражу, которую он не совершал, моя мама в последний приезд писала заявления, ходатайства, а бабушка, как представитель прессы и в отличие от Варжетхан ходячая, ездила его навещать. У Варжетхан отнялись ноги в тот день, когда забрали сына. Потом она начала ходить, но еле-еле.

Они молча сидят под яблоней. Варжетхан чертит узоры концом палки на песке. Бабушка смотрит, как мы играем. Наконец она встает, зовет меня, кивает Варжетхан, и мы идем назад, через все село. И так раз в неделю.

– Зачем мы к ней ходим? – ныла я.

– Поговорить, узнать про маму.

– Ты и так все знаешь. И вы не разговариваете, а молчите!

– Иногда нужно и помолчать вместе.

– А она правда гадалка?

– Для тех, кто верит, – да.

– А для тебя?

– Для меня она близкий человек.

Бабушка, конечно же, не бросила работу. Я путалась под ногами или в редакции, или в типографии. Иногда она забрасывала меня в расположенную рядом с редакцией парикмахерскую, где работал Казбек, Казик. Ее давний, еще с войны, друг.

– Я номер быстро сдам и заберу ее, – говорила бабушка.

Иногда я сама просилась подождать ее у Казика.

Я сидела и смотрела, как Казик точит опасную бритву, как взбивает мыльную пену, как нагревает полотенце.

Днем он выходил во двор, садился на ступеньках парикмахерской и мы обедали – целый помидор, огурец, крупная соль в газете, кусок пирога, курица, сыр. Себе Казик варил кофе. Мне наливал лимонад. У него в парикмахерской была голова манекена и один-единственный парик. Он разрешал мне рисовать манекену лицо и делать прически на парике. Мы никогда не разговаривали. Казик был немой. Во время войны немцы отрезали ему язык.

Нам и не нужно было говорить. Я знала, чувствовала, когда Казик меня зовет или просит чтото подать. С ним было легко молчать. Он учил меня брить. Я брала его любимую чашечку для пены, старую, обтрепанную кисточку, смешивала, взбивала. Он подставлял для меня скамеечку, сам садился в кресло, откидывал голову и делал знак рукой – мол, начинай, я готов. Я торжественно взбиралась на скамейку и намыливала пеной его щеки. Потом аккуратно, оттягивая кожу, проводила бритвой. Ровненько, аккуратно, смело, бритву вытереть, еще раз. Это так странно, как я думаю сейчас... Он не боялся доверить мне острую бритву. Не боялся, что я нечаянно порежу себя или его... Для меня это было игрой. А Казик совершенно спокойно сидел в кресле и улыбался. Потом я накрывала его теплой салфеткой и обрызгивала туалетной водой из флакона с резиновой грушей, которую нужно было нажимать.

Если бабушка задерживалась на работе, Казик брал меня за руку и вел домой. У ворот махал рукой – прощался и слал мне воздушные поцелуи. Я тоже махала ему.

Однажды моя мама привезла ему из Москвы в подарок одноразовые бритвенные станки. Казик достал один, покрутил, потрогал пальцем и отдал маме.

– Это же удобно! Я их еле достала! – обиделась мама.

Казик помотал головой. Ерунда. Нет. И демонстративно пошел точить бритву.

Когда я научилась сносно брить, Казик стал учить меня завязывать галстуки.

Он вставал перед большим зеркалом, ставил рядом меня, и мы вместе завязывали галстуки – он на себе, я на себе. Он показывал, я повторяла, глядя в зеркало. Он знал множество видов узлов. Откуда? Совершенно непонятно. Мы могли стоять так сколько угодно, пока я не устану.

– Казик, ты бы ее чему хорошему научил, – шутила бабушка. – Ей это знание в жизни пригодится?

Казик уверенно кивал головой.

– Ты считаешь, что есть мужчины, которые не умеют завязывать галстуки?

Он разводил руками.

Казик оказался прав. Мой муж не умеет завязывать галстуки. А я это делаю так, как научил немой парикмахер, – по-мужски, на себе.

В лучших подругах у бабушки ходила Анастасия Михайловна. Поэтесса Ася.

Все в селе считали ее сумасшедшей. Она сбежала из Ленинграда в осетинское село, как говорила сама, «в поисках вдохновения, в творческую командировку». Это, как решили местные жители, было главным признаком «болезни». Соседи не могли выговорить «Анастасия», которое сократили до «Асъя».

– Мне никогда не нравилось мое имя, – говорила поэтесса, – Настя, Настюша... Нет. Мне нравились Марта, Майя, Эсфирь. Или вот прекрасное имя – Муза... Даже не знаю, почему меня так назвали?

Ася говорила, что сбежала от публики... Поклонники, читатели, несчастная любовь, разбитые мужские сердца и преданный муж, который требовал жареной курицы и детей. Ася не могла ему дать ни первого, ни второго. Готовить она не умела и рожать не могла. «Пустоцвет», – говорила она о себе. В селе считали, что муж ее бросил именно из-за этого.

Она совершенно не походила ни на поэтессу, ни на фам фаталь, ни даже на музу. Обычная пожилая сельская женщина. В вечном, стиравшемся дважды в год теплом махровом халате – Ася все время мерзла, – который еле запахивался на бесформенном теле, весившем больше центнера. Ходить поэтессе было тяжело – ноги отекли и стали «слоновьи». Себя обслужить она еще кое-как могла, но постирать, дойти до магазина – уже нет.

Ася зачесывала седые пряди старой дешевой мужской расческой – уже даже не пряди, а старческий пух, высоко, на макушку. И делала гимнастическую дулю. А по затылку рассыпала невидимки, удерживающие слишком мягкие и непослушные, как у младенцев, волосы. На тонких морщинистых веках она рисовала внушительные стрелки послюнявленным черным карандашом.

Когда было нежарко, она выходила во двор – посидеть на лавочке. Выходила неизменно с ручкой и ученической тетрадкой в клетку. Говорила, что на солнце ей всегда «пишется». Строчки шли размашисто, налезали одна на другую – поэтесса плохо видела и забывала очки.

Мы с бабушкой навещали ее раз или два в неделю – послушать и оценить написанное. Обратиться к кому-то другому Ася не могла. Соседки порусски понимали плохо, тем более поэтические строфы. На самом деле бабушка ходила ее проведать и помыть, но говорила, что ходит «послушать новое», чтобы не обидеть подругу с ранимой, как у всех творческих людей, психикой.

«Большую мойку» устраивали раз в десять дней. Нужно было нагреть несколько ведер воды, поставить большую железную ванну. На дно положить полотенце, чтобы Ася не упала. Бабушка до красноты терла поэтессу жесткой мочалкой – другой Ася не признавала, веря в омолаживающий эффект, растирала маленький горбик на шее – отложение солей. Ася послушно прижимала подбородок к груди.

После помывки нужно было вытереть всю воду с пола, переодеть поэтессу в чистое и постирать накопившееся грязное белье. И только после этого мы усаживались за стол, Ася доставала листы и читала. Бабушка слушала. Ася была совершенно счастлива и смотрела на нее глазами ребенка, который ждет, что мама похвалит его за аппликацию.

– Нет, нет. Не говори сразу. Подумай, – махала руками поэтесса, когда бабушка открывала рот, чтобы что-то сказать. Бабушка послушно замолкала и теребила салфетку на столе.

– Ну? – призывала к ответу Ася после выдержанной паузы.

– Мне нравится, – отвечала бабушка.

– Правда? Правда? – Поэтесса даже краснела от удовольствия. – Мне это удалось! Сила, ветер... Да? Ты почувствовала?

Ася писала четверостишия о природе: Прилетели птички, Разные синички, Весна стучит к нам в горницу, И радуются птички.

Здравствуй, осень моя золотая, Красных листьев кружит хоровод, Такую красоту не обнимешь сразу, И ручьев закружит водоворот. Второй ее излюбленной темой была профессиональная невостребованность или, наоборот, востребованность героя...

Всю жизнь ты посвятила педагогике, А она, неблагодарная, Погубила тебя, вне логики.

Ты спасал людей, как медик, Трогал живые сердца. А теперь ты прозябаешь, как отшельник, И нет той бутылке конца. Бабушка одобрительно кивала. Ася шла пятнами и суетливо добавляла, что над этой рифмой нужно еще поработать, а в этом четверостишии не все гладко. Бабушка опять кивала. Ася встряхивала головой, как будто убирая за спину волосы. Видимо, в молодости у нее были роскошные локоны. Волосы выпали, а жест остался. Она мечтала о творческом вечере. На сцене местного ДК. Каждый наш приход они с бабушкой обсуждали сценарий – кто должен сказать приветственное слово, кто выступит сначала, кто потом, как назвать вечер, какие четверостишия читать, в какой последовательности...

– Бабушка, она не умеет стихи писать, – сказала я однажды по дороге домой.

– Я знаю, – ответила бабушка.

– А почему ты ей врешь и поддакиваешь? Да еще и вечер устраиваешь? – аж задохнулась я от возмущения.

– А я и не устраиваю. Я говорю с ней об этом. Ей этого достаточно.

– Почему ты не скажешь, что у нее плохие стихи? Почему мы должны к ней ходить? Я не хочу. Почему ты вообще с ней дружишь?

– Машенька, тетя Ася – пожилой одинокий человек.

– А как же ее поклонники? Почитатели таланта? – съязвила я. – Пусть они к ней ходят, а я больше не пойду.

– Пойдешь и будешь слушать, – вдруг строго сказала бабушка.

– Не пойду, – заявила я.

Бабушка вздохнула. Она знала, что когда я упиралась, мне нужно было объяснить ситуацию. Только так меня можно было в чем-то убедить.

– Машенька, послушай. То, что тетя Ася говорит, – это ее фантазии. Ее убежище. Ее спасение. Понимаешь?

– Не-а.

– Родители тети Аси умерли в концлагере. Ее мужа репрессировали и расстреляли. Она ждала ребенка. Ребеночек родился мертвым. Больше у нее никого не было. Она приехала сюда. И придумала себе другую жизнь, чтобы не сойти с ума от воспоминаний. А потом поверила в то, что придумала.

– Что такое концлагерь? Что такое репрессировали? – спросила я.

Бабушка тяжело вздохнула и не ответила.

В типографии районной газеты бабушка, пользуясь служебным положением, напечатала три экземпляра тоненькой брошюрки – сборник Асиных стихов. Назвала его «Рифма жизни». Брошюру подарила Асе на день рождения. На первой странице сборника бабушка поставила посвящение родителям Аси с их фотографией. Видимо, свадебной. Они сидят рядом, склонив друг к другу головы.

На следующей странице бабушка поставила парадное фото автора и официальную биографию. Ася, как я прочитала, была почти отличницей (с одной четверкой по математике), членом совета дружины и победительницей школьного соревнования по метанию гранаты. Поступила в пединститут, который окончила с красным дипломом. По распределению уехала в село в Иркутской области, где работала учительницей младших классов.

Потом провал в данных и заключительная строчка – Анастасия Михайловна с детства любила писать стихи, а за школьные сочинения получала только пятерки.

Ася листала брошюрку и плакала. То есть не плакала – у нее просто ручьями текли слезы. Она обняла бабушку и долго ее не отпускала. Потом схватила меня и прижала к груди. Я пыталась вывернуться – от халата пахло старостью.

– Я хочу тебя попросить, – сказала наконец она.

– Да... – ответила бабушка. Обычно Ася так начинала разговор, когда хотела попросить достать ей в магазине хну для волос.

– Я не хочу писать завещание, записки предсмертные... я прошу тебя... когда я умру...

– Что ты такое говоришь? Нашла время, – возмутилась бабушка.

– Не перебивай. Я хочу, чтобы после моей смерти меня кремировали. Понимаешь? Не хочу в гробу лежать.

– Ася, пожалуйста... в самом деле...

– Послушай. У меня больше никого нет. Вот, я все подготовила. Возьми конверт – здесь деньги на мои похороны.

– Перестань, ей-богу!

– Бери. Пожалуйста. Не мучай меня... Я знаю, что делаю...

Бабушка покачала головой, но деньги взяла.

– Не хочу никакого памятника, могилы, пусть будет ниша в стене. И все, – сказала Ася.

– Хорошо, как скажешь, – сказала бабушка.

– Правда, это красиво – сгореть в огне?

– Не юродствуй. Не смешно.

– У меня есть новость, – совершенно другим тоном, радостно, продолжила поэтесса.

– Какая еще новость?

– Я решила взяться за прозу! Как ты считаешь, мне не поздно?

Бабушка засмеялась.

– Ты достанешь мне адреса издательств? В Москве. Надо будет им отправить тексты заказными письмами.

Ася умерла через неделю после своего дня рождения. Нашли ее не сразу. Два дня лежала, пока не спохватились. Бабушка тогда была в командировке и не могла себе этого простить все оставшиеся годы – не поняла, не почувствовала, не догадалась...

В квартире Аси – она жила в двухэтажке – стоял дикий холод. Окно было настежь открыто. Ветер носил по комнате обрывки листков. Ася лежала на полу – огромная, неподвижная. Над ней летали бумажки с обрывками строк.

Врачи сказали, что сердце. Бабушка считала, что виноват сборник стихов, который сделала она. Ася решила, что это некий итог жизни.

– Это я виновата. – Бабушка не могла успокоиться.

– Никто не виноват, – сказал врач-кардиолог, – сердце. Кто знает, когда оно остановится? Один Бог знает.

Похороны организовали как положено. Проводили хорошо. Бабушка распорядилась насчет кремации. А еще через несколько недель на пороге редакции появился молодой мужчина.

– Здравствуйте, извините, – начал он, – мне сказали, что вы дружили с Анастасией Михайловной.

– А? – не сразу сообразила бабушка.

– ...Извините. Мне соседи сказали...

– Да, да... Она умерла.

– Я знаю, я, собственно, по этому поводу.

– Проходите, садитесь.

– Я хотел сказать вам спасибо. Вы, я так понял, помогали ей...

– Простите, а вы?..

– Я ее племянник. Меня зовут Дмитрий.

Бабушка молчала.

– Я не родной племянник, – поспешил добавить Дмитрий, – сын мужа ее двоюродной сестры. Понимаете?

– Нет, – честно призналась бабушка.

– У Анастасии Михайловны была двоюродная сестра, – начал объяснять он, – у нее был...

– Да, да... – кивала бабушка, – а еще кто-то у нее есть? Из родственников? – осторожно уточнила она.

– Конечно, – обрадовался Дмитрий, – я, моя жена, наша дочь, двоюродный брат с женой. Но наследник – я. То есть, кроме меня, у нее нет родственников... ну, в смысле прямых, близких... Анастасия Михайловна все мне и завещала – и квартиру эту, и имущество.

– Когда? – спросила бабушка.

– Что – когда? – не понял Дмитрий.

– Когда завещала?

– Да еще лет пять назад.

– Она о вас никогда не говорила...

– А это правда, что она была известной поэтессой тут у вас, – спросил Дмитрий, – что у нее творческие вечера?

– Правда, правда, – кивала бабушка, думая о своем.

– А вы не знаете, она за это деньги получала? Я слышал, артистам платят за выступления...

– Что? Каким артистам? Нет, никаких денег у нее не было.

– Ну, не было и не надо, – ответил Дмитрий.

Бабушка не спала всю ночь. Сама не знала почему. Ну появился племянник. Ну и что с того? Законный наследник. Утром, в пять часов, встала и села за стол – работать. Она всегда писала на рассвете. Но сегодня не работалось – на душе было неспокойно и тошно. Она смотрела на яркий абажур и вспоминала свою подругу.

В девять бабушка отправилась к Асе. Дверь была открыта. В квартире было много людей – женщины, мужчины, дети...

Одна из женщин стояла и внимательно смотрела на два свернутых в рулоны ковра.

– Вот что с ними делать? Выбросить сразу или помучиться? – спросила она сама себя.

Эти ковры – старые, грязные, как знала бабушка, Ася очень берегла. Один висел на стене, другой служил покрывалом на диван.

– Может, на половики разрезать, – продолжала рассуждать вслух женщина, – или все-таки выбросить? Вы как считаете? – обратилась она к бабушке.

– Как хотите, – машинально ответила та.

– Нет, лучше на половики...

– С посудой что делать? – спросила другая женщина. – Тебе надо?

– Нет, забирай, – ответила первая.

– Ой, иди сюда, смотри. – Первая женщина держала в руках шкатулку. В ней лежали два кольца, серьги и цепочка.

– Золотые? – спросила вторая женщина.

– Наверное, – кивнула первая.

– Плохая примета – носить чужие драгоценности, – сказала шепотом бабушка таким тоном, каким говорила Варжетхан, когда гадала, – беду может принести.

Женщины уставились на нее. Первая бросила шкатулку на стол и отдернула руку.

– Ой, а я не верю в эти приметы, – очнулась вторая женщина и решительно схватила шкатулку, – никто и не собирается их носить, в ломбард сдам.

В этот момент в комнату с криком влетели дети.

– Отдай, я ее первая взяла, отдай! – кричала девочка.

– Не отдам, не отдам, – дразнил ее мальчик.

Предметом спора служила глиняная кошка, которую бабушка подарила поэтессе на Восьмое марта. Ася собирала фигурки кошек, которые стояли за стеклом в серванте. Кошек было три штуки, поэтесса называла их «коллекция» и очень радовалась новому экземпляру. Бабушка повернулась – сервант стоял пустой, готовый к выносу.

– Отдай! – Девочка потянула кошку на себя, мальчик отпустил руку. Кошка с грохотом упала.

– Смотри, что ты наделал! – расплакалась девочка.

– Дети, идите отсюда, – прикрикнула на них женщина, – человек умер, а вы так себя ведете.

– О, хорошо, что зашли, – окликнул бабушку Дмитрий, – у нас тут вот... вещи разбираем.

– Вам сборник не попадался? – спросила бабушка.

– Какой сборник?

– Стихов. Ее стихов. Тоненькие такие брошюрки.

Дмитрий пожал плечами.

– Валентина, ты куда макулатуру дела?! – крикнул он женщине с коврами.

– В кульке, – ответила та, – а вы забрать хотите? На растопку?

– Да, на растопку, – кивнула бабушка.

– Там, – махнула женщина, – вместе с газетами.

Газеты – экземпляры местной многотиражки с бабушкиными материалами. Бабушка приносила Асе только те, которыми гордилась, – хорошее интервью, репортаж. Ася бережно складывала газеты в папку.

– У тебя пропадет, – говорила она бабушке, – а я сохраню. Ольге потом отдам.

Бабушка забрала эту папку и три экземпляра брошюры.

– А это правда, что ей за книгу аванс заплатили? – спросил тихо Дмитрий.

– А-а-а? – не поняла бабушка.

– Ну, что ее в Москву звали? Что она там будет книги издавать?

– Нет, я не знаю... – начала мямлить бабушка, – я знаю, что она собиралась писать прозу...

– А это правда, что там, – он показал глазами на потолок, – за книгу квартиру дают?

– Не знаю... я пойду... до свидания...

– Да, конечно, – ответил Дмитрий.

Бабушка шла и чувствовала, как у нее краснеют уши. Дмитрий ей не поверил. Не поверил, что она ничего не знает про книги. Наверняка решил, что бабушка забрала аванс. Она была совершенно не виновата, но переживала страшно – ее сочли воровкой. Несколько дней пила валокордин и придумывала, что она должна была сказать этому племяннику, чтобы он поверил в ее невиновность.

Бабушка хотела пойти домой, но свернула на кладбище. Судя по нише, ни Дмитрий, ни остальные родственники там так и не появились.

– Я по тебе очень скучаю, – сказала бабушка, обращаясь к фотографии. Той самой, которая была на сборнике стихов.

В нашем селе почти все девочки ходили в музыкальную школу. И почти все играли на осетинской гармошке, потому что хотели выйти замуж. Я тоже хотела играть на гармошке, но мне мама не разрешила. Как и играть на аккордеоне, о чем я тоже мечтала.

Мама выбрала для меня пианино.

Очень хорошо помню беременную учительницу по хору.

– У нее нет мужа, – сообщила мне подружка Анжелка, выпучив от ужаса глаза, – бедная, бедная... – Анжелка заплакала, я тоже. – Как ей теперь жить? Лучше умереть.

Плакали мы и в тот день, когда «украли» нашу любимую учительницу по специальности. В этом случае – от радости и зависти. Девочки шептались, что ее увез в другое село красивый жених на белой машине.

Именно у бабушки я действительно получала удовольствие от занятий музыкой. Пела красивые песни на осетинском языке, ни слова не понимая. Ходила заниматься к соседям.

Пианино у них осталось от умершей дочки. Эта уже пожилая супружеская чета жила замкнуто. К инструменту они относились, как к могиле. Пианино стояло в комнате, в которой неизменно были задернуты шторы. На крышке в вазочке всегда стояли искусственные цветы и сидела собачка – любимая мягкая игрушка дочери. Они кормили меня – внучку уважаемой журналистки и единственного человека, связывающего их с миром живых – пирогами со свекольной ботвой, вареной курицей и сладкой пастилой из абрикосов, высушенной на крыше дома. И, сытую, оставляли дремать в беседке, увитой диким виноградом. Они не хотели, чтобы я стирала с клавиш память об их дочери. Не хотели, чтобы кто-то осквернял ее пианино, играя на нем. Бабушка об этом, естественно, не знала. А я была рада не заниматься.

Когда бабушка уезжала в командировки, меня забирали к себе дед Георгий и тетя Зарина – так я их называла. Дед Георгий привычно сидел под тутовником или уходил «по делам», а мной занималась тетя Зарина.

Она была известной травницей, только когда я была маленькой, этого не понимала. Если Варжетхан предсказывала будущее, то Зарина помогала до этого будущего дожить.

Травы собирали все сельские женщины. Но тетя Зарина знала о растениях больше, чем любая другая, понимала в них, умела смешивать.

К тете Зарине приходили женщины, которые не могли иметь детей. Как правило, потерявшие надежду, с диагнозом «бесплодие», полученным от официальной медицины. Пока женщина рассказывала о своей беде, тетя Зарина щупала на ее руке пульс и успевала заметить то, что ей было нужно, – белки глаз, волосы, ногти, цвет лица... Она очень многим помогла.

Пару лет назад я зашла в аптеку и купила траву – чабрец, ромашку, шиповник... Набрала несколько пачек. Пришла домой, поставила кастрюлю и набросала по щепотке. Потом процедила и выпила. И только после этого задумалась о том, что сделала, и сразу вспомнила тетю Зарину. Все, что заложено в детстве, останется с тобой навсегда...

Деда всегда можно было найти под тутовым деревом, а тетю Зарину – на травяной кухне. Эту постройку, даже не кухню, а кухоньку – комнатушка, кладовка и печка, построил тете Зарине сын, Зорик. Дед Георгий был против, но сын настоял – в первый и последний раз в жизни. Кухонька была игрушечная, всегда чисто выбеленная – тетя Зарина сама ее белила. Это было ее убежище, ее «территория», куда мужчины не заходили никогда. Да и женщин Зарина туда пускала неохотно.

Над печкой висели пучки травы. А на печке, в которой всегда тлели угли, стояли ковшики с очередным отваром. Булькали или томились. Тетя Зарина сидела на любимом старом стуле и шила маленькие мешочки, в которые пересыпала траву.

В кладовке на полках стояли банки, склянки, бутылки и бутылочки, с пробками и крышками. Темного, прозрачного или зеленого стекла. Когда тете Зарине благодарные «пациенты» приносили гостинцы (варенье, компот), она сначала оценивала тару, а потом содержимое. Бабушка всегда передавала ей баночки из-под лекарств, которые мама привозила из Москвы. Эти баночки тетя Зарина особенно ценила и хранила в них только очень редкие настойки.

В этой кухне тетя Зарина менялась совершенно. Становилась выше ростом, значительнее... К старости она стала хуже видеть, и я должна была переливать в банки и бутылки настойки мерной чашкой через воронку.

– Я уже не вижу, налей сто миллилитров, – говорила она мне.

– Ты можешь и не глядя, – отвечала я.

Это ее умение – налить нужное количество без всякой мерной чашки – приводило меня в восторг.

Иногда тетя Зарина будила меня рано утром и говорила:

– Пойдем. Сегодня надо.

Мы шли собирать травы.

Чабрец рос вдоль железной дороги. Ромашка – на пригорке, на поляне.

– Я устала, не могу больше идти, – ныла я.

– Пойдем, пойдем, еще чуть-чуть, – отвечала тетя Зарина.

У нее была удивительно легкая, как у молодой девушки, походка. Она взбегала на горки и сбегала со склонов. И при этом странный, как будто остановившийся сосредоточенный взгляд. Иногда она поднимала голову, смотрела по сторонам, как будто видела эти окрестности впервые в жизни.

Она вдыхала запах травы, воздуха, земли... Срывала, подносила к носу, делала вдох...

– Тетя Зарина, ты как собачка, – смеялась я, – расскажи мне историю!

– Что? – спрашивала она. – Не знаю я никаких историй.

– Ну расскажи хоть что-нибудь! Хоть про травы свои!

– Что про них рассказывать? Смотри, нюхай, собирай, думай – будешь все знать.

Ромашку надо было срывать аккуратно, только цветочки, без стебелька. Пока мешок не нарвешь – не присядешь. Тетя Зарина сшила мне специальный мешочек для сбора травы. На длинном ремешке через плечо.

Этой ромашкой, пахучей, только что собранной, тетя Зарина мыла мне голову, ополаскивала. А сама вместо шампуня использовала воду, оставшуюся из-под домашнего сыра. Как это называется? Закваска? Сыворотка? Не помню.

Чабрец должен быть красивым. Именно так – красивым. Тетя Зарина сушила его целиком.

– Иди сюда. Нюхай, – подзывала меня она.

Этот жест ее я тоже помню. Как она брала цветок, траву или травяную смесь на ладонь, растирала второй ладонью, слегка придавливая, и рассыпала по руке, покачивая, как будто проветривая запах.

Еще я помню ступку – огромную и тяжелую. Которую нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах. Тетя Зарина толкла в ней траву. Она что-то шептала, а ступка издавала глухие звуки – тум, тум, тум...

Днем после обеда я часто под них засыпала. Я до сих пор не могу засыпать в полной тишине. Тетя Зарина толкла свои травы, бабушка печатала на механической машинке репортажи, мама – исковые заявления...

А еще только на этой кухне, у тети Зарины, получались самые вкусные печеные яблоки. И никогда одно яблоко не было похоже по вкусу на другое – каждое было с «секретиком». Тетя Зарина вырезала ножом ямку в яблоке и заливала ложку меда. Или на место косточек прятала грецкий орех. Ей нравилось смотреть, как я, обжигаясь, ем яблоко и отгадываю, в чем «секретик».

Апельсиновые корки, пленки с молодого, еще зеленого грецкого ореха, яичная скорлупа – тетя Зарина не выбрасывала ничего.

Цвела липа. У тети Зарины перед домом росло роскошное дерево. Аромат был такой, что я все время ходила одуревшая от запаха.

– Бери мешок и лезь на дерево, – велела мне она.

– Не хочу, теть Зарин, – загундосила я, – можно завтра?

Она понюхала воздух.

– Нет, нельзя. Полезай, – решительно мотнула головой.

Я сидела на дереве и срывала липовый цвет. Сумка оттягивала плечо, хотя была заполнена невесомыми, невероятно красивыми цветами.

– Я больше не могу! – кричала я.

Под деревом на стульчике сидела тетя Зарина, перебирала траву.

– Ты можешь. Терпи, – тихо и спокойно сказала она.

Когда бывает тяжело, я вспоминаю тот ее взгляд и голос: «Ты можешь, терпи...»

У тети Зарины был самый красивый палисадник во всем селе. Там росли диковинные цветы, которых ни у кого не было. Ходили слухи, что знахарка поливает их «живой водой».

– Просто у меня легкая рука, – говорила тетя Зарина. – У тебя тоже легкая, ты землю понимаешь. А у твоей матери рука тяжелая.

Тетя Зарина могла воткнуть в землю палку и через некоторое время палка не только начинала цвести, но и плодоносить.

При этом тетя Зарина цветы не любила. И ценила только те, которые могли хоть в чем-то соперничать с целебной силой трав. Розы она выращивала ради лепестков, которые обрывала, пересыпала сахаром, заливала спиртом и закупоривала в банку. Из лилии делала настойку от радикулита. Лаванду высушивала, раскладывала по мешочкам и выкладывала под подушку. Алоэ – чудо-растение. Алоэ тетя Зарина любила – горшок с цветком стоял в доме, на подоконнике. Но вот странно: у тети Зарины соседки часто просили семена или отросток – она никогда не отказывала. И ни у кого цветы не приживались.

Палисадник разрастался без всякого участия тети Зарины, что ее даже раздражало, поскольку она во всем любила порядок. Цветы требовали прополки и полива. Иногда ей не хотелось отвлекаться на них.

У моей бабушки палисадник был так себе, средненький. Но ей было все равно.

Лилию под ее окном посадила я, раскопав детской лопаткой ямку.

Насчет мамы тетя Зарина тоже была права. Когда мы жили уже в Москве, мама решила, что в доме должны быть растения, цветы. Она торжественно принесла фиалку и поставила цветок на подоконник. Даже не сбрасывала в него пепел и не заливала водой. Цветок умер через неделю. Мама не сдалась и принесла кактус, который недели через две сгнил изнутри. Кто-то подарил ей пальму – мы ее так называли, как правильно, не знаю – в огромной кадке, раскидистое растение с красивыми широкими листьями, которые нужно протирать тряпочкой для пыли. Пальма держалась стойко, но спустя месяц рядом с телевизором уже стояла только роскошная кадка, из которой торчал засыхающий ствол. Мама использовала кадку в качестве пепельницы, а ствол с сучковатым отростком периодически служил вешалкой для бижутерии.

Уже сейчас, когда мама живет за городом, она пытается что-то вырастить. Герань прожила два сезона, ромашки – один. На месте вырубленной малины вообще ничего не приживается. Молодые деревца-саженцы не хотят пускать корни. Мама завозит удобрения, поливает, следит за календарем садовода.

Я не люблю комнатные растения. При этом мой сын коллекционирует кактусы. Они у него колосятся, цветут по три раза в год и разве что не плодоносят. Подаренная мне фиалка, которую я сознательно поставила под открытую форточку и не поливаю, чтобы побыстрее умерла, продолжает цвести. Сын посадил на даче деревце – чахлую палку, которую мама собралась выбрасывать. Это дерево уже с меня ростом. Оказалось, вишня. Она цветет красивыми цветами. Сын, когда приезжает к бабушке, бежит к своему дереву, обнимает его и разговаривает. Спрашивает, как у деревца дела... У него, как и у меня, легкая рука... Еще легче. Он любит запах свежезаваренного чабреца, не морщится от шиповника и, когда заболевает, дышит над кастрюлькой с отваром шалфея. Он различает травяные запахи. Меня это иногда пугает – тетя Зарина не была ему кровной родственницей...

Вода, секретом которой якобы владела тетя Зарина, была не живой, а святой. По большим православным праздникам тетя Зарина ездила в село, в котором была церковь, и возвращалась с канистрой святой воды.

Она была верующей. И в те дни, когда я жила с ними, тетя Зарина рассказывала мне про иконы, которые стояли в углу ее кухоньки, про святых и читала молитвы.

Это был единственный и многолетний повод для конфликтов моей бабушки с дедом Георгием. Каждый раз бабушка передавала через Георгия просьбы «не забивать девочке голову всякой ерундой. Ей жить в советской стране». Георгий кивал. Тетя Зарина продолжала преподавать мне историю религии. Бабушка – убежденная атеистка-коммунистка, – когда возвращалась из командировки, каждый вечер занималась со мной историей КПСС. И доказывала, что Бога нет. Мама же вообще в ту пору считала, что она произошла не от обезьяны, а от дельфина, и проповедовала буддизм.

Впрочем, тетя Зарина была далека от религиозного фанатизма. Она, например, полностью отрицала идею всепрощения и не собиралась быть терпимой. Не считала, что воздается по заслугам. Со священником она вела долгие теологические споры, отказывалась называть его батюшкой и исповедоваться.

Но даже это было не главное. Священник умирал от рака. Медленно и мучительно. Тетя Зарина поняла это сразу, когда его увидела. И диагноз поставила мгновенно. Там даже двух вариантов быть не могло. Священник не хотел ложиться в больницу, о чем просила его тетя Зарина, и говорил, что пока есть силы – будет служить.

Тетя Зарина за разговорами поила его своими отварами. Священник улыбался, благодарил и уповал на Бога. Она злилась на себя, на него, на Бога, на всех сразу, потому что была бессильна.

Именно тетя Зарина меня крестила. Втайне от бабушки и мамы, хотя Георгий знал. Бабушка была в редакции, мама в Москве. Бабушка вернулась из очередной поездки и даже не сразу заметила простой оловянный крестик у меня на шее. Она ахнула и села мимо стула.

– Что ты сделала? – спросила она у тети Зарины.

– То, что считала нужным, – ответила та.

– А Георгий?

– Он знал и согласился.

– Почему? Почему ты ей разрешил?! – кричала бабушка уже деду Георгию.

– У девочки будет ангел-хранитель, – ответил Георгий, – он ее защитит.

– И ты в это веришь? – возмутилась бабушка.

Георгий пожал плечами и замолчал. Разговор был окончен.

С тех пор по большим православным праздникам тетя Зарина брала меня с собой. Бабушка всерьез собиралась писать учебник по истории партии для младшего школьного возраста.

Священник умер на глазах у тети Зарины. У него была ремиссия. Он хорошо себя чувствовал, даже поел. Тетя Зарина впервые за долгое время улыбалась и даже смеялась, довольная, что последний отвар дал такой результат. Было както очень хорошо – солнечный, нежаркий день. Священник (мама не помнит, как его звали, а у бабушки уже не спросишь) шутил и делал тете Зарине комплименты. Они пошли на речку. Тетя Зарина, опять же впервые за долгое время, шла по тропинке и не смотрела под ноги – не выглядывала траву, цветок... Она шла просто так, гуляла, чего не делала много лет. И даже не думала, что можно так просто идти, ничего не собирая, без мешка, идти и смеяться.

На реке мальчишки прыгали с тарзанки в воду. Он тоже решил прыгнуть. А она не остановила.

Мальчишки расступились перед взрослым. Им, наверное, он казался совсем стариком. Священник прыгнул и не вынырнул. Мальчишки первыми догадались, что что-то не так, и побежали в деревню, за мужчинами. А тетя Зарина еще долго смотрела на воду, думая, что он дурачится и сейчас вынырнет, выскочит из своего укрытия.

Она была готова к тому, что святой отец умрет от рака. Она бы это приняла. Но такую – нелепую, дурацкую смерть она принимать отказывалась. Больше в церковь не ходила. Никогда.

Для нее эта смерть стала страшным ударом. И это не преувеличение. Именно страшным и именно ударом. Тетя Зарина перестала топить печку и готовить отвары. Зачем лечить человека, если в один прекрасный день он может пойти на реку, нырнуть и не вынырнуть. Какой смысл?

Он перестал говорить совершенно неожиданно. Сначала никто даже не обратил на это внимания. «Если можешь помолчать, молчи или иди к женщинам на кухню», – часто повторял Георгий своему сыну Зорику, маминому сводному брату, который в отличие от скупого на словесные выражения отца поговорить любил. А тут Георгий замолчал совсем. И никто не мог понять – то ли он просто не хотел разговаривать, то ли не мог и нужен врач. Когда спрашивали, Георгий отворачивался. Потом Зорик вспомнил, что последней, с кем разговаривал отец, была Мария.

– Он молчит, – пришел к бабушке в редакцию Зорик, – может, ему врач нужен? Что случилось?

– Никто ему не нужен... – заплакала бабушка.

Зорик постоял немного и вышел. Бабушка продолжала плакать.

Тот год был очень тяжелый. Георгий похоронил Зарину – женщину, которая все эти годы была рядом, хранила дом, пекла хлеб, стирала, растила детей и ни разу не упрекнула его даже взглядом. Женщину, которая знала, что муж все эти годы любил другую. Любил так, как она любила его. Он был готов отдать жизнь за ту, другую, а она – за него. Она жила ради этого мужчины, воспитывала его дочь, потом внучку.

Бабушка была на похоронах Зарины. Плакала так, как будто хоронила сестру. Она была не готова к ее смерти. Если к смерти вообще можно быть готовым.

А через полгода после похорон бабушка вышла замуж. За человека, которого совсем не любила.

Нам с мамой в Москву она позвонила и сообщила уже о свершившемся факте. Даже не нам – у нас не было телефона, а соседке.

– Зачем? – спросила у соседки моя мама, как будто та была единственной, кто знал ответ на этот вопрос.

– Как зачем? Чтобы мужчина был рядом, – ответила с энтузиазмом соседка.

– Нет, – покачала головой мама, – это не в ее стиле, это она назло.

– Кому назло? – удивилась соседка.

– Георгию. Он не предложил ей выйти замуж, – догадалась мама. – Она ждала, что он предложит ей выйти за него. Всю жизнь ведь мечтала. А он не предложил. Вот она и выскочила за первого попавшегося. Обиделась.

– Ой, да ладно. Такие страсти, – махнула рукой соседка, – в ее-то возрасте!

– Да, такие страсти...

– Хорошо, а почему она прямо ему не сказала, этому своему Георгию? Мол, так и так, давай поженимся.

– Гордость.

– А он, почему он не объяснил?

– Решил, что сама должна понять, почувствовать.

– Ужас. Как все сложно...

– Они любили друг друга всю жизнь.

Бабушка переехала в дом к мужу и начала устраивать новую жизнь. У нее был медовый месяц. Мама зашивалась на своих бесконечных работах. Они без конца созванивались и ругались.

– Мама, я так на тебя рассчитывала! Ты же мне обещала, что заберешь Машку. Что? Не можешь? А мне что прикажешь делать? Ты мне ничего не должна? Сказать спасибо, что вообще родила? Мама, ты сама себя хоть слышишь? Куда отправить? Как? Где я ей путевку достану? Сейчас же не лето! А учеба?

Бабушка что-то ответила, а потом позвонила и сказала, чтобы приезжали. Она встретила нас на вокзале – совсем другая, какая-то незнакомая.

– Мы в редакцию или домой? – спросила я радостно, думая, что, как обычно, приехала к бабушке.

– Ты поедешь дальше, – сказала бабушка.

– Куда? – все еще радовалась я.

– В горы.

– До вечера?

– На полгода.

Обычно меня ошарашивала такими новостями мама, а тут бабушка... любимая...

В общем, всю дорогу я проплакала.

Бабушка тогда сделала то, чего не делала никогда, – пошла наперекор принципам и воспользовалась своими многочисленными связями ради того, чтобы достать путевку в такое место, где дети ходят в школу, за ними присматривают, кормят и занимают их досуг. Место, куда можно отправить ребенка на подольше, чтобы не мешал взрослым разбираться с работами и личной жизнью. Так благодаря похоронам и свадьбе я оказалась в затерянном в горах лечебном санатории, куда со всей республики привозили детей с заболеваниями верхних и нижних дыхательных путей. В основном астматиков.

– А у меня что? – спросила я бабушку, когда она объясняла, куда я еду и как там будет замечательно.

– А у тебя недоразвитые бронхи, – с энтузиазмом ответила бабушка, – правда, здорово?

Пансионат – двухэтажная постройка – стоял в ущелье. Рядом шумела река, воду из которой носили ведрами в бассейн, где мы, человек десять детей, принимали водные процедуры. Подъем, завтрак, лечебная прогулка в Город Мертвых. Три тропинки, вьющиеся змейкой, – «маршруты здоровья». Самая сложная – третья. Я помню это ощущение – когда в первый раз осилила эту тропу. Стоишь посреди гробниц и испытываешь невероятное счастье. Воспитательница Роза разрешала нам передохнуть – побегать вокруг могильных плит и заглянуть в окошки. Мы пугали друг друга страшилками о тех, кто скрывается в этих лазах.

– Сюда люди умирать приходили, – рассказывала нам Роза.

– Сами? Добровольно? – ахали мы.

– Да, они ждали, когда придет смерть. Больные приходили, чтобы здоровых не заразить. Старые приходили, чтобы не быть в тягость молодым.

Мы возмущались. Роза грустно улыбалась.

Мы даже ходили в школу. На три урока. Школа – крошечное здание – тоже стояла на горе, окнами на Город Мертвых. Учительница – одна по всем предметам – разговаривала со своей бабушкой, чья могила была ближайшей. Учительница подходила к окну и обращалась к бабушке. Я не понимала (это был не осетинский, а какой-то другой язык. Возможно, кабардинский), но девочки мне перевели, что она говорит «ерунду всякую» – про козу, про дом, про то, что приготовила.

Мне нравилось так жить – гулять, ходить на прогревания и массаж, засыпать под шум реки. Из доступных развлечений были только старое расстроенное пианино и индийский фильм в местном Доме культуры раз в две недели. Чтобы хоть както нас занять, Роза решила устроить конкурс художественной самодеятельности. Мы с девочками готовили песню «Старая мельница крутится-вертится». Конкурс решили провести в родительский день.

Родители приезжали редко – слишком тяжело добираться. Звонили раз в неделю в определенное время. Мы заходили в кабинет Розы, садились на стул напротив красного телефона и ждали. На другом конце провода телефонистка кричала: «Говорите!» После этого окрика забывались все слова. Говорили в основном родители. Мы, дети, мычали в трубку.

– Ты кушаешь?! – орала с другого конца моя мама.

– Ммм.

– У тебя все хорошо?

– Ммм.

То, что было не сказано, я проговаривала вечером. В подушку. Мама клала трубку и плакала – ей казалось, что дочь не рада ее слышать.

– Привези мне костюм для выступления! – вдруг вскрикнула я во время очередного бессмысленного телефонного разговора.

– Какой? – спросила мама.

– Заканчивайте!!! – закричала телефонистка. От страха я тут же бросила трубку.

Про костюм я непонятно с чего выдумала. У нас ни у кого не было костюма. Почему-то мне показалось, что если я хорошо спою да еще буду одета во что-нибудь красивое, мама меня обязательно заберет. Домой.

Пока мы, выплевывая бронхи, задыхаясь и прикладываясь к ингаляторам, пели: «Стаа-а-рая мэлница крутица-вэртица, беца о камни вода...», мама летела на самолете до Минвод. Оттуда еще сутки на двух автобусах и одной попутке. На последнем перевале машина встала – впереди сошла лавина. Ехать дальше было опасно. Все разворачивались и возвращались. Говорили, что можно будет проехать дня через три-четыре – не раньше.

– Слушай, дарагая, давай поедем ко мне, поживешь пока, потом я тебя куда хочешь отвезу, – сказал водитель попутки маме. Он и вправду хотел побыстрее вернуться домой – радовался, что в живых остался. Там, под лавиной, говорили, три машины пропали.

Мама вышла из машины и потопала вверх на гору – в приткнувшееся там селение из пяти домов. Она постучалась в первый. Хозяин оказался владельцем лошади, осла и мотоцикла с коляской. Он пригласил странную городскую женщину в дом. Его жена дала свою фуфайку, шерстяные носки до колен – согреться.

– Слушай, что тебе туда ехать, а? Сиди здесь. Не хочешь – до рейсового тебя довезу, – уговаривал маму горец.

– Мне надо. Очень. У меня там дочь. Ждет. – Мама пила подогретое на огне вино. – Я заплачу.

– Слушай, я сам тебе заплачу, – вспыхнул горец, – только не надо туда ехать. Ты жить хочешь или совсем нет?

В пансионате нам объявили, что родительский день отменяется и концерт тоже. Никто не приедет. Лавина сошла. Дорогу откроют недели через две. В лучшем случае. Мы, конечно, расстроились, но больше для виду. Ведь ко всем не приедут.

– Слушай, ты дочери живая нужна или так, немножко мертвая? – злился горец. – Подождет твоя дочь. Три-четыре дня. Там поедем.

– Нет, мне надо. Я обещала. Я ее два месяца не видела. Тут ведь недалеко. За перевалом.

– За пэрэвалом, недалэко, – передразнил ее горец. – Женщина, у тебя мозги есть? Я летать не умею. Я же не птичка. Снег видишь? Гору видишь? Там люди погибли, понимаешь? А если еще одна лавина?

– Нет, больше не будет.

– Ты кто? Телевизор, чтобы про погоду рассказывать? Будет, не будет... У тебя муж есть? Как он тебя отпустил?

– Я вдова.

– Вдова она... А дочь сиротой хочешь сделать...

Мама глотнула вина и перешла на осетинский. Женщина – жена горца – уронила тарелку. Горец вскинул голову.

Мама жила в Осетии до шестнадцати лет. Она не забыла язык, хотя сделала все, чтобы его забыть. У нее удивительное чувство языка – мгновенно ловит акцент и говор. В Киеве она будет говорить с украинским акцентом, в Москве – с московским. Тогда, с горцем, она заговорила так, как интонировал он, как интонировали его предки. В то же мгновение она перестала быть сумасшедшей городской женщиной, а стала ему сестрой, родственницей, которой нельзя отказать.

– Пожалуйста, прошу тебя, брат, – говорила мама по-осетински, – у меня никого, кроме нее, нет. Ни мужа, ни сына. Только дочь. Я умру, если ее не увижу.

То ли горец пожалел эту странную женщину, с которой бесполезно спорить, то ли его соблазнила предложенная мамой сумма, за которую он готов был стать птичкой, то ли его поразило это мгновенное преображение и знание языка, но так или иначе, он сел на свой мотоцикл, закрыл маму в коляске овечьей шкурой. Жена горца дала ей в дорогу сыр с еще теплым лавашом, прочитала молитву, и они поехали.

Мама приехала утром. Как раз во время обязательной прогулки в Город Мертвых. Мама посмотрела наверх, закрывая рукой глаза от слепящего солнца, – наверху, вокруг древних могильных плит, бегали дети.

Мама легла спать в кабинете Розы. Она спала двое суток. Роза закрыла дверь на ключ и никого не пускала. Даже позвонить.

– К тебе мама приехала. Только она спит, – сказала мне Роза.

– Как спит? – обалдела я.

Мама приехала и уснула, даже меня не поцеловав, не повидав!

– Ну и пусть спит, раз я ей не нужна, – буркнула обиженно я.

– Ты хоть и умная, но очень глупая девочка, – покачала головой Роза, – не надо сейчас так говорить. Нельзя так. Будешь так говорить, плохо будет.

Вечером проснулась спавшая двое суток мама. Местные жители сказали, что там, на перевале, сошла еще одна лавина. Чудом никто не пострадал.

Я с тех пор верю: скажешь плохое про маму – будет горе.

Ляля, именно так ее звали, без отчества, вела в нашей сельской школе кружок рукоделия. Она сидела во главе большого стола, вязала кружевную салфетку и с любовью поглядывала на своих подопечных – склонившихся над пяльцами, крючками и спицами девочек. Муж Ляли Алик плел веники и делал это мастерски – к нему из других деревень приезжали.

Это была странная пара. Он – широкоплечий красавец с огромными ручищами. Она – маленькая, худющая, с огромным шрамом, рассекающим щеку, и навсегда закрытым одним глазом. Если смотреть справа, от Ляли невозможно было оторвать взгляда – такая она была красивая. Но стоило ей повернуть голову – левым боком, – магия тут же исчезала. Оторвать взгляд от уродливого шрама было тоже невозможно.

Дом у них был удивительный – мы туда приходили с девочками, когда Ляля хотела показать нам узор, – подушки, телевизор, стол, тумбочки, вообще любое свободное пространство украшали салфетки, связанные Лялей. Ни одна салфетка не была похожа на другую. Большие и совсем маленькие, круглые и квадратные – Ляля шла по дому и поправляла каждую, поглаживая рукой нитку. Она плохо видела оставшимся «живым» глазом и привыкала «смотреть» руками. Мы этого не знали. Она и наши работы оценивала руками.

– Посмотри, я тут правильно сделала? – подходила к ней одна из нас.

Ляля брала в руки салфетку, ощупывала ее и тогда говорила – что не так.

Больше всего она любила нитки ирис. Белые или фиолетовые. Из них получались очень красивые салфетки. Белые с фиолетовыми цветами. Фиолетовые с белыми цветами.

Как-то мама привезла мне из Москвы настоящую мохеровую шерсть. Я отнесла моток Ляле. Она держала пальцами нитку, медленно сматывала клубок и улыбалась.

– Очень хорошая шерсть, – сказала она.

– А что из нее можно связать? – спросила я.

– Не знаю...

Ляля даже испугалась, что я испорчу эту замечательную шерсть...

Алик тоже вязал. Веники. Они хранились в сарае рядом с домом. Большие, как метла, – для двора, маленькие, но на длинной ручке – смахивать паутину с потолка, широкие и узкие, пушистые и куцые. Алик был знаменитостью – веники Алика служили нескольким поколениям женщин одной семьи. Его секрет был в том, что он плел веники «под заказчицу», по ее мерке – как швея или сапожник. Договариваясь о цене, он разглядывал руку женщины, строение кисти, рост и особенности походки. Веник становился продолжением руки.

Друг с другом супруги не разговаривали. Никто никогда не слышал, чтобы они хоть слово друг другу сказали. Детей у них не было.

Много лет назад, когда они были молодыми, случилась трагедия. Ляля полюбила другого. Она пришла к Алику в сарай, где тот плел очередной веник, и сказала, что уходит. Возлюбленный в это время ожидал во дворе. Алик держал в руках маленький ножик, которым обрезал колоски. Этим ножом он ударил жену, распоров ей щеку и задев глаз. Потом взял ее на руки и понес в больницу. Щеку зашили, глаз спасти не удалось. Возлюбленный Ляли пришел в больницу, когда она спала, накачанная снотворным. Посмотрел и уехал. Ей потом медсестры рассказали, что он сбежал.

После больницы Ляля стала слаба рассудком – так все думали. Она начинала шить лоскутное одеяло и вывязывать половик.

– Ляля, что ты делаешь? – спрашивали ученицы.

– Подарок на свадьбу Ниночки, – отвечала Ляля.

Ниночка, ученица восьмого класса, в этот момент сидела за длинным столом и вязала салфетку. Или вдруг Ляля бралась за детское приданое – вывязывала чепчики, кофточки. Розовыми или белыми нитками.

– Неля родит девочку, – объясняла Ляля, – а у Наташеньки будет мальчик.

– Откуда ты знаешь? – спросила я однажды.

– Марго? Так тебя Георгий зовет? – посмотрела на меня Ляля, хотя прекрасно знала, кто я и как меня зовут. – Тебе я ничего не свяжу.

Она как будто рассердилась, а я не понимала за что. Только испугалась, что у меня детей не будет.

Ляля ушла из кружка. Директор сказал, чтобы она больше не приходила – напугала своими предсказаниями уже всю школу.

Дома она неожиданно перестала вязать салфетки и стала вязать кукол. С длинными черными косами, голубыми или черными глазами, в платьях. Она рассаживала их на кровати и часами могла с ними разговаривать.

Ляля умерла очень тихо и незаметно даже для Алика. Она ничем не болела, ни на что не жаловалась. Он проснулся утром оттого, что в доме было холодно. «Опять печь не растопила, – подумал он, – что за женщина?» Холодно было не только от нерастопленной печи, но и оттого, что Ляля была часов десять как мертва. Алик зашел к ней в комнату – они давно спали отдельно – и замер. Жена лежала в кровати бледная и очень красивая. Шрама было не видно. Совсем. Как будто исчез. Алик заплакал.

Вот за этого мужчину вышла замуж моя бабушка, когда ей было уже под шестьдесят.

– Бабушка, почему ты за него вышла замуж? – спросила я.

– Нельзя стареть в одиночестве, – ответила бабушка.

– Какая разница? – удивилась я. – Ты же не одна. У тебя мы есть.

– Подрастешь, поймешь... Женщине рядом нужен мужчина. Алик меня любит.

– Ты умнее его.

– Да, умнее.

– Ты его не любишь.

– Не люблю.

– Тогда зачем?

– Он любит меня. И тебя тоже. Он позволяет мне заниматься любимым делом и относится ко мне с уважением. Это уже немало. Самое страшное – остаться одной в моем возрасте.

– Бабушка, ты же не одна! У тебя я есть! И мама!

– Дай Бог тебе не узнать, что я имею в виду, – прошептала бабушка.

Алик, которого я называла дедом, и бабушка совсем не плохо жили вместе. Дед и ко мне очень хорошо относился – учил вязать веники.

Он сидел в своем сарае почти безвылазно. Иногда надевал чистую рубашку, застегивал ее до последней пуговицы и шел к соседям. Он появлялся на пороге домов, где жили бывшие ученицы жены, чтобы вручить подарок с того света – от Ляли. Ниночке – на свадьбу, Неле – на рождение девочки, а Наташеньке – с первенцем. Все сбылось.

Я хорошо помню этот дом. Маленький жилой домишко, летняя кухня, зимняя кухня, курятник, огород. Мне там очень нравилось. Я говорила, что хочу к маме, но на самом деле не хотела. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь отсюда уеду. До сих пор помню запах дома, какой он на ощупь, какая в комнатах стояла мебель. Помню каждое дерево – две яблони во дворе с побеленными стволами, роскошные черешни – белая и красная – за летней кухней и маленькое хилое деревце, которое бабушка особенно любила, вишня. Под белой черешней всегда насыпали стог сена. Я прыгала с ветки в этот стог. Небольшой по местным меркам огород – картошка, трава. Зато целая «стена» кизиловых кустов. Бабушка не любила готовить простую каждодневную еду. Зато варенья и компоты могла закручивать сотнями банок. Кизиловое варенье мы с ней любили больше всего. И персиковый компот.

Банки сушились на заборе. Машинка для закрутки была самой ценной вещью на кухне. Песок – так называли сахар – мерился мешками. За пенку от варенья можно было отдать жизнь.

Моя кровать – высокая, с фигурной железной спинкой – стояла у той стены, где печка. Бабушка стелила на сетку два матраса, перину, несколько подушек и огромное тяжелое одеяло. Я проваливалась в кровать, с которой невозможно было встать. Хотелось спать, спать, спать... Бабушка работала за секретером. Не признавала письменный стол, хотя он у нее тоже был – вечно заваленный бумагами, ни одну из которых нельзя было выбросить. Самые «важные» тексты бабушка писала на улице в самых неподходящих местах – на разделочном столе, где обычно ощипывали и потрошили кур. На подставке рядом с курятником, где стояли миски с комбикормом...

В деревянном туалете висел портрет Юрия Антонова. А прямо за туалетом пышно цвел розарий. Розы – огромные, на толстых стеблях с мощными шипами, невероятной красоты, нигде не приживались, только там. Ничего не могу с собой поделать – запах роз ассоциируется с запахом компоста.

Дед связал мне персональный веник, которым я мела по утрам двор. Еще я гладила постельное белье в зимней кухне, носила воду, убирала в доме, кормила курей, кошек, которых было штук десять, и старую собаку. Она мучилась кошмарами, по ночам отгоняя лаем одной ей ведомых призраков.

Мыть полы – два раза в день. Промывать землю между половицами. Застилать постель без единой складочки. А сверху обязательно положить кружевную салфетку, связанную Лялей. И на огромный черно-белый телевизор – тоже салфетку. И подмести улицу перед воротами, иначе соседи скажут бабушке, что я неряха. И перемыть всю обувь, которая через пять минут станет грязной. По меркам села я – десятилетняя – вообще ничего не делала.

По выходным бабушка готовила для меня и деда.

Запах и последний забег по двору свежезарубленной курицы забыть невозможно. Тогда же бабушка решила, что пора и меня приучать к готовке. Она совала мне в руки топор и приговаривала: «А если завтра война? Что ты будешь делать? Ходить вокруг нее?» Я должна была поймать курицу и тяпнуть ее топориком. Не смогла. Курицы, оказывается, клюются очень больно. Я дула на палец и ныла. Этого я никогда не забуду: моя бабушка – творческая натура, тонкая, нервная – отобрала у меня топор, взмахнула, и – раз – безголовая курица побежала по двору.

– Бабушка! – закричала я.

– На войне и не такое было. Я тебе потом расскажу, что надо делать при ранении осколком, – хмыкнула она и пошла за чайником.

Я помню, как пахнет ошпаренная кипятком курица. Бабушка сажала меня перед большим эмалированным тазом и учила правильно и быстро ощипывать. Удалить желчь, опалить над газом. И этот запах подгоревшей кожи и волос я тоже помню.

У нас никогда ничего не выбрасывалось. Из куриных ног – главное, снять с них желтую рифленую кожицу – и головы (куриный глаз становится белым, каждый раз страшно смотреть) можно сварить невероятно вкусный бульон. Вкуснее только из петуха. А еще вкуснее – желудок и сердце, которые всегда отдавались детям. А дед любил мозги. Рукояткой своего ножичка он разбивал косточку и шумно высасывал содержимое. Бабушка сидела и смотрела на нас. Она вообще любила смотреть на едящих с аппетитом людей.

Это очень странное ощущение – жить в доме своей бывшей учительницы. С бабушкой, которая совершенно не изменила своим привычкам и образу жизни после замужества. И дедом, который всегда молчал и не расставался с тем ножом, которым располосовал щеку Ляли. Нож, похожий на маленький изогнутый кинжал, висел у деда на поясе.

Да, портрет Ляли висел на стене у меня над кроватью.

– А помнишь, как ты к нам на Новый год приехала? – спросила я маму.

– Нет, не помню...

Все она помнит. Тяжелый был год. Мамин отдел лишили премии – проиграли дело. Пришлось брать сверхурочные. Уволилась подруга, которая работала в «столе заказов» и доставала колбасу, конфеты и чай. А с новой отношения как-то сразу не заладились. Билет тоже еле достала – только до Минвод, а оттуда на автобусе и машине.

Мама сидела у товароведа в «Детском мире» и кивала головой. Товаровед рассказывала про мужагада и его имущество, на которое она сильно рассчитывала в случае развода.

– Оль, ну что, – окликнула товаровед маму, – есть шанс?

– У тебя чеки сохранились? – устало спросила мама.

– Конечно, – обрадовалась товаровед, – совершенно случайно сложила все. Вот, тут все документы, на дом, на ремонт, на стройматериалы...

– Давай я дома спокойно посмотрю, подумаю, – сказала мама.

– Давай-давай, конечно. Ну, Олечка, я на тебя не знаю прям как рассчитываю. Пойдем, покажу тебе нашу новинку.

Товаровед отвела ее в отдел и поставила на прилавок механическую куклу, которая пела «Во поле березка стояла», махала платочком и покачивалась из стороны в сторону, как будто танцевала.

– Бери, не пожалеешь. Партия маленькая. Больше не будет, – сказала товаровед.

Мама смотрела на эту куклу и думала о том, где покупать продукты, где взять денег, да еще вернуться надо четвертого.

– Оль, ну что, берешь? – окликнула ее товаровед.

– Да, давай.

Тридцатого декабря маму вызвал к себе начальник и объявил о новогоднем подарке – всем вернули премию, но в следующий раз полетят головы...

В этот же день новая продавщица из «стола заказов» позвонила и сказала, что уже все – колбаса, конфеты, чай – готово, только приходите и забирайте. И она же не знала, что Ольга – та самая Ольга, которая может помочь с наследством, а то еще сестра есть и брат... ну и так далее... А так, если что надо – в любой момент. Конфеты, водочка, икра.

– Слушай, чем пахнет так? – спросил маму сосед в самолете.

– Колбасой, наверное, – ответила она.

– Хорошо пахнет, да! Как называется?

– Сервелат.

– Мармелад, сермелат... Слушай, продай одну. Детям привезу. Никогда не видели, – попросил он.

– Не могу, матери везу, – ответила мама.

– А, матери, тогда ладно... – Мама видела, что сосед расстроен, но настаивать не будет.

– Вот, возьми детям пакет ирисок, денег не надо, подарок на Новый год, – сказала она.

Она верит в знаки судьбы. Если кто-то попросил у нее колбасу, значит, это не просто так. Значит, надо хоть что-то отдать, чтобы потом что-то получить. Так надо.

– Слушай, спасибо тебе, сестра, – обрадовался мужчина, – московские конфеты, вот дети удивятся! А как их есть? – Мужчина рассматривал ириски. – Грызть надо или что?

Мама улыбнулась.

– Они разберутся, – сказала она.

– Слушай, сестра, тебе куда надо-то? Ты скажи, меня брат встретит, я тебя отвезу, куда скажешь. Ты вроде наша, я не пойму?!

– Ваша, ваша, мне еще далеко.

– Ой, что значит далеко? Не дальше, чем в Москву! Обижаешь. У брата «Волга»!

Этот случайный попутчик за пакет ирисок довез маму до самого бабушкиного дома.

Мама с сумками ввалилась в дверь. В доме никого не было. В сарае тоже. Мы с дедом были у бабушки в редакции, где отмечали праздник с бабушкиным «трудовым коллективом».

Мама накрыла на стол. Положила приборы, расставила посуду, разложила московские угощения, нарядилась и села нас ждать.

– Бабушка, у нас свет горит, – сказала я, когда мы шли из редакции.

– Забыли выключить, наверное, – ответила бабушка.

Мы зашли в дом, и я закричала. От ужаса и восторга. За сверкающим столом сидела женщина с фиолетовыми волосами, серебряной короной на голове, в серебряных брюках, обмотанная чем-то блестящим. Вслед за мной закричала бабушка. Дед начал материться.

– Бабушка, кто это?! – кричала я.

– Тьфу, Ольга, твою мать, на смерть перепугаешь, – перестала орать бабушка. – Ты что тут делаешь?

– К вам на Новый год приехала! Целый день готовлю, убираю, а где вы ходите? Небось в редакции уже отметили? Манечка, доченька, иди сюда, смотри, что я тебе привезла.

– Не пойду, – сказала я шепотом.

– Что? – переспросила мама.

– Ты не моя мама, ты – Снежная королева. Злая. Ты меня заберешь с собой и заморозишь.

Мама умоляюще посмотрела на бабушку.

– Манечка, это твоя мама, – сказала мне бабушка, – просто она у тебя с придурью, поэтому и выглядит так. Не может без своих фокусов.

– Манечка, ну какая я Снежная королева? Я твоя мама.

– А почему ты в короне и фиолетовая? – спросила я.

– Потому что краску для волос передержали, и вот что получилось. А корона тут лысину прикрывает. Ну, не лысину, а плешь. Волосы выпадают. На нервной почве.

Я опять закричала.

– Что? Что ты орешь? – не выдержала мама, которая чуть не плакала.

– Лысая Снежная королева! А-а-а-! – кричала я. – Бабушка, миленькая, не отдавай меня ей, пожалуйста. Она хочет меня забрать!

– Манечка, перестань, – пыталась успокоить меня моментально протрезвевшая бабушка. Она отрывала мои руки от своего платья, за которое я цеплялась.

– У нее штаны и на шее что-то! – орала я, из последних сил цепляясь за бабушкины ноги.

– Это мишура, обычная мишура! Вот, смотри, сняла, держи, потрогай! Господи, что ж это такое? – Мама совала мне в руки мишуру, которую я никогда раньше не видела. – Мама, она что, брюк никогда не видела? Я сюда еле доехала, а вы орете! Что ж, б..., за жизнь такая?

Дед при этой сцене не присутствовал. Он, когда начались крики, тихо ушел на зимнюю кухню, где стоял самогонный аппарат. Видимо, нужно было срочно снять пробу и проверить шланги.

– Манечка, Маргарита, смотри, кого я тебе привезла. – У мамы дрожали голос и руки.

Я выглянула из-за бабушкиной спины, потому что мама зашуршала пакетом и коробкой.

Она поставила на стол куклу – в русском сарафане, с кокошником на голове. Красивую настоящую куклу. Я медленно начала подходить к столу. Тут мама протянула руку к кукле, и та вдруг начала петь, танцевать и махать платочком.

– А-а-а-а-а! – заорала я, прячась за спину бабушки. – Она волшебница, точно Снежная королева! Она из людей кукол делает!

И тут я сделала то, чего даже бабушка не ожидала. Я подскочила к печке, схватила совок, набрала лежащие в углу угли и бросила в маму. Видимо, я решила, что холодного угля Снежные королевы тоже боятся.

Серебряная мама стала черная.

– Ну вы, б..., даете, – сказала мама, села за стол и заплакала. Сняла с себя корону, мишуру, стерла с губ помаду. Потом открыла бутылку шампанского, налила, положила на тарелку салат и стала есть.

Через полчаса я уже сидела у мамы на коленях, без конца заводила куклу и наворачивала колбасу с конфетами. Бабушка пила привезенную мамой любимую лимонную водку и занюхивала ее чаем со слоном. Мама начала улыбаться.

Без двадцати двенадцать на пороге появились соседи – муж с женой, две дочери, сын, невестка и племянник. Жена поставила на стол традиционных три пирога. Мама по московской привычке сидела, как сидела. Сосед посмотрел на нее как на чумную или больную. Я вытаращила глаза и открыла рот. Мама, решив, что я опять начну орать, встала и, тяжело выдохнув, пошла ставить тарелки и подавать еду. Вернулся с зимней кухни дед, который, судя по виду, остался доволен произведенным продуктом.

Все послушали поздравления, бой курантов, выпили. Бабушка запела песню, которую всегда пела, когда выпивала: «Мы красные кавалеристы и про нас...» Куплет не допела. Ушла спать. Дед допел: «Про то, как ночи ясные, про то, как дни ненастные» и тоже уснул прямо на стуле. Соседи поднялись, раскланялись и ушли. Я еще раньше, схватив куклу, убежала к другим соседям, где жила моя подружка, и мы бегали по домам и колядовали.

Был час ночи. Мама сидела одна за разрушенным столом, уставленным грязными тарелками, перед стареньким черно-белым телевизором. Бабушка спала в спальне. Бабушкин муж всхрапывал рядом на стуле. Дочь была не пойми где, не пойми с кем. Мама, не спавшая последние двадцать часов, поняла, что если прямо сейчас не ляжет, то умрет.

Она проснулась рано утром. Рядом со мной. Обняла, прижалась и попыталась заснуть снова. Но в деревне она никогда не могла спать допоздна. В восемь утра мама встала. Бабушки с дедом не было дома.

Мама пошла мыть посуду, убирать. Надо было еще побелить дом – она всегда это делала, когда приезжала, и бабушка оставляла эту «повинность» ей.

Полгода пахоты, два дня с матерью и дочерью – и назад.

В тот Новый год я загадала два желания – самых сокровенных. Чтобы мама не уехала, а у бабушки появилось три, нет, пять флаконов с валокордином, который был страшным дефицитом.

Я загадала желания сначала искусственной елке, а потом на всякий случай лилии, растущей в нашем палисаднике. Бабушка говорила, что эта лилия, из которой она делала настойки и примочки, волшебная.

– Мама, я подготовила тебе сюрприз, – объявила я маме.

– Отлично, – ответила она.

– Мама, завтра обязательно будет сюрприз, – обещала я.

– Хорошо, – кивала она, видимо, думая, что речь идет о какой-нибудь поделке.

Я честно ждала, что желание исполнится и это будет моим сюрпризом маме. До последнего момента. Даже когда она собирала чемодан, я все еще надеялась, что вот сейчас что-нибудь случится и ей не придется уезжать. А я скажу, что это я попросила Деда Мороза, чтобы мама не уезжала. А она обрадуется.

Я заплакала.

– Не плачь, Манечка, я скоро приеду, – сказала мама.

– Я не из-за этого! – закричала я.

– А из-за чего? – удивилась мама.

– Желание не исполнилось! Все врут! Никого нет! Никакого Деда Мороза! И лилия не волшебная! – закричала я и убежала.

Мама села, тяжело опустив руки на колени.

А иногда случалось чудо. Я бежала со двора или из школы или от соседей и уже около ворот чувствовала – что-то случилось. Забегала с колотящимся сердцем в дом и видела свой чемодан – уже собранный.

– Мама? – оглядывалась я.

– Ну наконец-то, – врывалась в дом мама, – бегом собирайся.

Опять ни здрасте, ни как дела.

Я даже не знала, куда мы едем – в Москву или в другой город. И насколько. Мне было все равно. Главное, вот моя мама в смешных синих штанах – и как не стыдно в таких ходить, – и губы накрашены, позор просто. И платок она не носит. Значит, в ней есть что-то особенное, раз она не боится выглядеть не как все. Значит, у меня начнется совершенно другая жизнь.

Поздний вечер. На нашей московской кухне – дядя Леша, дядя Саша, тетя Света. Дверь закрыта, чтобы табачным дымом не тянуло в мою комнату. Я стучусь в стеклянную дверь, захожу.

– О, привет, малыш, как ты выросла! – говорит дядя Леша, старый мамин друг. – Как дела? Как в школе?

– Нормально, – отвечаю я.

– Ты чего не спишь? – спрашивает мама.

– Еще восемь вечера, я пластинку слушаю.

Через два часа я опять стучусь в дверь.

– О, привет, малыш, как ты выросла! – говорит дядя Леша. – Как дела? Как в школе?

– Виделись... – бурчу я.

– Ты чего не спишь? – так же, не отрываясь от игры и глубоко затягиваясь сигаретой, спрашивает мама.

– Пришла сказать «спокойной ночи».

– Угу, – в унисон говорят дядя Леша и мама.

Часов в десять звонила новая жена дяди Леши, тетя Марина.

– Марусь, они играют? – спрашивала она.

– Ага.

– Можешь его позвать?

– Попробую. Ничего обещать не могу.

Я шлепала на кухню.

– Дядь Леш, вам тетя Марина звонит.

– Скажи ей, что я ее люблю.

– Теть Марин, он вас любит, – передавала я.

– Марусь, как он... вообще?

– Проигрывает. Карты плохие. Останется до завтра.

– Спасибо, малыш. Как у тебя дела? Как в школе?

– Нормально.

– Ну пока.

– До свидания.

По утрам дядя Леша готовил мне роскошный завтрак – гренки, запеченные в духовке, горячий шоколад. Смотрел, как я ела, и отправлял в школу.

– Ну как, проиграли? – спрашивала я.

– Угу... – отвечал он.

– А мама? – Мама в этот ранний час уже стояла на платформе, чтобы на электричке добраться до работы.

– Три рубля выиграла! Ты же ее знаешь. Слушай, а тетя Марина вчера очень сердитая была, когда звонила?

– Не очень.

– А ты ей что сказала?

– Что вы ее любите, что карты плохие, что вернетесь утром.

– Молодец. Слушай, а она меня убьет?

– Нет, не убьет.

– У тебя в школе-то как дела?

– Нормально!!!!

...Летом на отдыхе спокойными были первые два дня. Мы ходили на пляж, плавали. Я никогда не могла понять, как игроки «вычисляют» друг друга. Но к вечеру второго дня у мамы уже была компания.

– Я буду в тридцать втором номере, придешь ровно в одиннадцать, сделаешь брови «домиком» и скажешь: «Мамочка, я не могу уснуть».

– Я и так не могу уснуть, пока тебя нет.

– Вот, значит, не придется врать, скажешь правду.

– А на дискотеку можно?

– Можно.

– А на взрослую?

– Да.

– А вина выпить?

– «Не пей, вина, Гертруда, пьянство не красит дам... ла-ла, ла-ла... и будет обидно... ла-ла-ла-лала... ла-ла», – поет мама, крася губы помадой. Она меня даже не слышит – мыслями она в тридцать втором номере.

Я, сонная, в одиннадцать стучусь в дверь, произношу текст, мама вскакивает, забирает выигрыш и с извинениями уходит.

– Ну как? – спрашиваю я.

– Вот! – Мама машет купюрой в пять рублей. – Любители...

– А тебе за это ничего не будет? – спрашивала я.

– Не волнуйся. Я по-крупному не играю.

Только однажды я испугалась за нее по-настоящему.

Мы ехали в поезде. Купе попалось неудачное. Мы с мамой и двое мужчин. Мама бегала к проводнице – просила поменять нас, чтобы ехать с женщинами. Проводница обещала, но уже поздним вечером, когда сойдут пассажиры на станции.

Мама читала, я смотрела в окно. Вдруг в дверь постучали, вошел мужчина.

– Здрасте, простите, я ошибся купе, – сказал он.

Этот же мужчина зашел снова где-то еще через полчаса.

– Слушайте, мужики, давайте в картишки перебросимся! – предложил он, тасуя колоду. – Дама, вы не против? Хотя можете тоже присоединиться.

Мама отказалась. Я даже своим глазам не поверила!

Мужчины сели играть. Мама делала вид, что читает. Тут зашла проводница, и мы перебрались в другое купе.

Я забыла там свою куклу.

– Мам, она там, в старом купе, на верхней полке, – чуть не плакала я.

– Ладно, сейчас принесу.

Мама принесла мне куклу.

– Я пойду покурю, а ты спать ложись, – велела она.

– Ты играть пошла? – обиделась я.

– Спи...

Мама пришла за куклой и столкнулась в дверях с мужчиной, который предложил поиграть. Другой попутчик сидел, обхватив голову руками, и раскачивался как китайский болванчик.

– Что случилось? – спросила мама.

– Проиграл, – весело ответил картежник, – повезет в любви, как говорится.

– Все деньги, все... верни хоть половину... Как хоронить буду? – выдавил мужик.

– Вот все они так говорят, когда проиграют, – возмутился картежник, – еду на похороны любимой тетки, деньги всей семьей собирали... Ты кого едешь хоронить?

– Мать, – выдавил мужик.

– Вот, не тетка, так мать! Нечего было за стол садиться. Я ж тебя за уши не тащил. Сам согласился.

– Давай еще раз. Я отыграюсь...

– Не, мужик, извини, – махнул рукой картежник.

– Давай я за него отыграюсь. И вот, свою сотню ставлю, – сказала мама.

– Ты, – картежник оглядел маму, – чё, смелая такая или везучая? Или в любви не везет? Не боишься проиграть?

– Хватит трепаться, играешь?

– Ну давай.

Мама его обыграла. Картежник нервно поглядывал на дверь. Как будто ждал кого-то.

– Пойдем покурим.

– Ну пойдем.

– Деньги верни мужику, и я не сообщу, куда надо.

– А если я тебе сейчас башку проломлю?

– Не пугай, пуганая.

– Где так играть научилась?

– Практику после юрфака проходила. У твоего коллеги. Только ты ему в подметки не годишься.

– Давай вместе работать.

– Ага, щас. У меня ребенок маленький. Давай так – я тебя не видела, ты в этом вагоне больше не появляешься. Понял? И твой напарник тоже. А то на следующей станции тебя встретят.

– На понт меня не бери! У тебя доказательств для ментов нет.

– А кто тебе про ментов говорит? Меня ведь мой «учитель» не только в карты научил играть, но и порассказал много.

– Ладно, ладно, угомонись. На, забери бабки.

Мама отдала деньги мужику. Тот смотрел на заваленный купюрами стол и плакал.

– Адрес напиши, – сказал он.

– Зачем?

– Я тебе рыбу пришлю.

Он сдержал слово и каждый год передавал нам рыбу – вяленую, копченую...

– Выиграла? – спросила я, когда мама вернулась.

– Да.

– Сколько?

– Нисколько.

– А почему ты сразу не села играть?

– Потому что он шулер. Плохой к тому же. Карты подрезал и думает, что все вокруг идиоты. Ты почему не спишь?

Правда была только в том, что мама действительно проходила практику – защитником карточного шулера, который ради смеха показал молоденькой симпатичной девушке пару-тройку фокусов. Девушка оказалась талантливой, с легкими быстрыми пальцами, трезвой головой и неплохим знанием психологии.

Случайные попутчики по купейному вагону, самолетному ряду, пароходу. Соседи по снятой на летний месяц комнатке, по лежакам на пляже, по столу в столовой пансионата. Все они так же неожиданно появлялись в нашей жизни, как и пропадали. Одни пропадали на несколько лет, другие напоминали о себе достаточно регулярно. На Новый год, Восьмое марта наш ящик ломился от поздравительных открыток – на небольшом свободном куске картона надо было успеть поздравить, рассказать последние новости о себе, что-то спросить, пожелать счастья... Точно так же мама шла на почту и долго выбирала на крутящемся стеллаже открытки – гвоздики и розы, перевязанные красной лентой.

– Тебе какие больше нравятся? – спрашивала она.

– Какая разница? Все равно же в разные места пошлешь! Можно было накупить штук двадцать с гвоздиками, и все!

– Так неинтересно, – пожимала плечами мама, и мы продолжали выбирать, какая открытка лучше – со снеговиком или с Дедом Морозом. Или взять две с елкой?

Ни одна записная книжка не выдержала бы такого количества информации – адресов, имен, телефонов, дат дней рождений и прочего. Мама хранила открытки, как квитанции об оплате квартиры. Сохраняла все пришедшие в минувшем году – чтобы списать оттуда адреса, когда понадобится. А когда наступал следующий год, место старых занимали новые.

– Кто звонил? – спрашивала я после очередного междугородного звонка, раздававшегося у нас достаточно часто.

– Помнишь тетю Иру из Адлера?

– Нет.

– Ну, у нее еще дочка Анечка была, тебя года на четыре постарше! Как не помнишь? Не важно. Она приезжает. Остановится у нас на пару дней.

– А больше негде?

– Значит, негде.

– Ты же потом сама будешь ругаться! Говорить, что у нас не дом, а караван-сарай! Ты же не любишь гостей!

– Не люблю.

– Тогда зачем она у нас будет жить?

Мама не отвечала. Ей и в голову не могло прийти, что можно отказать. Как, впрочем, и ее многочисленным приятелям и приятельницам, разбросанным по всему Советскому Союзу. В какой бы город она ни приехала в командировку, никогда не останавливалась в гостинице – обязательно находилась очередная тетя Тамара с дядей Валерой или Игорь с Катькой, которые радовались нежданной встрече, кидались на шею, накрывали на стол, долго говорили на кухне, как будто только вчера расстались, и только под утро укладывались спать.

Мы, дети этих случайных друзей на всю жизнь, редко находили общий язык друг с другом.

– Напишешь что-нибудь Наталке? – спрашивала мама.

– Не-а, – отвечала я.

– Ну, две строчки. Вы ведь так дружили летом. Не разлей вода, – удивлялась мама.

Я честно писала бессмысленные фразы: «Наталка, привет. Как у тебя дела? У меня все хорошо». Тот же разговор наверняка происходил и у Наталки, которую мама просила написать что-нибудь для меня.

Но мы всегда знали, что если судьба занесет в город Н, то всегда можно позвонить некой тете Л. и сказать, что ты Маша, дочка Ольги из Москвы. И тетя Л. будет кричать в трубку, звать в гости, накормит, напоит и спать уложит. Потому что года два назад сын тети Л. точно так же звонил нам, и передавал привет, и был накормлен, и оставлен ночевать, будучи проездом откуда-то куда-то.

Ирина с Леночкой были такими же попутчицами. Ехали вместе на море. Всего сутки в поезде, а в памяти остались на всю жизнь.

– А мы в первый раз на море едем! – восклицала Ирина. – Да, Леночка? Даже не верится, что уже в поезде сидим. И сейчас поедем. Чух-чух-чух. Чух-чух.

Я с недовольным стоном, который должен был показать, что нам дико не повезло с попутчицами, уткнулась в вязанье.

– Что ты вяжешь? – спросила радостно Ирина. Она мне показалась совершенно чокнутой. Все время улыбалась, подпрыгивала и радовалась ерунде. – Можно посмотреть?

– Нельзя, – огрызнулась я, – еще не готово.

– Маргарита, пойдем-ка руки помоем, – сказала мне мама.

– Зачем, – удивилась я, – что я сказала?

«Маргарита» было сказано неспроста. Так она меня называла только в случае крайнего недовольства.

Мы вышли в коридор. Мама встала ногой на батарею и смотрела в окно. Я присела на откидное сиденье и продолжила вязание.

– Ну чё? – спросила я, когда молчание затянулось.

– Не чё, а что, – поправила меня мама, выхватила спицу, распустив все вязанье, и воткнула мне в руку.

– А-а-а-а-а! – заорала я на весь вагон.

– Рот закрой немедленно! – приказала мама.

Я тут же замолчала.

– Значит, слушай меня внимательно. Тебе больно вот так?

Я молчала.

– Больно? – Мама надавила спицей посильнее.

– А-а-а-а! Конечно, больно. Ты с ума сошла?! – заорала я опять.

– Так вот этой женщине, которой ты хамила, раз в сто больнее. И если ты позволишь себе еще хоть слово вякнуть не тем тоном, я тебе не знаю, что сделаю. Ты меня поняла? Не слышу!

– Поняла я, поняла.

Остаток пути я вела себя прекрасно.

– Какая у вас девочка, – шептала моей маме Ирина, думая, что я не слышу, – какая тактичная, воспитанная, тонко чувствующая...

– Да, что есть, то есть, – отвечала мама, – с полуслова понимает.

– Ой, даже не верится, что мы едем, что завтра увидим море... – без конца повторяла Ирина.

Они собирались в эту поездку три года. Уложив Леночку, Ирина ложилась сама, закрывала глаза и видела море. Как она поплывет далеко-далеко, пока силы будут. А потом ляжет на спину и будет долго смотреть в небо. А вода будет теплая-теплая. И ее будет качать на волнах. А над ней поплывут облака – большие, пушистые...

Ирина сколько себя помнила представляла перед сном именно эту картину – чтобы успокоиться, побыстрее уснуть. Уехать далеко-далеко, только не на неделю или две, а навсегда. Кто-то ей давно рассказывал, что таким образом – переехав, сменив имя и внешность, можно изменить судьбу. Но стоило ей настроиться на поездку – подумать о числах, о том, что надо идти к начальству и писать заявление на отпуск, как дома что-то случалось, и уезжать было никак нельзя. Ей оставалось только мечтать о том, как она однажды соберет чемодан, сядет на самолет и улетит. В мечтах она очень хорошо представляла себя в новом доме, в новой одежде, с новой прической. Со временем Ирина поверила – если представить себе желаемое в деталях, оно обязательно исполнится.

В мечтах Ирина была молода и красива, а дом – чист и светел. Она изо всех сил пыталась помочь мыслям материализоваться. Для начала пошла в салон, она ведь представляла себя с короткой стрижкой и непослушной челкой – именно так она выглядела в тот недолгий счастливый период, когда поступила в вуз и уехала на картошку.

В реальности Ирина вышла из салона подстриженной под горшок и выглядела как после тяжелой продолжительной болезни. Мастер честно пыталась ее отговорить, но та была упряма. Вместо непослушной густой лошадиной челки висели три волосины, прилипшие ко лбу, и даже с помощью фена никак гуще не становились.

Но Ирина упорно готовилась к «новой жизни». Покупала купальник, большие пляжные полотенца, вместительную сумку, открытый летний сарафан. Она складывала вещи в шкаф на специально отведенную полку и, когда становилось совсем тоскливо, доставала и рассматривала их. Иногда примеряла, подолгу стоя перед зеркалом.

Особенно хорошо ей мечталось на прогулке с Леночкой. Ирина медленно шла, толкала коляску и мечтала – о том, что, наверное, нужно будет побелить стены дома и подмести двор. Почему-то ей казалось, что это важно. Или что придется заново покупать мясорубку и пылесос – не повезешь же с собой. Она представляла, куда именно поставит фотографии, и гадала – будет ли там таз для стирки белья. За этими размышлениями время проходило быстро. Даже Леночка, видя, что мама молчит и о чем-то думает, притихала.

Она должна была приехать за билетами. Уже договорилась. Чтобы поезд и две нижние полки обязательно. Гуляла с Леночкой и думала, что вот уже надо ехать за билетами, вот уже скоро они уедут...

В овраге жила стая бродячих собак. Жила своей обособленной овражьей жизнью – умирали старые собаки, появлялись щенки. Казалось, так было всегда. Ирина выросла в этом парке и помнила этих собак с детства. Иногда собаки выходили из оврага. Стояли на дороге, уходили.

– Ой! – На тропинке замерла молодая женщина с коляской и боялась пройти.

– Не бойтесь, они не кусаются, – сказала Ирина.

– Страшно, я боюсь собак, – сказала женщина, – почему их не ловят? А вдруг они бешеные?

Ирина пожала плечами. Видимо, женщина только недавно переехала в этот район.

– Они никогда никого не кусали, – сказала она, – идите спокойно. Они отбегут.

– А вы можете меня проводить? – попросила женщина. – Пожалуйста. Меня в детстве собака укусила, вот я с тех пор боюсь. Все равно их должны ловить и отправлять в питомники. Тут же дети гуляют... Надо позвонить в райисполком.

– Пойдемте, – сказала Ирина. Она не в первый раз слышала жалобы. Но ни разу в парке не появлялась машина по отлову собак. Как будто гдето наверху, у большого начальства с собаками был заключен договор – люди не спускаются в овраг, а собаки никого не кусают.

Ирина знала, что собак кормят две женщины. Молодая и пожилая. Они каждый день по очереди спускались вниз и вытряхивали на землю еду из целлофановых пакетов. Всегда две женщины. И всегда одна молодая, другая в возрасте. Так было и в Ирином детстве, так было сейчас, и так, казалось, будет всегда. Были ли это женщины одной семьи, передающие из поколения в поколение обязанность кормить бродячих собак из парка, или разные, не знакомые друг с другом, никто не знал.

Ирина сидела на своей любимой лавочке, когда к ней подошел старый знакомый по прогулкам. Она даже не знала, как зовут этого странного высокого «костюмного», как называла его Ирина, мужчину с маленькой собачонкой под мышкой. Каждый день он спешил с работы домой и, не переодеваясь, выводил собаку гулять. Она, совершенно крохотуличная, практически голая, бегала вокруг хозяина и еле слышно тявкала. Ему казалось, что она умеет говорить. Он различал ее «няф» – когда она просилась гулять, «ваф» – когда хотела есть, «а-а-ав» – когда ей было скучно. Собака, видимо, мерзла уже при плюс двадцати градусах и, сделав свои дела, «просилась на ручки». Он подхватывал ее и нес домой.

Собаку звали совсем не собачьим именем Лора. И разговаривал он с ней, не как с собакой. «Лора, не стоит, поверь мне», – говорил он, когда Лора подбирала с земли какую-нибудь гадость. «Лора, будь добра, имей терпение», – просил он, выпутывая собаку из замотавшегося поводка.

Ирине он нравился, потому что был умным и очень несчастным...

На самом деле мужчина был женат. Детей Бог не дал, а дал Лору. Дома жена медленно сходила с ума – от одиночества, невостребованности и тоски – и сводила с ума его. Лору она не любила. Не конкретно ее, а в принципе всех домашних животных – кошек, собак, попугайчиков, рыбок. Но терпела – ради мужа. Мужа она потерять не могла. Кроме него, у нее вообще никого не было.

А он знал, что только Лора его держит. Чтобы не спиться и не послать всю свою жизнь под откос. В каком бы состоянии он ни был, в шесть утра Лора залезет в кровать и будет гипнотизировать его взглядом – пора гулять. И он должен встать и выйти. Даже если давно ничего не хочется. Даже жить.

Однажды он всю ночь ходил по парку – Лора потерялась. Он спустил ее с поводка, она убежала. Всю ночь он кричал, свистел и опять кричал. В пять утра он подошел к своему подъезду, около которого сидела дрожащая Лора. Еще неделю после этого он не спускал ее с рук.

Когда Лора умерла, он думал, что сорвется. Не переживет. Собака умерла глупо – попала под машину во дворе. Непонятно, почему она сорвалась с поводка, почему убежала от него – никогда же не бегала. Умерла не сразу – мужчина довез ее до ветеринарной клиники. Врач сказал, что нужно усыпить, чтобы не мучилась. Мужчина посмотрел на собаку. «Ы-ы-ыф», – сказала она. Мужчина кивнул врачу – Лора согласна.

Он продолжал приходить в парк после работы, не переодеваясь, но уже без собаки. Только Ирине он рассказал о том, что случилось с Лорой.

– Я выгляжу странно? – спросил он. – Без собаки? Сижу здесь, в костюме...

– Кому какое дело? Все люди немного сумасшедшие, – ответила Ирина.

– Не могу решиться завести другую собаку, – признался он.

– А вы заведите другой породы.

– Не знаю... Дело не в породе. Они ведь, как люди, – все разные...

– Вам нельзя быть одному...

– Да, нельзя.

Вдруг к лавочке подошла собака из оврага и уткнулась носом в Ирины колени.

– Тебе чего? – спросила Ирина.

Собака смотрела не мигая. Один глаз начал гноиться и «плакал».

– Знаете, что меня особенно потрясает, – сказал мужчина, – как они смотрят. Глазами ребенка.

– Да, действительно, – согласилась Ирина.

– А вы не хотите завести собаку?

– Нет, что вы, у меня же Леночка.

– Да, я понимаю.

Собака слушала их разговор и не уходила.

– По-моему, она хочет, чтобы вы ее взяли, – сказал мужчина.

– Я бы с радостью, но не могу... Всего хорошего. Нам пора.

Ирина повезла Леночку домой. Собака шла следом не отставая. Уже на выходе из парка – собака только на миг замешкалась – Ирина остановилась.

– Ну чего тебе? – обратилась она к собаке.

Псина стояла и смотрела.

«Точно, глаза ребенка, – подумала Ирина, – как у Леночки».

– Давай сделаем так, – предложила она, – я буду брать тебя на ночь, а днем выпускать. Так и ты не замерзнешь, а то скоро заморозки начнутся, и мне удобно. А если захочешь, останешься. Ну как? Согласна?

Собака поднялась и пошла. Оглянулась, мол, ты идешь?

Ирина привела собаку в квартиру, но дальше прихожей та не пошла.

– Иди, что ты застыла? – сказала Ирина.

Собака не двигалась.

– Ты хочешь сказать, что будешь жить в прихожей? Хорошо. Я поняла. Сейчас принесу тебе поесть.

Ирина принесла старое одеяло, детское, Леночкино, и бросила рядом с вешалкой. Собака легла на него и закрыла глаза.

– Ака, ака, ака! – закричала Леночка.

– Да, Леночка, собака, она теперь у нас будет жить, – сказала Ирина.

Леночка разулыбалась и счастливо загулила.

Собака подошла и положила Леночке морду на колени. Девочка хлопнула ее по голове.

– Леночка, так нельзя. Собачке будет больно. Бо-бо. Надо гладить, вот так, – сказала Ирина.

Она взяла руку дочери и водила по собачьей голове и спине.

– Ну все, хватит, – сказала она.

– Ака, ака, ака! – заплакала Леночка.

– Собачка спать хочет, Леночка! А тебе кушать пора, – говорила дочери Ирина.

– Ака, ака! – плакала Леночка.

– Ладно, сиди сколько хочешь. Надо ее помыть, вдруг блохи? – сказала она сама себе. – Как же мы теперь уедем?

За билетами она так и не поехала. По утрам открывала дверь и выпускала собаку. Вечером псина возвращалась – ужинать и спать. Она укладывалась на свой коврик и не делала попыток зайти в комнаты. Ирина уважала такое дистанцированное поведение. Они были как давние расположенные друг к другу знакомые, которые спустя много лет остаются на вы.

Зато Леночка была просто счастлива. Она тянула в рот собачьи игрушки, которые купила Ирина, и смеялась, когда собака подходила и лизала ей руку.

– Мы все равно уедем на море, – сообщала Ирина собаке и Леночке, – весной. Тебя, – Ирина обращалась к собаке, – я куда-нибудь пристрою.

Леночка тоже мечтала увидеть море. Ирина купила настенный календарь, повесила над кроватью. «Смотри, Леночка, это море», – показывала она девочке. А когда ее купала, делала «волны». Леночка замирала от восторга и шлепала по воде ладошками.

Ирина купила Леночке мягкую игрушку – дельфина. Дочка только с ним засыпала.

И вот все-таки получилось. За собакой обещал присмотреть тот мужчина из парка. Он развелся с женой, или жена развелась с ним, что в общем-то не важно, и купил себе новую собаку. Такую же мерзлявую. Назвал ее Лорой. Лора-вторая жалась к его шее, а он целовал ее дрожащую мордочку.

В поезде, когда только тронулись, Леночка плакала, испугавшись незнакомой обстановки и звуков. К тому же забыли дома игрушечного дельфина, и Леночка никак не могла уснуть – все искала игрушку и страдала.

– Леночка, а посмотри в окошко, – пыталась отвлечь дочь Ирина, – а смотри, что Машенька делает. Смотри, как интересно. А кушать хочешь? А попить?

– Поиграй с ней, – сказала мне мама.

– Во что? – Мамин тон не предполагал отказа, но я еще на что-то надеялась.

Мама не ответила. Только подняла одну бровь, как знак глубокого удивления и недовольства.

Я достала свою куклу и стала говорить смешным детским голосом, коверкая звуки. Леночка перестала плакать и заулыбалась.

Если честно, я увлеклась, разыгрывая перед Леночкой спектакль. Пела песню за мишку, говорила за куклу, изображала ветер... Леночка смотрела. В уголке рта, по подбородку, у нее стекала слюнка. Я не сразу заметила, что Ирина плачет. Точнее, заметила, когда Ирина плакала уже почти навзрыд – мы с Леночкой вместе на нее среагировали, как на посторонний звук.

– Спасибо тебе, – плакала Ирина, обращаясь к моей маме.

– Перестань, – отмахивалась мама.

Когда мы приехали – оказалось, что нам в одно место, – я следила за Леночкой уже по доброй воле. Она, только видя меня или маму, переставала плакать. А я? Не знаю. Не помню. Мне кажется, что я никогда не видела, чтобы так плакали. Так навзрыд, что мурашки по телу...

На море Ирина брала Леночку на руки и несла в воду. Леночка вырывалась, кричала.

– Что ты боишься, глупенькая, это же водичка, – уговаривала дочку Ирина.

Она купила надувной круг и нарукавники, заносила дочь поглубже, но Леночка извивалась и показывала рукой на берег. Ирина чуть не плакала – неужели девочка так и не поплавает?

– Это же так полезно...

Даже я не смогла заманить Леночку в море. Наконец Ирина купила надувной бассейн, в котором Леночка плескалась подолгу и с удовольствием.

Нас в тот день на пляже не было – поехали в город.

Вроде бы все было хорошо – Леночка, как обычно, плескалась в бассейне, и Ирина решила осуществить давнюю мечту – заплыть далеко. Она уплыла за буйки, легла на спину и смотрела в небо. Сколько прошло времени – не знала. Когда подплывала к берегу, услышала крик – кричала Леночка. Ирина плыла изо всех сил, а казалось, не двигается. Выползла из воды на ватных ногах. Дочь сидела в бассейне и кричала во весь голос. Рядом стояла перепуганная девочка, которая держала надувного дельфина с себя ростом.

– Все, все, тихо, – начала успокаивать дочь Ирина, у нее стучало сердце. Она все еще не могла поверить, что дочь цела и невредима. Что все в порядке. – Не плачь, Леночка, тихо.

Леночка продолжала кричать.

– Мы завтра поедем в дельфинарий, – выпалила Ирина. – Обещаю.

Леночка перестала кричать. Хотя не знала, ни что такое завтра, ни что такое дельфинарий.

В дельфинарии Леночка захлебывалась от радости. После представления всех приглашали сфотографироваться и поплавать, схватившись за плавник, с дельфинами. Леночка все поняла и начала кричать.

– Пойдем, нам домой пора, – уговаривала ее Ирина, но Леночка кричала так, что обрывалось сердце.

Моя мама в этот момент уговаривала меня поплавать с дельфином. Я стояла на бортике и упиралась – мне было страшно.

– Там можно с инструктором, в маленьком бассейне, рыбой их покормить, погладить, – подсказала Ирине женщина с мальчиком.

Ирину с Леночкой пропустили без очереди. Сеанс – пятнадцать минут. Инструктор взял девочку на руки и спустил в воду. Леночка зажмурилась от счастья. Ирина стояла на бортике бассейна, смотрела на свою больную детским церебральным параличом четырнадцатилетнюю дочь, которая вела себя как пятилетний ребенок, и плакала, как тогда в вагоне. На пятнадцать минут и она, и Леночка забыли о болезни.

В конце всем предлагали загадать желание дельфину. За Леночку желание загадала Ирина, зная, что оно не исполнится.

Я же так и не спустилась к дельфинам.

– Ты всегда будешь бояться, если не сможешь нащупать ногами дно, – сказала мне разочарованно мама, – глубина, неизвестность, фактор неожиданности выбьют тебя из колеи – учти, тебе с этим жить.

Она опять оказалась права.

Маме было проще достать билеты на поезд – приятельница работала в железнодорожной кассе. Обычно боятся летать на самолетах, а я до сих пор боюсь ездить в поезде.

Купе. Я на верхней полке смотрю в окно. Мы едем на юг. С нами женщина и одно место – верхняя полка – свободно. Я рада и прыгаю с полки на полку.

– Манечка, прекрати, пыль летит на стол, – одергивает меня мама, – слезай, поешь.

– Не хочу, – отвечаю я.

Женщина, которая едет с нами – Катя, – очень странно на меня смотрит, и мне не по себе от ее взгляда. Уже вечером мама выбегает на одной из станций и возвращается с вином, пирожками, мороженым... Сваливает все на стол и выходит на перрон покурить. Я притулилась у окна и ем.

– Я не хотела тебя пугать, – говорит Катя, – просто у меня должна была тоже быть девочка. Мне кажется, она была бы очень на тебя похожа. Такая же хорошенькая. Вот я на тебя и уставилась.

– А что с ней случилось?

– Девочка не захотела расти. Я не знаю почему. Росла, росла в животике и перестала. У нее сердечко перестало биться.

– А у взрослых детей так бывает? – испуганно спросила я.

– Нет, – улыбнулась Катя. – Ты вырастешь большая и красивая.

– Точно?

– Конечно.

– А куда ее дели? Из живота? – спросила я.

– Мне сделали операцию и девочку достали.

– И похоронили?

– Можно и так сказать...

Катя плакала.

– А потом у тебя может быть еще девочка? Другая, – не замечая ее слез, допытывалась я.

– Не знаю. Надеюсь.

– А у тебя был большой живот или еще маленький?

– Средний.

– Значит, не считается, – уверенно заявила я. Катя рассмеялась. – Она же не умела улыбаться, сосать соску, плакать... Значит, у тебя точно будет другая девочка.

– Значит, будет...

– А какая она будет?

– Красивая, как ты.

– А как ты ее назовешь?

– Пока не знаю. А ты как хочешь?

– Машей.

– Ну, Маша – это ты. Надо другое имя.

– Катя?

– Нет, Катя – это я. И вообще мне это имя не очень нравится.

– Тогда Олей. Как мою маму.

– Не надо Олей, – сказала моя мама. Оказывается, она стояла в дверях купе и все слышала, – у всех Оль тяжелая женская доля. Не очень-то они счастливы.

– А ты уже решила, где девочка будет жить? Колыбельку купила? – не отставала я.

– Нет...

– Тогда сначала подготовься хорошенько, а потом девочку жди. А куда же она рождаться будет? Вот она и не рождается, потому что у нее даже кровати своей нет.

Я лежала на верхней полке, якобы спала и подслушивала разговор Кати и мамы.

– Я ведь ничего не чувствовала. Никакого предчувствия беды, – рассказывала Катя, – знаешь, я ведь иногда думаю, а вдруг они ошиблись? Я ведь должна была почувствовать, что что-то не так. И это ведь я виновата, что так получилось. Я тогда таблеток наглоталась. Еще стояла и думала, как их пить. Сразу все или по нескольку. А когда воду допила, испугалась. Мне ведь чего было нужно? Чтобы муж меня просто пожалел. А он молчал и на работе задерживался. Я совсем одна была. Если бы он мне сказал, что я не виновата, что все будет нормально... Мне ж больше ничего не надо было. Короче, испугалась я. Побежала в ванную, потом назад в комнату – хотела «скорую» вызвать, потом опять в ванную. Нашла марганцовку, выхлебала целый ковш, два пальца в рот и... промывание желудка. Хорошо, что «скорую» не вызвала, а то бы меня в психушку забрали. Лежала я на полу в ванной, не помню сколько времени. Потом выползла. Тут и муж вернулся. Представляешь, он даже не заметил, что я зеленого цвета и еле двигаюсь. Сел телевизор смотреть. А я утром на развод подала. Он не стал возражать и даже не удивился.

Они некоторое время молчали.

– Ну что, спать будем? – сказала мама.

– Ложись, я не могу. У меня давно бессонница. Она ведь – доченька моя нерожденная – каждую ночь мне снилась. Один и тот же сон. Маленькая девочка, лет трех. В красивом сарафане. Стояла и смотрела на меня, не отводя взгляда. У нее кудрявые волосы до плеч, губки такие бантиком. Девочка не улыбалась, а смотрела строго и внимательно.

Она приходила каждую ночь и стояла не двигаясь. Давала себя рассмотреть. Я видела, что она скрестила пальчики на одной ручке. Видела, что босоножки уже стоптаны и один гольф спущен чуть ниже другого. Однажды девочка поправила волосы – привычным уверенным жестом заколола заколку-бабочку. А в следующую ночь подтянула гольф. А потом плакала и вытирала кулачками глаза. Самое страшное – я не могла подойти к ней. Не могла взять ее за руку. Потрогать. Только приближусь, а она отходит. А потом она сама ко мне подошла и взяла за руку. Я проснулась утром вся в слезах.

Теперь вот бессонница. Не могу ее видеть. Боюсь, что сердце во сне остановится. Каждый вечер, часов в одиннадцать, спать хочу, умираю. На диване задремываю. Еле заставляю себя встать, переодеться, лечь нормально. И сон тут же уходит. Лежу, кручусь с боку на бок. Задремываю, а расслабиться и уснуть глубоко все равно не получается. Лежу и прислушиваюсь – кран капает, соседи выключателями щелкают. Потом совершенно неожиданно проваливаюсь в бездну – нездоровую, без сновидений. А в четыре утра просыпаюсь и больше уснуть не могу. В полседьмого, когда уже надо вставать, я засыпаю. И так сладко! В семь – звонит будильник. Всех хочется убить.

– Алле! Ольга? Это Александр Маркович! Скажи мне одну вещь! У тебя есть совесть?

– Господи, Александр Маркович, здравствуйте! Как вы? – ахнула моя мама.

– И ты еще имеешь наглость спрашивать, как я? Ты знаешь, сколько мне лет? Почему я, старый больной еврей, должен тебя разыскивать?

– Простите, Александр Маркович, Бога ради. Я просто замоталась.

– Ага, на много лет. Короче, ты мне нужна. Приедешь завтра. И не говори мне, что ты не можешь. Я никогда ни о чем тебя не просил.

На следующий день мы поехали к Александру Марковичу. Меня девать было некуда.

Он открыл дверь и остался стоять на пороге. Смотрел на меня.

– Девочка, ты очень похожа на свою бабушку, – сказал наконец Александр Маркович. – Ольгуша, тебе нужно рожать девочек!

– Здравствуйте, Александр Маркович, я ужасно рада вас видеть, – сказала мама.

– Прекрати. Не надо рассказывать мне, как ты рада. Заходите, заходите...

Мама снимала пальто, раздевала меня и смотрела на старого друга бабушки. Он очень постарел – она действительно пропала на много лет.

– Ну что? Что ты на меня уставилась? Да, я старый и страшный, – прикрикнул он, – как там Мария?

– Замуж вышла, – ответила мама.

Александр Маркович сел на стульчик в прихожей.

– Судя по твоему тону, не за Георгия, – совсем по-бабьи ахнул он.

– Не за него, – кивнула мама.

– Ты знаешь, а я ее понимаю, – вздохнул старик.

– А я нет, – огрызнулась мама.

Они сидели на кухне и пили чай. Меня отправили гулять по квартире.

– Ольгуша, я хотел тебя попросить... мне недолго осталось...

– Ой, да перестаньте вы!

– Не перебивай. Я знаю, что говорю. Из ума еще не выжил. Я скоро умру... я тебя прошу, девочка, присмотри за Гошей. Он у меня такой... неприспособленный к жизни.

– Кстати, а где он? – спросила мама.

– Я его отправил в магазин и в аптеку. Хотел с тобой спокойно поговорить. У него же никого, кроме меня, нет. Я думал, он к матери поедет, а Гошенька... отказался. У него же даже девушки нет... Ольгуша, умоляю, смотри, чтобы он не наделал глупостей.

Александр Маркович сказал это так, как говорят мамы о своих малышах, – как будто он боялся, что Гоша потянет в рот какую-нибудь гадость.

– Да, и вот еще. Это тебе. – Старик протянул коробочку.

– Что это? – спросила мама.

– Подарок. Для Машеньки.

Мама открыла коробочку – в ней лежали ложечка и вилочка.

– Это еще мои, – сказал Александр Маркович, – хранил для внука или внучки, но теперь уже не дождусь.

– Лучше бы вы мне квартиру завещали, – буркнула мама, – у Машки уже давно все зубы вылезли.

– Не будь злюкой. Не верю, – улыбнулся Александр Маркович.

– А вы не говорите ерунды. Вам еще жить да жить, – рассердилась мама.

Александр Маркович улыбнулся.

– Все, в следующие выходные я приезжаю и навожу тут у вас порядок. Заодно и окна помою.

– Ольгуша, может, не надо? – сказал он. – Вдруг я увижу, что там, на улице, и расстроюсь? Я ведь почти ничего не вижу. Вот твой номер только с четвертого раза набрал.

– Тогда нужен врач. Вы когда были у врача?

– Если только патологоанатом... – улыбался он.

– Давайте съездим к окулисту. Наверняка можно что-то сделать.

– Я бы на твоем месте беспокоился о гробовщике и нотариусе...

– Я вас умоляю...

– Ольгуша, ты же и сама прекрасно знаешь – меня не возьмется никто оперировать. Мне много лет. И слабое сердце.

– Вы не врач. Когда мне это скажет врач, тогда я от вас отстану.

На следующие выходные мама приехала наводить порядок. Так, как она любила, – выбросить весь хлам, все отмыть с хлоркой и перестирать с синькой. Александр Маркович смотрел на нее и улыбался, как улыбаются маленькие дети, когда им хорошо – всем лицом сразу. И видно, что им хорошо.

Гоша пришел к вечеру.

– Гошенька, посмотри, кто у нас! Ольгуша с Машенькой. Я тебе о них рассказывал. Ольгуша тебя совсем маленьким помнит.

– Здравствуйте, – поздоровался Гоша.

Мама вытерла руки и посмотрела на него сверху вниз. Он оказался совсем не таким, каким она себе представляла. Самый обычный молодой человек.

Вечером мама вышла покурить на лестницу. Гоша вышел с ней.

– Ну а вообще как у тебя дела? – спросила мама.

– Теть Оль, я не могу больше. Понимаете? Совсем не могу. – Гоша бросил сигарету. Он говорил, как будто хотел побыстрее выговориться. – Мне тяжело с ним. Знаете, что самое ужасное? Он ночью ходит в туалет. Встает, ищет тапочки, бурчит под нос, шаркает, когда идет по коридору, и не закрывает дверь в туалет. Я не могу слышать, как он справляет нужду. Не могу, и все. Я его просил закрывать дверь, а он все равно не закрывает. Я просил его не шаркать, а он шаркает. Я не могу потом уснуть. А в шесть утра он встает и начинает греметь на кухне посудой. Мне кажется, я сойду с ума. Что мне делать? Это ужасно? Он ведь мой отец...

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

Мама привезла Александра Марковича в больницу. Когда врач, кандидат наук, говорил о возрасте, риске хирургического вмешательства и целесообразности проводить операцию, Александр Маркович улыбался и кивал. Мама сидела злая.

– Вы можете попробовать уколы, – сказал врач, – может быть некоторое улучшение.

– Да, – сказала мама.

– Нет, – сказал Александр Маркович.

Александра Марковича хоронили втроем – Гоша, моя мама и Первая Скрипка, которого мама с Гошей вели с двух сторон под руки.

– Старики уходят, – говорил он, – один за другим. Наше поколение. Я на кладбище хожу, как на работу. Провожаю, провожаю...

Нет, Александра Марковича провожали четверо. Мама взяла меня на кладбище, потому что опять некуда было деть.

– Вы не присмотрите за девочкой? – спросила мама у продавщицы кладбищенского магазинчика, в котором продавали цветы. Мама протянула ей три рубля. – Я ненадолго. Не хочу ее туда вести.

– Оставляйте, – разрешила продавщица.

Она выдала мне букет искусственных цветов и ушла к покупателям. Я пошла сажать цветы на могилы. Ведь не на всех могилах были цветы. Я решила, что это некрасиво. Ходила и втыкала пластмассовые розы в землю.

Мама вернулась. Продавщица уже успела про меня забыть.

– Маша! Маша! Маргарита! – кричала мама на все кладбище, бегая между могилами.

Навстречу ей шла похоронная процессия.

– Я дочь потеряла! – кинулась к ним мама. – Здесь!

«Бедная, бедная женщина», – думали люди.

– Все мы теряем близких, – сказала маме женщина в черном платке.

– Тьфу, я ее по-настоящему потеряла! – заплакала моя мама.

«Бедная, бедная женщина. Дочь потеряла», – думали люди.

Мама нашла меня у старых захоронений. Я сажала на могиле настоящие цветы. Рядом на кованой лавочке сидела бабушка и вытирала платком лицо. Потом тем же платком вытерла портрет мужчины на могильном камне. Я с увлечением рыла лопаткой ямки и поливала рассаду из большой лейки.

– Манечка! – охнула мама. – Что ж ты делаешь?

– За могилкой ухаживаю, – ответила я.

– Пойдем скорее, – позвала мама.

– До свидания, – сказала я бабушке.

– До свидания, девочка, – отозвалась бабушка. – Лешенька, я уже тоже пойду, хорошо? А то пока автобус, пока дойду... – обратилась она к портрету и начала собирать утварь.

– Теть Оль, можно я к вам приеду, – позвонил Гоша моей маме.

– Зачем? – Мама, как всегда, была завалена работой.

– Я это... хочу вам... девушку... в общем... показать... как она... вам... я... у меня же... папа...

Гоша привел Наташу.

Мама без особой радости накрыла на стол. Она держала слово, данное Александру Марковичу, – «присмотреть» за Гошей.

Все расселись.

– А Наташа ремонт начала делать, – сообщил Гоша, – обои вот решили поменять... И пол тоже...

Мама сидела, сдвинув брови. Гоша нервничал, не зная, как реагировать.

– Слушайте, – вдруг очнулась мама, – а поживите здесь неделю? А то мне Машку не с кем оставить. А у меня командировка.

С кем меня только не оставляли... У мамы были дежурства или командировки. А садик вечно был закрыт на карантин.

Чаще всего со мной сидела мамина знакомая – горбатая лилипутка Ирочка. Она была ненамного выше меня, и я любила кататься у нее на горбу. Она лихо забрасывала меня на спину, кричала «иго-го» и скакала по комнате. Только просила: «Отпусти горб, держись за шею». Кстати, я ее считала красивейшей из женщин и очень хотела быть на нее похожей.

Однажды я потеряла любимую игрушку – маленькую собачку. Искала везде. Плакала горько и безутешно.

– Не плачь, – сказала Ирочка, – сейчас найдем.

Она села в углу комнаты и прошептала:

– Поиграй, поиграй и отдай.

– А ты кому говоришь? – спросила я.

– Домовому, – ответила Ирочка.

Вечером я нашла свою собачку на своей кровати за подушкой, хотя днем переворошила все – ее там не было. После этого случая я специально прятала вещи, чтобы Ирочка опять позвала домового. Я думала, что увижу его.

А однажды мама отдала меня «напрокат» своему другу дяде Леше, а сама уехала. Дядя Леша делил имущество бабки-покойницы, на которое претендовали еще трое родственников. Дядя Леша хотел обойтись мировым соглашением и играл роль отца-одиночки, а меня демонстрировал в качестве «дочки». Я была симпатичной девочкой, с косичками, бантиками, большими влажными глазами, как у подбитой лани (выражение дяди Леши). Дядя Леша рассказывал родственницам о том, как умерла его (мифическая) жена и он остался один с дочкой на руках и как ему тяжело и как он меня любит и больше никогда не женится. У меня слезные каналы расположены близко, а воображение хорошее, и в этот момент я начинала вполне натурально рыдать, представляя себе умершую маму и дядю Лешу в роли папы. Родственницы кинулись меня успокаивать и отдали спорное имущество дяде Леше. Даже свое предлагали, но он благородно отказался.

– Слушай, Ольга, давай этот способ возьмем на вооружение, – кричал маме дядя Леша, – ты не представляешь! Пять минут, и все рыдают, все счастливы. Я до этого четыре месяца с ними бодягу разводил. Надо Машку использовать. Гениальная актриса. Комиссаржевская! Как она рыдала натурально!

* * *

Гошина Наташа была тоже удивительной девушкой. Маленького роста, всего метр пятьдесят. Коренастая, с перевязочками на руках и пухлыми щечками, как откормленный младенец. Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать. Было двадцать пять. Наташа все время улыбалась. Даже тогда, когда говорила. На самом деле это была не улыбка, а гримаса – особенность строения челюсти, когда уголки губ все время вздернуты вверх.

При своем росте Наташа не носила каблуки, что меня потрясло. Я привыкла, что у мамы даже домашние тапочки были на каблуках. Наташа же ходила по дому в разношенных туфлях, перекатываясь с ноги на ногу, как уточка. Стояла, уперев пухлые ручки в крутые бока, заломив кисть.

Она приходила с работы и переодевалась в мужские тренировочные штаны – ядрено-синие, синтетические, со штрипками и дутыми коленками. Она натягивала их на живот под грудь. Грудь уютно лежала на животе, отчего я тоже открыла рот – Наташа терпеть не могла носить бюстгальтер и при малейшей возможности избавлялась от белья.

– Сейчас сиськи распущу, – говорила она и вытягивала лифчик через рукав. Грудь перекатывалась с одной стороны на другую. Тяжело и внушительно.

Со мной, девочкой, она с радостью делилась «женскими проблемами».

– У меня же гипергидроз...

– Что? – не понимала я.

– Вот, – поднимала руку Наташа и показывала подмышки в потных разводах, – повышенная потливость.

Каждое утро и каждый вечер Наташа обильно посыпала себя детской присыпкой. Присыпка осыпалась на паркет. Пол в квартире все время был припорошен.

– Надо выщипать бороду, а то уже завивается, – сообщала Наташа, – и живот побрить, а то уже меховой стал.

– Что? – опять не понимала я.

– Ну, у меня этот, гипертрихоз, повышенная волосатость, – разъясняла Наташа и показывала бритый живот, на котором начинали расти волосы – «подлесок», как она выражалась. – Я что? Уродка? Нет. Есть и пострашнее. И ничего – живут себе, – уверенно заявляла она, – как говорится, пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Гошу привлекла в ней, конечно, не внешность. Наташу отличала детская подвижность души, что умиляло, восхищало и не переставало его удивлять. Она не могла, не умела пройти мимо. Подходила к пьяным, валяющимся около метро, – просила встать, сказать адрес, останавливала прохожих, чтобы помогли довести. Кидалась на помощь женщинам с колясками.

– Тебе больше всех надо? Пошли. Наверняка пьяный, – говорил ей Гоша, когда она кинулась к мужчине, лежащему рядом с автобусной остановкой.

– А если сердце?

Как-то у Гоши разболелся правый бок. Сначала болел несильно, но уже через час боль стала невыносимой. Он чуть не плакал. До приезда «скорой», которая в тот раз не спешила, Наташа сидела рядом и гладила ему спину. Вверх-вниз. Сорок минут без остановки.

– Так легче? – спрашивала она.

– Да, – врал он.

От этой заботы – простой, бестолковой, на животном уровне – ему хотелось прижаться к ней и зарыдать, уткнувшись в ее волосатый живот.

Гоша знал, что Наташа его любит. Так, как любил только отец. Так, как никто любить больше не будет.

Она собирала ему обед, разложив по кулечкам мясо и картошку. Переутюживала все рубашки, загладив намертво рукава.

– А мама говорит, что нельзя стрелки на рукавах гладить, – сказала я.

– Да? – удивилась Наташа и погладила один рукав без стрелки. Придирчиво осмотрела и заявила:

– Да ну, так некрасиво. Со стрелкой наряднее!

Наташа мне нравилась. Она была не такая, как все.

Наташа готовила еду, стирала, мыла полы. Потом ложилась на диван – отдыхать. Она лежала, водила рукой по обоям и рассматривала потек на потолке или трещину на стене. Это занятие ей не надоедало.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– Ни о чем, – удивленно ответила Наташа, – просто лежу и отдыхаю.

– А так можно делать? Просто лежать?

– Конечно. А почему нет?

– Мне мама не разрешает...

– А что нужно делать?

– Читать, например.

– Хорошо, – легко согласилась Наташа, – дай мне книгу почитать.

– А какую?

– Не знаю. Любую. Какую твоя мама читает?

– Мама читает детективы, где много убийств и никто не знает, кто преступник.

– Нет, про трупаков я не люблю, – поморщилась Наташа, – чё про них писать? Их и в жизни хватает.

– Тогда надо дядю Гошу спросить, – пожала плечами я.

– Не надо, – попросила Наташа, – я про любовь бы почитала, но он, наверное, не знает таких книг.

Вечером я не выдержала:

– Дядя Гоша, а Наташа хочет про любовь почитать. Только я не знаю, какие книги про любовь.

– Хм, это же замечательно. – Гоша подошел к книжному шкафу. – Что тут у тети Оли есть? А как насчет Цвейга? Нет, лучше Чехов. Надо начинать с классики.

– Спасибо, – ответила Наташа.

Она взяла старую газету и начала ее складывать.

– Что ты делаешь? – удивился Гоша.

– Обложку, – ответила Наташа, – вдруг испачкаю? Жалко же.

– Ну как? – спросил на следующий день Гоша.

– Мне нравится. Только сразу спать хочу.

Наташа с книгой не расставалась. Даже карандашом что-то подчеркивала.

– Тебе понравилась мысль? – спросил Гоша, увидев, как Наташа потянулась за карандашом.

– А? Нет. Хочу рецепт записать. Соседка рассказала, а я боюсь забыть. Булочек завтра вам напеку.

– А ну-ка дай сюда книгу! – подскочил Гоша.

Наташа использовала книгу, как записную книжку. На полупустых листах, там, где обычно указываются тираж и прочие технические данные, она записывала рецепты пирогов, способы выведения масляных пятен и лечения головной боли...

– Это же вандализм, – пытался вразумить ее Гоша.

– А что такого? – искренне не поняла она. – Читать же не мешает.

– Это книга... понимаешь? У каждой свой запах. Вот, понюхай...

– Фу, гадость...

– Это не гадость, а типографская краска, время, пыль...

– Я и говорю – гадость.

Чтобы окончить спор, Гоша забрал книгу.

– А я знаешь, какой запах люблю? – спросила Наташа у меня.

– Какой?

– Вареной колбасы. Хочешь, сделаю? – обрадовалась она.

Наташа взяла колбасу, нарезала кубиками и сварила, как сосиски.

– А знаешь, как еще вкусно? Сверху сметаной намазать. Будет бутерброд. Мы в детстве всегда так ели. Попробуй!

Наташина мать работала учительницей в райцентре и растила троих детей. У Наташи была старшая, давно и несчастливо замужняя, сестра. Брат умер – выпив лишнего, полез в трансформаторную будку, где его шарахнуло током. Отец умер от цирроза печени. Мать преподавала в школе детям алкоголиков, которые начинали пить раньше, чем выучивали алфавит. Родной Наташин райцентр жил от бутылки до бутылки.

К нам она переехала с электрической швейной машинкой и набором вязальных спиц – своим приданым. Сшить и связать Наташа могла все, что угодно. Чертила выкройки, наметывала, подкалывала.

Она никак не могла привыкнуть к готовым вещам и в магазине все время высчитывала их себестоимость: ткань стоит столько-то, работа – столько-то, пуговицы – столько-то. Получалось в два раза дешевле. Даже если и покупала вещь, носила без удовольствия.

Она хранила все, что хоть как-то годилось для перешивания или перевязывания. Пуговицы, старый свитер, нитки, кусок ленты...

Для Гоши она готова была на все. Он вставал в семь – Наташа поднималась в шесть, чтобы приготовить завтрак. Гоша был приучен завтракать плотно, и она варила ему молочные каши и делала творожные запеканки. На вечер пекла булочки и ватрушки. Гоша ел, а она сидела напротив. Так же, как когда-то сидел Александр Маркович. И в этот момент ее гримаса превращалась в улыбку.

– Ты такой умный, такой красивый, такой замечательный, – шептала Наташа и действительно в это верила. Гоша ее не одергивал.

Она говорила с ним на понятном только ей языке, используя уменьшительно-ласкательные суффиксы: «Любимчики мои, я соскучалки», «приятненько аппетитики», «головка болитка?» «Хорошо» у нее превращалось в «кошеро», а «пока» в «покапку».

– Наташа, ты можешь нормально говорить? – раздражался Гоша.

– Могу. Но я тебя так люблю, что не могу!

– Пожалуйста, перестань сюсюкаться.

У Наташи были две любимые присказки: «Извините за мой французский, но я немножко попердю» и «Хочу чаю, аж кончаю».

– Наташа, тут же ребенок, – одергивал ее Гоша.

– Вы поженитесь? – спросила я.

– Не знаю, – ответила Наташа.

– А это обязательно? – испугался Гоша, который унаследовал от отца страх перед официальными учреждениями.

Вернулась мама.

– Вы жениться собираетесь? – спросила она чуть ли не с порога.

Наташа с Гошей переглянулись.

Свадьба Гоши и Наташи была тихой. Из гостей были только мы с мамой. Наташа сшила себе свадебное платье и весь вечер молчала.

– Ты что такая? – спросила мама.

– Да думаю, оставить платье или перешить? Надо оставить, а материал жалко. Ну что оно будет в шкафу пыль собирать? А если резать и перешивать, то примета плохая.

– Даже не знаю... – сказала мама. – Вот, кстати, заберите, это принадлежит вашей семье. – Мама отдала Гоше коробочку, подаренную Александром Марковичем, – серебряные вилочку и ложечку.

– Ой, а что они черные? – ахнула Наташа.

– Они не черные, а серебряные, – сказал Гоша, – спасибо, теть Оль, спасибо.

– Не бери, – дернула его Наташа, – примета плохая. Надо на первый зубик дарить.

– Наташа! Ну какие приметы? – возмутился он.

А еще через некоторое время маме опять нужно было уехать, и она опять не знала, с кем меня оставить.

– С Гошей и Наташей останешься? – спросила она.

– Останусь, – согласилась я.

Наташа приехала в тот же вечер. Мама ее даже не узнала – впалые щеки, огромные глаза с синими кругами, изможденность, бледность – Наташа похудела килограммов на десять.

– Наташка! – обрадовалась мама. – Заходи!

И только тут заметила, что девушка опирается на палочку.

– Что случилось? – ахнула мама.

– Я же говорила – примета плохая, – тихо ответила Наташа.

Наташа сразу после свадьбы решила родить маленького и мысленно уже представляла, как будет ходить беременная.

– Наташ, привет, как дела? – окликнула ее соседка.

– Хорошо, – улыбнулась Наташа, – а вы чего дома, а не на работе?

– Да мой Ромка с краснухой дома валяется. Из сада принес.

Наташа стояла, слушала соседку и вспоминала – она ведь не переболела в детстве краснухой. Ветрянка была, скарлатина была, даже желтуха была, а краснухи не было. А у нее с детства остались два страха – молоко и краснуха.

Сын их соседей – мальчик Наташиного возраста – выпил парного молока. Всего кружку. Бабушка купила на станции. Наташу тоже угощали, но она отказалась – просто постеснялась. Молоко оказалось от больной коровы. Бруцеллез. Мальчик долго и тяжело болел, а потом умер.

Наташа никогда не пила молоко. Даже в пакетах. Ни стерилизованное, ни пастеризованное. Никакое. Даже запах не переносила. Когда Гоша доставал из холодильника бутылку и пил из горла, не наливая в стакан, Наташа смотрела на него с ужасом, как будто ждала, что он сейчас допьет и упадет замертво.

– Да оно из порошка, – убеждал ее Гоша. Но она отказывалась наотрез.

Страх заболеть краснухой был сильнее. Их соседка тетя Валя переболела краснухой во время беременности. Ее сын – Валерка – родился умственно отсталым. Наташа хорошо помнила один момент – как тетя Валя разжимает Валеркин кулачок, отгибая по одному пальчику. Валерка кричит от боли и дергается всем тельцем. А тетя Валя разгибает и разгибает. Наташа с тех пор и потешку про сороку, которая кашу варила, не могла слышать. Сразу Валеркин крик в ушах звенел.

– Так вот я и говорю – прививки-то уже делают. Вот чего бы не сделать? А у меня план. Еще не знаю, оплатят мне больничный или нет... – продолжала соседка.

– А где делают? – спросила Наташа.

– Что?

– Прививку. От краснухи.

– Так в поликлинике, наверное.

– Я пойду, мне пора...

На следующий день Наташе сделали прививку. Вечером Гоша отвез ее в больницу в тяжелом состоянии.

– Что с ней? Почему? – спрашивал Гоша врача.

– Аллергическая реакция. Всякое бывает, – пожал плечами врач.

Месяц Наташа лежала в больнице. Была человеком наполовину – правую часть тела не чувствовала.

– Я же ничего не знала. Гоша не говорил... – сказала мама.

– За мной Гоша ухаживал...

Наташа сказала это так радостно, так ласково...

– А что говорят врачи? – спросила мама.

Наташа пожала плечами и улыбнулась.

– Говорят, что нужно восстановиться.

– А вы что решили?

Наташа опять улыбнулась.

– А можно мне ее взять? – спросила она и показала в угол.

В просвете между дверью и шкафом стояла палка. Александра Марковича. Мама давно про нее забыла. Палка была добротная, с широким набалдашником, почти новая.

– Да, конечно, – ответила мама.

Наташа доковыляла до угла и взяла палку. Подержала в руке, прошлась по комнате.

– Спасибо.

– А как ты? Сможешь? – вспомнила мама, зачем ее звала.

– С Машкой? Да, я побуду. Я же уже почти все могу делать.

Делать Наташа толком ничего не могла. За эти три дня, пока не было мамы, Наташа научила меня жарить картошку, варить гороховый суп и делать уколы.

Вечером у Наташи начинались боли. Ногу прихватывало так сильно, что она не могла встать с кровати.

– Шприц прокипятить, ампулу отломать, набрать... – Наташа терпела из последних сил.

Тогда были обычные стеклянные шприцы и большие иглы, в железном контейнере, их нужно было кипятить в кастрюльке. А ампулу срезать специальной пилкой.

– Сделай мне укол. Я не могу, – попросила Наташа.

– Я не умею, – чуть не заплакала я.

– Ничего. Хуже уже не будет.

Наташа подняла край халата. Бедро было черным и страшным.

– Я боюсь, – всхлипнула я.

– Пожалуйста, Машенька, – заплакала Наташа, – мне очень больно.

Трясущимися руками я воткнула иглу. Ввела лекарство.

– У тебя легкая рука, – сказала Наташа.

Под конец третьего дня я могла колоть с закрытыми глазами.

– Ну, как вы тут? – спросила мама, когда вернулась.

– Очень хорошо, – радостно ответила я.

Мне правда было хорошо с Наташей. Она говорила, а я делала – наливала воду в кастрюлю, замешивала тесто – Наташа по привычке пекла булочки вместо хлеба. Это была такая игра. Как будто я совсем взрослая.

– Мамочка, я столько всего научилась делать!

Мама посмотрела на Наташу и все поняла. Но промолчала. Я иногда думаю, а вдруг она специально так все устроила? И специально оставила с Наташей? Чтобы научить меня заботиться о больном человеке и заодно о себе.

* * *

Гоша появился на пороге пьяный и счастливый – Наташа родила мальчика. Маленького, недоношенного.

– Не могу быть один, – как бы извиняясь, сказал он, – вот, к вам пришел, у меня больше никого нет.

– Правильно сделал! – сказала мама, доставая коньяк.

Они сидели за столом и молчали. Гоша был уже совсем пьяный, хотя выпил немного.

– Как назовете? – спросила мама.

– Сашей, – даже удивился вопросу Гоша.

Гоша оказался таким же сумасшедшим папашей, каким был Александр Маркович. Даже Наташа отошла для него на второй план. Мир замкнулся на маленьком Саше.

Наташа так и не восстановилась до конца – ходила с палкой Александра Марковича, приволакивая ногу.

Они пришли к нам в гости, когда малышу было уже пять месяцев. До этого Гоша боялся даже дышать на него. Мальчик был похож на маму – сбитенький, ширококостный, чересчур упитанный младенец. Наташа ходила так, как любила, – в безразмерной кофте с вырезом на груди. Сели пить чай. Наташа достала из выреза грудь и начала кормить.

Она рассказывала, как Саша хорошо ест, как спит, как улыбается. Мама кивала. Гоша улыбался.

Мама собирала чемодан.

– Ты опять в командировку? – спросила я. – А меня с кем оставишь?

– Нет, это мы в командировку, – ответила мама, – хочешь, поехали вместе?

– Хочу! Очень хочу! – обрадовалась я, еще до конца не поверив, что такое возможно. – А на сколько времени?

– Не знаю, посмотрим.

– А как же школа?

– Там тоже есть школа.

Поехать на заработки маму подговорил дядя Леша. Только он в последний момент передумал и остался. А мама поехала.

Эти годы я плохо помню. Видимо, мозг поставил защитный барьер и стер из памяти ненужные воспоминания. Маму я редко видела – она моталась по северным городкам и поселкам. Я опять была предоставлена сама себе.

Музыкалка в двадцати минутах ходьбы от дома. Педагог – Ирина Валерьевна, с вечно синими от холода губами и руками. С огромным перстнем на указательном пальце, который она переворачивает камнем – опалом – внутрь. Перстнем она отбивала такт и била по пальцам. Очень, очень больно. По щекам тут же начинали течь слезы. «Ну поплачь, поплачь, истеричка», – говорила учительница.

Был актированный день – когда температура превышает сколько-то градусов, занятия в школах отменены, но музыкалка работала. Я забыла перчатки, не стала возвращаться, чтобы не опоздать, и отморозила кисти рук. Они до сих пор тут же начинают болеть даже при легком минусе. А тогда рук просто не было. Ирина Валерьевна мне не поверила. Мама была в командировке в другом северном городе – с циститом, отмороженными навсегда придатками, почти лысая из-за ржавой воды, – не могла меня «спасти». Я играла несгибающимися, распухшими как сардельки пальцами. Ирина Валерьевна била меня по рукам перевернутым опалом.

В расчерченной определенным образом тетрадке в клетку она писала мне характеристику после каждой четверти: «Девочка ленивая и бестолковая, при этом своенравная и необучаемая», «У девочки нет слуха. Удивляюсь, как ее вообще допустили к занятиям». Читать такое о себе очень, очень больно. Мне, как любому ребенку, изо всех сил хотелось доказать, что я обучаема и способна.

Ирина Валерьевна устроила открытый урок. Меня она выставила как образец – какими не должны быть ученицы музыкальной школы, потому что это не «девочка» (почему-то ко мне она обращалась не по имени, а именно так – «девочка», что звучало не ласково, а обидно), а «позорище» (тоже ее любимое слово).

Я умоляла маму прийти на этот открытый урок. Мне хотелось, чтобы она услышала, как я играю, и в случае чего защитила от Ирины Валерьевны. Или мне просто очень хотелось увидеть маму.

Мама пришла, хоть и опоздала. Села на задний ряд и... уснула. На Чайковском. Когда я играла своего Баха, мама, несколько часов назад прилетевшая на вертолете из Богом забытого поселка, крепко спала. В городке многие друг друга знали, и так уж получилось, что директор музыкальной школы успела воспользоваться ее юридическими услугами. Поэтому делала вид, что ничего странного не происходит. Ну спит женщина, и пусть спит.

Ирина Валерьевна забыла, что собиралась сделать. Она смотрела на директрису, на мою спящую маму, на меня и молчала. После открытого урока я почувствовала себя увереннее.

Мы жили в коммуналке с картонными стенами – заниматься там было невозможно. Я играла и не слышала себя – на струнах лежало махровое полотенце. Когда в комнате включался свет, из пианино вылезали и разбегались в разные стороны тараканы.

Зато мне нравилось петь. Учительница по хору пила тройной одеколон перед каждым занятием и после определенной порции почти всех детей считала талантливыми. Мне она в сильном подпитии сказала, что у меня тембрально окрашенный, хоть и не сильный, голос, и я ей сразу же поверила.

Наклоняясь над дамской сумочкой, хоровичка делала несколько глотков одеколона и стояла перед нами уже бодрая, покачиваясь на каблуках и показывая кулак – мол, надаю всем.

Педагог по сольфеджио – обладательница колоратурного сопрано... Она болела шизофренией. Собственно, это даже не скрывалось. Сбежала на Север с Большой земли, когда муж хотел положить ее в психушку. В нашем северном городе ей было не страшно – ближайшая психбольница находилась в пяти часах лета на вертолете. За ее голос – фантастически красивый, сильный – ей прощали долгие беседы, которые она вела с неведомыми призраками. Перед срывами она начинала водить с нами хороводы, подпрыгивая и заливисто хохоча. На концертах пела песни о Ленине. И от ее голоса пробирала дрожь. Зал вставал и готов был на все ради вождя революции.

Ирина Валерьевна совершенно неожиданно перестала бить меня опалом по рукам. И даже вывела за год четыре по специальности. Я поверить не могла своему счастью.

Первые дни каникул. Я сказала маме, что пойду к подружке – Лариске, но мы с ней быстро разругались, и я вернулась. Из кухни слышался знакомый голос.

– Что вы от меня хотите? – спрашивала моя мама.

– Мне нужна ваша консультация, – отвечала Ирина Валерьевна.

– Приходите на прием.

– Нет, я не хочу официально...

Я села на пол в коридоре и слушала.

У Ирины Валерьевны появился «ухажер», как она его назвала – немолодой, женатый нефтяник. Олег Иванович. Примерный семьянин. Они познакомились на концерте в Доме культуры. Олег Иванович вручал дипломы, Ирина Валерьевна отвечала за музыкальную программу – «Лунная соната», «Полет шмеля», песня о Ленине, детский хор... В музыкалке все были уверены – Ирина сама его соблазнила. А он... что с мужика взять? Олег Иванович не рассчитывал на продолжение знакомства. Он вообще не понял, как в квартире у музычки оказался. Нет, помнил, что директор ДК накрыл стол в кабинете, что там все собрались после концерта на «неофициальную» часть. Выпили много. Он бы ее и не вспомнил. Сказать по правде, и не вспомнил, когда Ирина через несколько дней появилась у него на работе. Ну и слово за слово, Ирина Валерьевна в блузке прозрачной, он опять пошел.

– Она его не выпустит, раз схватила, – говорила наша хоровичка, отхлебывая тройной, – ей терять уже нечего. А он ха-а-ароший мужик, если разобраться! Только тряпка. И кобель. Нет, сначала кобель, а потом тряпка! Где б мне такого найти?

Кстати, жене Олег Иванович признался сам. Чтобы от него узнала, а не от чужих людей, когда на него уже соседи коситься начали. Жене обещал, что бросит музычку. На коленях в любви клялся.

И что? Обычная история, казалось бы... Обещание не сдержал, любовницу не бросил. Развод, дележ имущества... Все было бы именно так, если бы не законная супруга, которая на собственной кухне отравилась газом.

Тут уже вся музыкалка гудела.

– О Господи! Зачем же? Ну, всякое бывает в жизни, – говорила, заламывая руки, учительница по сольфеджио.

– Она детей не могла иметь. Лечилась, чего только не испробовала – к камням прикладывалась, к источникам целебным ездила. Все без толку, – отвечала хоровичка, в то время почти не просыхавшая. – А наша-то, Ирина, ей звонила и рассказывала, как она ребенка Олегу Ивановичу родит. Да какого именно. В красках описывала. Вот у той бабы нервы и не выдержали.

Олег Иванович жену похоронил и... женился на Ирине Валерьевне. Она переехала к нему и даже ремонт не сделала. В той же духовке, куда покойница голову засунула, пироги пекла.

– А он? Как он мог позволить? – продолжала заламывать руки педагог по сольфеджио.

– Мужик. Что ты от него хочешь? Его кормят, в постель пускают. Чего еще надо? – отвечала хоровичка.

Соседи тоже посудачили да замолчали. Привыкли.

Моя мама понадобилась Ирине Валерьевне для оформления имущества. У Олега Ивановича была квартира на Большой земле, в которой жила его сестра. Ирина Валерьевна, мечтавшая вернуться на Большую землю, хотела узнать, можно ли ту сестру куда-нибудь выселить...

Она продолжала работать, но мыслями была уже там, на Большой земле, в Ленинграде, откуда был родом Олег Иванович. Поэтому на коллег смотрела другими глазами и с другого ракурса – свысока. Школа опять готовилась к концерту в ДК.

Хоровичка уже совсем не просыхала. Учительница по сольфеджио водила с нами хороводы и репетировала новую песню о Ленине. Она ее так пронзительно пела, что вся музыкалка замирала и обливалась слезами, веря, что Ленин всегда живой и что он всегда с тобой.

– Я вот, знаете, чего не пойму, – сказала она хоровичке, – как можно на той же плите готовить? Стоять и суп варить? Скажите мне – это нормально?

– Я не знаю... я уже ничего не знаю... – ответила хоровичка.

– А знаете, я, если честно, ее боюсь... – продолжала педагог по сольфеджио.

– Выпей, легче будет... – протянула ей сумочку хоровичка.

Наша коммуналка была идеальной по сравнению с остальными соседями – трехкомнатная квартира на троих. Одну комнату занимали мы с мамой, во второй жила Аня, в третьей – дядя Юра.

Аня была смешная. По ночам она тихо открывала дверь и на цыпочках прокрадывалась на кухню. Босиком. Тапочки держала в руках. Вставала на пороге и с громким победным криком: «Ага! Испугались? Стоять!» включала свет. Стоять должны были тараканы, которые разбегались по углам. Менее проворных она била тапками, орудуя двумя руками. После первого боя выключала свет, выходила в коридор и продолжала топать на месте, как будто уходила. Выжидала минут пять и вновь врывалась на кухню с теми же криками.

– Тихо, а то они услышат, – прижимала палец к губам Аня, если мама выходила в этот момент из комнаты.

Аня не только охотилась на тараканов, но и «занимала» продукты – холодильник был общий. Доставались продукты тяжело, поэтому мама проводила дознание.

– Анька, где курица? В морозилке лежала, – спрашивала мама.

– Какая курица? – таращила глаза та и торжественно заявляла: – Наверное, кто-то украл.

– Кто?

– Понятия не имею!!! Слушай, точно, я вспомнила, форточка была открыта.

– При чем тут форточка?

Разговор продолжать было бессмысленно – Аня никогда не признавалась. У меня она воровала шоколадные конфеты. Я даже специально оставляла одну на столе и выходила на секунду. Возвращалась – конфеты не было. Аня ее дожевывала.

– Где моя конфета? – спрашивала я.

– Не знаю, малыш, – отвечала она, сглатывая остатки.

Когда мама уезжала в командировки, за мной присматривала Аня. Хотя еще неизвестно, кто за кем присматривал.

Дядя Юра появлялся редко и ненадолго – его комната чаще всего стояла закрытой. Он был профессиональным вором. Приезжал из мест лишения свободы и сразу же отправлялся в ванную. Лежал там долго. Аня надевала красивое платье и делала прическу. Мама варила борщ. Я наливала чай в чашку, размешивала сахар и остужала – дядя Юра не любил горячий. Он выходил, садился за стол и ел. Все тоже сидели за столом, молчали и смотрели, как он ест. Это был такой ритуал.

А потом он грабил квартиру и опять отправлялся в тюрьму. Маме после «дела» всегда приносил бутылку ликера или вина из бара в ограбленной квартире, Ане – что-нибудь из косметики, а мне – конфеты или игрушку. Когда его уводили в наручниках, он гладил меня по голове и говорил: «Веди себя хорошо. Не хулигань». Я обещала. Аня каждый раз рыдала, заламывая руки, как будто уводили ее мужа.

– ...Ольчик, привет! – заскакивала к нам она. – Умоляю, давай кофейку попьем, очень надо!

– Ань, не до тебя сейчас. Я исковое пишу.

– Ольчик, пожалуйста!

С Анькой было бесполезно спорить. Мама доставала джезву, варила кофе, разливала по чашкам. Аня сидела за столом и торжественно отпивала несколько глотков. Молчала. Допивала, переворачивала и не мигая смотрела на расплывающееся по блюдцу озерцо.

– Ну, что там? – спрашивала она, когда мама брала чашку и рассматривала узоры на дне. – Говори мне все как есть!

– Не надо тебе с работы уходить, – говорила мама, – перспективы туманные на новом месте.

– Где? Где ты это увидела? – Аня наклонялась и тоже заглядывала в чашку.

– Вот, видишь, тут черепаха? А вон там как облако на небе?

– Вижу... – кивала Аня и даже я, ребенок, понимала, что ничегошеньки она там не видит. – Я так и знала, – сокрушалась она, – так и знала!

– И завязывай со своим романом. Он женат.

– Как? Не может быть! Где, где ты увидела?

– Вот, видишь, кольцо одно и второе.

– Да, да...

– Ань, ну ты совсем дурная? – Маме, видимо, надоедала эта комедия и надо было вернуться к исковому. – Что ж ты такая доверчивая? Ну какая черепаха, какие кольца, какое облако? Я тебе сто раз говорила – не умею я гадать, не умею.

Аня загадочно улыбалась.

– Я знаю, ты боишься, что к тебе все ходить начнут. Но я же никому не скажу.

И мама, и Аня знали, что это неправда. Соседка уже рассказала кому могла и даже наш домашний телефон дала, который пришлось отключить.

Все неприятности у Ани – главной красавицы города – начались после того, как она стала телеведущей. Собственно, «начальник» города и, так уж сложилось, любовник Ани решил поставить телевизионную вышку. Чтобы было как в больших городах – с собственным кабельным каналом. Специалисты его отговаривали – вышка стоять не будет, упадет, потому что вместо почвы – песок, а вместо погодных условий – непечатные выражения. Но он сказал «надо», и вышку поставили. Аня стала телеведущей главной и единственной телевизионной программы – «по заявкам телезрителей». Она должна была глубоким сексуальным голосом зачитывать поздравления с днями рождения заслуженных работников города, желать счастья работникам буровых и исполнять музыкальные заявки. В день первого эфира Аня металась в поисках пива.

– Мне нужно пиво! – требовала она у начальника.

– Где я тебе его достану? – пожимал плечами он. – Спирт медицинский или самогон не подойдет?

– Нет! Как я буду укладку без пива делать?

А тут еще от мороза прорвало трубу у соседей, и стояк вырубили на время починки, а у Ани голова грязная. И начальник-любовник уперся и не захотел выходить на лестничную клетку наводить порядок – подгонять слесарей. Мол, жена узнает, что не на совещании. Голову ей пришлось мыть мукой – посыпать и расчесывать. Зато платьем она была довольна – подарок начальникалюбовника, только с Большой земли привезенное. Черное, с огромными расшитыми золотом накладными плечами-эполетами.

В импровизированной студии Аня выпила водочки, чтобы согреться и успокоиться, но тут отключили свет. Она кое-как при свечке поправила макияж и еще раз глотнула водочки. В эфир Аня вышла седая от муки, пьяная, вся в черном. Сосредоточенно глядя в глазок камеры, она медленно произнесла: «Эта песня посвящается уважаемому В.П. (то есть начальнику-любовнику)». Потом подумала и зачем-то добавила: «Светлая вам память. Мы вас никогда не забудем». Народ, конечно, решил, что В.П. умер. Законная жена В.П. в это время смотрела на Аньку, красующуюся в точно таком же платье, как у нее. Один в один. Смотрела и гадала, устроить мужу скандал или терпеть дальше, как терпела много лет. Когда она услышала про «светлую память», ей стало плохо от всего буквально за пять минут пережитого... Хорошо, что успела «скорую» вызвать.

Начальник-любовник ушел в запой. А пока он был в запое, телевизионная вышка упала, не выдержав порыва ураганного ветра.

Аня, которой пришлось расстаться с начальником-любовником, мечтала о новых отношениях, другой жизни, но, главное, она мечтала вернуться на Большую землю.

– А как ты все узнаешь? – спрашивала она мою маму.

– Ань, что тут узнавать? Если ты иногда будешь думать, то тоже все будешь знать.

– А про то, что он женат? – Аня упиралась и стояла на своем. – Даже я этого не знала!

– Знала, – устало отвечала мама, – он тебе сразу сообщил.

– Нет, ты все-таки ведьма, – удовлетворенно кивала Аня, – все верно, он мне сразу сказал. Это ты как узнала? Ольчик, ты мне лучше скажи, мне его бросить? Посмотри еще разок в чашку, а?

– Бросить, конечно, – выдыхала мама, не глядя в чашку.

– А вдруг он разведется? Он говорил, что они с женой не живут...

– Тебя жизнь ничему не учит? Все, иди, мне работать надо.

– А почему ты не уезжаешь? – в очередной раз спрашивала Аня мою маму.

– Потому что я деньги зарабатываю.

– И сколько тебе надо для счастья?

– Много.

– Как можно было уехать из Москвы? Сидеть здесь, отмораживать матку, терять зубы и молодость... Слушай, Ольчик, давай вместе уедем? Я больше не могу так. А Машка твоя? Ну что она здесь видит? Ты бы хоть о ней подумала...

– Я только о ней и думаю...

Аня сидела и долго вглядывалась в кофейные узоры. Вздыхала, вставала, уходила... И так – почти каждый день, если мама не уезжала.

На самом деле мама умеет гадать на кофе. Ее Варжетхан научила еще в молодости. Только в чашку она даже не смотрит, я же вижу, а куда-то в сторону, продолжая думать о чем-то своем.

– Мам, а как ты узнаешь? – спросила я.

– Тут и знать нечего, – бурчит она.

– А почему ты не гадаешь по-настоящему?

– Не надо.

– Почему?

– Не надо, и все. Не знаешь, чем расплачиваться придется.

Она переворачивает чашку, когда... Когда рука сама это делает.

Мы возвращались в Москву. Мама еле-еле достала билеты. Уже собранные, на чемоданах, застыли на пороге.

– Сейчас, две минутки, кофейку глотну, а то не стою, – сказала мама, глядя на часы, – успеем.

– Мама, мама! Мы же опоздаем, – тормошила ее я.

Мама застыла над чашкой.

– Что-то мне нехорошо, – пожаловалась она, – форточку открой. Сейчас уже поедем.

Мама поставила чашку в мойку, случайно перевернув ее на блюдце.

– Я еще посижу пять минут, – сказала мама.

– Мы опоздаем, – ныла я.

– Не могу. Еще две минутки...

Мы попали в снежную бурю и приехали в аэропорт на пятьдесят минут позже. На наш самолет опоздали. Следующий рейс, на который уже все билеты были выкуплены, – через неделю. Мама упала в кресло.

– Сейчас согреемся и поедем домой. – Она была совершенно спокойна.

Мы вернулись домой. Мама бросила сумки и легла спать. Через час в квартиру ворвалась женщина, через которую она доставала билеты.

– Вы? Здесь? Как? Слава Богу! – закричала женщина и села, тяжело дыша, в прихожей, разрывая на груди пуховый платок, чтобы отдышаться.

Самолет, который улетел без нас, попал в снежную бурю и разбился. Никто не выжил.

Уже поздно вечером я заплакала.

– Что ты? – подошла мама.

– Мне страшно. Мы ведь могли умереть!

– Нет, не могли. Ты в рубашке родилась.

– Это как?

– Так. Все будет хорошо. Ты будешь счастлива. Рубашка тебя сбережет.

Когда умерла бабушка, мы жили на Севере. Мама мне не сказала, что бабушки больше нет. Сказала, что уезжает в командировку. Как обычно. Я узнала, что бабушки нет, почти через год.

– Почему ты меня не взяла на похороны? – спросила я.

– Зачем? – выдохнула мама. – Не надо тебе это видеть. И запомни – меня похоронишь, нечего на кладбище таскаться. Забудь дорогу к могиле. Чтобы я тебя там не видела.

– Ты и не увидишь, ты будешь мертвая... – огрызнулась я.

Только недавно я ее поняла.

...Я помню одни похороны. Хоронили бабушку. Молодая женщина, дочь, подталкивала к гробу мальчика, внука покойницы. Мама громким шепотом требовала, чтобы сын подошел к гробу, подержался за него и поцеловал лежащую в нем любимую бабушку. Мальчик смотрел так, как умеют смотреть только дети, когда им очень плохо. Он боялся отказать матери – бледной, злой, в черном платке, совсем чужой, и боялся подойти к гробу, где лежит кто-то, отдаленно напоминающий его бабушку. Со странной бумажкой на лбу, которая сваливается, а мать ее поправляет. Этот жуткий густо напудренный манекен, обложенный цветами, нужно целовать в желтоватый лоб. Мальчик стоял и думал, что страшнее: гнев матери или поцелуй трупа? Мать нетерпеливо начала его подталкивать. Мальчик рефлекторно уперся ногами.

– Что ты капаешь? – закричала она в полный голос.

Мальчик резко дернулся. Он держал свечку с бумажной салфеточкой и от страха совершенно забыл, что ее нужно держать ровно. Вокруг гроба стояли люди. Много людей. Они все видели, как мальчик от страха сжался и покраснел. Они все видели, как на мраморный пол потекла струя. Все стояли и смотрели. Ребенок, который считал себя уже большим, дрожал всем своим худеньким тельцем и страдал от первого в своей жизни «позора».

– Что ты делаешь? – первой опомнилась мать и быстро повела сына из ритуального зала, смущенно улыбаясь знакомым. – Ты с ума сошел? Попроситься не мог? – слышался ее голос.

Мать потащила сына и на поминки. Мальчик сидел в центре стола и смотрел, как чужие люди быстро пьют водку, роняют на скатерть салат, краснеют, говорят все громче... Мать уже расслабилась и шепчет соседке, что нарезки нужно было больше, а овощей поменьше. Потом подходит официант и спрашивает, что мальчик будет есть – мясо или рыбу. Мужчина с заплывшими глазами бьет ножом по рюмке и кричит, чтобы все налили. Мальчику подливают в стакан яблочный сок, который он пьет уже через силу, потому что боится сказать, что не хочет...

– Почему ты туда не ездишь? – спросила я маму.

– Не могу. Не выдержу. Сердце остановится.

Она точно не выдержит...

Бабушку хоронили по традициям того села, где она жила. И по тем традициям дочь должна была сутки просидеть в комнате, где стоял гроб.

– Что ты делала? Плакала? – спросила я.

– Ругалась. Скандалила, – ответила мама, – сидела возле гроба и ругалась с ней, как с живой. Все сказала, о чем молчала все годы. Все обиды припомнила. Потом плакала и прощения просила. Я ведь никого не любила. Только ее и тебя. Ради вас и жила.

– А потом что было? – спросила я.

– Все как положено...

Когда я жила у бабушки, у моей одноклассницы умерла мама. Мы всем классом пошли торжественно прощаться. Покойница по традиции лежала в чисто вымытой темной комнате с занавешенными зеркалами. Мы, дети, шли цепочкой, смотрели и уходили. На выходе каждый получал конфеты или кусок пирога. Надо было плакать. Никто не мог. Всем хотелось посмеяться, поговорить, побегать. Учительница шикала на нас и качала головой. Вдруг где-то в доме раздался крик. Громкий. Протяжный. Животный. И плач. Рвущийся не из груди, а ниже, из брюшной полости и от того особенно жуткий. Плакала женщина. Она вышла во двор, продолжая стонать и бить себя кулаками по голове. Мы, весь класс, зарыдали в один момент. Искренне и навзрыд.

Эта женщина была не мать, не сестра, а специально нанятая «плакальщица». Она оплакивала покойницу за деньги и «заводила публику». С тех пор я никогда не видела, чтобы так искренне плакали над умершим.

...Длинный стол во дворе, за которым сидят мужчины. Во главе – Зорик. Мамин сводный брат. Женщины выносят из дома тарелки, ставят на стол и возвращаются в дом. Мужчины пьют, едят, разговаривают. Уходят одни, приходят другие. Женщины выносят новые тарелки. Рядом в огромном котле варится мясо. Зорик говорит, что надо ехать еще за одним бараном. Второй день. Завтра – третий. Еще не все подошли. Из соседнего села должны приехать. Опять открываются ворота, входят мужчина и женщина. Мужчина идет к столу, женщина скрывается в доме. Мама встает, кивает, садится. Зорик произносит тост. Пьют араку – местную водку. Мама глотает еще рюмку. Арака хорошая, крепкая. Мама не может опьянеть. Не может плакать. Не может говорить. Уже ничего не может.

Из дома выходит женщина, подходит к маме и уводит ее в дом, укладывает на кровать. Кровать скрипит пружинами.

– Поспи, – говорит женщина.

Мама послушно засыпает...

Очнулась она уже в поезде. Посмотрела в окно – на перроне стоял Зорик и махал рукой. Рядом лежал целлофановый пакет. Там было все, что осталось от бабушки. Подушка с орденами, черная шаль, в которой она хоронила сына, книжка про совхоз имени Ленина, три экземпляра газеты с ее публикациями о передовиках производства. Все.

...Зорик иногда звонил.

– Оля, надо найти Фатиму! – кричал он.

– Зорик, не кричи, я слышу, – отвечала мама. – Какую Фатиму?

– Мою троюродную сестру. Я не знаю, где она. Говорят, у вас живет, в городе. Ты ее не видела?

– Не видела.

– Как – не видела? А соседи не видели?

– Зорик, скажи лучше, как твое здоровье?

– Плохо. Мне деньги нужны. Глаза не видят совсем.

– У меня сейчас нет.

– Как – нет? Ты в Москве живешь, и у тебя нет денег? Не хочешь дать, так и скажи.

Они могли ругаться, не видеться, но мама знала точно – за могилой бабушки присматривает кто-то из многочисленных женщин его семейства – племянница помоет весной плиту, жена посадит цветы, двоюродная тетя подсыплет камней.

Они, женщины этой семьи, продолжали следить за могилой бабушки и после смерти Зорика. Потому что однажды он сказал, что так надо.

– Мама, я хочу сестренку! – просила я, когда была маленькая.

– Она будет плакать по ночам и не давать тебе спать, – ответила мама.

– Ну и пусть!

– Вместо нового платья и куклы для тебя придется покупать ей пеленки и погремушки.

– Ну и пусть!

– Ладно. По-хорошему ты не понимаешь, – вздохнула мама, – будем по-плохому. Тебе нравится твоя комната?

– Да...

– И это – наша квартира – твой дом, здесь твои вещи, да?

– Ну да...

– Так вот запомни. Когда я умру, твоя сестра все у тебя отберет. И дом, и вещи... И ты ей все отдашь, лишь бы отвязаться, вычеркнуть ее из жизни и никогда больше не видеть. Она приедет с грузчиками и будет выносить шкафы и мебель. И будет рыться в книгах, разыскивая заначку. А ты в этот момент будешь ползать по помойке рядом с домом и собирать мои вещи – те, которые выбросит твоя сестра, потому что они ей будут не нужны. Книжки, нижнее белье, посуду, фотографии, старое пальто. Будешь ползать, плакать и ненавидеть свою сестру так, что вздохнуть не сможешь. Понятно?

– Нет, мамочка, нет! – закричала я. – Мы будем дружить, мы будем любить друг друга!

– Конечно. Если ты будешь здоровая, богатая и щедрая. Тогда родственники тебя будут любить. Они сядут тебе на шею и поедут. Они будут к тебе приезжать, сжирать весь холодильник, оставлять срач и даже спасибо не скажут. А как только откажешь – сразу станешь плохой. А больная и нищая ты вообще никому не будешь нужна. И родственникам – в первую очередь.

К восьми годам я была сформировавшейся эгоисткой.

– Тебе скучно, наверное, одной? Ни братика, ни сестрички... – спрашивали знакомые.

– Дети – наследники первой очереди. Имеют право претендовать на равные доли... – отвечала я.

Мама работала по ночам на кухне. На пишущей машинке стучала исковые заявления. Початая бутылка коньяка, полная пепельница, сосредоточенная мама, яростно двигающая каретку, и очередная рыдающая клиентка. Они закрывали дверь, но все равно было все слышно. Вместо сказки на ночь я слушала рассказы о том, как у скоропостижно скончавшегося мужа объявились внебрачные дети, о которых безутешная вдова даже не подозревала. И теперь этим детям, а точнее, их матери, которая младше вдовы лет на двадцать, нужно отдать две трети квартиры. Можно деньгами... И та вдова уже не знает, то ли самой пойти повеситься на первой яблоне от того, что так бездарно сложилась семейная жизнь, то ли пойти и выкопать из могилы мужа, чтобы выцарапать ему глаза. Или о том, как брат с сестрой не могут поделить дачный участок. Сестра хочет продать свои три сотки. Нужны деньги на ребенка с синдромом Дауна. Брат советует сдать племянника в детдом.

Тетя Женя появилась после смерти бабушки. Мы были в Москве – мама привезла меня на каникулы. Помню, как сонная вошла в ванную, увидела ее и замерла. Тетка стояла перед зеркалом и полотенцем хлестала себя по второму подбородку. Холодный компресс, горячий, опять холодный... Она втирала в дряблую куриную шею питательный крем по массажным линиям. От середины лба – к вискам. От носа – к ушам. И в конце двумя руками «растягивала» лицо. Любовалась. Распускала морщины.

– М-да, – подводила итог.

– Мам, а тетя Женя кто нам? – спросила я.

– Родственница. Дальняя.

– А откуда она взялась?

– От верблюда.

– У нас же не было родственников. Ты сама говорила, что все умерли.

– Тетя Женя – двоюродная сестра бабушки.

– А почему ты мне о ней не рассказывала?

– Потому что она мне – посторонний человек.

– А почему она тогда приехала?

– Маргарита, вырастешь, все поймешь. И про родственников, и про то, откуда они берутся. Когда им надо, они быстро появляются.

– А почему тетя Женя такая странная?

– Она не странная. Просто она себя очень любит, – ответила мама.

– А ты себя любишь? – спросила я, испугавшись, что мама так же будет делать из своего лица китайского болванчика.

– Нет, я тебя люблю, – засмеялась она.

– Слушай, дай денег, – попросила маму тетя Женя.

– Не дам, – ответила мама.

– Сволочь ты...

– Сами вы сволочь, – встряла я.

– А ты хамка, – сказала мне тетка. – Тебе что, жалко? – опять обратилась она к маме.

– Жалко, – ответила мама.

– Ты – жидовка, – сказала тетя Женя.

– Пошла вон, – сказала моя мама.

До этой встречи они не виделись лет пятнадцать. И после – столько же.

Позвонила женщина. Сказала, что тетя Женя лежит в больнице. Надо приехать. Мама в тот же день взяла билет на самолет.

Тетю Женю она нашла в коридоре больницы. На каталке. Под двумя шерстяными одеялами без пододеяльника.

– Помоги, – сказала тетя Женя, вцепившись в руку мамы.

Сын и дочь тети Жени делили имущество – трехкомнатную квартиру с гаражом и загородный домишко. Дочь Лиза меняла замки в квартире и не пускала туда брата, а сын Аркадий возводил забор на участке.

– Подождали бы хоть, пока сдохну... – сказала тетя Женя, – недолго осталось.

Ей было очень больно. Рак в последней стадии. Месяц-два. Адская боль. За лишний укол надо платить. Дети денег не дали – решили, что зря переводить. Все равно умрет. Тетя Женя лежала в коридоре немытая, ненакормленная и умирала.

– Что ты хочешь? – спросила мама после того, как перевела ее в палату и оплатила обезболивание.

– Чтобы по справедливости, – ответила тетя Женя.

– И в чем справедливость? – вскипела моя мама. – В том, чтобы ты гнила заживо в коридоре? Лучше соседке все завещай или первому встречному!

– Они же мои детки... – заплакала тетя Женя.

Мама разделила имущество так, как просила тетя Женя. Квартира – дочери, дом – сыну.

Лиза шумно сморкалась и подсчитывала, кто сколько дал на похороны. Получалось, что Аркадий дал меньше, хотя зарабатывал больше.

– И все равно это несправедливо, – шептала Лиза моей маме, – я за ней столько лет ходила, а он – фьить из дома, и все. Вы же знаете, тетя Оля, какая она была. Я ведь из-за нее даже замуж не вышла. На самом деле, – Лиза склонилась прямо к уху, но зашептала громче, – дача тоже мне должна достаться.

– Ага, раскатала губу, – тут же отреагировал Аркадий.

– А что, – тут же закричала Лиза, – над тобой она все эти годы издевалась?! Ты за ней горшки выносил? Ты уколы делал?

– Я тебя предупреждал... не начинай сейчас снова... давай посидим по-человечески... – начал закипать Аркадий.

Лиза была приклеена к матери. Намертво. Девочке было лет четырнадцать, когда она стала осваивать профессию медсестры. У тети Жени была постоянная «частная» медсестра – Светлана, которая жила в соседнем подъезде и за небольшую плату приходила по первому зову. Лиза была на подхвате – открывала дверь, выдавала тапочки, приносила чистое полотенце, расплачивалась. И не без интереса смотрела, как Светлана делает уколы, сооружая из швабры капельницу.

Лизе нравился чемоданчик, с которым приходила медсестра. И то, что внутри все разложено аккуратно, по местам, – ампулы, бинты, шприцы. И даже запах нравился – очень яркий, который ни с чем нельзя спутать. Нравились и руки Светланы – уверенные, с коротко стриженными ногтями, шелушащиеся от постоянного мытья и контакта с медицинским спиртом. Да и сама медсестра нравилась: спокойная, сдержанная – полная противоположность истеричной заполошной матери.

– Можно, я посмотрю? – спрашивала Лиза.

Светлане было все равно – она на автомате пилила ампулу, отламывала, набирала лекарство в шприц, а сама думала о том, что забыла разморозить курицу, что надо сказать сыну, чтобы завтра пропылесосил, что надо поменяться дежурствами...

– Смотри, смотри, – поощряла мать интерес дочери, – хорошая профессия, без куска хлеба никогда не останешься. Правда, Светланочка?

Светлана молчала, погруженная в свои мысли. Лиза смотрела на медсестру, но та не выглядела особенно счастливой.

От Аркадия, который дружил с сыном Светланы, Лиза знала, что медсестра работает сутками. Крупные покупки совершаются тогда, когда бывший муж присылает алименты, что бывает нечасто. Аркадий же завидовал другу, предоставленному самому себе, – у матери после дежурств и беготни по клиентам не хватало сил на его воспитание.

Светлана же подарила Лизе на Новый год медицинский справочник.

– Светланочка! Вот это подарок! – тут же оживилась мать. – Лиза! Ну все! Твоя судьба решена! – причитала она.

Лиза была несколько удивлена подарку. Обычно Светлана дарила ей носовые платки, носки или заколку – нужные, полезные, не очень дорогие вещи. Мать собирала для медсестры подарочную «продуктовую корзину» – колбасу, конфеты, сыр, чай. Никому и в голову не приходило обмениваться в качестве подарка книгами.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Лиза, потому что втайне подумывала о том, чтобы стать врачом.

– На здоровье, – устало сказала Светлана.

То, что тот справочник купила мать, которая хотела «помочь» дочери с выбором профессии, а медсестра выступала в роли «инструмента», Лиза узнала много позже.

– Светланочка, ну хоть ты ей скажи. Она тебя послушает, – причитала мать, когда Лиза сообщила, что хочет поступить в институт и стать врачом. Мать же считала, что Лизе нужно поступать в училище и «не терять время». Лиза стала поступать в училище только потому, что мать отказалась платить за репетитора. Тогда все деньги уходили на лекарства.

– Ерунда какая-то, тебе мозги полощут, а ты и рада, – сказала как-то Лиза, когда к тетке пришла соседка с рассказом о новых «американских» волшебных таблетках, которое лечат сразу все болезни. Соседка сказала, что таблеток очень мало, что раньше ими только президентов лечили и что брать нужно сейчас, потому что потом не будет. Стоили таблетки, как пять репетиторов.

– А ты мои деньги не считай, – тут же вскинулась мать, – свои заработай и трать как хочешь. Ты посмотри на нее, засранку такую. – Мать аж покраснела.

– Да они все сейчас такие, – встряла соседка, – только дай, да подай... так что, будешь брать таблетки?

– Не буду, – рявкнула мать, – сдохну, пусть ей стыдно будет. – Она кивнула на дочь.

– Ну как знаешь, как знаешь, – засобиралась соседка.

Лиза закрыла за ней дверь.

– Потерпи еще пару лет. Мне недолго осталось. С моим здоровьем и нервами. Все вам с Аркадием останется. Будете жить как захотите.

– Скоро я вам буду не нужна, – говорила Светлана тете Жене, когда Лиза училась.

– Поживем – увидим, – отвечала та.

В день окончания училища Лиза предложила матери поставить капельницу.

– Я и сама могу о тебе заботиться, – сказала она.

– Ну уж нет. У тебя недостаточно опыта, – отрезала мать, – я не подопытный кролик. Тренируйся на других. И потом, ты о Светлане подумала? Ты же у нее кусок хлеба отнимаешь. Эгоистка.

Лиза обиделась на то, что мать сомневается в ее профпригодности, но потом решила, что так даже лучше – больше времени на работу.

Мать терпеливо дождалась, когда у дочери наладится график работы и появятся постоянные пациенты – Лиза подрабатывала сиделкой. И только после этого устроила скандал.

– Ты с чужой бабкой под ручку гуляешь, а мне укол не можешь сделать?

– Я же тебе предлагала. Ты сама отказалась, – старалась сдерживаться Лиза.

– Я о тебе думала! Не хотела навязываться!

– Хорошо. Давай я буду приходить с работы и делать тебе уколы.

– После работы? Да ты приходишь в двенадцатом часу! Я что, ждать должна? А если мне плохо днем будет? Тогда что?

– Хорошо. Давай утром.

– В спешке. Что это будет за капельница? Ты же знаешь – препараты нельзя вводить быстро. А ты спешить будешь.

– Что ты предлагаешь? Я же не могу все бросить! У меня обязательства, люди... А деньги? Они тоже нелишние.

– Вот! Все в деньги, оказывается, упирается! Наплевать на родную мать!

– Что ты такое говоришь? Почему наплевать? Ты же сама хотела, чтобы я начала зарабатывать.

– Хорошо, мне ничего не надо. Живи как знаешь.

Мать отвернулась к стене и заплакала.

– Она просто тебя ревнует к другим больным, – сказала Светлана, когда Лиза пересказала разговор с матерью.

– Она мне все испортит...

Несколько раз матери «неожиданно» становилось плохо и Лизе приходилось отменять работу. В конце концов она уволилась, обрекая себя на одну-единственную пациентку.

– Больно! – морщилась мать, когда Лиза ставила капельницу. – Опять не попала! Я так больше не могу! Ты издеваешься? Специально, что ли?! – кричала мать, когда Лиза не попадала в вену.

Вены были плохие, тонкие. А когда на нее кричали, Лиза вообще не могла работать.

– Ты меня в могилу вгонишь! – уже орала мать, если Лиза случайно прокалывала вену и лекарство уходило под кожу, – у меня и так все в гематомах!

Лиза покорно рисовала йодовые сеточки и делала спиртовые компрессы.

– Как тебя только люди нанимали? Ты же безрукая. За что тебе деньги только платили? – бурчала мать.

– Давай мы это прекратим, – несколько раз предлагала Лиза, – я так больше не могу. Давай я Светлане позвоню.

– И как это будет выглядеть? Сначала уходи, потом приходи? Не хочешь со мной возиться, так и скажи прямо, – обижалась мать.

Даже робкие попытки дочери устроить личную жизнь вызывали у тети Жени приступ жесточайшей мигрени. Лиза была достаточно миловидна, коммуникабельна и легко знакомилась. Ее внешность и манера держаться не предполагали мимолетного романа. Так что у Лизы были все шансы спокойно и уверенно завести семью.

Она носилась по квартире, взволнованная предстоящим свиданием. Мать всячески ее поддерживала и, казалось, радовалась за дочь.

– Ну наконец-то! – говорила она. – Давно пора. А то ты нервная какая-то стала. И характер у тебя портится. Это все от отсутствия личной жизни. Замуж тебе надо. Срочно. Сходила бы куда-нибудь, а то сидишь все время дома, как старая бабка.

Лиза и не отказывалась и после нескольких телефонных разговоров с радостью соглашалась пойти в кино или в театр. Но перед самым ее выходом из дома матери плохело. Лиза металась, не зная, к кому кидаться – к закатывающей глаза матери или потенциальному жениху, который ждал в условленном месте.

– Иди, оставь меня, – хрипела слабо мать. – Иди, я не хочу, чтобы ты меня потом обвиняла в том, что я тебе мешаю. Сейчас отпустит. Иди. – На последнем слове она заходилась кашлем и теряла сознание.

Лиза, естественно, оставалась.

– Давай врача вызовем! – предлагала она.

– Нет, не надо. Мне уже легче.

– С этим надо что-то делать. Надо пройти обследование. Раз такие приступы бывают...

Даже особо настойчивые женихи не выдерживали Лизиных объяснений: «Маме стало плохо», «У мамы был приступ» – и разумно старались обезопасить себя и от Лизы, и от потенциальной тещи.

Как-то Лиза упросила посидеть с матерью Аркадия. Брат рано женился и жил не дома.

– Она все равно тебя не отпустит, – сказал он.

Аркадий не верил в болезни матери и считал, что той «заняться больше нечем».

– Приезжай, пожалуйста. Я ненадолго – вернусь в девять. – Лиза была настроена решительно – свидание должно состояться при любых обстоятельствах.

– Да все нормально будет, – сказал Аркадий, – даже на месяц можешь уехать. Увидишь, ничего с ней не случится. И готовить себе будет, и в магазин бегать. А к твоему возвращению ляжет и начнет умирать.

– Приезжай. Я не так часто тебя прошу.

Аркадий приехал, Лиза собиралась в ванной, мать лежала вполне бодрая и веселая.

– Дай мне, пожалуйста, таблетки из шкафа, – попросила она Аркадия.

– Эти?

– Нет, из шкафа.

Она выпила сразу две таблетки и почти сразу же начала задыхаться и краснеть.

– Лиз, иди сюда! Быстрее! – позвал Аркадий.

– Что ты ей дал? – ворвалась Лиза в комнату в одной туфле.

– Вот. – Аркадий протянул флакон с лекарствами. У него дрожали руки. – Она сама попросила. Я еще специально переспросил.

– Сколько она их выпила?

– Не знаю. Две, кажется... А что? Что?

– У нее аллергия на этот препарат, – сказала Лиза, снимая туфли, – хорошо, что я еще не ушла.

Аркадий курил на кухне. Дождавшись, когда мать уснет, Лиза пришла к брату.

– Она специально это сделала, – сказал он, – я же говорил, что она тебя не отпустит.

– Не выдумывай, – отмахнулась Лиза, – ты просто перепутал лекарства. Ничего страшного.

Лиза старалась делать вид, что ничего не случилось, но все время думала – а вдруг брат прав, вдруг мать только претворяется больной? И как он мог перепутать лекарства, если вообще не знал, что они лежат в шкафу.

После этого Лиза позвонила моей маме и попросила о помощи. Мама включила связи, достала «заказ» и устроила тетю Женю в больницу.

В больнице тетя Женя вела себя безобразно. Других пациенток, с которыми сталкивалась в процедурном кабинете, столовой и душевой, считала идиотками и хамками. Ныла, что в палате душно, пахнет хлоркой, подушка слишком маленькая, одеяло слишком тяжелое...

– И это твои хваленые связи?! – кричала она на всю палату, когда мама приходила к ней и приносила фрукты.

– Ты здесь всего на неделю.

– Врач мне не нравится! Молодая, а строит из себя профессора. Что она знает? Вчера только из института. Зато гонора! – не унималась тетя Женя.

– Врач хорошая, отличный диагност. Я специально узнавала и хотела, чтобы ты именно к ней попала.

– Не знаю... не знаю... не нравится она мне.

– Не нравится, собирайся и поехали.

– Вот еще! Пусть отрабатывают! А то сидят целыми днями чаи гоняют. Они сколько раз должны полы мыть? Два! А моют – один. Тряпкой повозят, и все. Что Лизка, звонила? Небось рада, что сбагрила меня.

– Жень, я тебя по-хорошему прошу. Замолчи. Иначе я не сдержусь, – процедила моя мама.

Через несколько дней мама подошла к врачу:

– Что с ней? – Мама внутренне была готова к любому диагнозу. Ей хотелось одного – отправить родственницу домой.

– Пойдемте в кабинет, – предложила врач.

У мамы упало сердце. Больше всего она боялась, что у тети Жени обнаружится какое-нибудь застарелое заболевание, которое «проглядели» и теперь оно не поддается лечению. Мама знала, что в этом случае виноватой будет она.

– Что с ней? – спросила мама.

– Ничего, – ответила врач.

– В каком смысле? – опешила мама.

– В прямом. Вы отнимаете мое и тратите свое время. Ваша родственница для своего возраста более чем здорова.

– Как это? – все еще не понимала мама.

Врач тяжело выдохнула.

– Сердце, легкие, почки – мы проверили все. Норма. Анализы хорошие. Проще говоря, на ней пахать можно, извините за выражение.

– А сосуды?

– Что – сосуды?

– У нее плохие сосуды.

– И у нас с вами плохие сосуды. У всех плохие сосуды... Она здорова. Все ее болезни – симуляция. Чистой воды. Можете забирать хоть сейчас. Документы на выписку у меня готовы.

Мама вышла из кабинета, дошла до лестницы, спустилась вниз.

– У вас сигареты не найдется? – спросила она у курящего рядом мужчины.

Тот протянул пачку и спички.

Мама затянулась.

– Что-то серьезное? – вежливо спросил мужчина. – Вы не расстраивайтесь, сейчас уже такие болезни лечат! Медицина не стоит на месте.

– Это уже не лечится, – сказала мама и пошла назад в больницу.

Теперь она поняла причины недовольства врачом. Мама вошла в палату, где тетя Женя кричала на сестру-хозяйку:

– Я главврачу пожалуюсь! Совсем распоясались!

– Что случилось? – устало спросила мама.

– Три дня прошу поменять простыню. Вон на каком рванье сплю. Попросила дать нормальную, без дырищи. А она мне такую же дает. Вот, посмотри. И как я должна на таком спать?

– Не нервничай. Не должна. Тебя выписали.

– Как – выписали? Когда? Почему? – Тетя Женя аж зашлась в крике. – И какой у меня диагноз? И почему сегодня, а не завтра?

– Давай до дома доедем. Хорошо?

Тетя Женя продолжала кричать. Мама собирала ее вещи, ловила такси, думая, что теперь делать и как себя вести.

– Ты меня хоть слышишь? Оля! Я к тебе обращаюсь! – кричала тетка и, видимо, уже давно. Мама не заметила, как они вошли в квартиру.

– Что?

– Я спрашиваю, что сказала врач? – раздраженно сказала тетя Женя.

– Перестань кричать, – резко ответила мама.

– Так что сказала врач? – переспросила тетка, но уже не на крике.

– Что ты здорова. Для тебя это новость?

Тетка не нашлась что ответить.

– Только моим не говори. Я сама. Когда приеду, – попросила она.

Тетя Женя, вернувшись, сказала дочери, что врач подтвердил старый диагноз – сосуды, нервы, давление...

Правда вскрылась после звонка Лизы.

– Теть Оль, маме опять плохо, – трагично сказала Лиза, – а после обследования еще хуже стало.

– С чего бы это? – искренне удивилась мама.

Лиза тогда поругалась с матерью на всю жизнь, выкрикнув, выплюнув ей в лицо про загубленную личную жизнь...

– Я тебя ненавижу! – кричала истерично Лиза. – Ты... ты... как ты могла? Будешь кровью харкать – не поверю! Будешь кричать от боли – не поверю! Подыхать будешь – не подойду.

Эти обещания Лиза выполнила.

Крайней и во всем виноватой осталась моя мама. Как она и предполагала.

– Почему она врала? – спросила я маму.

– Тетя Женя? Боялась остаться одна. Знала, что ни Аркадию, ни Лизке не нужна.

Гоша приехал к нам, как всегда, неожиданно. С Сашей, которому было года три. Странно, что он вообще нас застал в Москве – мы, как всегда, были на чемоданах. Мама открыла дверь и непроизвольно выругалась.

За то время, что они не виделись, Гоша превратился в другого человека – мужчину, у которого отняли душу, жизнь. Вообще все. Оставили пустую оболочку, которую не хотелось ни кормить, ни приводить в порядок. Оболочка дышала, смотрела, слышала, но совершенно не понимала, зачем она это делает.

– Что случилось? – спросила мама и полезла в шкаф за коньяком.

Гоша посмотрел сквозь нее.

– Случилось? – переспросил он. – Да, случилось.

Мама сварила кофе, поставила рюмки.

Саша был совсем не похож ни на отца, ни тем более на деда, в честь которого был назван. Копия мать. Не только внешне. Саша был такой уваленьмужичок. Он, думая, что никто не видит, распихал по карманам печенье и сидел с невинным видом.

– Саша, достань немедленно, – усталым голосом сказал Гоша, – сколько можно повторять – спроси разрешение и только потом бери.

Саша насупился, достал одну печенюшку и положил на стол.

– Ничего страшного, – махнула рукой мама.

– Он такой всегда, – тяжело вздохнул Гоша.

Саша цапнул выложенное печенье и убежал в коридор.

– Он ничего не запоминает. Очень плохая память, – стал рассказывать Гоша, – ему ничего не интересно. Ничем не могу его увлечь. У него пустые глаза. Совершенно.

– Он еще маленький...

– Вы понимаете, о чем я. Я – со средними способностями, а он вообще... ноль. Полный ноль. С Наташей ругаемся. Представляете, она говорит, что от чтения книг зрение портится, поэтому читать не обязательно. Как такое можно заявить, вы мне скажите?

Она ничего не видит. Думает, он нормальный, обычный ребенок. Но вы-то, теть Оль, видите? – продолжал Гоша. – Как вы думаете, может так быть, чтобы от нас ничего, а от тех – все? Представляете, он как Наташка, ничего не выбрасывает. Вот что это такое? Ладно, Наташка жила в нищете, но у Саши всегда все было, а он даже сломанные игрушки не отдает. Он станет алкоголиком и его шарахнет током в трансформаторной будке. Не знаю, что мне делать. Это так больно – признавать, что твой ребенок... Хорошо, что отец не видит...

– Ты бы не спешил с такими заявлениями.

– Я реалист. Мне вообще иногда кажется, что не я его отец.

Гоша уронил чашку на блюдце. Чашка разбилась, кофе разлился по скатерти.

– Черт, простите.

– Ничего, сейчас вытру.

Мама собирала осколки и видела, как Гоша баюкает свою руку.

– Что у тебя с рукой?

– Тремор. На нервной почве. Трясется. Не все время. Когда волнуюсь.

* * *

Когда мы вернулись на Север, Аня ждала нас за накрытым столом. Дядя Юра, как всегда, отсутствовал, но мужчина в доме был – новый Анин поклонник, Дмитрий. Митя.

Митя на вид был чуть старше меня.

– Ребенок, ты хоть совершеннолетний? – ахнула мама.

– Да, – обиделся Митя, – мне скоро девятнадцать.

Мама посмотрела на Аню, но промолчала. Видимо, только из-за меня.

– А что мне было делать? – шептала Аня моей маме. – Я думала так, на одну ночь, а он под дверью сидел. Вот я ему и разрешила переехать – на время, конечно. Чтобы не окочурился там.

Митя влюбился страстно. А после того как она разрешила ему жить с ней, чуть не умер от счастья – в прямом смысле слова. Он, покидав в рюкзак вещи, перебегал через дорогу. Выскочившую из-за поворота машину просто не заметил. Через две недели с загипсованной ногой Аня забрала его из больницы. Митя был на седьмом небе. После всего пережитого он решил, что она – женщина его жизни. И сказал, что хочет на ней жениться. Она неожиданно согласилась.

Митя хотел, чтобы было как у всех – новый костюм, невеста в белом и в фате, цветы, машина. Аня уговорила его посидеть тихо.

Скандалы начались из-за фотографий, на которых Аня была запечатлена со своими многочисленными поклонниками. Митя хотел их выбросить, а она не разрешила.

– Зачем они тебе нужны?! – кричал он.

– Это моя жизнь, мое прошлое! – кричала она в ответ.

– Чтобы смотреть и вспоминать?

– А если и так? Ты не имеешь права распоряжаться моими воспоминаниями!

Они бурно ругались, бурно мирились. Аня клялась, что он – самый лучший, самый дорогой ей человек, что она выбросит эти фото. А Митя уверял, что больше не скажет и слова против, что она права – это ее жизнь. И он ей верит.

Когда в квартире раздавался телефонный звонок и звонили Ане, Митя заводился.

– Кто это звонил? Очередной твой бывший?

– Я не обязана перед тобой отчитываться.

– Обязана. Ты моя жена.

– Да, это мой бывший. Только не очередной, а просто бывший. И что?

– Почему он сюда звонит?

– Спросить, как я поживаю. Что в этом такого?

Каждый раз одно и то же. Одни и те же слова. Митя требовал, чтобы она немедленно перезвонила и сказала, чтобы он, бывший, больше никогда не звонил. Она говорила, что это глупо и не будет перезванивать.

Однажды Митя из окна увидел, как Аню целует мужчина.

– Что это за придурок? – спросил он, когда она вошла в квартиру.

– Это не придурок, а очень уважаемый человек.

– Почему он тебя целовал?

– Это был дружеский поцелуй.

– Ты с ним тоже спала?

– Не тоже. Я его любила. Он был женат. Все это закончилось задолго до встречи с тобой.

– Он же старый.

– Он не старый.

Митя не выдержал после того, как познакомился с дядей Юрой. Дядя Юра в очередной раз вернулся из мест заключения. Мама была в командировке, Аня занята Митей, и никто его не встретил.

Дядя Юра, кстати, был совсем не похож на уголовника. У него был глубокий уверенный баритон и манеры, некий лоск и определенный снобизм. Так вот, дядя Юра открыл дверь своим ключом – дома никого не было – и пошел в ванную. Надел халат, тапочки – ему понравилось, что все осталось на прежних местах – и пошел готовить обед.

Митя вернулся раньше Ани и мамы. Пытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Он позвонил – ему открыл незнакомый мужик в его халате и в его тапочках. Мужик держал в руках половник и вел себя по-хозяйски. Митя испугался, сказал, что ошибся дверью. Мужик пожал плечами.

После этого Митя твердо решил развестись.

– Это наш сосед. Я тебе сто раз говорила, – устало доказывала Аня.

– Мне кажется, ты переспала со всем городом, – говорил Митя. – Я иногда думаю, что смогу тебя убить. Из ревности. Сколько у тебя было мужчин? Сто? Двести? Знаешь, что меня больше всего убивает? Ты спишь! Ложишься и спокойно засыпаешь. Я прошу тебя поговорить со мной... А ты спокойно можешь уснуть в такой момент!

– Митя, не сходи с ума...

– Все, я ухожу.

Митя собрал свой рюкзачок и ушел.

А Аня вернулась к своему начальнику. Точнее, начальник вернулся к Ане.

Конечно, она его любила. До потери разума, до истерики, до невозможности вздохнуть, до черноты перед глазами.

Аня ждала ребенка. Была на пятом месяце, когда начальник это «разглядел».

– Это не твой ребенок, – сказала Аня, – но ты ведь его уже любишь? Правда?

– Правда, – соврал начальник, успевший глубоко вздохнуть и выдохнуть. – А кто папаша? – осторожно уточнил он.

– Муж. Митя, – ответила Аня. – Но какой из него отец? Он сам еще маленький. Ты ведь запишешь его или ее на себя? Кстати, ты кого хочешь – мальчика или девочку?

Начальник уже имел и мальчика, и девочку – от законной супруги – и больше никого не хотел. Если честно, то очень не хотел, поскольку отцовство не доставляло ему никакого удовольствия. Сын без конца клянчил деньги, дочь недавно обнаружилась в «плохой» компании.

От таких потрясений начальник снова ушел в запой. Только не так безобидно, как раньше. И как Аня, определявшая степень опьянения не хуже опытного нарколога, проглядела пограничное состояние? Что уж начальнику не понравилось, неизвестно. Он посадил Аню на стул, привязал, взял ножницы и отрезал ее роскошные волосы. Кусками.

Аня плакала и привычным жестом поправляла прядь, которой уже не было.

– Ему просто нельзя было пить, – твердила она, – все из-за этого. А так он нормальный. Он меня любит.

– Ань, о какой нормальности ты говоришь? – возмущалась моя мама, укладывая Аню на сохранение в роддом – от всего пережитого она могла потерять ребенка.

– Я его люблю, – сказала Аня.

Она родила девочку, которую назвала Полиной, и рассталась с начальником. После родов она как будто вышла на новый виток – жила последним днем.

Легко срывалась с места, хватала дочь и неслась в неведомые гости. Там пила, танцевала, хохотала. До упаду, до пяти утра. Полинка засыпала на чужих кроватях, креслах и диванах. Хозяева вызывали машину и выдавали плед или одеяльце, чтобы укрыть девочку. Аня хватала спящую дочку, заматывала в плед, пила на прощание шампанское и ехала домой.

А дома ждал Митя, который никого и нечего не видел, кроме Полины. Он ни слова не говорил Ане, только чтобы она позволила ему у них жить, смотреть на малышку, быть с ней. Уже шатаясь от усталости, Аня передавала дочку на руки Мите и падала на диванчик на кухне. Митя раздевал и укладывал дочку, аккуратно складывая очередной чужой плед. Скоро у него набралось бессчетное количество детских одеял – Аня уже и не помнила их хозяев.

– Оставь Полину. Не тащи с собой, – просил он.

– Нет, не могу, – отвечала она.

Аня умерла. Ей было двадцать пять лет. Митя впал в ступор. Как может умереть веселая молодая Аня? Как у нее может быть четвертая стадия? Так не бывает. Аня, которая никогда ничем не болела, только любовью? Аня, которая никогда не жаловалась. Даже на головную боль. Так же не бывает!

Незадолго до смерти Аня вернулась к своему начальнику. На этот раз окончательно и бесповоротно.

– Он совершенно замечательный. И Полинку обожает. Он с женой точно разведется. Он их уже на Большую землю отправил, – говорила она, собирая чемоданы.

Она переезжала к начальнику.

– Оставь Полину, у нее здесь садик, друзья, – предложил Митя.

– Зачем оставлять? Там тоже есть садик, – удивилась Аня.

О том, что Аня умерла, Митя узнал от начальника. Он ему позвонил сам, не через секретаршу, и спросил, куда привезти девочку? Похороны он оплатит.

Митя дважды переспросил, что случилось. Он не хотел верить. Не мог верить.

После похорон он сидел на полу и пересматривал их общие фотографии, как будто знакомясь с бывшей женой заново. Он ведь ее и не знал по-настоящему. Аня на фотографиях не казалась такой уж веселой. Было одно фото – Аня там в профиль. А на лице гримаса. Боли. Или он это придумывает? Оказывается, Аня была шатенкой, а потом перекрасилась в блондинку. Странно, но он этого не заметил. Она ведь была красавица. Настоящая. А если бы он был к ней внимательнее, то заметил бы признаки болезни? Ее можно было вылечить?

Митя влюбился в мертвую бывшую жену. Хранил ее вещи, записную книжку, украшения.

– Для Полины, – объяснил он сам себе.

По этим деталям он придумал себе другую Аню – ласковую, веселую, легкую на подъем. Придумал и то, что она его любила больше жизни, а он ее. А потом она полюбила другого мужчину и уехала с ним в другой город. А потом эта любовь пройдет и она вернется. К нему. Обязательно вернется.

Полинка была копией матери – с длинными ногами, «лисьей» мордашкой, стриженой челкой. От отца ей достались только глаза – вечно виноватые, как у спаниеля. С черными ободками вокруг. Но Полинкиному лицу эти глаза шли невероятно. Митя смотрел на дочь и гадал, что из нее получится? Девочка была не по возрасту рассудительна и самостоятельна, но иногда на нее «находило». Если плакала, то до истерики, если смеялась, то до икоты, страдала – до разрыва сердца. А по какому поводу плакать, смеяться и страдать – совершенно не важно. Важен сам процесс.

Первые недели, когда они остались вдвоем – Митя и Полина, – были самыми тяжелыми.

– А где мама? – спрашивала девочка.

– Уехала в другой город, – отвечал он.

– А когда вернется?

– Не знаю... У нее там дел много. Пора спать ложиться. Иди чисти зубы, надевай пижаму.

– Я так рано не ложусь. Я ложусь, когда ночь. Я маму буду ждать. А почему телевизор выключен?

– Не знаю. Я не смотрю. Хочешь, включим? Может, мультики найдем.

– Я не люблю мультики. А дядя папа где? – спросила она.

– Какой дядя папа?

– Ну, тот, с кем мы раньше жили?

Митя промолчал.

– Вот я сейчас с тобой поживу, а потом с кем? – продолжала задавать вопросы Полина.

– И потом со мной. Я твой отец. Мы будем жить вместе.

– А мама?

– Понимаешь, Полин, мама не скоро приедет. Может, вообще не приедет.

Девочка угомонилась в три часа ночи. Она ложилась, вставала, просила попить, включить свет...

За следующую неделю Митя умотался вконец. Полина не могла уснуть вечером, тяжело вставала по утрам, ночью вскрикивала, отказывалась есть. То плакала, то смеялась. Девочка так и не поверила или не осознала то, что случилось.

– Вот вернется мама, тогда буду спать, – сказала она отцу однажды.

– Откуда вернется? – переспросил Митя осторожно.

– С работы, – уверенно ответила она.

– А кто тебе сказал, что мама на работе?

– Никто. Я и сама знаю. Я уже большая, – невозмутимо заявила Полина.

Полина никогда сама не спрашивала про маму. А Митя и не заводил разговор на эту тему. Только замечал, что дочь потихоньку перетаскивает вещи матери к себе в уголок, на столик рядом с кроватью. Пропала шкатулка с бижутерией – Митя ее обнаружил в нижнем ящике стола. Пропали из общего фотоальбома фотографии Ани – Полина их к себе переложила. Митя делал вид, что ничего не замечает.

Как-то Митя зашел в комнату и увидел, что дочь сидит на полу и разглядывает фотографии матери.

– Твоя мама была очень красивая, – сказал он.

– Я знаю, – спокойно ответила Полина.

– И веселая...

– Ага...

– Тебе рассказать о ней?

– Что рассказать?

– Ну, ты спроси, если что-то тебе будет интересно...

– Ага...

Митя растерялся. Полина не проявила никакого интереса. Не задала ни одного вопроса.

– Ты меня любишь? – спросила однажды Полина. Она залезла на колени к отцу, свернулась клубочком и сидела тихонечко.

– Конечно, люблю, – ответил Митя.

– А мама бы меня сильнее любила, если бы не умерла? – тихо, почти неслышно спросила Полина.

– Не знаю, – ответил он...

Я пришла в музыкалку, а Ирины Валерьевны в классе не было. Я очень обрадовалась. Значит, меньше заниматься. Через полчаса я решила спросить, придет она или нет? Навстречу шла хоровичка. Она держалась за стену и шла очень медленно.

– Здрасте, а Ирина Валерьевна придет?

– Ой, детонька, – сказала, прислонясь к стене хоровичка, – Ирина Валерьевна никогда больше не придет. – И заплакала.

– Можно уходить? – уточнила я.

– А? Иди, детка, иди, помяни свою учительницу... и я помяну...

Я прибежала домой. На кухне с моей мамой сидел незнакомый мужчина.

– Это я виноват, – роняя голову на грудь, говорил Олег Иванович. Он был уже сильно пьян.

– Никто не виноват, – сказала мама.

– Да? – с надеждой спросил Олег Иванович. – Она была так одинока. Мне стало страшно. Я ведь тоже не по-людски поступил.

Олег Иванович шел домой после работы. У подъезда собралась толпа. Стояла «скорая». Он невольно поморщился от неожиданного препятствия – хотелось быстро в душ, поесть, лечь...

– Отойдите, сколько можно говорить? – убеждал людей участковый.

– Что случилось? – спросил Олег Иванович женщину.

– Из окна выбросилась. Дамочка, – охотно объяснила та.

– Зачем? – задал он глупый, но логичный вопрос.

Вместо ответа женщина сначала покрутила у виска, а потом постучала по горлу. Мол, одно из двух.

– А с какого этажа?

– С шестого.

– Насмерть? – опять глупо уточнил он.

– А то как же?

Олег Иванович не стал подниматься и говорить, что знает эту «дамочку». Он пошел назад, на работу. Но, уже дойдя до здания, развернулся и поехал опять домой. И уже со второй попытки сказал, что он – муж, что был на работе и так далее...

Он звонил людям из записной книжки Ирины Валерьевны. Кто-то не сразу понимал, о ком идет речь, кто-то выражал соболезнования, но ссылался на занятость... Так и получилось, что только Олег Иванович положил две гвоздички на свежий холмик на кладбище.

– Это я виноват, – продолжал убиваться Олег Иванович. – Почему она это сделала? Я ведь ничего о ней не знал. Как мне с этим жить? Уже второй раз. Это мне расплата. Как жить-то?

– Так же как раньше. Вы забудете ее быстрее, чем кажется. И еще женитесь, – сказала моя мама.

– Больше никогда! После двух покойниц...

– Угу...

Олег Иванович, как и предсказывала мама, быстро нашел свой идеал женщины. Точнее, она его нашла – соседка. Помогала с похоронами, потом заходила – «подкармливала», да так и осталась. Правда, жениться он не спешил. Глядя на свою спутницу жизни, которая за обсыпанным мукой столом лепила пельмени или резала куриную грудку на оливье, он вспоминал халат, в котором отравилась первая жена, и юбку, в которой лежала на асфальте Ирина Валерьевна. Рисунок на халате помнил, помнил, что на груди был распахнут, что юбка задралась, а вот лиц женщин вспомнить не мог...

Мама каждый день считала, сколько еще ей нужно пробыть в этом Богом забытом городе, чтобы обеспечить нам достойную жизнь в столице.

Аня, Ирина Валерьевна... Вернулись мы из-за меня. Я – семиклассница – ругалась матом, знала тюремный сленг, неплохо «читала» наколки и регулярно задерживалась на школьном дворе, где проходили драки – дрались кусками арматуры.

Что стало последней каплей? Я думаю то, что мама увидела мою расческу – я теряла волосы клочьями. А однажды утром у меня «посыпались» зубы. Хотя нет, не это... Врач сказала, что если я еще раз замерзну, у меня может не быть детей.

Мы приехали домой. Уже насовсем. В Москву.

– Вот моя деревня... пахнет сеном и говном... – говорила мама каждый раз, когда мы заезжали на такси в наш район.

Спали на раскладушках, без белья.

– Завтра мы все купим новое и красивое, – говорила мама, – все, что захочешь.

Мама успела купить кровать в мою комнату, новую школьную форму и торшер. На следующий день случилась денежная реформа – мамины перевязанные медицинскими черными резинками пятидесяти– и сторублевки превратились в... ничто.

Она сидела на полу, дергала нитку выключателя нового торшера и смотрела в стену. Несколько лет жизни, здоровья... все было зря...

– Мамочка, не плачь, я же с тобой, – говорила я и гладила маму по голове.

– Я не плачу, – отвечала она, – мне нельзя. Не остановлюсь.

Она действительно не плакала. Плакала я. За нее и вместо нее.

Не помню, что было дальше, – пробел в воспоминаниях. Но каким-то образом мы очутились на пароходе и плыли на Валаам. С нами был старый мамин друг дядя Леша с женой тетей Мариной.

Мама ненавидит реки. Она любит море. Она сидела в шезлонге на верхней палубе и молчала – впала в ступор. Дядя Леша не просыхал. Тетю Марину безостановочно рвало. Мы останавливались в каких-то городах, пассажиры сходили с парохода, гуляли. Все, кроме мамы, дяди Леши и тети Марины. Я тоже уходила гулять, правда, этого никто не замечал.

– Ой, смотри, Машка на берегу, – опознал меня дядя Леша, выйдя «подышать» на палубу.

– Хватит пить, – ответила моя мама, – Машка в каюте, мы плывем.

– Как скажешь, – согласился дядя Леша.

Мы продолжали плыть. Было уже прохладно. Мама окончательно поселилась на верхней палубе, тупо глядя на берег. Дядя Леша продолжал пить. Тетя Марина в редкие минуты облегчения спрашивала, что я ем, что читаю, что мы уже проплыли и сколько нам еще осталось и что вообще происходит в мире.

– Мамочка, тебе плохо? – поднималась я на палубу и садилась рядом с мамой.

– Плохо, – соглашалась она. – Как там тетя Марина?

– Блюет.

– А дядя Леша?

– Пьет.

– Ты ела?

– Да.

Мама кивала и замолкала. Я уходила. Мне кажется, у нее была такая форма комы – от нервного потрясения. Видимо, дядя Леша с тетей Мариной хотели ей помочь и организовали эту поездку.

Из комы ее мог вывести только еще более сильный стресс. Так и получилось.

Мама сидела на палубе, когда рядом присел взлохмаченный старик с радиоприемником в руках.

– Кошмар, вы представляете, что происходит? – сказал старик. – Вы тут сидите и не знаете, что происходит!

– Александр Маркович?

В тот момент мама решила, что все, «досиделась» – что она умерла и попала или в ад, или в рай. В то место, где ее встретил Александр Маркович. Сидящий рядом старик был как две капли воды похож на бабушкиного друга, Гошиного отца.

– Почему Маркович? – удивился старик. – Семенович. А вы, милочка?

– Ольга...

– Ольгуша, у вас уши молодые, послушайте, никак не могу настроить, – сказал старик, придвигая к маминому уху приемник.

– Ольгуша... – эхом повторила мама. Так ее называл Александр Маркович.

– Ну что? Что там? – потряс ее старик.

– Что? – очнулась мама.

– Слышите? Давайте, быстро говорите, – велел он.

Сидя с Александром Семеновичем на верхней палубе парохода, дрожа от холода и голода (мама все эти дни почти не ела), она слушала про путч, про танки в Москве, про Белый дом. Слушала и наконец заплакала. Рыдала навзрыд на груди опешившего Александра Семеновича.

– Ну-ну, милочка, что вы так горюете? Не война пока. Не переживайте вы так. Мы с вами сейчас все равно бессильны.

Мама выплакалась и спустилась в каюту.

– Что случилось? – испугалась я.

– Путч, – радостно ответила мама.

Я не стала спрашивать, что это такое. Главное, что мама пришла в себя, ей захотелось жить дальше. В этот же день дядя Леша сказал, что больше не будет пить. А тетя Марина отлепилась от унитаза.

Впрочем, теперь они вчетвером просиживали на верхней палубе – больше нигде «вражеские голоса» не ловились. И вели политические дебаты, крича на весь пароход. Я опять была предоставлена сама себе. Но уже по-другому. Я знала, что с мамой все в порядке.

– Пойдемте, давайте выйдем, пожалуйста, – канючила я перед приходом парохода на Валаам.

– Ладно, – согласилась мама, которая чувствовала себя виноватой.

– Я там хоть сувенир какой-нибудь куплю, – обрадовалась тетя Марина.

– Угу, может, там телевизор у кого-нибудь найдем, узнаем новости, – сказал дядя Леша.

Мы спустились и пошли вдоль рядов с коробейниками. Было как-то жутко и не по себе. Я очень замерзла, прямо до костей.

– Тут красиво, – сказала тетя Марина.

– Не-а, тут страшно, – ответила я.

– Это такая северная, холодная красота, – сказала она, – здесь другие краски, не такие, как на юге.

– Тетя Оля? Теть Оль! – услышали мы.

Мама оглянулась, поискала глазами, откуда идет голос, не нашла и пошла дальше.

– Тетя Оля!

Маму звал монах, который очень вписывался в эту местность. Худой, с бородой, длинноволосый, какой-то страшный, с ненормально яркими, пронзительно, до рези, голубыми глазами.

Мама стояла и смотрела на него, не узнавая.

– Это я, Гоша, – сказал монах.

– Гоша? – ахнула мама. – Что ты тут делаешь? – задала она самый глупый из всех возможных вопросов.

– Пою, – ответил Гоша и улыбнулся.

– В каком смысле? – Мама продолжала пребывать в трансе.

– В прямом. У меня появился голос. И слух. Именно здесь. Теперь я пою службы. – Монах радостно улыбался.

– Вы знаете, у него удивительный голос, – взял за локоть маму Александр Семенович. – Я тут не в первый раз, слышал, очень талантливый молодой человек. Просто уникум. Он мог сделать большую карьеру.

Гоша продолжал улыбаться как ненормальный. То есть у него была совершенно счастливая, детская улыбка.

– Ты монах? – задала мама очередной глупый вопрос.

– Да, – ответил он.

– А как же Наташа? А Саша? Подожди, ты же еврей. – Мама явно пыталась собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны – монах, Гоша, поет, есть голос.

– А ко мне мама приезжала, – сказал радостно Гоша. – Слушала службу. Плакала. Ей понравилось. Что с вами?

– Со мной? Ничего. Все в порядке, – резко подобралась мама.

– А ты Маша? – обратился Гоша ко мне.

– Да, – ответила я.

– Тетя Оля, это ваша дочь, – сказал Гоша торжественно, как будто сообщал маме какую-то суперновость.

– Я знаю, – ответила мама.

– Маша, это твоя мама. – Монах Гоша продолжал улыбаться. Я не могла отвести от него глаз.

– Угу, – сказала я.

Гоша замолчал, продолжая улыбаться. Он смотрел то на меня, то на маму, как будто связывал нас нитью, которая все время рвалась и рвалась... А он, Гоша, в этот момент вязал на ней узелки.

– Пойдемте, пойдемте сейчас, – кивнул он.

Он схватил нас за руки и потащил в какую-то церквушку. Он пел службу. У него был удивительный голос, поразительной чистоты и силы. Но даже не это было самое главное. Его голос, как валаамский ветер, пробирал до костей. До трясучки. У меня побежали по спине мурашки.

Мама улыбалась. Дядя Леша плакал. Тетя Марина молилась. Александр Семенович ждал нас во дворе – не стал заходить в церковь. Гоша оставил для него открытой дверь, чтобы он мог слушать.

– Приезжайте, – сказал Гоша, провожая нас на корабль.

– Тебе хорошо тут? – спросила мама.

Гоша не ответил.

Я махала ему рукой с парохода. Гоша стоял на берегу, смотрел своими синючими глазами и тихонько пел. Или читал молитву... не знаю...

– Александр Семенович, вот мой телефон, вы мне позвоните? – спрашивала мама. – Пожалуйста, не пропадайте. Вы мне нужны.

– Ольгуша, зачем тебе нужен на свою прекрасную шейку старый еврей? Я занудный и больной.

– Александр Семенович, я вас обожаю...

Когда мы вошли в квартиру, мама сразу же включила телевизор – узнать новости. Через две минуты она схватила со стола любимую тяжеленную пепельницу черного стекла и запустила ею в экран. Телевизор взорвался. Начался пожар. Мы его потушили собственными силами. Но соседи успели вызвать пожарных. Пожарные залили водой и пеной не только нас, но и квартиру под нами.

– Так, теперь мне нужно работать на два ремонта, – сказала мама.

У нее горели глаза... мокрая, грязная, она взяла телефон и ушла на кухню – звонить и восстанавливать связи. Это снова была моя мама.

Мама искала портниху – сшить мне вечернее платье на выпускной. Знакомые знакомых посоветовали Наталью.

Мама позвонила в дверь. Ей открыла женщина. Мама ее сразу узнала, а та ее нет. Наташа совершенно не изменилась – с бородой, в синих мужских трениках и ярко-красных резиновых шлепках.

– Это вы звонили? – рявкнула она, почесывая живот. – Проходите. Давайте мерки снимем. Вы для себя шить будете?

Мама послушно пошла за ней в комнату. Там стоял жуткий срач. Все было завалено пуговицами, огрызками ткани, булавками, шерстью...

– Вы вяжете? – спросила мама, вместо того чтобы назвать себя.

– Да, я вам не говорила по телефону? – встрепенулась Наташа. – Вяжу. А вы что хотели?

– Не знаю...

– Давайте сначала с платьем определимся, а потом вы подумаете насчет вязаных вещей. Только я беру аванс.

– Хорошо. А... сколько по времени?

– На вечернее платье недели две. Так, скажите мне про материал... Вы говорили, что хотите шелк. Я бы посоветовала...

Наташа замолчала, потому что в проеме появился молодой человек.

– Ма, есть чё пожрать? – спросил парень.

– Ты не видишь, я с клиенткой?! – заорала на него Наташа. – Иди на кухню и открой холодильник! Совсем уже обнаглел.

– Ладно, ладно, хватит вопить, – сказал парень.

– Вы уж извините, – обратилась Наташа к маме.

– Да, да.

– Раза три точно придется приехать на примерку. А то и четыре. Это же вечеруха.

В проеме опять появился парень:

– Ма, дай денег.

– Я тебе сейчас таких... дам, мало не покажется! – заорала Наташа. – Вали отсюда. Так, встаньте ровно, – обратилась она к маме.

– Вы извините меня, это не мне платье, а дочери, я еще подумаю, – сказала мама и начала пятиться к двери.

– Как это? – опешила Наташа. – Я тут перед ней... время свое трачу, а она...

Мама выскочила и захлопнула дверь. Слетела на два этажа вниз. Остановилась. За ней никто не гнался. Это вообще было на нее не похоже – убегать. Она поднялась и снова позвонила в дверь. Открыл парень. Мама сама прошла в комнату. Наташа сидела за швейной машинкой, откусывала зубами нитку и плакала.

– Наташа, ты меня прости, – сказала мама, – я сразу не сказала, а ты меня не узнала... Я Ольга, помнишь? Вы с Гошей у нас жили, с моей Машкой сидели. Платье – для Машки, она школу заканчивает. Просто я не ожидала, что это ты... вот и растерялась. А это Саша?

– Да, – Наташа повернулась, разглядывая маму, – Саша. А Гоши нет. Давно нет. Уехал на этот, как его, Валаам... что ли? Там живет. Он у нас теперь почти святой. А я тут с Сашкой заказами перебиваюсь. Корячусь за копейки. Перевода не могу дождаться. Монахи что, алименты не должны платить? Вы ведь вроде юрист, вот и скажите мне, как это по закону?

– Должны, наверное... – опять растерялась мама.

– А правда, что у Гоши мать богатая? Которая певица. Она правда за границей живет?

– Да, в Германии.

– А у вас ее телефона нет? Может, ей позвонить да денег попросить? Ей что – жалко? Не обеднеет поди...

– Нет, телефона нет.

В проеме появился парень:

– Ма, дай на курево.

– Я тебе сейчас дам! – заорала Наташа. – Так вы будете платье шить? – повернулась она к маме.

– Я с дочерью посоветуюсь...

– Если что – обращайтесь. Я еще свитера вяжу.

– Хорошо.

Мама пошла к входной двери.

– Дайте денег, а я матери передам, – поймал ее на выходе Саша.

– Не дам, – ответила мама.

– Сука, – сказал Саша.

Моя история началась больше десяти лет назад – я была в командировке в Армении. Мне двадцать, в разгаре служебный роман, и командировка подвернулась как нельзя кстати. Было тепло, коньяк лился рекой, рядом сидел любимый мужчина. Мы ели, пили, танцевали. Совсем не спали. Впечатления остались обрывками. Однажды совершенно пьяные ехали на машине к какой-то горной реке и чуть в нее не рухнули – водитель затормозил в последний момент. Мы спаслись. Значит, должны быть вместе. Иначе погибли бы.

В местном уличном кафе я опрокинула чашку с кофе и долго и бестолково вглядывалась в кофейный узор. Командировка заканчивалась, в Москве мужчину ждала другая женщина, а меня – неопределенность. Подошла хозяйка и посмотрела на блюдце.

– У тебя будет муж-начальник и двое детей, – сказала она.

Начальник, который был чужим мужем, нервно хмыкнул.

Монастырь, дерево, которому очень много лет. Надо завязать платок на ветку и загадать желание. Нельзя просить деньги. Надо что-то очень важное, без чего не сможешь дышать. Я загадала выйти замуж за этого мужчину и родить сына.

«Никогда, никогда я не буду похожа на маму. Ни за что на свете не буду такой, – все детство думала я. – Все не так плохо. В жизни больше добра, чем зла. И добро все равно победит».

Мы совершенно не похожи внешне. Нам нравятся разные вещи. У нас разные интонации, мы по-разному шутим. Но в какие-то моменты я становлюсь копия мамы.

Когда я в первый раз оказалась в квартире будущего мужа и он ушел в душ, я нашла ящик с документами, села на пол и стала изучать бумаги. Я хотела знать, с чем и с кем мне придется столкнуться.

– Я не дам тебе развод. Я тебя люблю! – кричала бывшая жена моего будущего мужа.

– Боже! Что делать? Как я могу бросить женщину, которая меня любит? – хватался за голову он.

– А за сто долларов? – предложила я.

Этому меня тоже научила мама. «Запомни, Машенька, люди – сволочи. Они никого не любят, кроме себя. Как только они начинают кричать о чувствах, предлагай деньги».

– В четверг я могу отпроситься с работы, – быстро согласилась бывшая жена.

Я вышла замуж в феврале. Было просто дико холодно. Но я так сильно хотела замуж, что мне было все равно. Моя мама так сильно хотела, чтобы я вышла замуж, что танцевала в загсе «Хаву нагилу», которую нам сыграли вместо Мендельсона.

– У меня все будет хорошо? – спросила я маму на ступеньках загса. На входе.

– Да, – ответила мама.

– Откуда ты знаешь?

Днем раньше мама случайно опрокинула кофейную чашку. Чашка не разбилась, а перевернулась на блюдце.

– Я увидела руку. Мужскую. Такая сильная рука, как будто загораживает от всех, как щит.

На всех наших фотографиях – со мной, с детьми – муж стоит, выставив руку, как щит.

Восемь недель беременности. Я на кладбище. Живота еще не видно. Мы хороним отца мужа, который не знал, что у него будет внук. Я за рулем и развожу по домам родственников. Когда высаживаю очередную тетушку, выхожу и блюю в кусты – у меня токсикоз.

Девять недель беременности – я в больнице на сохранении. Ничего не помню, кроме врача – молодого мужчины. У него большие теплые руки с прозрачными волосками на пальцах. Моя мама договаривается с ним, что он будет меня вести и примет роды. Мама, как всегда, шутит, улыбается, рассказывает анекдоты. Выводит меня на улицу, садится прямо на бетонную лестницу и закуривает. Мимо ходят люди, она не двигается. Люди обходят эту странную женщину, которая что-то быстро говорит на непонятном языке. Когда ей совсем плохо, она обращается к святому Георгию. На родном языке.

Шесть месяцев беременности. Я звоню врачу договориться об очередном приеме. Трубку поднимает чужая женщина. «Врача нет», – говорит она и вешает трубку. Во второй раз она добавила «больше нет». Он разбился на машине – с женой и двумя дочками. Вернулся из отпуска, поехал покупать девчонкам школьные принадлежности и форму.

«Мама! Что мне делать?!» – кричала я. Мама сделала то, что могла, – отвела к своей знакомой – армянке Мхитарян. Они были давно знакомы – с тех пор как маме поставили диагноз «рак», а Мхитарян сказала, что рака нет – за двадцать долларов и бутылку коньяка мужу. Единственная дочь Мхитарян только что потеряла ребенка и уже не могла стать матерью. Мхитарян решила, что больше она не отдаст ни одного ребенка. Она спасала еще не рожденных детей. Спасла и моего.

Девятый месяц беременности. Я на сохранении. Муж на кладбище хоронит свою маму. Меня нет рядом.

Когда моя мама увидела внука, слегла с сердечным приступом. Не от счастья. От сознания того, что все позади. Муж вцепился в сына мертвой хваткой и не выпускал. По ночам он подходил к кроватке и тихонько тряс сына за животик – дышит? Он все время рассматривал его – сыну достались глаза покойной бабушки и подбородок покойного дедушки. «Он пришел на смену», – сказал муж.

О втором ребенке я боялась даже думать. Мне было страшно до тошноты. Я не хотела, чтобы ребенок «пришел на смену».

Сыну было восемь. Муж работал, я работала. Зимой я тяжело заболела – два месяца лежала и не могла встать. Никто не знал, что со мной. В апреле я уже еле доходила до туалета.

– Отвези меня в Ереван, – попросила я мужа.

Мы поехали в те же места, где были десять лет назад. В той самой командировке. Монастырь. Дерево. Я завязала на ветке платок и хотела попросить здоровья. Попросила. И неожиданно добавила – и девочку. Потом очнулась: зачем, что я наделала? Но было уже поздно. Я вернулась совершенно здоровая.

В августе в гости приехала племянница мужа с тремя дочками. Я целый день плела косички и венки. Они уехали, а я подумала, что это ведь еще одна примета – женщина, которая хочет ребенка, должна «понянчить» чужого. Если хочет мальчика – значит, мальчика. Если девочку – то девочку.

...Ко мне на кухню залетела птица. Голубь. Тринадцатый этаж. Застекленный балкон. Открыта была только одна половина. Птица, казалось, даже не была испугана – она не билась крыльями, а лежала на полу и смотрела на меня. Взгляд у птиц очень страшный. Прозрачный, стеклянный, кажется, что злой. Я же от страха оцепенела.

– Кыш!

Птица не двигалась. Веником я положила ее на совок, вынесла на балкон и выпустила. Птица как ни в чем не бывало улетела.

Откуда-то из подсознания выплыло: «Залетевшая птица – к покойнику».

– Мама, ко мне птица залетела, это плохо? – спросила я, набрав номер.

– Это хорошо. Жди новостей.

– И всё?

– Ну, это будет какая-то очень важная, значительная новость.

– Ты уверена? Это не...

– Нет, не к покойнику, расслабься. Я тебе такую свинью не подложу, если ты обо мне беспокоишься...

Через неделю я узнала, что у меня будет ребенок. И вдруг вспомнила: то же самое – птица – случилось тогда, когда я ждала сына. Голубь сидел на подоконнике и не улетал. Я ему крошек насыпала, но он не клевал. Я тогда тоже испугалась.

– Мама, у меня УЗИ показало... – позвонила я маме после очередного приема у врача.

– Все хорошо у тебя.

– Мам, там врач, аппаратура... Я боюсь.

– У тебя все хорошо. Спокойно ложись спать. Завтра перепроверят и скажут, что все отлично. Тебе ведь завтра опять к врачу?

– Да... А как ты узнала?

Я знаю, что спросила глупость. Конечно, она знала. И когда на следующее утро врач сказала, что все отлично, я даже не удивилась.

Я ждала девочку. Каждый день гуляла в парке, хотя гулять не люблю. А муж любит. Он видит белок, листья, вековые деревья, веселых красивых детей с веселыми красивыми родителями. Мне достаются другие сцены.

...Беспородную псину принес в сумке мужик и выбросил в кустах около пруда. Прямо в сумке. Размахнулся, раскачал и швырнул ее на счет три. Сумка упала с характерным звуком – что-то живое. Мужик развернулся и ушел. Сумка пришла в движение и заскулила. Нет, даже заныла. Собака высунула в дыру от не застегнутой до конца молнии сначала морду, а потом выпросталась вся и кинулась за хозяином. Если, конечно, этот мужик был ее хозяином. Она не лаяла, а тихо поскуливала. Мужик шел по тропинке, собака забегала спереди и скулила. Он пинал ее ботинком под брюхо, собака отлетала в сторону, вставала и снова бежала за мужиком. И так несколько раз, пока он не сел в машину. Я встала с лавочки, опять села. Хотела чтото сказать, сделать. Не сказала и не сделала.

Говорливые громкоголосые старушки, надолго занимающие самые удобные, со спинками, лавочки, собирались в яблоневом саду. Две лавочки вокруг шести яблонь – их посадили пионеры из ближайшей школы. Когда-то этот клочок земли был подшефным хозяйством. Яблони плодоносили раз в два года. Старушки шумно нюхали воздух, а потом обтрясали яблони с еще неспелыми плодами.

Молодые мамочки оккупировали детские площадки возле беличьих кормушек. Тут всегда крики. Дети периодически рыдают.

– Рыбка, ну перестань, значит, белочка не хочет кушать. Положи ей орешек в кормушку, она придет, – говорит какая-нибудь мама плачущей дочке.

– Почему она ко мне не приходит? – заходится в плаче девчушка.

– Зайка, ты держи ручку, не двигайся, она придет.

Если белка «приходит» к кому-то из детей, у остальных случается истерика. Мамы кидаются успокаивать чад, объясняя, что «у той девочки, к которой пришла белочка, были кедровые орешки, а у нас – только семечки, а белочки больше любят кедровые, но в следующий раз мы обязательно придем с кедровыми».

– Хочу сейчас! – кричат дети.

Дальше все зависит от характера счастливой обладательницы кедровых орешков. Точнее, ее мамы. Если мама не сволочь, то отсыпает другим мамам по чуть-чуть, а те выдают зерна детишкам. В противном случае, что случается чаще, дети продолжают рыдать, а девочка с орехами смотрит победоносно – на радость маме. Так каждый день.

Еще в парке есть категория давних, но не очень близких знакомых. Они, как правило, гуляют с вымученными улыбками, думая, в какой момент будет удобно распрощаться.

У меня тоже есть свои ориентиры – мужчинабегун в желтой парусиновой куртке. Он очень смешно бегает, оттопырив локти. Еще молодая женщина, всегда в деловом костюме и на каблуках, и ее уже взрослый сын. Юноша старательно смотрит под ноги и только иногда поднимает глаза – если мимо пробегает или проходит девушка. Он быстро смотрит на девушку, сразу на маму и опять под ноги. Они доходят до пруда и «наматывают круги» вокруг. Мама поднимает воротник делового костюма и цокает каблуками. Сын держится чуть сзади. Странно, симпатичный парень. На больного не похож. Почему тогда так ходит, так смотрит и гуляет с мамой? Они проходят ровно десять кругов – я специально считала.

Или мама с дочкой, всегда держащиеся за руку, обе – в старческих следничках под босоножками. Дочка – еще совсем молоденькая, лет семнадцати, а ходит как мама – стопами и плечами внутрь. И одевается как мама – в самовязаную кофточку, и рассуждает как мама – да, точно дождь будет, и проживет жизнь такую же, как у мамы, – одинокую. Хорошо еще, если родит дочку от первого и последнего мужчины в своей жизни и будет гулять с ней по парку – уже счастье. Я не могу оторвать взгляд от руки женщины – она так крепко держит за руку дочь, как будто та в любой момент может исчезнуть. Так держат дети воздушный шарик – вцепившись в нитку, чтобы не улетел.

Если дочь подавалась вперед и вырывалась на полшага, мать крепко сжимала ее руку и придерживала, как будто вела собаку в строгом ошейнике. Не вырвешься. Только через боль. А боль не все умеют терпеть.

– Я знаю, у тебя точно есть орешки!

Ко мне подошла женщина средних лет.

– Есть, – ответила я.

– Дай, а? Там белка – голодная-а-а-а, – попросила женщина.

Я полезла в сумку и достала орешки. Давно привыкла к тому, что ко мне обращаются совершенно незнакомые люди с достаточно странными просьбами.

– Ведь не люблю ж природу, – сказала женщина, зажимая орешки в кулаке, – а вот покормлю эту тварь и оттягивает! А у вас девочка будет.

– Откуда вы знаете?

– Так видно ж!

Я никак не могла представить себя мамой девочки. Девочка – она ведь совсем-совсем твоя. Она навсегда с тобой. Она будет звонить и кричать в трубку: «Мама!» И я буду все бросать и ехать. Я буду ей нужна. Всегда.

– ...Как назвали? – спросила дальняя родственница.

– Серафима, – ответил муж.

– ???? Ну ладно, лишь бы здоровенькая была.

...Восьмилетний сын Василий держит Симу за одну ногу и, хмурясь, внимательно разглядывает «анатомическое строение».

– Что-то я не понял, где у нее попа? – спрашивает наконец он.

Он носит сестру на руках по всему дому. Сима еще не держит голову, а он забывает ее придерживать. Голова телепается во все стороны. Каким-то чудом Сима умудряется уворачиваться от косяков.

– ...Маша, Маша, – трясет меня муж. На часах три часа ночи. – Посмотри, у нее нормальные какашки?

– А утром нельзя посмотреть? – спрашиваю я.

– Ты что? Утром будут другие!

Муж гуляет с красной коляской по парку. Сосед его называет пьяным геологом – небритый, невыспавшийся, совершенно счастливый. Он сидит под вековым деревом с молодой зеленой листвой и смотрит на красивых детей.

Сима пришла «не на смену», а потому что она очень была нужна.

У меня сильные головные боли. После родов стало совсем невыносимо. Ничего не помогало, еще в детстве. Только одно средство – я ложилась маме на колени, а она гладила меня по волосам. Через несколько минут боль отступала. Если гладила долго – хватало на несколько дней.

Я верю в силу материнского биополя.

...Я была маленькая. Но воспоминание четкое, яркое. Заболела очень сильно. Лежала с температурой. Приходили врачи, медсестра. Мама приподнимала меня, чтобы дать лекарства, трогала лоб, ручки, живот. В такие моменты она – моя сильная, уверенная в себе, чугунная мама – была сама на себя не похожа, совершенно беззащитная, с оголенными нервами, испуганная, растерянная.

Мама держала меня на руках и тихонько качала.

– Ну что мне с тобой делать? – приговаривала она. – Кто у нас заболел? Девочка моя заболела. Ничего, ничего... все пройдет... не надо болеть... мне отдай... давай я заберу... а ты не болей... не надо тебе... мне уже можно... тебе нельзя... отдай болезнь... пройдет... все пройдет...

Мама шептала это, как мантру. И как будто не она шептала, а за нее кто-то. Утром я улыбалась и бегала по квартире. От вчерашней болезни оставались только сопли.

– Удивительно, – качал головой пришедший врач, – организм справился сам.

– Да, – соглашалась мама.

И потом, когда она видела, что я заболеваю, по глазам, еще даже признаков болезни нет, дожидалась, когда я усну, заходила в комнату, вставала на колени рядом с кроватью и гладила воздух, повторяя изгибы тела. «Все пройдет... все пройдет... ты моя золотая... моя хорошая девочка... не болей... не надо... отдай... ты моя родная... ты моя хорошая... не надо болеть... совсем не надо... все пройдет, я скажу, и все пройдет... мама поможет... ты только не болей...»

Я на глазах приходила в себя.

У меня заболел сын. Мне было страшно до одури. До тошноты. Меня весь вечер рвало от страха за мальчика. В какой-то момент я осознала, что стою на коленях у постели ребенка и шепчу: «Мне отдай... не надо болеть... ты мой золотой мальчик... я все возьму... только ты не болей...» Я еще подумала тогда – хорошо, что муж не видит. Шаманство какое-то. Он меня точно в психушку сдаст. На следующее утро сын бегал по квартире еще слабенький, но уже без температуры. Он приходил в себя буквально на глазах.

Я ждала, что заболею. Возьму на себя болезнь сына. Но ничего не произошло. Не заболела. Значит, все правильно.

– Что это? – спросила я маму.

– Называй как хочешь, – ответила она.

Мама живет за городом. Не любит выходить даже за забор.

– Ты приедешь? – спросила я.

– Нет, зачем я тебе нужна?

Тогда я ей не сказала зачем. Мне нужно было только одно – чтобы она погладила меня по голове. Чтобы боль отступила. Дала бы силы вставать, готовить, заниматься детьми... Она не приехала. Боль осталась, и я к ней привыкла...

Это совершенное, абсолютное счастье. Только сейчас я понемногу прихожу в себя и не боюсь его спугнуть, готова им делиться. Мне нравится быть мамой. Просто мамой. Я хочу быть хорошей, самой лучшей. Очень стараюсь.

Муж уехал в командировку. Я накормила по очереди детей, проверила у Васи неправильные глаголы по английскому, менуэт Моцарта по музыке, помыла полы, пока сын ужинал, а дочь сидела в детском стульчике и швырялась игрушками, искупала обоих, намазала одной попу под подгузником, другому фингал под глазом и решила выдохнуть. Дочь спать не собиралась – смотрела на меня и хлопала ресницами.

– Мамочка, я боюсь темноты, – заявил вдруг сын.

Я с дочкой на руках рассказывала сыну про разные виды страхов, то есть фобий. Он хохотал, потому что есть, оказывается, люди, которые боятся пауков или птиц.

– Ладно, все, спи давай, – сказала я ему, поцеловала, укрыла и засунула соску в рот.

– Мама, а я должен сосать соску? – спросил осторожно сын секунд через пятнадцать.

Я перепутала детей. Дочь смотрела то на меня, то на брата с ужасом в глазах – она была готова разрыдаться. Она не понимала, что происходит, почему ее соску отдали брату. А сын смотрел на меня с жалостью и легкой паникой: папа в командировке, мама сошла с ума, сестренка – шестимесячная, няня придет завтра только в одиннадцать, бабушка на даче за 120 километров от Москвы. Что делать?

А недавно дочь дотянулась до пульта телевизора и потянула его в рот. Я забрала пульт, пошла в ванную, помыла пульт с детским мылом и принесла назад.

– Вот, держи, – сказала я ей.

– Мама, надеюсь, ты понимаешь, что сделала, – сказал Василий.

Днем раньше я постирала его мобильный телефон в стиральной машине. Он, с одной стороны, обрадовался, понимая, что ему купят новый, а с другой – испугался за мое состояние.

В тот же день я налила в чайник (электрический) воды и поставила его на горячую плиту. Сняла только тогда, когда стало пахнуть горелой пластмассой.

Когда я была маленькая, моя мама тоже частенько впадала в такое состояние. Хорошо помню, как она, после двух работ, стояла у плиты, включала газ и подносила спичку к голове (хорошо, что спичка успевала погаснуть, но все равно было ощущение, что мама тушит ее об голову). Потом выключала газ, смотрела недоуменно на спичку, доставала новую, зажигала, включала газ, подносила спичку к голове...

– Почему не загорается? Ничего не понимаю, – говорила она сама себе.

А лифт ключом она вообще очень часто пыталась открыть.

– Мама, нажми кнопку, – говорила я.

– Отстань, я сама знаю, – отмахивалась мама, втыкая ключ между дверей и яростно его поворачивая.

Еще помню пепельницу, которую она регулярно ставила в морозилку.

...Особенно тяжело по утрам. Я насыпаю кофе в сахарницу – вместо турки. Или детскую смесь. Почти каждое утро. Потом долго выковыриваю ложечкой.

Дети – это, конечно, счастье. Но я почему-то все время вспоминаю одно выражение неизвестного мне автора: «Если хотите увидеть, как выглядит мир в четыре утра, заведите ребенка».

В семь утра я варила сыну манную кашу. У него болел живот, и врач посоветовала покормить его кашами. Каждый день я варю разные каши. Вася съедает три ложки, и все.

– Доешь? – спросила я мужа.

– Нет, я ненавижу каши, – ответил муж.

Знаете, это был почти самый большой скандал в нашей семье. Из-за каши.

Потому что у меня опять убежало молоко и пришлось проветривать кухню и отмывать плиту. Главное, что я налила средство для керамических плит на еще горячую плиту и оно у меня разбрызгалось прямо в кастрюльку. Я вымыла плиту, кастрюлю, налила новое молоко, стояла над ним и мешала манку, чтобы не было комочков. На часах, напомню, было семь утра. Потом я стояла почти голая – в пижаме – на балконе и остужала кашу. Потом я замерзла и у меня потекли сопли. Потом я опять насыпала кофе в сахарницу вместо турки. Потом Вася сказал, что в каше чего-то не хватает. Я сначала посыпала ему сахаром, потом добавила варенья, потом масла, после чего он заявил, что каша невкусная и он есть не будет. А потом мне муж говорит, что он вообще каши ненавидит, а такие – с сахаром и вареньем – тем более.

К тому же у него хватило смелости отказаться от доедания детского творожка. Половину я скормила дочери, а половина болталась в коробочке в холодильнике и мне мешалась. А он отказался доедать.

Я вспомнила, как один молодой папа близнецов рассказывал мне: «Окончательно я осознал себя отцом, когда жена вместо обеда предложила мне доесть детский творожок, половинку желтка и перемолотый в миксере кабачок с цветной капустой, которые жалко выбрасывать, а ребенок уже съел свою норму».

Сначала я хотела сказать мужу что-нибудь обидное. Но потом шваркнула тарелку об пол. Случайно. Не специально. Потому что понимала, что отмывать все мне. Кто же в здравом уме будет тарелками швыряться, зная, что осколки собирать придется самому? Каша разлетелась по стенам кухни. Я села на пол, заплакала и стала смотреть, как она стекает. Плакала недолго. Проснулась дочь, которой к тому времени я успела сварить овсянку и промолоть.

Дочь вступила в новый этап развития – она любопытная, веселая и шебутная. Все, что попадается ей под руку, она или тащит в рот, или бросает на пол. Мы сели завтракать. То есть она села завтракать, а я села ее кормить. Отвернулась буквально на секунду. Дочь взяла тарелочку с кашей и бросила ее на пол. На свежеотмытый от манки пол. Я опять села на пол, заплакала и стала смотреть, как по свежеотмытым стенам стекает овсянка.

...У меня появилась и еще одна дурацкая привычка. Я открываю холодильник и стою, тупо разглядывая внутренности. Обдумываю, что приготовить на обед мужу и сыну, что на ужин, когда ехать на рынок, а когда в магазин. Очень хорошо думается. И именно с открытой дверцей. Иногда мысли скачут. Я думаю, правильно ли воспитываю детей, чем воспитание девочки отличается от воспитания мальчика... Все время вспоминаю маму... Постоянно... Разговариваю с ней...

– Ну, кто тут у нас обосрался? – услышала я голос Васи, который обращался к сестре. Он сказал, интонацией и тоном копируя бабушкину речь, и смотрел на меня с испугом. – Я это вслух сказал? – спросил он (эта фраза была в каком-то мультике).

– Так бабушка говорит? – спросила я.

– Да, откуда ты знаешь? – удивился он. – Она так собаке говорит.

– Я с твоей бабушкой давно знакома.

– А когда она приедет? Почему она стала редко приезжать? Кстати, а она правда боится маленьких детей?

– Правда, – ответила я и ушла в ванную, потому что слезы уже текли, а пугать ребенка не хотелось.

Мама все-таки приехала. Она взяла внучку, которую не видела два месяца, на руки. Малышка подумала немножко и заплакала.

– Что с ней? – спросила мама.

– За то время, пока тебя не было, у нее вырос мозг.

– При чем тут мозг? Я же ее бабушка.

– Только она этого пока не понимает. Я же не могу ей показывать твою фотографию и рассказывать, что ты ее бабушка и плакать не надо. Ты говоришь, как муж, который все время в командировках, приезжает, видит рыдающего ребенка и обвиняет жену, что она его плохо воспитывает!

Я начала заводиться. Я хотела спать, очень... Мама начала веселить внучку так, как веселила внука, – громко петь песни, дергать за ногу и за руку, корчить рожицы и бить ложкой о тарелку. Василий немедленно начинал хохотать. Сима от ужаса разрыдалась так, что посинела. Успокоилась только тогда, когда я взяла ее на руки.

Я рассказала ей про сороку, ладушки и принялась за «по кочкам, по кочкам». Сима довольно улыбалась.

– Дай ее мне, – потребовала мама, – я лучше поиграю...

Она решительно взяла малышку и стала подбрасывать ее на коленях, после чего «бухнула» в ямку, поймав в последний момент около пола. Сима уже не плакала, она открыла рот и завизжала.

Мама отдала мне Симу и отвернулась к плите. В кастрюле стояло тесто. Мама зачерпывала тесто и наливала прямо на плиту, забыв поставить сковородку. Кухню тут же заволокло дымом – мама ничего не замечала.

– Мам, успокойся, мам...

Я опять заплакала.

– Не зови меня больше, – тихо сказала мама, – я не могу. Не выдержу.

– Мама, она твоя внучка!

– Так, отдайте мне ребенка. – На кухню зашел Василий и сказал совершенно по-взрослому: – Пойдем, Сима, я с тобой поиграю, пойдем... совершенно не умеют с детьми управляться...

Симочка была накормлена, успокоена и усажена на коленки. Бабушка, напоенная валокордином, сидела и внимательно ее разглядывала.

– Она совсем другая, совершенно, не знаю в кого, – выдала она, – разрез глаз не наш, характер, я не знаю, какая она вырастет. Про Васю знаю, а про нее нет. Про тебя тоже не знала. И боялась всю жизнь. Она такая же. Ничего не могу сделать. От меня сегодня один вред. Мясо испортила.

Мама совершенно точно владеет какой-то силой. Можно называть это как угодно. Когда она расстроена или ей плохо, вокруг все рушится. Так было уже не раз. Бесполезно искать причины. Можно только сидеть тихонько и пережидать, когда вещи, к которым она прикасалась, забудут ее руки. В тот вечер у меня сгорел нагреватель для бутылочек, сломалась стиральная машина и разбилась банка с фруктозой, к которой я даже не прикасалась. Не считая перегоревших разом трех лампочек над плитой.

– Я сейчас все уберу, все будет хорошо, – говорила я сама себе.

– Мама, не плачь, – подошел ко мне Вася, – бабушка еще приедет. Она мне обещала. И знаешь что?

– Что?

– Она о нас все время думает. А пока думает, все будет хорошо.

Сима совсем маленькая. Сейчас, когда я пишу этот текст, ей семь месяцев. Я смотрю на нее и пытаюсь угадать, чьи гены окажутся сильнее. На что она способна? Чего от нее ждать? Будет ли она способна бросить все и уехать ради любимого человека не пойми куда? Или будет как я – цепляться за место и пускать в нем корни? Да так, что не вырвать. Будет ли она счастлива по-женски? Добьется ли она того, о чем мечтали все женщины нашей семьи? Того, ради чего они готовили, шили, двигали мебель, собирали чемоданы, доставали, договаривались, терпели, лечили, рожали, работали?..

Я прошу для своей дочери только одного. Чтобы судьба позволила ей быть слабой женщиной, которая будет все уметь, но ей никогда не придется этим воспользоваться. Женщиной, которая сможет позволить себе просто быть любимой женой. А я буду самой лучшей мамой на свете, чтобы все это сбылось.

Content

Трауб Маша Плохая мать

Маша Трауб Плохая мать.