ГАКТ КАМУИ

J I H A K U (ПРИЗНАНИЕ)

Глава 1.1. Случаи близкой смерти в моем детстве и жизнь в изоляторе больницы

Я в колыбели. Она тихо покачивается туда-сюда. Мое зрение размыто. Я вглядываюсь в лицо своей матери. Над ее головой прерывисто вращается мобиль, наигрывая мелодию из музыкальной шкатулки.

В следующее мгновение мне уже год, два года, три года… Воспоминания тех времен очень ярко встают перед моими глазами. Я ползу. Пытаюсь идти на нетвердых ногах. Изо всех сил стараюсь произнести слова, которые я запомнил. Я не умел говорить, как следует:

— Ма… ма…

Я вспоминаю и ее слова:

— Завтра у тебя урок игры на фортепиано.

— Занимайся!

Ясные, солнечные дни. Вспотевшие пальцы скользят по клавишам…

На оси времени эти события занимают всего несколько секунд. Довольно долгие промежутки между ними проносятся в моей голове с ужасающей скоростью. Все воспоминания моей жизни до того момента превращаются в яркие образы и начинают крутиться как в калейдоскопе.

Я умираю?..

До настоящего момента такая мысль возникала у меня 15 раз.

Первый раз я увидел этот калейдоскоп, когда мне было семь лет.

Я тону в окинавском море, меня проглатывают волны, я мучительно борюсь и борюсь, мои ноги не чувствуют дна, все, что надо мной, уносят неистовые волны. Волны уносят меня. Я пытаюсь вдохнуть, но мой рот наполняет лишь соленая вода.

Так как я не мог ничего сделать, кроме как глотать соленую воду, все звуки неожиданно стихли. Меня наполнило нежное, теплое чувство, оно словно обволакивало меня. Не имеет значения, как это называть. Меня окутало такое ощущение покоя, какого я не испытывал никогда раньше.

И в этот момент калейдоскоп начал вращаться. Все воспоминания от рождения до настоящего момента, одно за другим, проносились в моем сознании.

Тогда это случилось в первый раз. Я не чувствовал страха. Я был уверен, что умру.

Но я не умер.

После этого, всякий раз, когда я приближаюсь к смерти, калейдоскоп начинает вращаться. Он неожиданно появляется в ситуациях, когда мне грозит смерть. Таких, как авария или драка.

Это происходило уже 15 раз. Я думаю, это многовато.

Я был непослушным ребенком. Я частенько смотрел смерти в лицо.

Когда я тонул, я ужасно испугался. Отчасти потому, что я дико боялся смерти. Но в то же время я был зачарован ею. Она пленила меня. Если бы я не пытался приблизиться к ней, я бы ее не увидел. Мне хотелось подобраться к ней как можно ближе, потому что я хотел узнать познать ее. Вот таким ребенком я был.

Из-за этого я намеренно делал опасные вещи. Я много раз совершал такие поступки, из-за которых я думал, что умру. Конечно, мне всегда было страшно, но когда приближался этот момент, я всегда был спокоен.

Еще немного, еще чуть-чуть и, может быть, я смогу узнать ответ. Такое у меня было чувство. На этом уровне я не мог умереть. Если бы я мог, то я бы умер. Мне хотелось заглядывать все дальше и дальше в потусторонний мир. Иногда я сам себя этим подбадривал.

Например, я очень любил мотоциклы, и, будучи подростком, часто на них катался. Тогда, по-моему, я очень странным образом «атаковал» дорогу, где было много поворотов. Потому что, хотя я еще не имел нужных навыков, у меня было ощущение, что я уже достиг достаточного уровня. И мне это ощущение очень нравилось.

Я разгонялся все сильнее и сильнее и, когда я пересекал какую-то грань, наступал момент, когда я видел все как в замедленной съемке. Это ощущение продолжалось долго, и, пока оно длилось, я все видел очень отчетливо. Что-то было там, за этой границей, и я хотел это увидеть. Из-за того, что я хотел испытать это чувство, я вел себя безрассудно.

Пока я не увидел калейдоскоп, я продолжал «атаковать». Когда я впервые увидел его, то впервые осознал смерть. Сейчас я живу на пределе, между жизнью и смертью. Но пока я не почувствовал этот предел, меня было не остановить.

Теперь я думаю: «Это было странно». Я был опасным ребенком.

Я искал смерти и не видел смысла в жизни. Что значит — «жить»? В чем искать смысл моей жизни и существования?

По правде говоря, такие вопросы могли родиться в результате моих переживаний в семилетнем возрасте.

После того, как я чуть не утонул, я начал видеть многие вещи. В тот день были разрушены все границы. С тех пор, как открылись мои глаза, и до настоящего момента, я совершенно четко вижу то, что раньше видеть был неспособен. Я перестал отличать людей, тех, которые живы, от тех, кто умер.

Когда я разговаривал с людьми, которые умерли, со стороны это, вероятно, выглядело ненормально. Конечно, мои родители очень удивились.

— С кем ты разговариваешь?

— С дядей.

— С каким дядей? — спрашивали они, смеясь.

Они могли посмеяться и забыть об этом, но они этого так не оставили — возможно, потому, что боялись заглянуть в мою душу?

Это стало происходить все чаще и чаще, и меня стали считать психически ненормальным. Люди говорили обо мне, и я стал сомневаться в смысле своего существования. Из-за того, что я не видел разницы между людьми, которые умерли и людьми, которые живы, я не понимал что значит «жить».

Так все и продолжалось до тех пор, пока в десять лет я вдруг не слег. Меня мучила дикая боль в животе — такая, что я не мог пошевелиться.

Когда меня привезли в больницу, мне сказали, что причина неизвестна. Сказали, что, вероятно, это какое-то инфекционное заболевание.

Так я неожиданно был изолирован. Изолирован, заключен, брошен в больничную палату, которая больше была похожа на тюремную камеру. Думаю, меня положили в детскую палату, так как я был еще маленький. В этой палате были дети, которые были тяжело больны, у которых были заразные или смертельные заболевания. Вот что я думал в десять лет: все они были в клетке и в любой момент могли отправиться дальше по коридору.

Дальше по коридору, в другой палате, лежали дети, которые должны были умереть. И часто я знал, когда это случится.

Думая о них, я понимал: «Завтра это ребенок умрет».

И на следующее утро я слышал шаги медсестры по коридору. Я знал, что кто-то из моих друзей умер.

Это были тяжелые дни. Я с трудом мог выносить все это. Стоило мне подружиться с кем-нибудь, как на следующий день он умирал. И только я знал об этом заранее. Это был настоящий ад.

Жизнь в таком месте сделала меня странным. И из-за того, что моя психика была неустойчивой, меня долго не выписывали.

Почему меня не выписывают? Потому что я ненормальный? А чем разница между нормальным и ненормальным?

Я очень много размышлял об этом. Я не мог сбежать. Нужно было что-то делать, чтобы выбраться оттуда. Я продолжал думать.

Я начал наблюдать за моим лечащим врачом. Когда я научился имитировать его поведение, меня сочли «нормальным». Это продолжалось дней десять. Однажды мне сказали: «Ты можешь ехать домой».

Но я абсолютно не изменился. Ничего не изменилось во мне, но…

Я начал чувствовать глубокое недоверие к тем взрослым, которые говорили: «Я же тебе говорил…»

Но я не хотел больше никогда возвращаться в больницу.

Так что с тех пор я продолжал копировать людей, которых мои родители и люди их поколения считали правильными.

Все это время одна и та же мысль не отпускала меня: «Что же я такое?»

Глава 1.2. Спартанское обучение музыке

Сколько себя помню, все мое окружение способствовало тому, чтобы я играл на фортепиано.

Начал я, когда мне было три года. Мой отец играл на трубе, и мои родители оба хотели, чтобы я играл на фортепиано.

В нашем доме слушали классику. В нем частенько звучала симфоническая музыка. Позже, однако, появились шансон и танго. Сейчас забавно вспоминать, но…

Так как мне нельзя было смотреть телевизор, я ровным счетом ничего не знал о рок-музыке.

Еще мой отец любил энка.[1] Но он никогда не слушал их дома — только за рулем. В его машине всегда стоял сильный запах ароматизатора, и для меня, которого сильно укачивало, это было настоящей пыткой. Это было похоже на опьянение. В то время, когда я чувствовал себя ужасно, играла энка. Мне хотелось как можно скорее выбраться из машины. Я зажимал уши руками и молился о том, чтобы поскорее выйти оттуда. Все это из-за энка. Я по настоящему их ненавидел.

Когда я слушаю энка теперь, я слышу хорошие мелодии. Но в детстве я не слушал тексты, а японская музыка, сама по себе, была несовместима со мной.

В моих нотных тетрадях было много детских стишков и песен, и все они были минорными. Почему японская музыка такая мрачная и депрессивная? Все мелодии такие печальные…

По сравнению с ней, классические произведения такие страстные и сильные. Яркие. Само собой, что иностранная музыка стала нравиться мне больше японской.

Учитель, который учил меня игре на фортепиано с трех лет, был хорошим человеком. Я любил играть на фортепиано. Может, так было потому, что мне нравилось быть с ним. Мне так нравилось заниматься, что я никогда не жаловался.

Как бы там ни было, я пошел в школу, и уроки игры на фортепиано перестали приносить удовольствие.

Когда мне исполнилось семь, я начал сомневаться. Занятия стали для меня чем-то унизительным.

Я чувствовал: «Меня заставили играть». Я страдал. Мы несколько раз переезжали, и мои учителя сменялись один за другим. Это была одна из причин, по которым я начал ненавидеть фортепиано.

В семь лет я чуть не утонул, помните? С тех пор мой мир стал открытой галереей.

В то время каждый учитель меня бил. Они ударяли меня по руке или по плечу: «Ты собираешься заниматься?», — говорили они. В моей душе разгорался протест. Я хотел бросить занятия, но родители бы мне не позволили. Я стал думать, о том, как этого добиться.

Единственно, что я мог сделать — это заставить учителя ненавидеть меня. Я обмотал дверь моего учителя цепью и закрыл ее на ключ, так что невозможно было войти. Он швырнул в меня камень и обозвал «хулиганом». Я его здорово разозлил, но я хотел только, чтобы он сказал: «Этот ребенок совершенно безответственный! Надо прекращать занятия». И еще я хотел, чтобы родители подумали: «У этого учителя не все дома».

Мое желание сбылось, и в 11 лет я смог бросить фортепиано.

Глава 1.3. Возвращение интереса к фортепиано в средней школе

Как только мне разрешили бросить фортепиано, я даже близко перестал к нему подходить. Сутками напролет я хулиганил.

Когда мне исполнилось 14, я подружился с одним странным парнем. Мальчишки, с которыми я играл, росли в совершенно различных семьях, и многих из них нельзя было назвать хорошей компанией.

Их семьи относились к неблагополучным, и ребята постоянно думали о том, чтобы сбежать из дома во внешний мир. Кроме этих ребят, никто другой всерьез о чем-то подобном не помышлял.

Но он отличался ото всех. Его мнение никогда не совпадало с мнением окружающих. И, хотя он тоже был хулиганом, бежать из дома он не собирался. На то были серьезные причины. Но прежде, чем я узнал о них, я обнаружил, что этот парень мне нравится, что я общаюсь с ним больше всех.

Однажды, когда мы прогуливали школу, он вдруг сказал:

— Моих родителей нет дома, зайдем ко мне?

До этого я ни разу не был у него.

Он всегда говорил: «У меня строгие родители», поэтому я даже не знал, в каком районе он живет.

Когда мы подошли к его дому, я увидел особняк с внушительными воротами. Я понял, что впервые общаюсь с человеком из такой состоятельной семьи. Потому-то он и не хотел никому показывать свой дом, и уж тем более, приглашать кого-то в гости.

Мы зашли в дом через сад, и в комнате прямо перед нами я увидел рояль. Этот рояль был намного больше того, что стоял в музыкальном классе у нас в школе.

— Чей это? — вырвалось у меня.

— Мой, — беспечно ответил он…

— Врешь!

— Нет, правда.

С этими словами он тихонько открыл крышку и начал играть.

Я не мог поверить. Мой товарищ, с которым мы вечно куролесили, играл на фортепиано! Более того, играл просто отлично!

— Мои родители преподают музыку, так что меня с детства учили, — сказал он.

Тогда и я решился на признание:

— Если честно, я тоже умею играть на фортепиано.

Так что я тоже сел за рояль, чтобы продемонстрировать свою игру.

Однако мой уровень был совсем не выдающимся. Несмотря на то, что мы с ним обучались равное количество лет, он играл значительно лучше меня. Мою игру и игрой-то нельзя было назвать.

Я бросил фортепиано в 11 лет и три года не занимался — чего же еще ожидать?

Я хотел выпендриться перед ним, но в результате сам получил щелчок по носу.

Я почувствовал все нарастающую решимость отыграться.

Я терпеть не могу проигрывать.

Я побежал в музыкальный магазин и стал искать все виды фортепианных сочинений. Все ноты были поделены по классам и уровням.

То, что играл мой друг, было очень высокого уровня, приблизительно D или E. Чтобы перегнать его, мне нужен был уровень не ниже A или B. Даже уровень C не удовлетворил бы меня. Купив все сочинения выше уровня E, что нашел, я вернулся домой, и со следующего же дня начал заниматься, как сумасшедший.

Я не желал уступать. Вот и все. А вовсе не начал вдруг любить фортепиано. Я даже в школу перестал ходить, только сидел и занимался. Занимался так много, что времени у меня не оставалось даже на сон.

Я настолько погрузился в игру, что такое неожиданное воодушевление показалось моим родителям очень странным. Раньше они заставляли меня заниматься, а теперь им приходилось кричать: «Да прекрати уже!»

Глава 1.4. Увлечение ударными в старших классах

Я не хотел проигрывать! Это была единственная причина, по которой я продолжал играть на фортепиано. Если в том месте, где я находился, было фортепиано — я практиковался. И не важно, было ли это ночью, днем или утром.

Я продолжал не потому, что начал любить фортепиано. Я ненавидел его. Но я начал получать удовольствие от игры. В это время я, похоже, начал осознавать, что игра на музыкальном инструменте может приносить радость.

Так как мой отец играл на трубе, я был знаком с медными духовыми. В основном, аппликатура (то, как двигаются пальцы) для них всех приблизительно одинакова. Раз уж я умел играть на трубе, то я мог играть и на других медных духовых инструментах. Так как мои пальцы были разработаны игрой на фортепиано, мне было легко двигать ими. Так что я мог играть на всех медных духовых.

Однажды в мою среднюю школу зашел один знакомый старшеклассник из старшей школы. В нашем музыкальном классе кто-то поставил ударную установку, и он, ни с того ни с сего, вдруг сел и начал играть.

Это было круто. Барабаны были великолепны.

Приятель был хулиганистым и всегда выглядел круто. Но для меня он был первым из тех, кого я знал, кто играл на музыкальном инструменте, и при этом оставался крутым.

Это стало для меня потрясением. На ударных играют с силой и энергией. Найдется ли среди музыкальных инструментов другой, такой же неистовый?!

Я был очень увлечен этим, и начал подумывать, что тоже хотел бы попробовать научиться играть на ударных.

Так как я был в хороших отношениях с другим старшеклассником, я решил спросить его.

— Со скольких лет он начал заниматься, что теперь так хорошо играет?

Он ответил, что тот играет только год. В его старшей школе есть два парня, которые играют куда лучше.

Я был поражен, узнав, что всего лишь за год возможно научиться так хорошо играть.

Я связался с парнем, который ходил в ту же школу, что и мой знакомый, и который играл гораздо лучше, на совершенно другом уровне. Я попросил его научить меня играть на ударных. Это были дни, когда я был всецело увлечен ударными. Я не занимался ничем, кроме барабанов.

Барабаны — обязательный инструмент в любой группе. Ударные, гитара, бас… Тогда я впервые заинтересовался инструментами, без которых немыслима группа.

Тем не менее, я понятия не имел, что представляет из себя группа. Я был просто влюблен в барабаны.

Тогда меня не интересовало создание группы.

Старшеклассник, обучавший меня игре на ударных, закончил старшую школу через год после того, как в нее поступил я. После этого я играл самостоятельно. С уходом моего учителя моя увлеченность стала сходить на нет.

Я начал искать что-то другое. И в процессе поисков я услышал о «студии».

Там была потертая ударная установка. Там, когда я начал учиться, я встретил парней, которые играли на гитарах. Они репетировали в соседнем помещении.

«А, так это и есть группа?»

Музыка, которую я услышал из-за двери, была совершенно кошмарной.

Я считал ее ужасной, но ведь я с детства участвовал в музыкальных программах для талантливых и одаренных. А те парни за дверью начали учиться играть на музыкальных инструментах, когда были в средней или старшей школе. Их никто не учил, так что они были самоучками. И все-таки они действительно плохо играли. Я не преувеличиваю.

«Какого черта они делают? Эта группа — такое дерьмовое сборище! Неужели любая группа — это такое вот сборище придурков?»

В 16 или 17 лет я считал, что люди, играющие в группах, — полные идиоты.

Глава 2.1. Мое место — в группе

Впервые я попробовал играть в группе, когда мне было около семнадцати.

Многие из моих друзей тогда состояли в группах и, зная, что я играю на ударных, часто спрашивали: «Не хочешь стать нашим ударником?» Но я каждый раз отказывался.

Их уровень как музыкантов был ниже, чем у меня, поэтому я не хотел работать с ними. Это было главной причиной. Из-за этого я вообще считал группы глупостью.

Однако были друзья, которым я не смог отказать и, чтобы не испортить отношения, согласился стать у них барабанщиком.

Когда я пришел на репетицию, то убедился, что, как я и думал, играют они из рук вон плохо.

«Что, черт возьми, происходит?»

До этого я выступал на сцене только в составе оркестра. Но между оркестром и группой существовала огромная разница в технике исполнения.

«Нормально ли вообще так играть?»

С этими мыслями я вышел на сцену. В то время была мода на группы, и любительские концерты проходили довольно часто.

Количество зрителей на таких концертах исчислялось сотнями. Это было ничто по сравнению с выступлениями оркестра, когда аудитория насчитывала более тысячи человек. Поэтому, несмотря на то, что это было мое первое выступление с группой, я ни капли не волновался.

Однако настроение публики на этих концертах было совершенно иным.

Нас приветствуют радостными криками, даже если мы просто стоим на сцене. Глаза зрителей сияют от предвкушения.

Начинается концерт. Толпа до предела возбуждена и рвется к площадке. Некоторые даже карабкаются наверх. Эмоции и энергия, исходящие от зрителей, выплескиваются на сцену.

Голос, гитара, бас-гитара, ударные. Всего четыре человека, не теряя сил, силой своей музыки должны остановить этот натиск и оттолкнуть назад, в зрительный зал. Но они идут в наступление снова и снова. Сила, мощные столкновения, толпа, волной набегающая на сцену, — вот что происходит.

«Невероятно! Неужели какая-то группа всего из четырех человек может вызвать у зрителей такие эмоции? Выступление ужасно, музыканты играют отвратительно, почему же они в таком восторге?»

Я был ошеломлен. Значит, группа — это действительно круто.

Эта музыка абсолютно отличалась от классической, это был совершенно другой мир.

Во время концертов я начал искать ответ.

Что это за сила? Почему это вызывает у меня столько эмоций?

Понемногу, я начал приближаться к разгадке.

В оркестрах, где я играл раньше, было много музыкантов, играющих на одинаковых инструментах. Например, первая и вторая скрипки… бывает, что они не играют свои партии одновременно. В зависимости от номера, музыкант играет свою партию, потом вступают другие инструменты, и может пройти довольно много времени, пока ты не играешь и ждешь, когда твоя партия снова начнется.

В группе все по-другому. Есть только четыре человека, и у каждого свой инструмент. Если один играет плохо, все пропало. У тебя нет права на ошибку.

Это означает, что на каждом из членов группы лежит серьезная ответственность. И эта ответственность равна для каждого.

Когда я обдумал это и понял, что это значит, это сделало меня счастливым.

Если бы не это, я бы не стал играть. Если бы не это, я бы все бросил.

С самого детства я пытался найти свое место в жизни. Но я хотел, чтобы оно было особенным.

Только в обществе под названием «музыкальная группа» я смог найти ответ.

Глава 2.2. Авария на мотоцикле, показавшая предел моих возможностей

Мой отец был нетерпеливым человеком. Впервые он посадил меня за руль, когда мне было двенадцать лет. В той машине была ручная коробка передач. Он сказал, что это не дело, если я не буду уметь водить автомобиль, и учил меня, сидя на пассажирском сиденье.

Когда я впервые сел на мотоцикл, то уже знал, как и что в нем работает, где находится сцепление, а где акселератор, так что был полностью готов ехать. Поначалу я ездил очень медленно. Думаю, мне было тогда лет семнадцать.

Ездить я учился на мотоцикле модели Yamaha RZ250.[2] Хотя это была всего лишь 250-я модель, она не уступала 400-й. У него был двухцилиндровый двигатель, так что на нем можно было здорово разогнаться. Он был действительно быстрым. Если бы я учился ездить на другом мотоцикле, вряд ли бы мне это настолько понравилось.

Я ездил очень неосторожно. Теперь я думаю: странно, что я тогда не умер. Обгоняя машину слева, на скорости 70–80 км/час, на резком повороте я запросто мог попасть в тиски между машиной и телеграфным столбом. Однако я редко попадал в аварии.

Но пришел день, когда я бросил ездить на мотоцикле.

Целый день перед этим шел дождь, и на дороге было много песка. Несмотря на это, я, как всегда, гнал на полной скорости, и на особо резком повороте мотоцикл занесло.

Справа было бетонное ограждение. Я видел стену перед собой, видел, что она приближается, и понял:

«Сейчас я умру!»

Мгновенно среагировав, я спрыгнул, а мотоцикл продолжил нестись вперед. Перед ограждением была канава, колеса мотоцикла попали в нее, и он взлетел в воздух. Описав дугу, он пролетел над моей головой, упал на дорогу и разбился. Даже рама не уцелела.

Я здорово разодрал об асфальт правую руку. Хоть я и попытался ножом соскрести с раны асфальтовую крошку, на коже все равно остались шрамы.

Я прекратил ездить на мотоцикле. Я понял, что мои способности имеют предел.

После этого случая я снова стал ездить на автомобилях. Всего у меня было десять машин.

Моим первым автомобилем была Toyota Toreno. Ее называли «86», и она была популярна в автоклубах. Это была машина крутого парня из манги «Initial D».

Хотя теперь я водил автомобиль, мой опасный стиль езды не изменился. Для меня часто приходилось вызывать «Скорую помощь», а однажды пришлось даже вызвать пожарников, потому что машина загорелась.

Моя привычка гонять на автомобиле закончилась примерно так же, как и в случае с мотоциклом. Я врезался во что-то, и моя машина несколько раз перевернулась в воздухе. Она упала колесами вверх, еще несколько метров ее протащило по асфальту, так что, в конце концов, она оказалась совершенно разбита. Я до сих пор удивляюсь, как я тогда выжил.

С трудом поверив, что все еще жив, я выбрался наружу. Увидев, что осталось от моего автомобиля, я бессознательно потянулся за сигаретой.

Потом мне позвонила моя бывшая девушка. Я все еще мучился от любви к ней, поэтому и гнал так безрассудно. Нам с ней пришлось расстаться, хотя наши чувства были взаимны.

Она заплакала и стала кричать на меня:

— Что же ты делаешь?!

Когда я услышал ее голос, до меня, наконец, дошло. Какого черта я делаю, причиняя ей боль? Мне стало стыдно.

С тех пор я перестал ездить так неосторожно. Это была моя последняя такая поездка.

Я всегда хотел заглянуть за грань, отделяющую жизнь от смерти, потому и рисковал собой с такой легкостью. Однако, в конце концов, я так ничего и не увидел.

Я потерял многих своих друзей. Все они хотели жить, но умерли, а я, кто так хотел узнать, на что похожа смерть, — я все еще жив. Я не мог смириться с этим.

Глава 2.3. Несчастный брак и развод с кореянкой

Я был испорченным подростком.

У меня было невероятное количество мотоциклов и машин, но я не ценил ничего из того, что имел. Мне было все равно, буду я жить или умру. Абсолютная беспечность.

Мою жизнь изменила встреча с одним человеком. Мне было девятнадцать. Эта встреча потрясла меня.

Это был завсегдатай казино, тридцатилетний холостяк. Он был бизнесмен, так что у него всегда были деньги. Также у него были высокое социальное положение, авторитет и красивая женщина. Он был воплощенным идеалом.

В то время я работал в казино и, кроме того, играл в группе. Главной причиной, по которой я стал в той группе «запасным» ударником — это харизма вокалиста. Он обладал отличным вкусом к жизни и собирался переходить в профессионалы.

Однако когда вокалист ушел в другую группу, работа в этой потеряла для меня интерес.

Так что примерно через год я ушел из группы. В течение этого времени я бывал на разных концертах, но своего бывшего вокалиста так ни разу и не увидел.

В то время я хотел более серьезно заняться музыкой. Однако у меня были проблемы в общении с парнями из других групп.

Вокруг было полно людей, которые, не особо разбираясь в музыке, считали, что если все пойдет нормально, то можно и в профи податься. Они надеялись, что игра в музыкальной группе добавит им популярности у девушек. Такими были большинство из них. Музыка для них была хобби. Основной доход они получали, работая на полставки на автозаправках или в барах.

Так как я работал hosuto[3] и крупье в казино, мой образ жизни был совершенно иным. По этой причине у меня никогда не было близкой дружбы ни с кем из них.

Временами я спрашивал себя, действительно ли хочу провести жизнь в ночных клубах? Встреча с тем человеком пришлась как раз на такой период.

Даже сейчас в моей памяти звучат его слова, что он сказал мне в начале нашего знакомства: «Что лучше: жить, думая, что твоя жизнь прекрасна, или думая, что все, что ты делаешь, бесполезно? Лично я предпочитаю жить в уверенности, что моя жизнь прекрасна».

Говоря это, он мягко улыбался.

После того, как он спросил: «Что лучше?», я задумался всего на секунду.

Я хочу жить, думая, что моя жизнь прекрасна!

Вероятно, впервые в жизни ход моих мыслей принял такое направление. До этого я ненавидел жизнь.

С того дня мы начали тесно общаться. Я старался проводить с ним как можно больше времени. Я приходил к нему домой, и мы беседовали на разные темы. Как только у меня выдавалось свободная минута, я шел к нему.

Насколько я помню, это было впервые, когда меня заинтересовал кто-то, кроме меня самого. Я хотел стать таким же, как он.

Он имел привычку спрашивать: «Что лучше, это или это?» и здорово умел все объяснить.

Однако чем больше мы говорили, тем больше я понимал, что его образ мыслей и жизни отличаются от моих. Более того, мы были людьми разного «масштаба».

Я ненавижу проигрывать, поэтому до того момента, если я встречал человека, превосходящего меня в чем-то, пусть даже немного, я стремился достигнуть того же уровня и превзойти его. Однако у него был не просто другой уровень. У меня было чувство, что мы с ним находимся в разных измерениях.

Хотя с тех пор прошло десять лет, он не стал ближе. Я все еще не думаю, что нас можно сравнить.

В тот день и час, когда я встретил его, я родился.

Я действительно в этом уверен.

Так как я родился, когда мне было девятнадцать, сейчас я — все еще ребенок, и психологический возраст у меня соответствующий.

Сам не понимаю, как я устроился в казино. Но после того как я перестал выступать в ночном клубе, хотя я сменил много мест работы, я остановился на работе крупье.

Там я встретил кое-кого еще. Это была женщина, которая там же работала крупье.

Перед тем, как я начал писать эту книгу, в одной спортивной газете появилась статья о ней. Заголовок на первой странице гласил: «Гакт женится на блондинке на восемь лет его старше!»

И это несмотря на то, что тогда я вообще не встречался ни с одной блондинкой.

Перед отлетом в Лос-Анджелес для звукозаписи, у меня состоялась беседа с одним журналистом в аэропорту Нарита. Хотя мне казалось, что я попросил его не задавать подобных вопросов, все же такого не ожидал. Немедленно было напечатано интервью, содержание которого было вроде того заголовка. В Лос-Анджелесе я прочитал об этом в газете и здорово веселился.

Женщина, с которой я тогда расстался, вовсе не была белой. Она была кореянка. Однако для меня национальность никогда не имела значения.

Я считаю, в таких вопросах глупо придавать значение национальности. Меня это совершенно не беспокоило.

Если вы вместе и любите друг друга, то будете говорить «Я люблю тебя» по самым обычным поводам. Форма этих «люблю» может быть разной, но содержанием всегда будет любовь. Думаю, это — самое главное.

Мы поженились, потому что она сказала: «Я хочу официально стать членом твоей семьи».

Я ответил: «Ладно, но в наших отношениях ничего не изменится».

Зарегистрироваться — не проблема, но для меня это ничего не значит.

Думаю, формально ее национальность все же стала проблемой. Но, похоже, ей нужно было документальное подтверждение нашего брака.

В результате это стало тяжким бременем для нас обоих. Мы решили, что должны официально зарегистрироваться, но это не укрепило наших отношений, а наоборот, сделало их более напряженными.

Сумасшедшие фанаты преследовали нас, стоило только выйти за дверь, и это пугало ее. Они не давали нам покоя, постоянно звонили нам и молча вешали трубку.

Из-за этого она постепенно перестала выходить из дома. Потом у нее произошел нервный срыв.

В конце концов, она сказала: «Думаю, мы должны расстаться».

Конечно, дело было не только в сумасшедших фанатах. Думаю, на нее повлияло много различных причин.

Мы были женаты очень недолго.

Я больше никогда не женюсь. Если чье-то имя и будет вписано рядом с моим, то это случится, когда я соберусь умереть.

Если незадолго до моей смерти окажется, что есть кто-то, кто хочет быть со мной до конца, и она захочет официально быть моей женой, и будет очевидно, что мы сможем жить вместе, возможно, я официально женюсь на ней.

Кроме того, я не хочу иметь детей. Я не думаю, что дети могут укрепить брак. Существуют пары, которые не расстаются, потому что у них хорошие дети, но это скорее исключения из правил.

Одажды я смотрел передачу, в которой говорили: «Что бы ни случилось, у детей всегда должно быть двое родителей, а не один». Но я считаю, что это может стать проблемой.

Ребенок может вырасти хоть с одним родителем, хоть вообще без родителей.

Если родители думают: «Мы должны остаться вместе из-за детей», дети, которые всегда восприимчивы к настроению взрослых, почувствуют это. И ничто их не разубедит.

Когда родители любят друг друга, для ребенка это будет иметь значение. В противном случае, от наличия двух родителей толку не будет.

Конечно, если я скажу, что из-за этого я никогда не хотел ребенка, это будет ложь. Я представлял, каким был бы мой ребенок, если бы мы с ней захотели иметь детей. Но детей у меня никогда не будет. Мысль о ребенке с моими генами вызывает у меня жалость. Все дело в травме, которую я получил в детстве. Это было очень тяжело для меня. Жить, когда все считают тебя ненормальным, было невыносимо.

Любой, кто получит мои гены, получит и мои способности. Я помню, что случилось со мной в детстве. Родители странно смотрели на меня, когда я говорил, что вижу призраков, и взрослые считали, что у меня психическое расстройство.

Я не хочу, чтобы мой ребенок пережил то же, что и я.

Глава 2.4. Моя первая группа «Cain's Feel»

«Cain’s Feel» — группа, в которой я играл, когда жил в Киото. Ее название связано с историей о Каине и Авеле, сыновьях Адама и Евы из «Книги Бытия» Ветхого Завета.

Откуда люди приходят и куда они идут? У меня была концепция человеческого существования. Поиски смысла человеческого существования — это жажда творчества, думаю, именно поэтому я занимаюсь музыкой.

Конечно же, это еще и хорошая возможность познакомиться с людьми.

Бросив играть на барабанах, я на какое-то время перестал быть участником группы. Тогда я подрабатывал в нескольких местах одновременно, в том числе и звукотехником в студии, куда приходил практиковаться в игре на ударных. Работать надо было раз в неделю, оплата почасовая. Меня это вполне устраивало, к тому же я уже проникся музыкой и не хотел с ней расставаться, а там я мог узнавать свежие музыкальные новости.

Однажды в клубе устроили концерт по поводу какого-то важного события. Мне очень понравился один из гитаристов. Он был нереально крут. Он здорово играл и отлично держался на сцене. Его образ прочно засел у меня в голове, я постоянно думал о нем.

Когда я вернулся в студию, то спросил у одного из парней, которые туда зашли:

— Ты знаешь о концерте, который прошел в клубе?

— Знаю.

Я видел этого парня всякий раз, когда он приходил в студию, время от времени. Поначалу вокруг него была очень недружелюбная атмосфера. Мы с ним были в напряженных отношениях.

Он, гитарист и вокалист из его группы были «янки» [прим.: грубияны, часто бандиты], известные своими яростными перепалками с окружающими, постоянные участники всех стычек в клубах. Они были позёры, но в студии работали много и серьезно.

Я все еще был ребенком, поэтому никогда не знал, что может заставить меня ввязаться в драку. Но тогда у меня все время было ощущение, что однажды я точно подерусь с этим парнем.

Чтобы практиковаться в игре на ударных, я повсюду носил с собой чехол с барабанными палочками. В нем же я прятал небольшой лом.

Если вы спросите меня, кто из нас был большим позёром — пожалуй, скажу, что я.

Тот парень был участником группы. Поэтому тогда в студии были я, он и еще двое. Он всегда сохранял хладнокровие и был из тех людей, которые предпочитают скрывать свои чувства. Конечно, он никогда со мной не заговаривал. Но когда в студии было тихо, появлялось ощущение пустоты, поэтому я обратился к нему.

— Группа, которая там выступала… гитарист был великолепен, правда?

— Это был я, — спокойно ответил он.

У меня глаза вылезли на лоб. Не может быть, я не верю! Никогда бы не подумал, что тот потрясающий гитарист и этот равнодушный тип, сидящий напротив, — один и тот же человек.

— Не гони! Ты — не он.

Уже назревала ссора.

— Нет, я.

— Не поверю!

— Да я это!

— Докажи!

— Ну, у меня дома есть фотки. Тебе придется зайти ко мне.

Когда он показал мне фотографии, конечно, они оказались с того самого концерта. Я тоже сделал тогда пару снимков, но парень, который сидел прямо передо мной, был совершенно не похож на того гитариста. Потому что он был тогда в гриме. Но дело даже не в этом, а в том, что тот, кого я видел на сцене, не имел ничего общего с тем, с которым я часто пересекался в студии. В обычной жизни он был спокойным и отстраненным. Но на сцене он становился невероятным, просто потрясающим. Мне понравилась эта непохожесть.

Это был Ю.

Ю, из моей группы.

— Так это правда был ты? А я ошибся, не поверил тебе.

— Ничего, зато теперь ты знаешь наверняка.

Гитарист, которого я искал, был передо мной. Я радовался от всей души.

С тех пор мы подружились и стали частенько говорить друг другу: «А не создать ли нам группу?» Итак, мы стали подыскивать остальных участников.

Главная сложность заключалась в том, что у нас не было вокалиста. Когда мы сказали друг другу: «Черт, у нас нет вокалиста!», я ляпнул полушутя: «Может, я смогу?»

Но Ю, обычно такой тактичный, буркнул:

— Не валяй дурака, это же смешно!

— Это совсем не смешно! — выпалил я в ответ. Мы стали ругаться. В общем, это было сплошное недоразумение.

Тогда я просто терпеть не мог свой голос. Я никогда не пел перед кем-то. Ни я, ни Ю ничего не знали о вокале.

— Ну, если не смешно, то через неделю попробуй спеть эти песни, — сказал Ю. Он все еще хотел меня задеть.

И я ответил:

— Хорошо, я спою.

Через неделю на репетиции я впервые запел перед ним. Услышав, как я пою, он пробормотал: «Ты… какого черта ты раньше не пел?»

Он и сейчас мне часто это говорит.

Как бы то ни было, я и представить себе не мог, что когда-нибудь стану певцом. В той группе, где я подрабатывал сессионным музыкантом, был классный вокалист: он пел не только страстно, но и удивительно красиво. Он действительно мог тронуть сердце слушателя своими чувствами. И он был очень обаятелен.

К тому же, в то время повальной популярности групп у большинства вокалистов был очень широкий диапазон.

Великолепные голоса пели в высоких тональностях. У меня же был низкий голос с узким диапазоном. И я представления не имел, как его расширить. Даже если мой голос был «вокальным материалом» и я мог бы брать более высокие ноты, все равно я был не из тех, кто мог бы стать вокалистом.

Но так как никого больше не было, у меня не осталось другого выбора.

Пение перед Ю было отличной возможностью, и, чтобы стать вокалистом, я снова начал разрабатывать голос. И, хотя он по-прежнему оставался низким, благодаря упражнениям я смог немного расширить свой диапазон.

Чтобы привлечь в группу новых участников, мы записали демо-кассету с моим голосом и давали ее послушать тем ребятам, которых считали подходящими.

— А вокалист хорош. Кто он?

— Это я.

— Ты поёшь?

— Временно.

Хотя, когда я играл на ударных, успел познакомиться со многими музыкантами, вокалистов среди них не оказалось.

Так мы нашли всех остальных участников группы и начали записываться.

Это была «Cain’s Feel», моя первая группа.

Глава 2.5. Конец работы в казино, решение переехать в Токио

Часто говорят, что вокалист — «лицо» группы. Только став вокалистом, я осознал это в полной мере. Конечно, это не значит, что вокалист должен просто красиво выглядеть. Он словно находится на линии фронта, передавая мысли и идеи группы слушателям. Думаю, это и значит — быть «лицом» группы.

Быть вокалистом, нести свои мысли в людские сердца — это было сродни смерти. Я приблизился к важному этапу в своей жизни. Наверно, именно тогда я стал по-настоящему серьезно относиться к музыке.

Я мог бы жить обеспеченной жизнью, работая в индустрии развлечений. Это неизбежно накладывает отпечаток, и я уже решил, что более подходящей работы для меня не найдется.

Но музыка оставалась со мной. Было так здорово наблюдать, как что-то обретает законченную форму. Я стал все чаще задумываться над этим.

Кроме того, были еще слова, которые сказал мне один человек, и благодаря им я смог начать новую жизнь. Он сказал это мне, когда я был ребенком и услышал что-то, что меня глубоко потрясло.

«В этом наверняка есть смысл. Согласись, стоило воплотить это в жизнь и оставить след в мире?»

Из всего, что я умел делать, единственным, чему я мог придать завершенную форму, была музыка. С помощью музыки я мог придать форму своим мыслям.

Я хотел понять смысл своего существования. Меня не волновало, что есть вещи, которые я не могу делать, а кто-то другой может. Я всегда стремился найти то, что мог сделать только я.

При помощи музыки я надеялся обрести мир, в котором мог бы выразить себя.

Когда из ощущения это переросло в уверенность, я, еще будучи вокалистом в группе, стал задумываться о сольной карьере.

Возможно, это был реальный шанс. Однако я пообещал себе сначала посмотреть, что это значит — быть в группе, мне хотелось набраться опыта. И я чувствовал, что еще не готов работать в одиночку.

В то время через одного из друзей я был представлен Мане.[4] Человек, который организовал встречу, предупредил: «Члены группы — очень своеобразные личности». Обложки диска хватило мне, чтобы получить представление о направлении их творчества и так же найти их весьма необычными людьми, так что я заинтересовался во встрече с ними.

Я приехал из Киото в Токио и встретился с Маной в Икебукуро.[5]

Когда я впервые увидел Ману, его внешность поразила меня. В нем отчетливо чувствовалась причастность к шоу-бизнесу, и он выглядел именно так, как я себе представлял. Его длинные волосы были собраны в хвост.

Поскольку в Токио мало у кого были машины, я вдруг обнаружил, что меня воспринимают работником офиса, разъезжающим на спортивной машине, и постоянно спрашивают: «На какую компанию Вы работаете?» Так как Мана очень настороженно относился к людям, я думал, что он спросит у меня то же самое.

Однако он сказал:

— Ты не похож на музыканта.

Еще бы, ведь в то время я выглядел скорее как бизнесмен или якудза.

Сам же Мана, будучи в образе, был одет в женском готическом стиле. На нем были длинные штаны и босоножки на высоком каблуке, которые больше походили на деревянные колодки. Его лицо скрывали широкие поля шляпы и солнечные очки.

Я был поражен. Более непохожих друг на друга людей, чем мы, трудно было представить.

Мы с ним почти не разговаривали. Насколько я помню, в основном мы общались с другом Маны, который пришел вместе с ним.

После этого мы пошли домой к Кодзи,[6] и он поразил меня не меньше, чем Мана. Его волосы были красного цвета, и он растил бороду. Нас было трое, трое совершенно разных людей. Разговор не клеился.

Наконец, Кодзи прервал молчание:

— Где бы тебе хотелось побывать в Токио?

В то время, если у меня было неспокойно на душе, я отправлялся в Аояму,[7] к штаб-квартире Аум Синрикё.[8]

Несмотря на то, что была глубокая ночь, там ошивалась толпа репортеров.[9]

— Что вы здесь делаете?

— Без комментариев.

— Вы в Токио остановились?

— Без комментариев.

Уж не знаю как, но в 2 часа ночи мы втроем стояли перед зданием штаб-квартиры Аум Синрикё в Аояме и заинтересованно наблюдали за буйством журналистов.

После этого мы поехали домой к Мане и стали осторожно прощупывать почву, обсуждая группу.

— На каких инструментах ты играешь?

— Практически на всех.

Я сыграл им на синтезаторе и спел.

Также я высказал им свое мнение о песнях Malice Mizer. Я был не против того готического мира, который хотел создать Мана.

Но вещи, которые существуют только для того, чтобы на них смотрели и ими восхищались, нужно иногда лишать красивой обертки. Ты не можешь просто сказать: «Я делаю это в готическом стиле». Если ты не способен объединить внешнюю форму и дух Средневековой Европы, ничего не выйдет.

Мы говорили об этом на протяжении трех дней. Все это время я думал, что члены Malice Mizer очень классные. Если же говорить об их уровне как музыкантов, то он был не слишком высоким.

И все-таки они были классными. Это меня подкупило. Я решил присоединиться к Malice Mizer.

Я переехал в Токио, отказавшись от работ hosuto и крупье, приносивших мне немалый доход.

Со своей девушкой, хотя мы не были женаты, я, несмотря на переезд, расставаться не собирался.

Естественно, мы завели разговор о том, чтобы поехать в Токио вместе. Однако, если бы мы это сделали, то оказались бы совершенно без денег. Я не смог уговорить ее поехать.

Поскольку я не был уверен, что, взяв ее с собой, поступлю правильно, нам лучше было расстаться. Так мы и решили.

Больше ничто не связывало меня с прежней жизнью.

Конечно, были люди, которые говорили: «Он бросает эту работу, потому что слишком зазнался». Так как я все уже решил, то если кто-то пытался спорить со мной, я просто прекращал общение с ним.

Если бы оставалось хоть что-то, что связывало меня с Киото, мне пришлось бы вернуться. Если бы я захотел это сделать, у меня бы нашлось оправдание.

Я всегда ненавидел запасные выходы. Это абсолютно исключает успех.

А я был уверен в успехе. Не было смысла оставлять себе пути для отступления.

Моей целью тогда была Азия. Не Токио. Не Япония.

Я был настроен серьезно. Если бы я мог воплотить свои мечты в реальность, то смог бы получить признание всей Азии! Но в моих мыслях, естественно, был весь мир.

Я люблю европейскую музыку. Однако музыка, которую я люблю слушать, и музыка, которую я пишу — разные вещи. Я говорю на другом языке. Я человек другой расы. Я — азиат. Быть азиатом и покорить Азию — вот что откроет мне ворота в мир. С Malice Mizer я мог это сделать!

Такова правда. Это решение определило мой дальнейший путь. С этого момента началась моя настоящая жизнь.

Глава 3.1. Правда о моем уходе из Malice Mizer

Даже сейчас, когда я говорю о Malice Mizer, в моем сердце возникают сложные чувства.

С тех пор, как я стал выступать сольно, какая-то часть меня продолжала надеяться, что когда-нибудь я снова смогу рассказать об этом времени.

Перед тем, как рассказать о Malice Mizer, я хотел достигнуть более высокого уровня, чем у меня был тогда, поэтому, начав сольную карьеру, я отчаянно стремился стать лучше.

Malice Mizer — это то, чем я горжусь до сих пор, и я бы ничего не хотел изменить. Я горжусь тем, что мы сделали как группа, и каждый член группы был яркой индивидуальностью.

Каждый из нас был не просто один из пяти участников группы Malice Mizer. Сила пятерых человек, собранная вместе одним из них, породила силу под названием Malice Mizer. Благодаря этому, каждый из нас получил возможность проявить себя. Я повторял это с тех пор, как присоединился к ним. И если мы сможем это сделать, то Malice Mizer завоюет Азию! Таким я видел имидж группы.

Я присоединился к группе осенью 1995 года, и Malice Mizer, которая в то время была не в лучшем состоянии и находилась на грани разрыва, начала свой тур в честь возрождения. Это было за два года до нашего дебюта в качестве major-группы. Мы даже смогли осуществить свою мечту выступить в Будокане.[10]

Malice Mizer смогла сделать это. Мы могли завоевать Азию. Я думал, ничто не помешает моей мечте исполниться. Однако…без сомнения, в какой-то момент наши мнения начали расходиться.

В то время как раз заканчивался период «visual kei»[11] бума. Несмотря на то, что многие группы не хотели относить себя к стилю visual, я всегда говорил прямо: «Мы выступаем в стиле „visual kei“». У меня не было причин стесняться этого.

Честно говоря, меня никогда не волновало, что скажут люди. Если я в чем-то убежден, то даже если кто-то пожелает это раскритиковать, на меня это не повлияет.

Когда я сейчас думаю о причине распада Malice Mizer, то понимаю, что это случилось из-за моего эгоизма и самоуверенности, а также из-за расхождения в целях, которые ставили перед собой участники группы.

Впервые между нами возникло отчуждение, когда приближалось выступление в Йокогама Арена.[12] Последней каплей стало то, что я написал музыку к «Le Ciel». До этого я писал только слова, а Мана или Кодзи писали музыку. «Le Ciel» стала первой песней, где моими были и слова, и музыка. В группе я стал единственным, кто попытался взять все на себя, и это отделило меня от них.

Когда я был честен сам с собой, то был потрясен. Ведь я был против всех членов группы, а они против меня, наши пути полностью разошлись. Никто не попытался примирить нас, никто не поддержал меня.

Хотя немного позже я и спросил: «Неужели мне не стоило делать того, что я сделал с „Le Ciel“?», я все-таки хотел остаться в группе. Но, в конце концов, все пошло не так.

Прежде всего, проблема была в деньгах. Деньги — это страшная вещь. Я понял это, когда работал hosuto. Если у тебя оказывается много денег, ты перестаешь ценить вещи.

Например, некоторые люди живут на 150 000 йен в месяц. Ланч стоит 500 йен, обед — 1 000 йен, и изредка они могут потратить 3 000 йен, чтобы пофорсить. Но затем, в один прекрасный день к этой сумме вдруг добавляется пара нулей, и их месячный доход превращается в 15 000 000 йен… и что тогда?

Ценность всего тут же уменьшается в сто раз. Обед за 500 йен теперь кажется обедом в 5 йен. В таком случае, тратить 3 000 йен каждый день на обед вполне приемлемо, не так ли? Вот как думают люди. Однако, чтобы у них появилось ощущение, что они потратили 3 000 йен, им приходится тратить 300 000 йен.

Это всегда происходит, когда ты вдруг начинаешь зарабатывать много денег. С цены на этикетке просто нужно убрать два нуля. Если рубашка за 28 000 йен кажется рубашкой за 280 йен, купить ее вполне естественно.

Когда я жил в Киото, у меня был просто бум на покупки, я покупал все подряд. На уме было только: «Все о’кей, все о’кей, у меня полно денег». Однако, когда такое происходит, круг твоих друзей меняется. Прежние друзья отходят на задний план, и остаются лишь те, смыслом жизни которых являются деньги.

Если ты вдруг получаешь много денег, то начинаешь волноваться: «Не отвернется ли теперь от меня удача?» Но бояться нужно вовсе не этого. Неспособность избавиться от желания получить еще больше — вот что делает тебя несчастным человеком. Деньги пробуждают странное чувство, это как поток, из которого невозможно выбраться, а те, у кого их нет, не думают о них вообще.

Переехав в Токио, я больше не работал hosuto и крупье. Естественно, деньги у меня быстро закончились. «Как же так?» — удивился я. Я был раздавлен. В то время я просто не мог в это поверить. Когда я увидел свой банковский счет, меня охватило такое странное чувство, что я подумал: «Меня что, кто-то ограбил!?» Я все еще воспринимал рубашки за 30 000 йен как рубашки за 300 йен, но даже тех 300 йен у меня не было…

Со временем ты с горечью и сожалением вспоминаешь об этом. И только тогда ты начинаешь задумываться и говоришь себе: «Каким же я был идиотом!»

Деньги сводят с ума. Мной управлял лишь собственный эгоизм.

После такого урока неудивительно, что когда Malice Mizer стала major-группой и у нас появилось много денег, я воспринял это спокойно. Но не другие члены группы.

Когда ты начинаешь много зарабатывать, кто-то отдаляется, кто-то становится ближе. Когда такое происходит, начинают появляться слухи и люди меняются. В группе, когда мы начали много зарабатывать, я рассказал остальным о тех ошибках, которые делал в прошлом. Я сказал: «Рано или поздно, деньги начнут влиять на вас. Так что, пожалуйста, будьте начеку!»

Но, похоже, они не поняли моих истинных намерений. Не испытав это на себе, они, вероятно, не знали, о чем я говорю. Я верил, что однажды они это поймут.

В 1998 году, в день, когда летняя жара уже начинала спадать, они устроили собрание участников группы. Хотя обычно на таких собраниях присутствовали только члены группы, в тот день, когда подошло назначенное время, меня встретила не только группа в полном составе, но и продюсер.

— Почему здесь продюсер? — спросил я.

— Потому что Malice Mizer конец, — последовал ответ.

«Что?»

И только я об этом подумал, как они сказали:

— Мы не можем больше с тобой работать.

В тот момент я ничего не почувствовал. Поэтому я сказал, что хочу, чтобы группа Malice Mizer продолжала свою деятельность даже после моего ухода. Но все ответили, что, в любом случае, они просто не готовы работать дальше.

«Хорошо, парни, я больше не скажу ни слова. Не буду вам надоедать».

Но тогда я не мог так сказать. Если это и был конец, существовал способ смягчить его. Независимо от того, как это произошло, мог ли я просто захлопнуть дверь перед фанатами, которые всегда поддерживали меня? Это было важнее всего.

Пока я это говорил, кто-то начал говорить недостойные вещи:

— Что, если нам выпустить еще один диск? По крайней мере, копии хорошо разойдутся…

После этих слов я вскипел:

— Не шутите так! Не надо смеяться над фанатами!

В гневе, я поднялся со своего места и ушел. Печаль, которой в тот момент было больше, чем гнева, руководила мной. Я был отвержен.

Вот правда о моем уходе из Malice Mizer.

Я никого не обвиняю в этой истории. Проблема была в переизбытке денег. В расхождении во взглядах. В навязчивых идеях. Malice Mizer, частью которой я был, изменила меня. Были вещи, которые давили на нас, они стали порочным кругом и, в конечном итоге, всем причинили боль.

Но у нас не было другого пути… это единственное, во что я верю.

Глава 3.2. Смерть Ками

Это произошло в начале лета. Во время фотосессии я неожиданно почувствовал что-то ужасное. Голова кружилась, я не мог стоять на ногах. Я подумал, что это интуиция предупреждает меня. Что с дорогим мне человеком случилось несчастье…

Я пригласил своих друзей и родственников. Все говорили, что все хорошо. Что ничего не случилось. Но необъяснимое чувство печали не проходило.

Когда друзья и родственники ушли и я вновь остался один, произошла странная вещь. Мне стало страшно, что кто-то умер. Но кто, я не знал. Это было невыносимо. Мне было больно дышать, дыхание стало сбиваться, так что все просто валилось из рук.

Я знал, что это предчувствие. Наконец, я позвал тех участников группы Malice Mizer, с которыми еще общался. «Ни с кем из группы ничего не случилось?», — спросил я в отчаянии, глядя им в глаза, но все они сказали: «Я видел их сегодня, у них все в порядке».

Но даже после этого мой страх не прошел. Хотя было уже далеко за полночь, я отправился повидать еще несколько человек, близко знакомых с членами Malice Mizer. Я сказал себе, что скоро получу подтверждение, что со всеми участниками группы все в порядке. Но этого не случилось.

Неделю спустя было официально объявлено о смерти Ками.

«21 июня 1999 года Ками,[13] барабанщик группы Malice Mizer, скончался от кровоизлияния в мозг».[14]

Хоть я и узнал об этом позже, плохое предчувствие было у меня с самого момента его смерти.

В конце концов, я узнал о смерти Ками через десятые руки. К тому времени, как эта весть дошла до меня, похороны уже состоялись.

Это произошло во время звукозаписи, и я заперся в студии. Я не мог ни на чем сосредоточиться. Но я сказал себе, что должен работать. Если я ничего не буду делать, то просто сойду с ума…

Сейчас я о многом сожалею…

Почему я не позвонил Ками? За все то время, когда я был охвачен беспокойством, почему я не поговорил с Ками напрямую?

Я до сих пор еще не вырос. Пока я взрослел, я не считал нужным сдерживать свои эмоции, из-за этого со мной не слишком охотно общались, так что я начал сомневаться, что смогу с кем-нибудь сблизиться. Дети причиняют боль, не раздумывая, поэтому их отношения так недолговечны. А взрослые, после того, как страсти утихнут, могут спокойно взглянуть на ситуацию, объективно все взвесить и решить, что будет с их дружбой.

В то время я оказался на это не способен. Мы не сошлись во мнениях и поссорились, и после этого я никак не мог решиться встретиться с ним лицом к лицу.

Даже до этого случая, сколько раз у меня появлялось плохое предчувствие? И все-таки, хотя мы с Ками были связаны общим кругом знакомых, я так и не позвонил ему. Теперь я спрашиваю себя, не потому ли мы не смогли поговорить друг с другом, что оба были по-детски упрямы и нерешительны?

Хотя если бы я тогда позвонил…

Может быть, я бы все равно не смог ничего сделать. Может быть, это слишком самонадеянно — думать, что смог бы. Сейчас это не имеет значения.

И все-таки, если бы тогда мы смогли поговорить…

Впервые я приехал к родителям Ками в следующем году в день его рождения, 1 февраля. Я думал: «Я хочу снова увидеть Ками. Я хочу прийти на его могилу». Я не смог присутствовать на похоронах. Я хотел хлопнуть в ладоши [ритуал похорон в Японии], просто увидеться с ним.

Я знал, в каком городе живут его родители, но не знал точно, где находится их дом. Поэтому я просто ездил по городу и расспрашивал о районе, где они жили. Рано или поздно, мне бы все-таки начали отвечать: «Это поблизости». Этот город был похож на большую деревню, так что я просто наугад выбирал дома, звонил в дверь и говорил что-то вроде: «Я ищу таких-то. Вы знаете этих людей? Я слышал, они живут где-то в этом районе…»

Я выехал из Токио утром, около полудня прибыл в префектуру Ибараки и остаток дня провел в поисках. Наконец, мне указали точное место, и часам к 7 вечера я смог найти нужный дом.

Я спрашивал себя: «Когда они откроют дверь, узнают ли меня?» Но родители Ками часто ходили на наши выступления, поэтому сразу же меня узнали.

— Входи, мы рады, что ты пришел, — сказали они и пригласили меня в дом. Встретив такой теплый прием, я расплакался и не мог успокоиться.

В доме собирались ужинать, и пока накрывали на стол, родители Ками рассказали мне много историй из его детства. Потом они сказали мне:

— Хотя мы не можем его забыть, ты стал для нас свидетельством того, что он жил, и это дало нам волю к жизни.

Услышав это, я почувствовал облегчение. То, что дало волю к жизни мне — это доказательство существования Ками.

С тех пор каждый год, в день рождения Ками и в день его смерти, я езжу к его родителям. Так как они сказали: «Заходи в любое время», я, возможно, немного злоупотребляю их гостеприимством.

Хотя я и думаю, что мне стоило бы навещать его могилу чаще, в итоге мне все равно удается приезжать только в день его рождения и в день смерти.

Несмотря на все, что было, мать и отец Ками приняли меня, и теперь я действительно воспринимаю их, как своих вторых родителей. А они относятся ко мне, как к одному из своих детей. Как будто во мне они видят Ками.

В первый год много людей приходило на его могилу в день его рождения и в день смерти. Но прошло уже четыре года, и посетителей становится все меньше…

Если вы идете к нему, делайте это не из желания отдать дань моде. Если вы идете взглянуть на его могилу, делайте это не из желания вернуть его к жизни.

Но….

Понимать, что люди его забудут… очень больно.

До сих пор я, не останавливаясь, следую за мечтой, которую Ками не успел осуществить. Это — доказательство того, что Ками существовал на этой земле.

Даже сейчас Ками живет во мне…

Глава 3.3. Обещание нового начала в лагере на Окинаве

Летом того года, когда я начал сольную карьеру,[15] я поехал на Окинаву со своей группой. Мое здоровье ослабло, и мы долгих четыре с половиной месяца провели в спортивном лагере на Окинаве, чтобы вылечить мое тело и душу.

Это был пансионат спортивного типа. Там не было практически ничего. Мы вставали в 8 или в 9 утра и отправлялись на пробежку к морю. Там мы тренировались и возвращались обратно.

Потом мы писали песни, а вечером снова бегали, ужинали, отдыхали и разговаривали, а потом писали песни до самого утра. И так день за днем.

Хозяин одного маленького ресторанчика, в который мы частенько захаживали, всегда улыбался и говорил нам: «Давайте, ребята!». А мне он говорил: «Тренируйся как следует!».

Он почему-то думал, что мы из команды каратистов. Все члены моей группы высокого роста. Трое моих телохранителей, которых я привез с собой, ростом от 185 до 190 сантиметров. По сравнению с ними я, при своих 180 сантиметрах, выглядел маленьким и худым.

Поэтому хозяин ресторана считал, что я запасной член команды.

«Вперед, каратист! Надеюсь, тебя скоро возьмут в основной состав!»

Каждый раз, когда он мне это говорил, я старался сохранять спокойствие.

Одной из целей моего приезда на Окинаву было сочинение песен для нового альбома. А еще я и мои музыканты хотели стать крепче и сильнее.

Первая половина года, в котором я начал сольную карьеру, была, определенно, непростой. От переутомления и стресса у меня началась бессонница. Остальные члены команды тоже были измотаны.

Так что, когда вся команда, включая меня, решила, что пора подлечиться, мои родственники на Окинаве помогли нам в этом.

К тому времени я не был на Окинаве десять лет. Часть меня всегда отвергала Окинаву.

Часть меня всегда отрицала мою наследственность, но во мне была и другая часть, которая хотела сохранить её. Я гордился тем, что я окинавец и рюкю,[16] но часть меня стыдилась этого.

Я очень уважаю своего прадеда. Конечно, я никогда не видел его, но люди говорят, что он восстановил наш город и был отцом-основателем моей семьи. На Окинаве все еще силен культ предков, и в моей семье мой прадед почитается как бог.

Хотя все в нашей семье выглядят по-разному, все говорят, что я — точная копия моего прадеда. Говорят, что сверхъестественные явления, которые происходят со мной, часто случались и с ним.

На окинавском языке это называется камидари. На Окинаве те, кто может призывать духов и слышать слова богов, называются сиро, норо или юта, и они в основном — женщины. Очень редко мужчина рождается с такими способностями.

Мой прадед был одним из мужчин, наделенных способностями камидари. Поэтому он мог видеть события до того, как они происходили.

Об этом мне рассказывали, когда я был маленьким, и, хотя я уважал своего прадеда, мне не нравилась сама мысль о богах и духах.

Это было в то время, когда я все делал назло из-за своей гордости. В такие моменты я отталкивал Окинаву от себя как можно дальше.

Когда мы только начали жить в спортивном лагере на Окинаве, случилось вот что.

Ко мне в лагерь пришла моя бабушка — самая сильная сиро в моей семье. Она сказала мне:

— Наконец-то ты приехал домой! Навести могилу своего прадеда. Потом делай то, что ты считаешь нужным. Теперь тебе не надо волноваться. Просто, когда людям понадобиться твоя сила, покорно дай ее им. Время от времени приезжай домой и навещай могилу прадеда, позволь ему увидеть твою улыбку. Вот что ты должен сделать.

Мне было сложно понять эти слова. Я не верил в сверхъестественное, так о чем же она говорила? Там было еще кое-что. Что-то насчет возвращения моих душ…

Она сказала, что я все время встречался со смертью только потому, что не заботился о своих душах. У человека много душ, и когда он теряет их все, он умирает. В любом случае, когда с тобой случается шок, ты, сам того не понимая, теряешь душу и оставляешь ее там, где это случилось. Так сказала мне моя бабушка.

Когда мне было семь лет, я тонул в море Янбару. Она сказала, что так как, без сомнения, я оставил одну из своих душ там, теперь я должен ее вернуть.

Я в первый раз услышал о том, что можно потерять душу. Мне хотелось сказать: «Да сколько уже лет прошло с тех пор! Заканчивай быстрее».

Все эти церемонии и ритуалы ничего не значили для меня. «Как это я должен вернуть свою душу?» — думал я.

Я всегда отрицал волшебство, колдовство и тому подобное. Не могу сказать, что теперь я во все это верю. Я просто больше это не отрицаю. Я понял, что если разобраться в том, что говорили моя бабушка, мой прадедушка и старшие члены моей семьи, в их словах определено есть какой-то смысл.

То, что я пережил в детстве, не оставило мне приятных воспоминаний. Мои способности заставляли меня страдать. Поэтому вышло так, что часть меня отвергла их.

Тем не менее, в этом окинавском спортивном лагере, будучи одним из потомков своей семьи, я принял свою культуру.

Я думаю, что именно поэтому я смог, наконец, встретиться взглядом со своим отражением. Моя улыбка в зеркале стала счастливой. До этого я не хотел себя видеть, но теперь я сумел это сделать. Наверное, я принял себя таким, какой я есть.

С тех пор ежегодно, навещая могилу прадеда, я возвращаюсь на Окинаву и показываюсь своей семье.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что с тех самых пор, как я уехал в Токио, чтобы я ни делал, я все время ограничивал себя и терпеливо все переносил. Я убедил себя в том, что я должен так поступать.

Но когда я приехал на Окинаву, бабушка сказала мне:

— Мы звали тебя, и ты вернулся домой. Теперь начни все заново.

Когда я это услышал, мое сердце снова наполнилось радостью.

Теперь я наконец-то мог бороться. Казалось, что у меня гора свалилась с плеч. Мне больше по душе давать отпор и двигаться вперед, нежели полностью подавлять себя под влиянием обстоятельств.

Тогда я решил стать лидером своей группы, бороться и не сворачивать с пути своей сольной карьеры.

Глава 3.4. Последний калейдоскоп

К тому времени мы жили в пансионате на Окинаве уже 3 месяца.

В трех-четырех минутах езды от пансионата был пляж. С него открывался вид на остров. Обычно туда добирались на лодке, но я начал думать, смогу ли я добраться до него вплавь.

Так как в детстве я чуть не утонул, океан внушал мне ужас. Но это не значит, что я не плавал. В пансионате мне пришло в голову, что я должен победить свой страх океана.

Я проплывал половину пути до острова и возвращался. Я делал это каждый день, и однажды сказал себе: «Сегодня я обязательно доплыву до самого острова!»

Мы пошли купаться с нашим клавишником.

В тот день прилив был выше, чем обычно, и волнение на море было сильнее.

Когда я оглянулся назад, его уже не было видно. Мы разделились.

Обогнал ли он меня? Вернулся ли назад? Доплыл ли до острова и повернул обратно?

Я какое-то время мучительно размышлял об этом, держась на волнах, но потом продолжил плыть острову, так как мы с ним договорились встретиться там.

Я с большим трудом добрался до острова. Клавишника там не было. Некоторое время я искал его, но так и не нашел. Всю дорогу я думал, что он, должно быть, развернулся и поплыл обратно, но внезапно мной овладело беспокойство: что с ним?

Я тут же отправился назад.

Обратный путь оказался очень трудным. Волны усилились, и я понял, что скоро меня унесет в открытое море. Я сопротивлялся изо всех сил, но волны поглотили меня.

«Я умираю», — подумал я.

У меня в голове начал свое вращение калейдоскоп. Осколки и обрывки воспоминаний, с детства до настоящего момента, всплывали один за другим. Вместе с ними проступали лица взрослых: друзей, поклонников, которые поддерживали меня, моей группы, моей семьи…

«Простите, простите меня за то, что я умер вот так…» — извинился я перед ними всеми.

Перестав сопротивляться, я начал терять сознание, и… неожиданно калейдоскоп остановился.

«Все, что было раньше… когда это произошло?»

Когда я осознал свою смерть, неожиданно в моем сознании всплыла мысль о сексе.

За три месяца, которые мы провели на Окинаве, секса у меня не было. Все это время я занимался тренировками и писал песни. У меня не было связи с женщиной.

«Неужели я могу умереть вот так?»

Инстинкт внутри меня шептал: «Ты умрешь не раньше, чем сделаешь это».

В это момент мое сознание очистилось и, как во сне, я начал плыть. Я даже не знал, где верх, где низ, но продолжал плыть. Когда я достиг поверхности океана, меня стошнило всей соленой водой, которой я наглотался. Таким образом, я снова пришел в чувство.

«Я должен спасти его!» — уже забыв о том, что сам чуть не утонул, я думал только о парне, с которым мы разминулись.

Я вернулся на берег, и к тому времени, когда я туда добрался, солнце уже начало садится. Судя по тому, что мы отправились на остров в полдень, я понял, что нас носило в океане довольно долго. Истощив все свои силы, я чувствовал себя выдохшимся, но, несмотря на это, я побежал. Мне пришлось долго бежать, пока я не достиг того места, откуда мы начали.

В конце концов, я вернулся к начальной точке нашего пути, но клавишника там не было. Я начал думать о том, чтобы организовать спасательную экспедицию.

Пока я раздумывал, он появился сам. Это произошло спустя час после того, как я выбрался на берег.

Он так и не добрался до острова, а повернул обратно на середине пути, и его затянуло под воду. Волны сносили его в сторону танкера, который виднелся вдалеке, и как он ни греб, он не мог сопротивляться им. Его вынесло на берег километрах в трех от того места, с которого мы начали, и ему понадобилось много времени, чтобы вернуться.

В любом случае, мы оба были рады, что спаслись. Другие члены группы сказали нам: «Вы вели себя глупо!», «Слава Богу, вы вернулись!» и «Нельзя быть такими неосторожными!».

Этим вечером мы вдвоем переосмысливали дневные впечатления и смотрели «Титаник».

Сцена, в которой ДиКаприо тонул в ледяной воде океана, идеально соответствовала тому, что я пережил.

В этот момент я впервые почувствовал настоящий страх. Начиная со следующего дня, я больше не приближался к океану и бросил свои попытки плавать. Раньше я верил, что смогу победить океан, а теперь я еще сильнее его боялся. Просто какой-то кошмар.

В тот момент я подумал: «Я не могу умереть, пока не займусь сексом». Если бы накануне у меня был секс, то я бы умер в тот момент, когда увидел калейдоскоп.

Тем не менее, когда я подумал: «Я, наверно, умру», мое тело отреагировало: «Какого черта? Я не могу умереть вот так! Я не могу умереть, не оставив потомков!» И в последнюю минуту я переключился.

Впервые я понял причину, по которой боксерам нельзя заниматься сексом в ночь перед поединком.

Это был последний раз, когда я видел калейдоскоп. С тех пор прошло 3 или 4 года. Раньше я хотел узнать собственный предел, и толкал себя на край жизни и смерти. Теперь я изменил себя.

В детстве я хотел стать террористом. Я хотел полностью уничтожить человеческую жизнь. Я хотел стереть с лица Земли все. Люди для меня были лишь оружием. Они были самой бесполезной вещью на Земле.

Если вы спросите меня сейчас, изменил ли я свое мнение, я отвечу, что я не изменил его из-за того, что случилось. Я до сих пор отчасти верю в то, что само существование людей делает их оружием.

Но разве это все?

Легко было бы это отрицать. Но если задуматься об этом, то понимаешь, что отрицать это — бесполезно. Отрицать легко, но тогда жизнь потеряет смысл. Конечно, люди могут быть оружием. Но если это так, разве не должны мы прилагать больше усилий, чтобы стать кем-то еще? Не только думая об этом, но и переживая это внутри себя снова и снова, мы начинаем многое видеть иначе. Не в этом ли смысл нашей жизни?

Сейчас я верю в это.

Когда я хотел быть террористом, я боролся. В море Окинавы я переменил свой взгляд на жизнь. Но я по-прежнему должен продолжать бороться. Я просто не могу утонуть. Я должен держаться на плаву.

Когда я держался на плаву в одиночестве, я думал о моих друзьях. Было и такое время в моей жизни, когда я отчаянно желал дружбы. Я чувствовал себя неполноценным, и в то время я не верил ни в кого и ни во что.

По возвращении в Токио я встретился с самым близким человеком из моей команды, который был моей правой рукой. Я поговорил с ним и сказал ему:

— В первое время, когда я вернулся с Окинавы, я был как хрупкий осколок стекла. Я боялся даже говорить. Я был безумен. До такой степени, что словно бы проецировал вокруг себя ауру: «Не трогай — убью!» Но хотя я был один, все равно сражался до конца. Я был полон сил и решимости.

Мне кажется, моя решимость вдохновила члена моей команды, с которым я говорил.

Он начал думать: «Ведь он делает что-то для меня, а могу ли я что-то сделать для него?».

В моей борьбе у меня появился друг. Теперь он важный член моей семьи.

Постепенно я начал менять людей вокруг себя. Возможно, в тот день я сделал еще один шаг к тому, чтобы стать человеком.

Глава 3.5. Дуэль на острове Мадагаскар

Три года назад я ездил на Мадагаскар.[17] Это небольшое островное государство площадью в 1,6 раз больше Японии, с населением 1 600 000 человек.

Я поехал работать на NHK.[18] Когда я узнал об этой работе, то подумал, что смогу заодно заняться переоценкой ценностей. В то время я сильно в этом нуждался.

Шел второй год моей сольной карьеры. Я продолжал свою музыкальную деятельность, искал новые пути для выражения своего собственного стиля.

Мы ездили по деревням, в которых была популярна «мадагаскарская борьба» или «мадагаскарский бокс».

Это было поистине потрясающее зрелище. Когда мы приехали в деревню, все местные жители были под кайфом от марихуаны. Но все же, из-за того, что каждый день им приходилось проходить по многу километров — носить воду для полива полей — такой образ жизни вылепил их тела в подобие скульптур.

Эти ребята устраивали по-настоящему горячие бои без перчаток.

Наверное, они повиновались инстинкту.

Женщины и дети из этой деревни приходили посмотреть на состязания, образовывая кольцо вокруг дерущихся. Это было похоже на бой между двумя львами за право обладания самкой. Здесь мужчины мерялись силой.

Естественно, в этом принимали участие и люди, которые выглядели довольно тщедушными. Это было по-настоящему страшно. Глядя на это, я тоже очень испугался. Сила мышц дерущихся мужчин. У всех африканцев стальные мускулы.

Поначалу я только смотрел. Но потом режиссер спросил меня:

— Не хотите ли тоже попробовать, Гакт-сан?

— Говоря «не хотите ли попробовать», вы собираетесь меня заставить?

В тот момент очередной поединок закончился, и я решил попытаться. Я хотел сразиться с мальгашем![19]

Около ста человек, — взрослых и детей, — окружили меня гигантским кольцом.

Со мной это было в первый раз. В первый раз я стоял вот так, окруженный людьми, которых я не знал.

В первый раз я был слабаком. В глубине души я чувствовал себя ничтожеством. Но, в то же самое время, мое сердце билось учащенно. В этот момент мне было некуда бежать, и в такой опасной ситуации я был возбужден и взволнован.

Я стоял в центре песчаного ринга, который был плохой опорой для ног, и прямо передо мной стояли четверо или пятеро энергичных мальгашей.

Рядом с ними человек, похожий на тренера, в дикой и безрассудной манере подначивал народ. На своем родном языке он сказал что-то вроде: «Ты можешь выбрать, кого захочешь».

Я был опытным бойцом. Мог ли я валять дурака? Мы обменялись парой слов. Я взглянул на одного из парней и сказал:

— Я хочу драться с тобой. Будешь драться со мной?

В это мгновение толпа взревела.

— Тренер, давай!

Их глаза горели возбуждением.

— Я?

Глядя на их лица, он расстегнул свою робу и снял ее. Под ней оказалось гладкое черное тело без намека на жир. Он, определенно, был подходящим противником.

Неудивительно, что толпа так громко болела за него. Телосложение у него было потрясающее. Он ни в какое сравнение не шел с другими противниками.

Но, тем не менее, я не отступил. Я чувствовал, как странное напряжение нарастает во взволнованной толпе.

Я толком не знал правил. Удары руками и ногами запрещались. Мне объяснили, что единственный способ выиграть — это заставить противника коснуться земли лицом или плечом.

Это было довольно примитивное объяснение, но мне этого было достаточно. Чтобы понять, получиться у меня или нет, надо было попробовать. Я вызвал его на бой.

Но в первую же секунду боя он меня ударил.

— Ты же сказал, что бить нельзя!

И тут во мне произошла перемена. Дух борьбы, который спал во мне, проснулся.

В это мгновение я понял: я могу убить его. Это был момент осознания моей сущности, о которой я забыл, и я готов был свернуть ему шею. Его шея пульсировала под моей рукой. Судья и местные жители прибежали в панике и разжали мои руки.

Бой закончился. Хотя мне пообещали три раунда, меня остановили после одного.

Мой противник тоже был возбужден и взволнован. Когда он поднялся на ноги, он сказал:

— Давай драться еще!

— Ты с ума сошел? Ты же чуть не умер.

Я снова и снова пересматриваю видеозапись этого поединка.

Мой взгляд был страшен. В моем офисе сказали строго: «Мы не можем показывать это поклонникам!»

Как бы там ни было, теперь я убедился. Это была моя истинная сущность.

Я думал, что она давно погребена внутри меня. Не хочу сказать, что с таким фундаментом я был жестоким человеком, просто понемногу я высвобождал эту часть моей души.

В то время я не мог выразить то, что чувствовал, не мог добиться того, за что боролся, и то, что я делал, никуда не годилось. Чем дальше, тем хуже мне было от того, что мои слабая и агрессивная стороны не могли встретиться.

Когда мне было десять лет, я был средоточием агрессии.

Но, незаметно для себя, я полностью подавил свою агрессию.

Я был связан правилами — словно бы я сам посадил себя в свою внутреннюю тюрьму. Каждый раз, когда моя дикая природа вырывалась на свободу, я ее прятал; и в тот момент я чувствовал, что обуздал эту часть себя.

После боя глава деревни подошел ко мне и сказал:

— В этой далекой стране, на чужой земле, в присутствии многих зрителей, ты проявил свою силу, сделал шаг вперед и принял бой. Теперь эта сила передалась всем молодым людям, которые смотрели на твой бой. Спасибо тебе!

Вот так он думал. А я ответил:

— Именно так я и должен поступать, именно так я и должен драться, именно таким я и должен быть.

После того, как я вернулся с Мадагаскара, я сильно изменился. Я стал общительным. Для меня это было непривычно. Я стал осознавать, что вокруг меня есть другие люди.

Возможно, дело в том, что теперь, когда в напряженной ситуации я спрашиваю себя: «должен ли я действовать?» — я действую активней, чем раньше. И, если нужно, я готов был подраться с кем угодно — хотя бы даже и с другом. В любом случае, если причина действительно такова, то она пришла мне на ум сравнительно недавно.

Раньше я не только ограничивал свою жизнь, но и убивал себя, не будучи способен соединить в одном человеке необходимое и отвратительное. Это сказывалось и на моей жизни, и на том, чем я занимался. Теперь я стал более агрессивным.

Окружающие меня люди тоже стали меняться. После моего возвращения с Мадагаскара, благодаря какому-то загадочному повороту судьбы, я встретил множество разных людей. Сейчас меня окружают те, кого я называю своей «семьей», с кем я связан тесными отношениями.

Я думаю, то, что мы называем «судьбой», исходит от каждого человека и влечет нас по жизни.

Я изменился — значит, изменилась и моя судьба?

Я думаю так: когда сила мысли встречается с силой действия, рождается результат.

Глава 3.6. Рождение моей семьи

За свою семью[20] я готов умереть.

Те, кого я называю «семьей» на самом деле не моя настоящая семья. Это мои близкие друзья, с которыми мы друг друга хорошо понимаем.

Сейчас моя семья включает, самое большее, 10–15 человек. У них разные профессии, среди них есть как мужчины, так и женщины. Познакомились мы также при различных обстоятельствах.

Странно, но до поездки на Мадагаскар, я почти никого из них еще не знал. Но в любом случае, сейчас это великолепная группа.

Из этих 15 человек большинство можно назвать «главами». Это те, кто возглавляет семью. Есть и те, кто занимается политикой.

Если я включу в семью абсолютно всех, сверху до низу, получится довольно много народу. Здесь дело не сводится к формуле 1+1=2. Если каждый член семьи лично общается со всеми остальными, то размер семьи резко возрастет. Мы называем это «правило семьи», очень загадочное явление.

Однако нас объединило не это.

Люди, возглавляющие семью, всегда были рядом со мной, но со своими проблемами сражались в одиночку. Не потому, что им нельзя было показывать свои слабые стороны. Дело было в том, что у них хватало чувства ответственности на то, чтобы разбираться со своими проблемами самостоятельно и не важно, что вы об этом думаете, но когда отвечаешь за жизнь других людей, то и сам взрослеешь.

После начала сольной деятельности я стал много размышлять об этом и начал общаться с людьми, кто думал так же, как я. Вместе мы идем вперед. Никто из нас не может отступить или остаться в стороне. Если я остановлюсь, то и все остановятся. Так я думал когда-то.

Говорят, легче всего идти по жизни, сражаясь в одиночку.

В последнее время я много думал об этом. Идти по жизни, сражаясь в одиночку, может, и легче всего. Но те, кому при этом есть во что верить, они сильнее.

Раньше, до моего прихода в Malice Mizer, я мог сражаться как борец до полного изнеможения. И когда я падал без сил, меня утешало хотя бы то, что я предвидел свое падение.

Однако сейчас все по-другому. Я больше не должен сражаться в одиночку. Теперь у меня есть семья. Рядом со мной есть те, кто сможет поддержать меня.

Хотя было время, когда я считал, что это я поддерживаю их, на самом деле сейчас у меня появилось чувство, что это они поддерживают меня. Они — те, кто прикрывает мне спину. Если они будут со мной, я никогда не упаду.

Сейчас я считаю, что душа человека может стать такой сильной, как будто ее защищает волшебный амулет.

Самые близкие члены моей семьи чувствуют то же самое.

Раньше им приходилось сражаться в одиночестве, а объединение в семью дало им чувство, что они непобедимы. Есть семейные отношения, есть соперничество, и есть выбор — провоцировать друг друга или строить хорошие отношения.

Главная причина, почему я верю в них — потому что для них важно знать о тебе не только то, что может послужить темой для непринужденной беседы. Если ты поделишься с ними радостью, они от души порадуются вместе с тобой. Но о своих проблемах и о том, что мучает нас, мы не говорим.[21]

Вообще, почему так хочется рассказать о том, что тебя беспокоит и причиняет боль? Потому что от этого становится легче, правильно?

Если зализывать раны, боль, конечно, утихнет. Но как только ты прекратишь это делать, она снова вернется.

Поэтому, несмотря на боль, раны нужно как можно быстрее зашить. Пока накладываешь швы, это действительно больно, но когда сделаешь это, то окажешься на пути к выздоровлению. Так же и в отношениях между людьми.

У людей обычно хорошо получается поговорить о том, что причиняет боль, и зализать друг другу раны. Но когда кто-то несет тяжелое бремя, наша главная задача — помочь ему наложить швы.

Накладывать швы очень больно. Анестезии не существует, и никакие слова не помогут. Но когда все закончится, рана заживет, не оставив и следа. Такова реальность.

Например, у одного из членов моей семьи возникают проблемы. Он никому не может об этом рассказать. Но в одиночку ему не удается справиться с ситуацией.

В конце концов, мы узнаем обо всем через десятые руки. Но так как он ни с кем из нас не говорит напрямую, мы обязаны делать вид, что ни о чем не догадываемся. Не имея возможности объединиться, каждый из нас самостоятельно начинает думать, как ему помочь. Никто не говорит: «Давайте поможем ему все вместе!» Так что мы действуем довольно медленно.

Помогать кому-то напрямую — не единственный путь. Ты должен принять непростое решение, как сделать это лучше всего. В том случае это было необходимо.

Можно ли быть успешным всегда? Никто не знает. Но когда мы сталкиваемся с этим, то не сидим, восклицая «ах, бедняга!». Это просто недостойно. Говорить «ах, бедняга» человеку, который сражается изо всех сил — это не проявление сочувствия. Так можно сказать лишь о том, кто уже дошел до предела, упал и не может продолжать бороться. Думаю, именно поэтому мы не зализываем друг другу раны, а действуем, несмотря ни на что.

Кто-то считает, что мы не можем называться семьей, потому что у каждого из нас свой бизнес. Но общее дело — не обязательное условие для этого. Важно то, что если что-то случится, мы можем рассчитывать на настоящее взаимопонимание, кроме того, мы можем здорово проводить время вместе. Однако без веры друг в друга у нас ничего не выйдет.

Каждый раз, когда кто-то из членов моей семьи оказывается в беде, я не сижу рядом с ним, вздыхая: «О, я так тебе сочувствую», а говорю: «Ты можешь это сделать!». Но чтобы так говорить, я должен сам стать более сильным.

Это здорово: жить, как будто у каждого из нас есть волшебный амулет.

Как если бы, попав в беду, ты мог просто достать из кармана амулет, способный защитить тебя.

Думаю, нужно жить именно так.

Глава 4.1. Первая любовь, первая девушка

Иногда я задумываюсь: может, я не должен писать про любовь? Конечно, любви в моей жизни было предостаточно.

Впервые я влюбился в детском саду. Мне было 6 лет…

Она была моей воспитательницей. Она была наполовину японка, очень красива и очень стильно одевалась. Когда она была рядом, я, почему-то, был очень счастлив.

Наверное, это была всего лишь «щенячья любовь», но для меня это было очень важное чувство.

Тогда, в 6 лет, я, конечно, толком не понимал, что значит «любовь». Но ведь это очень важное слово?

Когда у нас в детском саду заканчивались занятия и другие дети шли домой, я один оставался. Я хотел еще хоть немного побыть с воспитательницей. Это недолгое время я находился с ней рядом и любовался ее фигурой.

Однажды за ней пришел молодой человек. Когда она увидела его, ее лицо засияло. Когда она была со мной, ее лицо было совершенно другим. Я в первый раз увидел ее улыбку.

Она сказала мне заговорщицки:

— Это наш секрет, хорошо?

Она прижала палец к губам и казалась смущенной. Потом она и ее бой-френд бодрыми шагами вышли за дверь.

Я был совершенно подавлен.

Я понял, что я пока всего лишь ребенок. И еще я осознал, что она никогда не станет моей девушкой. Это было унизительно. В первый раз я захотел поскорее вырасти.

Впервые у меня появился кто-то, кого я мог назвать своей девушкой, когда мне было 10 лет. Ей было 13 или 14, значит, у нас была разница в возрасте 3–4 года. Она жила по соседству.

Из-за того, что в то время у меня был рост около 160 см, я был самым высоким в классе и, как мне казалось, выглядел взрослым.

Наши отношения не были простыми. Скорее — с приливами и отливами. Хотя мы ходили на свидания, это были, в основном, прогулки по окрестностям или по руслу высохшей реки. У нее была собака, и она брала ее с собой. Это добавляло нашим свиданиям несерьезности. Потому что мне было всего 10 лет.

Но все-таки мой первый поцелуй был не с ней. Это было в 6 лет. Из-за этого я немного повзрослел.

К отцу в гости приходил друг. Он приводил с собой девочку. Ей тоже было 6 лет.

Кажется, это случилось, когда мы с ней играли в прятки в подвале. Я помню все очень смутно, но в саду совершенно точно лежали бочки, подпертые камнем. Да, я уверен, там были бочки.

Я спрятался в них, и она нашла меня… Нет, наверное это она пряталась в бочках, а я нашел ее.

Мы оба были возбуждены. Когда я залез в бочку, почему мое сердце так забилось? В этом тесном пространстве я был втайне необыкновенно поражен ею.

Мы играли и решили попробовать залезть в бочку вдвоем. Там было темно и пахло металлом. Снаружи проникал свет. Если я поворачивался, я видел ее. Наши тела идеально помещались в бочке. Ее дыхание отзывалось эхом. Воздух вокруг нас был очень влажным.

Вдруг чувство, закипающее в моей груди, перелилось через край, я приблизил свое лицо к ее лицу и легонько коснулся ее губ.

Это было такое нежное ощущение, в первый раз я испытал такое странное чувство. Она ответила мне тем же. Поэтому я продолжал ее целовать.

Это были легкие поцелуи, но мое сердце бешено билось. Это был удивительный первый раз.

Конечно, я хотел увидеть ее снова, но мы больше никогда не встречались. Несмотря на это, я до сих пор не могу ее забыть.

Я думал: почему она больше не приходит поиграть?

Ее отец тоже не приходил. Я очень переживал из-за этого.

Когда я учился во втором классе старшей школы, я спросил у отца:

— Кто был тот человек, что приходил к нам в гости тогда, и приводил свою дочь?

— Мы с ним поссорились, и больше не разговариваем, — раздраженно ответил он.

Видимо, отец не хотел больше с ним видеться. Я решился спросить о том, что меня волновало.

— Нет, тебе нельзя с ней встречаться, — последовал ответ.

Еще я целовался с парнями. Конечно, не всерьез.

Поцелуй — это знак доверия.

В первый раз меня поцеловал парень, когда мне было девятнадцать. Мы вместе выпивали и уже собирались идти домой.

— Ну, пока! — сказал он беспечно и неожиданно поцеловал меня. Я был так счастлив!

С тех пор, когда я хочу доказать свое доверие другому парню, я его целую. Еще я целую своих музыкантов на концертах.

Поцелуй — это все равно, что рукопожатие или объятия.

Это мой способ сказать: «Я тебе доверяю».

Когда женщина плачет? Тогда я её тоже целую.

Когда я превысил скорость и попал в аварию, я стоял и курил перед своей разбитой вдребезги машиной. Мне позвонила моя девушка. По ту сторону трубки она плакала и кричала на меня:

— Что ты творишь?

Но об этом я расскажу в другой раз.

Глава 4.2. Загадка оникса

Сегодня разговор пойдет о моде.

Я не очень за ней слежу. Я интуитивно знаю, какую одежду хочу носить, а какую — нет.

Именно так я сделал выбор в пользу западной моды.

Когда мне было 5 или 6 лет, мать заставляла меня носить пижаму, которая больше походила на юбку. Что-то вроде дамского халата.

Мой младший брат носил такую же. У нас у обоих были комплекты светло-розового и красного цветов.

Мне казалось, что выглядело это довольно странно, и мы с братом в этом возрасте были похожи на маленьких девочек.

У брата лицо было более сформировавшимся, с большими глазами — очень симпатичный малыш. Но я все равно недоумевал, почему наша мать заставляла мальчишек носить такую одежду.

«Потому что она красивая», — говорила мама с довольной улыбкой. Когда мы были такими маленькими, ей было все равно, мальчики мы или девочки.

Но это было неправильно. Например, когда мы были в магазине, хозяин говорил: «У вас брови такие густые, вы похожи на мальчиков, нужно их выщипать» или «У вас такой неформальный вид, вам бы ирокез на голове не помешал», и заставлял нас это делать. Я это ненавидел.

Из-за этого, когда мама ходила в магазин за одеждой для нас, я ходил с ней, чтобы выбрать для себя. Я говорил, что мне нравится, а что нет, матери я делать выбор не доверял.

В средней и старшей школах у нас была форма, своя для каждой школы.

Пиджак мог быть длинный, средний, короткий и очень короткий. Самые короткие были на двух пуговицах. Хулиганы в моем классе носили вперемешку длинную и короткую форму и меняли длину по настроению.

Частью формы были брюки. Их было до смешного много: Bonsuri, Bontan, Banana, Dokan…

Брюки Dokan были очень объемными. Талия — 120 см, нижний край — 100 см.

Если положить руки в карманы и вытянуть их наружу, талия станет 2 метра. Мы ничего с брюками не делали, они в таком виде продавались.

Была форма, которая доставалась нам от senpai.[22] Она для нас очень много значила.

Конечно, эта форма не была новой, но несмотря на это, так как мы очень любили тех, кто нам ее отдавал, то когда ее получали, были счастливы и не носили ее, а украшали ей наши комнаты.

Одежда, чтобы почувствовать себя крутым. В то время у нее был именно такой смысл.

Теперь все по-другому. Я могу носить то, что пожелаю. А вообще-то, имеет ли значение, что человек хочет носить? Честно говоря, я могу надеть что угодно.

Но, прежде всего, нужно стремиться носить то, что подчеркивает фигуру.

Например, если носишь свободную одежду, то не заметишь, если форма тела изменится. Поэтому не стоит скрывать свою талию.

Хотя объем моей талии 70–71 см, я ношу брюки с талией 72–73 см. Если я поправлюсь, то не смогу надеть эти брюки. Если буду есть слишком много, то они станут тесными. Места для этого нет.

Рубашки, которые я ношу, также не скроют, если моя фигура изменится.

Моя работа накладывает свои ограничения: если теряешь форму и носишь при этом неподходящую одежду, то теряешь профессионализм.

В этом случае можно обвинить стилистов в том, что они не учитывают более полных людей. Из-за этого люди становятся просто одержимыми борьбой с лишним весом.

Очки от солнца стали частью моего тела. Мои глаза чувствительны к свету. Когда освещение слишком яркое, все становится белым и я ничего не вижу.

Чтобы защитить глаза, я стараюсь носить очки. У меня более ста пар, но важнее всего надевать то, что соответствует настроению. Если носить очки придется долго, то я выбираю такие, от которых не устану.

Что касается украшений, то почти все они подарены. И наоборот, почти все, что я покупаю, я дарю.

Я не люблю украшения с камнями. Я не ношу бриллиантов и других подобных драгоценностей.

В камнях есть сила, и я осознаю то влияние, которое они имеют на тело. Они меняют самочувствие и настроение. Изначально украшения для этого и предназначались. Я не часто меняю свои обычные украшения. Если я это делаю, то быстро устаю.

Единственные камни, которые я ношу, это оникс и обсидиан. Это не просто украшения, они еще и защитные талисманы.

Оникс я ношу по определенной причине.

Когда мне было около 10 лет, знакомая девочка уезжала заграницу учиться. У меня как раз было кольцо из оникса, и я отдал ей его для защиты.

До отъезда она ехала в такси и попала в крупную аварию. Водитель и ее друг, ехавший с ней, очень сильно пострадали. Она же не получила ни царапины. Единственное, что случилось, — исчезло кольцо из оникса. Сколько она его ни искала, найти не смогла.

Изначально оникс использовали для того, чтобы избежать злых духов и неприятностей. Оникс ее защитил.

С тех пор для меня стало традицией давать кольца из оникса людям, которые для меня важны.

В Киото есть лавка, куда я часто хожу для того, чтобы заказать браслеты из оникса. И тогда члены моей семьи, которые их носят, точно защищены.

Браслеты из оникса также являются доказательством того, что люди, которые их носят — мои друзья.

Глава 4.3. Сходство между женщинами и машинами

Теперь речь пойдет о машинах. Если коротко описать машину, на которой я сейчас езжу, то это будет «космический корабль».

Когда Хайд[23] впервые ехал в моей машине, первое, что он спросил: «Что это?».

Я ответил: «Машина», а он сказал: «Гакт-тян, ты пришелец».

Такую машину больше нигде не найдешь, это точно. Если серьезно, я даже думаю, что она летать может.

Хоть это и космический корабль, внутри нет металлической отделки, скорее ощущение, что ты в «Гермесе». Это не роскошь, это «Гермес».

Мне кажется, что интерьер моей машины «убежал» лет на 10 вперед. Я его меняю примерно каждые 8 месяцев.

Для меня машина — передвижной офис, нет, даже передвижной дом. Я очень тщательно её выбирал.

Если говорить о моделях, то последние несколько лет я ездил на американских машинах. Это уже четвертая или пятая. Она красного цвета. Была у меня и белая машина, и синяя, но я предпочитаю красный.

Если меня спросят, почему именно американские машины, я отвечу, что только недавно разбогатевшие люди выставляют напоказ свои деньги, покупая Мерседесы и Феррари, но выглядит это так, будто эти знаменитости просто продались.

Вообще-то раньше Феррари были моей любимой маркой. Однако, если успешные люди продаются, то стремятся покупать Феррари. Так что я эти машины просто возненавидел.

На Феррари очень трудно ездить — их трудно водить. Поэтому только среди тех, кто купил себе Феррари, потому что продался, есть отвратительные водители.

Когда я приехал в Токио, я действительно это почувствовал. И все, кто водил Феррари, стали казаться не такими уж крутыми, скорее наоборот. Для тех, кто искренне любит Феррари, это непростительно.

Приняв все это во внимание, я решил для себя, что мне больше всего подходит американская машина. Не немецкая, не итальянская, а американская.

Мне кажется, что стандарты, на которые я ориентируюсь при выборе машин, очень похожи на те, которыми я руководствуюсь при выборе девушек. Машина, которая мне понравится, будет очень похожа на девушку, которая мне будет нравиться.

Эгоистичная, храбрая и дерзкая, с великолепным телом. Вот такая девушка. Иногда, когда мне грустно, не хочется даже разговаривать. Однако если я чувствую нежность, мне хочется, что эти чувства были взаимными. Именно так я ощущаю американские машины.

Японские машины скучные. Они похожи на примерных девушек.

Я не очень часто катаю девушек. Можно сказать, что моя машина сама по себе немного девушка. И если я подвожу девушку, мне кажется, что у машины из-за этого портится настроение. Возможно из-за того, что машина такая капризная, на пассажирском месте чаще оказываются парни.

С машиной мне больше всего нужна романтика в отношениях. Другими словами, машина для меня очень важна.

Однако большинство девушек этого не понимают. Поэтому мне не хочется, чтобы они ехали рядом со мной.

Когда они видят мою машину, не задумываясь говорят: «О, какая прелесть!»

«Для них сказать „прелесть“ ничего не стоит», — думаю я про себя.

Мне не хочется, чтобы они обращались с моей машиной так небрежно.

А затем они с силой захлопывают дверцу! Если они так делают, я мысленно принимаю решение: «Больше она в мою машину не сядет!»

Я хочу, чтобы они обращались с машиной как с чем-то ценным. Она очень важна для меня. Когда я аккуратно, со щелчком, закрываю дверь, она как бы получает от меня благодарность.

Мой отец тоже любил дорогие машины. Когда я был ребенком, если я с силой захлопывал дверцу, он заставлял меня снова и снова закрывать ее. Из-за этого я очень чувствительно отношусь к тому, как люди закрывают дверцы машины.

Я могу определить, что собой представляет человек по тому, как он или она закрывает дверцу машины.

Допустим, я провожаю девушку домой на машине.

Она аккуратно, со щелчком, закрывает дверцу. Когда она выходит из машины, я вижу в окно, как она что-то говорит. Я опускаю стекло, и она говорит: «Береги себя», машет рукой и улыбается.

С мыслями: «Она просто великолепна», я завожу машину и уезжаю. Разворачиваясь, я стараюсь проехать около ее дома, а она все еще там, машет мне.

«Снова хочется ее проводить», — думаю я.

Но таких девушек удивительно мало. Обычно они говорят: «Пока, береги себя, спасибо!» и как только выбираются из машины, хлопают дверцей изо всех сил и сразу уходят.

Такое отношение я не прощаю. В то время как ее рука еще на ручке дверцы, у меня в голове появляются темные мысли: «Переехать ее что ли…»

Хотя, возможно, причина в том, что она не разбирается в машинах, но если девушка не знает, как пользоваться ремнем безопасности и с шумом продолжает его тянуть, она, по правде говоря, выглядит простушкой. У меня были девушки, которые понятия не имели, как застегнуть ремень безопасности.

Хотя вполне можно было спросить меня, они не спрашивали. А бывали даже девушки, которые пристегивали свой ремень с моей стороны, на стороне водителя.

Но больше всего меня злит, когда девушка, сидя на пассажирском месте справа от меня, наклоняется вперед и смотрит направо, когда я поворачиваю. Я действительно не понимаю, зачем это нужно, но они постоянно так делают.[24]

Мне хочется закричать: «Твоя голова закрывает обзор. Не делай так!»

Это действительно меня злит. Хочется спросить: «Ты что, мне не доверяешь?»

Когда в машине пассажир, то необходимо сотрудничество. У меня ощущение, что я не просто кого-то везу, но что мы вместе куда-то едем. Главное — доверять мне как водителю и не мешать. Нужно быть к этому готовым, если хочешь ехать на месте пассажира.

Если я беру девушку с собой в машину, всегда начииаю замечать в ней недостатки.

Именно по этим причинам я редко вожу девушек.

Глава 4.4. Первое, на что я обращаю внимание в девушке, это ее речь

«Какие девушки тебе нравятся?»

Когда меня об этом спрашивают, первое, что приходит в голову — голос, а затем манера речи.

Когда я знакомлюсь с девушкой, то, прежде всего, обращаю внимание на две вещи. Во-первых, для меня важен тип её лица, а затем уже я обращаю внимание на фигуру. Именно в таком порядке.

Когда я закрываю глаза, то ее голос все еще звучит у меня в голове. Даже если мы больше не встретимся, то самые четкие воспоминания остаются о ее голосе.

По той же причине я прислушиваюсь к манере речи девушки наряду с ее голосом. Если сравнить это с музыкой, то темы, о которых она говорит — это слова песни, манера речи — это ритм и мелодия, а голос — инструмент, на котором все это исполняется.

Но, в общем-то, красивый голос девушки — это не единственная важная вещь.

Если ее голос и манера речи оставляют приятное впечатление, тогда я думаю: «Эта девушка действительно замечательная».

Но даже если у девушки красивое лицо, случается, что ее голос сильно разочаровывает, и я чувствую, как меня отталкивает.

Наверно речь для меня что-то типа фетиша.

Слова, которые я психологически не могу переносить, — «Я хочу есть», произнесенные в мужской форме [Гакт приводит примеры выражений, используемых только мужчинам, в женской речи они не встречаются]. Если девушка говорит такие вещи, это неприемлемо. Это все равно как если бы она сказала: «Я сейчас буду ковырять в носу ручкой». Меня это сильно раздражает.

Япония — одна из немногих стран, где мужская и женская речь отличаются.

Считать, что японские девушки классные, означает признавать эту особенность, это нечто незыблемое, что сами девушки должны сохранять.

Поэтому я предпочитаю девушек, которые умеют говорить, используя женские формы речи.

Несмотря на то, что есть настолько важные слова, некоторые девушки не обращают внимания, какие формы речи они используют — мужские или женские, и это меня сильно огорчает.

Независимо от образования, любая женщина может быть женственной при разговоре, но этому не придается значения.

Хотя у женщин есть оружие, которое помогает им выразить себя, они его не используют.

Как будто они отказываются от всего женского…

Так это выглядит с моей точки зрения. И я это просто ненавижу. Это самое худшее. Из-за этого манера их речи кажется мне очень шумной.

Например, если десять женщин со своими бойфрендами соберутся вместе, чтобы провести время, несомненно, я буду первым, кто уйдет домой.

Другие парни на это не обращают внимания, но я этого не выношу.

— Chou bikkuriii~![25]

— Te iu ka~ Terebi to chou issho~[26]

— Kore tte, chou oishikunaa~?[27]

Произносимое с растяжкой или громко, слово «chou» так и висит в воздухе.[28] В такой обстановке мне очень не по себе.

Конечно, это слово — также часть их культуры. Но мне это всегда было неприятно.

«Kawannai te yuu ka~»[29]

Это плохо.[30] Девушка, которая так разговаривает, просто не научилась говорить.

Я сам ужасно говорил раньше.

Когда я говорил на кансайском диалекте, моя речь была очень грубой. Даже сейчас, когда я злюсь, я иногда перехожу на кансайский. Но так говорить не годится. В основном, эти слова слишком грязные…

Возможно, мои родители также на меня повлияли. Их речь всегда была правильной.

Когда я был ребенком, из-за работы отца мы часто переезжали и жили во многих городах. Окинава, Ямагути, Фукуока, Сига, Осака, Киото… Куда бы мы ни ехали, так как мои родители говорили на стандартном японском, именно так я и говорил дома. Я говорил так, даже когда мы жили в Киото. На кансайском я дома не говорил никогда.

Думаю, хотя я и говорил на разных диалектах вне дома, я чувствовал разницу с детства.

То, какое впечатление я производил на своих друзей, зависело от манеры речи.

Всего одним словом ты можешь произвести впечатление идиота или оставить окружающих в недоумении: «Что это с ним?». Но в то же время у тебя есть возможность заставить людей подумать: «Этот мальчик будет кое-что представлять из себя, когда вырастет». Манера речи человека о многом может рассказать.

Когда я пишу слова к песням, заботясь о красоте японского языка, мое ощущение этой красоты по отношению к манере речи и словам, которые я выбираю, могут произвести сильное впечатление.

Я пишу песни, потому что хочу выразить собственные чувства. Желание дать людям знать о своих чувствах для меня важнее всего.

Чувства, выраженные грязными словами и в грязной форме, и ощущаются грязными. Если я собираюсь выразить свои истинные чувства, то хочу сделать это прекрасными словами.

Когда я ездил за границу, то хотел говорить на языке этой страны как можно лучше.

Как-то раз я пытался учить французский, но сейчас помню только фразы, помогающие обратить на себя внимание девушек.

В последнее время я учил китайский. Теперь я могу флиртовать с девушками на китайском. Четыре года назад мне представилась возможность посетить Тайвань.

Когда я говорил что-то тайваньским девушкам, переводчик переводил мои слова. В то время у меня было ощущение, что он искажает мои слова и тем самым — смысл.

Даже если у слов было правильное значение, я все равно не мог передать всех нюансов моей речи. Из-за моего отношения к речи как к фетишу, я не могу такого допускать.

С тех пор я стал читать книги по разговорной грамматике китайского.

Но участвовать в каждодневных беседах и уметь выражать свои чувства — совершенно разные вещи. Чтобы добраться до этого уровня, недостаточно просто иметь широкий словарный запас. Мне пришлось запомнить около 20 000 слов.

Для меня, раз я хотел завоевать всю Азию, такое увлечение китайским было спонтанным решением.

Хотя я из Азии, в своей музыке, что бы я ни говорил, я скорее всего скажу это по-японски. Мне очень нравится китайский, но больше всего меня пленяет красота японского языка.

Вы тоже все говорите на японском, который я так люблю. Я хочу, чтобы вы говорили на нем так красиво, как только можете. Прошу от всего сердца.

Глава 4.5. Секс и любовь

Я считаю, что секс очень важен. Это очень важная вещь в отношениях между мужчиной и женщиной, которую нельзя игнорировать.

Для мужчины, пока он не добьется взаимности, всегда будут существовать границы. Но после того, как у мужчины с женщиной складываются отношения, секс становится очень важен, так как границы растворяются. Я думаю, что после секса дистанция между людьми сокращается.

Хотя сейчас я полностью уверен в себе, подростковый возраст был для меня кошмаром. Из-за того, что я хотел секса, меня так смущало собственное желание, что мне хотелось сказать: «Кто-нибудь, остановите это!». Если у меня не было секса целый день, то мне казалось, что день прожит зря. Ничто не могло удовлетворить меня.

Как Дракула жаждет крови, так я желал секса. Сейчас я почти уверен, что я был в некотором роде «вампиром».

Был в моей жизни и такой период.

Я действительно высасывал жизненную энергию из моего партнера посредством секса. У меня есть подозрение, что я действительно перекачивал эту энергию в мое собственное тело.

Чем больше ты это делаешь, тем больше возрастает твоя жизненная сила. Чем больше у тебя прибавляется силы, тем сильнее ты хочешь секса.

Это жажда. После секса я продолжал испытывать жажду. Я не мог без секса. Это было единственное, о чем я мог думать. Я всерьез переживал из-за такого своего состояния: «Что я, обезьяна?».

Мне действительно хотелось сказать: «Пожалуйста, кто-нибудь, остановите меня!»

И хотя мне ужасно хотелось этого, но у меня было одно правило, которое я не нарушал: «не мастурбировать». Я поклялся себе не делать этого.

После мастурбации у меня появлялось огромное чувство вины. После неё я думал «что же я творю?», и меня охватывал жуткий стыд. Я чувствовал себя никчемным.

Если я с кем-то встречался в этот момент, то я говорил себе, что я должен сначала добиться взаимности у этого человека. Когда я ни с кем не встречался, то я, если мог, старался себя сдерживать.

Так что никаким образом я не мог быть самим собой. Когда мне хотелось мастурбировать, я выходил из дома и отправлялся на поиски партнера, пока не находил его.

Я говорил себе: «Хочешь мастурбировать — вставай и иди!»

Когда у меня не было подруги, у меня были друзья. Когда я не мог общаться с девушками, я мог разделить свои чувства с друзьями. Были и люди, которых я использовал только для секса.

Это было взаимно. Мы оба занимались сексом везде, где только могли, пока нам не было достаточно.

В то время случалось, что я занимался сексом целый день. Разве это не глупо? Хотя я и думал: «что же я делаю?», я продолжал заниматься сексом. Это было одним из самых захватывающих испытаний в моей жизни.

И все равно я никогда не был полностью удовлетворен. Я думал, что я болен. Со мной было что-то не так.

Сейчас вы, должно быть, посмеетесь, но тогда я серьезно переживал из-за этого.

Сейчас я думаю, что и духовный, и физический пики развития молодого человека — оба очень важны.

Тем не менее, если вы соскользнете с этого пика, это может оказаться очень плохо. Если молодые люди сдерживают свои чувства; если они хотят сделать что-то, но ограничивают себя, пока молоды — то к тому времени, как они станут старше, они все равно достигнут этого духовного пика. Но к тому моменту их физический пик уже пройдет. Короче говоря, если вы хотите сделать что-то, это должно быть сочетание желания физического и желания духовного. Если так будет, то вы получите удовлетворение. Если физическое и духовное желание совпадают, то вам ведь не придется разыгрывать какой-то странный спектакль, верно? А если ваше тело ослабеет, то духовная часть восполнит нехватку сил.

Я думаю, что люди, которые устраивают игры с переодеваниями, занимаются садо-мазо, проституцией или свиданиями за деньги, скорее всего, соскользнули со своего духовного пика. У меня нет абсолютно никакого желания заниматься ничем подобным. Я вообще не понимаю, зачем нужны свидания за деньги.

Когда я был подростком, после того, как мой физический пик миновал, это постоянное желание секса полностью исчезло.

Хотя секс не удовлетворяет тебя полностью, он проникает в твое тело.

Сейчас я счастлив. Потому что у меня больше нет этих неконтролируемых порывов. Но это не потому, что мое сексуальное желание полностью исчезло.

Важнее не акт секса сам по себе, а то, хочешь ли ты его всей душой. Если в твоем сердце нет чувств к человеку, то и тело твое не реагирует.

Даже если мужчина может заставить свое тело действовать в таких условиях, разве он не просто совершает телодвижения? В душе ты знаешь, какие условия самые лучшие. Говорить себе «я как-нибудь справлюсь» — это совсем не то же самое, что говорить себе «это потрясающе!» Если ты можешь сказать себе «это потрясающе!» — значит, вы с вашим партнером — идеальная пара.

Тем не менее, число людей, которые могут испытать это чувство, очень ограничено. Две половинки единого целого. Это, в конце концов, и является основой секса.

Если внешность, стиль, личность человека вам нравятся — это, конечно, хорошо. Но это еще не значит, что секс тоже будет хорошим. Любые отношения между такими людьми не будут длительными.

Если секс между двумя людьми не заладился, то они всегда могут стать просто близкими друзьями или приятелями.

Сейчас у меня нет никого, кого я мог бы назвать своей девушкой.

Конечно, есть люди, которых я люблю.

Я часто думаю: «Мне очень нравиться этот человек», или «Я люблю его». Но эти чувства — порождения момента. Не имеет значения, на кого они направлены — на мужчину или на женщину.

Возьмем, к примеру, Хайда. Когда я с ним, я думаю «Боже! Какой он потрясающий!». Это — тоже любовь, или что-то очень близкое к любви.

Его улыбка — это преступление. С тех самых пор, как я встретил его впервые, я думаю: «Если бы только он был женщиной…» Но, черт возьми, он — мужчина!

Если бы он был девушкой, я наверняка влюбился бы в него. Я падок на такой тип. Чтобы они ни говорили — я буду слушать.

Если он или она скажет «приезжай немедленно», я брошу все и приеду. Я ищу девушку нежного типа, похожую на Хайда. Думаю, в такую я влюблюсь.

Тем не менее…

Никогда не бывает так, чтобы девушка заинтересовалась мной. Как ни крути, получается так, что всегда я начинаю испытывать интерес первым.

Мне бы очень хотелось, чтобы нашлась девушка, которая будет чувствовать то же самое по отношению ко мне.

В последний раз это случилось, когда мне было 22. Я знал о ее чувствах, но в то время мне не нужна была девушка. Потому что работа тогда составляла основу моей жизни, и любовь не являлась для меня главным.

Тем не менее, я думаю, что человек, который любит, — очень счастлив. Когда ты можешь сказать «кроме тебя для меня никто не существует», или «если ты рядом, мне больше никто не нужен!» — это самое прекрасное, что только может быть.

Но сейчас для меня важнее всего работа.

Хотя любовь — это важно, но время, которое ты можешь потратить на любовь в своей жизни, очень ограничено.

Я провожу с людьми, которых называю своей семьей, гораздо больше времени, чем проводил бы с девушкой, которую люблю.

И я думаю, во всяком случае, пока, что это нормально.

Глава 4.6. Грустная история любви между мной и девушкой, больной лейкемией

Я — страшный человек.

Именно так я думал, когда был женат.

Когда я чувствую, что какой-то человек мне важен, я не могу сказать ей, что люблю.

Если я скажу это, мы оба станем всего лишь «вещами».

Чувство, что та, которую я люблю, — всего лишь предмет собственности… Я не могу этого вынести.

Я уверен, что с того момента, как у меня появляется желание, чтобы человек принадлежал мне одному, его жизнь начинает меняться и рушиться.

Но разве эта жизнь для меня ничего не значит?

В отношениях с одной девушкой все это проявилось в полной мере, ее жизнь была разрушена из-за меня. Но я не останавливался, пока не стало слишком поздно. Она стала на себя не похожа, это было видно по сообщениям, которые она оставляла на моем автоответчике, и по ее поведению.

Я был прав, разрывая отношения. Однако это именно она сказала: «Я не могу остановиться сама. Я умом все понимаю, но, несмотря ни на что, остановиться не могу…»

Желая обладать кем-то, разрушаешь его. Из-за стремления присвоить себе тех, кого люблю, из-за того, что разрушаю их жизнь, я и страшен.

Она прямо сказала мне, что я слишком много от нее требовал.

Например, она умоляла: «Я просто хочу подольше быть с тобой, хоть на секундочку».

А я обычно отвечал: «Я не могу. Мне нужно работать, и у меня куча дел, с которыми нужно разобраться. Мы не можем часто встречаться».

Если один из двоих влюбленных будет умолять другого остаться, то это точно буду не я. Есть вещи, которые могу сделать только я, и, конечно, есть вещи, которые я сделать не могу.

Если я захочу сделать что-то, что смогу сделать только я, то поставлю на кон свою жизнь и добьюсь результата.

И в то же время, если я буду умолять кого-нибудь сделать то, чего я сделать не могу, и кто-то рядом со мной сможет сделать это и исполнит мое желание, я, естественно, захочу быть с этим человеком.

Я понимаю, почему хочу присвоить себе людей. Мне всегда этого хотелось. Желание было таким сильным, почти болезненным. Даже сейчас я испытываю его.

Но я знаю, что присвоить человека значит сделать его несчастным, поэтому подавляю свое желание. Контролирую себя.

Если я люблю девушку, то даже если она любит не меня, я все равно буду считать ее своей возлюбленной. Не могу ничего поделать с собой. Если она может любить кого-то больше, чем меня, это нормально. Значит, ей нужен именно тот человек.

Я говорю об этом не потому, что хочу, чтобы моя любовь прошла. Сильные чувства к ней были вызваны моим эгоизмом. Если мои чувства безответны, я могу сдержать их. Даже если любовь закончится, мы все равно будем друг к другу привязаны.

Вот так я люблю.

Когда я навязываю свою волю людям, которых люблю, это, конечно, не всем нравится. Это очень печальная любовь…

Давным-давно я пережил грустный роман. Мне было около 20 лет. Девушка, которую я любил, была года на два меня старше и мы встречались около четырех месяцев…

И вдруг она сказала мне: «Давай начнем с чистого листа». Конечно, на самом деле, она имела в виду другое.

Когда она сказала это, я стал вести себя как идиот и не мог остановиться. Можно сказать, что я проявил слабость. Я был просто смешон.

У нее была лейкемия. Она сразу мне об этом сказала. Но мы все равно считали, что сможем поддерживать отношения.

Даже если бы ее состояние ухудшилось, мои чувства бы к ней не изменились.

Мы знали, что речь шла о жизни и смерти. Однако ее болезнь была серьезнее, чем я осознавал, и она беспокоилась обо мне.

Думаю, моя неспособность понять это и послужила главной причиной нашего разрыва.

Все чаще она теряла сознание в моем присутствии. Зачастую я понятия не имел, что делать.

Еще тяжелее оказались ее слова: «Мы больше не можем быть вместе. Это не потому, что ты мне не нравишься. Но мы больше не можем быть вместе…»

Она попрощалась со мной по телефону. Я поехал к ней. Но что бы я ни говорил, я не смог ее переубедить. Чтобы друг друга не возненавидеть, нам нужно расстаться? Почему? Что это за причина? Я совершенно не мог этого понять.

Она лишь отвечала, что это ее окончательное решение. Такой она была человек. Ее решения нелегко было изменить. Поэтому я сказал, что понимаю ее.

Я чувствовал, что все бесполезно. Тогда, словно сойдя с ума, я сел в машину и погнал.

Так что, первое, что я сделал после нашего разговора — разбил машину, затем смутно помню, как курил, а потом позвонила она. «Какого черта ты делаешь?» — она заплакала, и я прозрел. Мне было искренне стыдно. Я, как ребенок, думал только о себе.

До встречи со мной у нее был жених. Она сказала, что он всегда заезжал за ней на машине. Однажды, по дороге к ней, он попал в аварию и погиб. Она всегда об этом думала и волновалась.

«Ты хоть представляешь, каково это — потерять любимого человека? Я не хочу, чтобы тебе пришлось испытать такое…»

Она старалась изо всех сил. Она рассказала мне о своих чувствах. В основном она говорила о потере жениха, своем решении продолжать бороться с болезнью и о страхе, что может умереть.

В то время я был слишком неопытным и не понял ее истинных намерений. Все, на что я оказался способен в этой ситуации, — это разбить машину.

Когда она кричала на меня, я понял, что причинил ей боль.

«Что я натворил?..»

С тех пор я больше не водил машину так безрассудно. И не играл со своей жизнью.

Она продолжает сообщать мне о своем состоянии. Иногда звонит. К счастью, ее болезнь протекает менее тяжело. Думаю, она поправится.

В этом мире много хрупких вещей. Эта хрупкость не в том, что мы не раним тех, кого любим, а в том, что, несмотря на боль и непонимание, они помогают нам двигаться вперед, и это прекрасно.

Хотя я и не понимал ее, я думал о ней и смог ей поверить. Но оттолкнуть любимого человека, чтобы он мог двигаться дальше, — это решение, которое принимается против его воли. В этом суть хрупкости.

Думаю, она научила меня этому.

Глава 5.1. Мой мир — это сцена

Честно говоря, по телевизору я выгляжу ужасно. Я совершенно на себя не похож. Это какой-то кошмар. Я абсолютно не знаю, что говорить, и поэтому начинаю нервничать. Мне никогда не нравилась эта атмосфера.

Часто на передачах я участвую в беседах с людьми, которые много шутят, но когда мне самому приходит в голову что-то забавное, я молчу, а если все-таки решаю это сказать, никто не смеется.

«Ну и что? Где тут смеяться?»

Я постоянно это слышу.

Но дела все хуже, теперь даже в разговорах с друзьями случаются такие ситуации.

Я хотел бы уметь смешить людей, но, видимо, у меня что-то не то с чувством юмора.

Однако, несмотря на то, что я не лучший собеседник на телешоу, когда я прихожу на «Hey! Hey! Hey!», шутки из меня так и сыплются. Эти два парня из «Downtown»[31] — больше, чем гении. Они просто волшебники.

В общении с людьми я редко кого считаю опасным, но эти два парня из «Downtown» — они опасны. Для них чужая душа — как открытая книга. Они невероятно умные, а определение «остроумные» идеально им подходит.

Например, когда нож, совсем не острыйс виду, легко разрезает кочан капусты, это вызывает потрясение. Он опасен! Когда он со звоном ударяется о поверхность доски, ты думаешь: «Как?.. Не может быть!»

После окончания съемки я готов свалиться прямо в студии. В отличие от большинства, я оказываюсь совершенно измотан. Если сравнивать мою «остроту» и остроумие этих людей, то сравнение не в мою пользу. Поэтому я изо всех сил оттачиваю свое остроумие и при этом мысленно повторяю: «Оружие к бою, Гакт!»

Я уже не говорю о том, что они творят на шоу. Они вертят людьми, как хотят, это что-то совершенно невероятное.

Мне лично хочется поскорее вырваться из цепких рук таких «гениев». Я очень рад, когда у меня это получается. Я всегда стараюсь избежать того, что меня пугает, и именно так поступаю на «Hey! Hey! Hey!».

Однако, как бы я к этому ни относился, есть еще живые выступления.

На музыкальных шоу нам дают на выступление всего три минуты. Мы, исполнители, думаем о том, что хотим сделать, и при этом ограничены всего одной песней. Это ужасно.

Но на концерте, когда не нужно сокращать песню, ты думаешь о самом выступлении. Для меня концерт — это когда я могу обдумать и решить, как по-особенному представить каждую песню.

Мне никогда не приходило в голову подгонять представление песен под какие-то рамки. Например, если я считаю, что при живом исполнении определенной песни необходим огонь, я предложу, чтобы на сцене сделали столб пламени.[32] Если мне ответят, что это против правил техники безопасности, я скажу: «Ладно, тогда давайте думать, чем мы можем его заменить».

Есть много областей для применения научных достижений. Это — одна из них.

В целом, когда я решаю что-то сделать, то ненавижу использование определений типа «красиво» или «некрасиво». Если я решу добиться от людей нужного мне результата, то сделаю это не ради того, чтобы получить нечто «красивое», но бессмысленное.

Правила установлены людьми. Разумеется, если ты нарушишь правила, то будешь наказан. Попытки придумать, как получить желаемый результат, не нарушив правил, походят на игру. В этой игре ты должен сделать наилучший выбор.

Например, в случае с огненным столбом, хотя все продолжали твердить: «Он не может быть выше четырех метров», я не отступал и не говорил: «Что ж, раз нет другого пути… Значит, делаем 3,90?» Наоборот, я стоял на своём: «Нет, нет, я хочу, чтобы он был высотой 15 метров». Они задумались, а затем те, кто сначала утверждал, что четыре метра — это предел, сказали: «Ладно, можно сделать 12 метров, но 15 метров — слишком много».

Конечно, для того, чтобы это произошло, ты должен раз за разом повторять попытки. Даже если кажется, что у тебя нет шансов. Персонал из службы пожарной охраны должен был несколько раз проверить зал, чтобы убедиться в его безопасности, и нам пришлось провести для них демонстрацию выступления, чтобы получить разрешение на использование оборудования.

Во время концертов «Kagen no Tsuki» и «Jougen no Tsuki» мы сделали так, что внутри зала шел настоящий дождь.[33] Еще никто и нигде до этого не видел дождь в помещении, хотя дождем на улице никого не удивишь. Однако, с помощью воды, мы создали дождь прямо в зале.

Чтобы воплотить это в реальность, нам предстояло пройти немало трудностей. Мы должны были не только побеспокоиться о работе оборудования. Так как это также касалось охраны, технического персонала и прочих работников зала, мы должны были доказать всем им, что этот дождь абсолютно необходим и безопасен. Одно за другим, мы преодолели все препятствия, и впервые в зале пошел настоящий дождь.

Скорее всего, другие артисты не смогли бы это сделать. Я уверен, что моя команда — лучшая, и не собираюсь менять свое мнение.

Нас тогда собралось двадцать человек. Десять из них сказали: «Это невозможно». Пятеро сказали: «Звучит прикольно». Еще четверо: «Что-то я не понимаю, о чем речь». И тогда я сказал: «Мы сделаем это!» После этого, если бы хоть кто-то из них изменил свое мнение и согласился со мной, мы смогли бы совершить невозможное.

Хотя все они думали, что было бы действительно здорово, если бы нам удалось это сделать, все девятнадцать первым же делом сказали, что ничего не получится, закрыв этим для себя путь к творческому мышлению.

Что же касается меня, то я думаю прежде всего о том, будет это интересно или нет. Я не задумываюсь над тем, сможем ли мы это сделать. Если это интересно, я сделаю это.

Если проще решить все в приказном порядке, то я имею полное право так и поступить. После этого с каждым из них мы начнем думать о том, как лучше всего решить поставленную задачу. Но я придерживаюсь мнения, что если все девятнадцать человек разделят мою уверенность, это даст лучший результат. И мой долг — дать моим сотрудникам понять это.

Используя способности каждого из членов моей команды и объединяя их вместе, я добился того, что на моих концертах стало возможно очень многое.

На практике, если спросить: «А не опасно ли это?», ответ очевиден — огонь есть огонь. Когда однажды часть декораций загорелась, рабочие сцены тут же подняли крик, всех эвакуировали и с энтузиазмом начали тушить огонь. А вот возгорания костюмов происходят постоянно. Потому что столбы пламени от меня совсем рядом, где-то в полутора метрах.

Во время репетиций и страшно, и жарко. Но во время концерта я ничего не замечаю. От малейшей искры костюмы загораются и начинают тлеть. А после концерта я обнаруживаю, что костюм прожжен.

В этот раз вода залила каждый сантиметр сцены. Все промокло до нитки. Так что мы были готовы и к тому, что будет скользко.

Я не хочу, чтобы все считали, что мы думали только: «Дождь! Мы сделали это! Это так круто!»

Скорее, мы говорим: «Дождь нужен, чтобы передать настроение этой песни. Что почувствуют зрители, когда мы выразим чувства, заложенные в ней, с помощью дождя?»

Если думаешь, что для передачи сути песни необходимы акробатические трюки, то перед тем, как начать репетировать, ты должен сначала попробовать сам их выполнить. И вовсе не для того, чтобы стать хорошим акробатом. Просто если ты сам не можешь что-то сделать, об этом и говорить не стоит. Поэтому, естественно, ты должен научиться.

На одной из песен была предусмотрена система с трамплином, который исчезал после того, как я с него прыгал. Так как танцоры прыгали по очереди, они должны были прыгать на два метра вперед. То есть, мы прыгали с трамплина, а приземлялись на специально положенные маты, и все равно это было больно. Кроме того, на нас были тяжелые ботинки, так что после прыжков у нас болели все кости.[34]

Край сцены был совсем близко, и если бы кто-то ошибся, то мог упасть с нее.

Кто сомневался, что сможет прыгнуть — не прыгал. У тех, кто думал бы «он меня заставляет», ничего бы не вышло.

Мне кажется, большую часть того, что приходится делать, люди делают именно с такими мыслями.

Но, прежде всего, есть вещи, которые ты можешь сделать сам. То, что ты сам хочешь сделать. И если ты думаешь, что у тебя все получится, то этим готовишь себя к успеху.

Если ты можешь абсолютно все — иди и делай.

Это — мой принцип.

Глава 5.2. В ночных поездках рождается музыка

Когда среди ночи мне становится тоскливо, я сажусь в машину и еду кататься в одиночестве. Двигаясь по скоростной трассе Токио — Нагоя, не думая ни о чем, лишь нажимая на газ, я наблюдаю, как в свете фар за окном проносятся ночные пейзажи.

И тогда, неожиданно, я чувствую удар. Бам! Такое ощущение, что тебя огрели бейсбольной битой по затылку, боль совершенно реальная.

Когда я прихожу в себя, я мог бы повесить перед собой экран кинопроектора. На такой экран проецируются изображения, они превращаются в кинокадры, и на нем начинает разворачиваться история. Тонкий экран появляется перед моими глазами, между мной и реальным миром, и я вижу, как на нем внезапно появляются и оживают образы.

С тех пор, как это началось, были случаи, когда образы сопровождались звуком, и случаи, когда это были просто картины. Иногда это была одна лишь мелодия, а иногда — только ритм. Иногда я понятия не имел, что эти образы означают. Но одно остается неизменным — внутри меня всегда есть сюжет. И тогда возникающие образы становятся частью общей темы. Они дают мне вдохновение, из них рождаются мелодии.

Если записать историю словами, она становится рассказом, а если он совсем короткий, то превращается в слова песни.

Обычно я могу разглядеть эти образы, если потрясение действительно сильное. Иногда это случается часто, а потом может наступить период, когда между появлением образов проходит много времени. Когда они не являются, то, несмотря на просьбы: «Пожалуйста, пиши больше песен!», я могу только отвечать: «Я пытаюсь, но ничего не выходит». В такой период мне остается только ждать.

Так было всегда. Я пишу песни только так, и не могу этого изменить. Раньше в моем доме была студия. Я думал, что если у меня дома будет студия, то не будет ли тогда проще для всех собираться там и писать песни? Я считал, что так у меня тоже получится.

Но ничего не выходило, и когда я задумался над причиной, то понял, что всякий раз, когда мне удавалось написать что-то, это было после неожиданного озарения. Оно возникает тогда, когда я смотрю в окно или веду машину. Когда же я думаю: «Я должен написать песню!», у меня ничего не получается. И никакая студия тут не поможет. Я ненавижу заставлять себя писать песни.

История всегда начинается с того, что идея возникает словно бы из ниоткуда, как удар по голове.

Даже когда звукозаписывающая компания говорит: «К этой дате нам нужна новая песня», это не помогает. Как правило, в таком случае мне приходится сдвигать дату релиза.

При выпуске альбома «MOON» я отложил релиз на целых четыре месяца. Но даже с учетом их, на самом деле на запись этого альбома ушло одиннадцать месяцев. Возможно, на следующие альбомы мне потребуется еще больше времени.

Хотя это и не может служить мне оправданием перед фанатами, которым приходится ждать, но я устроен по-другому, я не «коммерческий автор». Я делаю то, что считаю нужным. Я не соглашаюсь на компромиссы и не придумываю отговорки. Независимо от того, сколько месяцев мне потребуется, чтобы написать то, что меня удовлетворит, на компромисс я не пойду. Это мой долг. Кроме того, я верю, что фанаты ждут от меня именно этого.

Когда я пишу слова к песням, то стараюсь делать это только на японском. Я люблю красоту японского языка, и, по возможности, избегаю пользоваться английским. По сравнению с другими артистами, английских слов в моих песнях очень мало.

Японский текст очень трудно положить на музыку.

Английский текст можно положить на музыку самыми разными способами. Однако в японском языке, как правило, одно слово не укладывается в одну ноту.

Например, есть такие слова: «ano toki, paatii de kimi o mite». По-английски это будет «When I/saw you/at the/party» [ «Kогда я увидел тебя на вечеринке»]. Это дает тебе возможность спеть целую фразу на четыре ноты.

Но в японском четыре ноты — это всего лишь четыре звука. В них уместится лишь «ano toki». Основная разница при написании текста к песне на японском или английском языках — это количество слов, которые можно пропеть на одной ноте. Поэтому все и принялись использовать английский в текстах песен.

Иногда у меня возникает стойкое ощущение, что это — не для меня.

Однако когда я впервые услышал заглавную песню к «Fist of the North Star», это произвело на меня глубокое впечатление. Я думал, что в песне пелось «You are shock», но когда посмотрел на текст, то оказалось, что на самом деле там были слова «You wa shokku».[35]

Я был потрясен. Дело было не в значении фразы, а в том, что я не смог уловить разницу на слух.

Я не хочу сказать, что категорически против использования английских слов в песнях. В этом есть своя прелесть, и, конечно, каждый сам решает, нужно ему это или нет. Но так как я — японец, я хочу передать красоту японского языка в каждой фразе. Я не ищу других путей.

Я плакал, слушая «Itsuka no Merry Christmas» группы B'z. Я думал, почему же от этой песни становится так одиноко? «Mou Ichido Kiss Shitakatta» была также прекрасна.

Тот, кто пишет тексты песен, Инаба-куну,[36] вкладывает в них душу.

Точно так же, когда я услышал «Dakishimetai», которую пел Сакура-кун[37] из «Mr. Children», я поймал себя на том, что начал аплодировать.

Прекрасная мелодия всегда трогает меня. Однако здесь я оказываюсь не просто тронут. Я испытываю гордость за то, что я — японец, как и они. Я горжусь тем, что в Японии есть люди, способные написать такую изумительную музыку. Когда я сопереживал им, то подумал, что в этом и есть суть творчества музыканта.

Музыка и слова песен артиста — это отражение того, что произошло в его жизни. Они появляются, как мгновенные снимки, повторяющие его личный опыт.

И здорово, что это может вызвать отклик в душах других людей.

Приходит время, когда единственно важным для меня становится то, что я пытаюсь донести до слушателей, и иногда мне кажется, что это что-то вроде послания. Может быть, то, что я этим так дорожу, помогает мне найти дорогу к источнику своего вдохновения. Я всегда придерживался мысли, что музыка не должна заставлять людей приспосабливаться к какому-то определенному звучанию. Я хочу писать разнообразную музыку.

Пусть моя песня станет всего лишь короткой запиской в уголке одной из страниц тетради жизни человека, который ее услышал, — не важно. Если эта записка каким-то образом сможет подтолкнуть этого человека к действию, по-моему, это уже будет здорово.

Впрочем, даже если моя песня будет просто запиской в уголке тетради чьей-то жизни. Я вот думаю, не в этом ли смысл моего существования?

Глава 5.3. Моя комната — подземелье замка

Мой дом довольно необычен. Всем, кто попадает туда впервые, сначала становится не по себе.

В нем нет окон, так что внутри довольно темно. На потолке нет ни одной лампы дневного света. Есть только вспомогательная подсветка в полу. У меня действительно темно. По ощущениям, даже темнее, чем в ночном клубе.

Все межкомнатные перегородки — стеклянные. Я хорошо вижу в темноте, но мои друзья наверняка часто натыкались бы на них. Поэтому в прихожей специально для гостей лежат фонарики.

Но у меня мало кто бывает. И среди моих гостей постоянно найдется кто-нибудь, кто скажет: «Гакт-тян, твое состояние меня беспокоит».

Мне нравятся темные помещения. Когда я жил в съемных домах, то обычно их переделывал. Заделывал все окна и менял лампы дневного света на более тусклое освещение.

В моем доме время останавливается. Так как свет с улицы не проникает внутрь, невозможно определить время суток. Кроме того, у меня нет часов. И не подключено телевидение.

В детстве я не смотрел телевизор, поэтому не сморю его и сейчас. Телевизор для меня — просто экран, на котором можно смотреть фильмы и видеозаписи.

Чтобы я мог вести свой обычный образ жизни, меня ничто не должно отвлекать. Я всегда могу определить время по своим биологическим часам. У меня нет постоянного режима, но в момент пробуждения я всегда знаю, который час. Сплю я, как правило, часа два.

Что касается меня, то меньше всего я хочу делать свой дом по-домашнему уютным. Он должен быть таким, чтобы из него хотелось уйти.

Мой дом — это место, где можно собраться, где концентрируется дух. Я хочу, чтобы он был местом, где скапливается энергия.

Когда ты дома, энергия накапливается. Как только ее становится достаточно, появляется желание выйти. Если оставаться в темной комнате дольше, на душе появится тяжесть. Думаю, в этом случае обязательно захочется куда-то пойти.

Чтобы отдохнуть душой, можно пойти в парк или другое подобное место. Если хочется ярких и радостных впечатлений, здорово выйти на улицу, на солнце.

Выйдя из дома, можно найти интересные идеи и открыть для себя новые возможности. Однако если тебе комфортно дома, ты никуда не пойдешь и много потеряешь.

Если жить в доме, в котором не хочется находиться, то никогда не засидишься в четырех стенах. Из-за отсутствия дома света у меня накапливается чувство дискомфорта.

Итак, если выразить суть моей новой концепции дома, это будет «подземелье». У меня есть изображение подземелья замка. Домом это не назовешь. Мы с дизайнером воссоздали его в мрачном камне, до последней минуты вместе работая над каждой деталью.

Я построил это, несмотря на то, что дизайнер пытался убедить меня, что с позиции фэн-шуй мой дизайн — не лучшая идея.

У меня дома есть библиотека.

По телевизору говорят далеко не обо всем, например не упоминается, что у меня очень много книг. Я не виду дневников. У меня нет никаких рукописей.

В основном я покупаю учебные пособия по иностранным языкам, вроде «Выучи китайский за 3 секунды» или «Фальшивый английский».

За 3 секунды? Да ни в жизни! Но если ты думаешь, что у тебя плохой английский, или вроде того, то эти книги тебя здорово повеселят.

Когда я просматриваю словари или учебники по иностранным языкам, я много смеюсь. Они очень смешные. Но мне действительно нравятся такие книги.

Лет десять назад мне попалась книга, которая до сих пор пробуждает во мне сильные чувства. Ее название — «Smell Otoko».

История не новая, я очень быстро проникся ей. Сюжет был действительно интересным, и даже сейчас я могу перечитывать ее снова и снова. Но, думаю, сейчас эту книгу трудно найти.

Еще в моем доме есть винный погреб. В нем находится около сотни бутылок.

Я люблю вино. Стоит мне сказать об этом, как все принимаются мне его дарить, и в один прекрасный день я вдруг замечаю, что у меня скопилось порядочно бутылок.

Хотя я и говорю, что люблю вино, если я иду сам его покупать, то понятия не имею, какой сорт окажется хорошим, а какой — плохим. Не попробовав, я не смогу это узнать. Поэтому мне нравится дегустировать вино.

Итак, я просто начал пробовать разное вино в большом количестве, и теперь разбираюсь, с какого виноградника и с какого года вино будет лучше.

На сегодняшний день мне очень нравится «золотое» вино. Не белое или красное, а именно «золотое». Это значит, что у вина этого сорта золотой цвет.

Обычно с одной виноградной лозы можно произвести около барреля вина. Однако с виноградной лозы, из которой производят «золотое» вино, не получишь даже бокала. Это вино великолепно на вкус, но стоит очень дорого. Поэтому я не люблю покупать это вино только для себя.

Несмотря на то, что я люблю вино, я не пью, когда я дома один. Но если ко мне придут друзья и скажут: «Давай выпьем вина», я открою его для них, и мы будем пить вместе. Я просто посмотрю, какое вино они выберут, а потом спрошу: «Отличное вино, да?» и «Ну, как оно вам?»

Дома я держу в основном дорогое вино, около 400 000–500 000 йен бутылка. Но это не значит, что у меня дома завалы потрясающе дорогого вина. Его ровно столько, чтобы, если я захочу устроить вечеринку, мои друзья, кто также любит вино, могли наслаждаться его отличным вкусом.

В одиночку я могу выпить бутылок двадцать. Если мы пьем с друзьями, на каждого из них придется бутылок десять. Итак, если нас будет десять человек, нам понадобится сотня бутылок. Цифра довольно пугающая.

Так как компания из десяти человек у меня дома — обычное дело, мне пришлось оборудовать винный погреб.

Кроме вина, я также держу kūsu.[38] Это awamori.[39] Я стараюсь собрать как можно большую коллекцию его. Мне самому оно не нравится, но мои друзья любят его, так что я держу его специально для них. Мне нравится угощать им друзей, со словами: «Смотрите, что у меня для вас есть».

«Бар Гакта» — вот на что это похоже больше всего. Я спрашиваю: «Хотите попробовать это?», и когда они отвечают мне: «Это здорово!» — я действительно счастлив.

Насколько я помню, последний раз я по-настоящему напился на вечеринке в честь своего дня рождения.

Мне было неудобно перед всеми, но я так напился только из-за того, что иначе не мог избавиться от напряжения. Разумеется, я помню каждого, с кем встретился той ночью, с кем обменялся рукопожатием или поцеловался, но…

На самом деле это происходило спустя два дня после моего дня рождения. Это был последний день тура «Jougen no tsuki».[40] Выступление закончилось, и у меня словно гора с плеч свалилась.

Усталость и облегчение, новые планы и идеи, благодарность моим музыкантам и персоналу, признательность моим друзьям — все это переполняло меня, и я не мог себя контролировать. Никогда раньше я так не напивался.

Несмотря на то, что мы уже изрядно выпили на первой встрече, когда я позже пришел в клуб, там были Ли Хом[41] и Таро-тян.[42] Потом к нам присоединился Хайд,[43] мы начали пить. Я думал, что напьюсь до смерти, но при этом был абсолютно счастлив.

В день, когда состоялся последний концерт тура, все актеры, игравшие в Moon Child, вышли на сцену вместе. Хотя я запланировал это с самого начала тура, было очень трудно согласовать графики работы всех актеров. Много раз мне говорили: «Это невозможно». Но я продолжал настаивать: «Если ты решишь, что сможешь это сделать, то наверняка сделаешь!»

Я до последнего пытался преодолеть все препятствия, которые стояли на пути осуществления этой цели. Думаю, мой персонал действительно хорошо поработал. Уверенность в том, что мы сможем это сделать, придала им сил, и в результате у нас действительно все получилось. Я был счастлив.

Все, что было выпито в тот день, было особенно хорошо на вкус. Это был прекрасный день и меня просто переполняли чувства.

Глава 5.4. Ножи и игры на выживание

В детстве у меня было хобби ломать вещи.

Еще в детском саду я брал из родительской кладовки инструменты всякий раз, когда хотел что-нибудь разобрать. Телевизор, радио, магнитофон… Я хотел разобрать все электроприборы. Мотоциклы, машины… я пытался разобрать все, что можно. Я хотел знать, как они устроены.

После того, как я их разбирал, я собирал их обратно. Мне доставляло немало удовольствия убеждаться, что после этого все они нормально работали.

Когда у меня уже был достаточный опыт, я разбирал и собирал приборы снова и снова. Поэтому даже сейчас, когда у меня появляются новые запчасти и аксессуары к чему-либо, я проверяю и испытываю их. При этом, даже если все прекрасно работает, я стремлюсь выяснить, зачем нужна та или иная деталь. Мне нравится этим заниматься.

Единственным прибором, с которым у меня ничего не вышло, была Playstation. Моя первая приставка сломалась, и я купил другую. Потом и она сломалась. Тогда я купил третью. Однако у меня еще оставались запчасти от первых двух. Я спросил себя: «Не получится ли у меня что-нибудь с ними сделать?» Так что я разобрал и третью приставку, но все три оказались совершенно по-разному устроены. И тут меня осенило: «Так вот почему эти приставки так медленно работают!..»

Поэтому, думая, что все запчасти исправны, я соединил их вместе. Я намеревался сделать Super Playstation! Я перепробовал много разных комбинаций, но ничего не вышло. После этого я прекратил покупать приставки.

Когда мне было лет девять или десять, у меня было хобби писать компьютерные программы. Персональные компьютеры тогда только появились, и я написал программу на машинном языке. Помнится, у меня были компьютеры 6001 Mac II, 8001 Mac II, и затем 9801 FR.

Хотя я написал чертовски сложную программу, я не особо мог ей воспользоваться. Но, несмотря на то, что я не знал, зачем она мне нужна, я приложил к ее созданию все усилия. Дискет тогда еще не было. Так что все программы я сохранял на кассетах для обычного магнитофона, в сохраненном виде они становились просто набором звуков.

К тому же дико раздражало, что программа, на написание которой ушло три часа, в виде записи занимает 50–60 минут на магнитной ленте. Если бы в середине работы лента оказалась повреждена, мне пришлось бы начинать все заново. Когда такое происходит, раздается писк, а потом появляется надпись «ERROR!». Так часто бывало, и тогда я кричал: «Это не ошибка!»

Из-за этого у меня пропал весь интерес. Я писал программы, которые могли вычислять ответ по формулам, но без них я мог посчитать это быстрее. Я начал спрашивать себя: «Какой смысл мне писать эти программы?»

Так как это было тогда, когда возможности компьютера были ограничены, я думаю, мое хобби было преждевременным.

Когда мне было около двенадцати, еще не все «внутренности» были электронными. Например, у фортепиано. Я разобрал дома рояль, чтобы посмотреть, что у меня получится с ним сделать. Так как рояль был очень большим, чтобы не ошибиться при сборке, приходилось записывать, как что внутри расположено, и собрать получилось не с первого раза. У меня никак не получалось поставить на место клавиши и я понятия не имел, что теперь делать. Тогда я начал разбирать пианино в школе. Оказалось, что пианино разобрать гораздо легче, чем рояль.

Я разбирал пианино в классе после занятий, и меня часто заставали за этим учителя. «Что ты делаешь?» — спрашивали они, и я отвечал: «Я его чиню. Молоточек неисправен». Учителя на это обычно ничего не говорили, потому что знали, что я отличник по музыке, и не верили, что я могу их обмануть.

С тех пор я, конечно, научился не только разбирать вещи, но и собирать их заново.

Труднее всего собирать электронику, вроде Playstation. Я понимал значение надписи «В случае самостоятельного вскрытия корпуса, гарантия становится недействительной». Но я все равно ее разобрал. Это был единственный прибор, который я потом не сумел собрать.

Следующим моим увлечением стали ножи. Я их коллекционировал. Если бы кому-то вздумалось напасть на меня с ножом, у меня было бы, чем ему ответить.

Когда мне было шестнадцать, на меня напали. Я был ранен в ногу ножом, его лезвие было сантиметров двадцать длиной. Еще меня полоснули по лицу над глазом. С тех пор я, как Рэмбо, всегда имел при себе нож, когда шел на улицу.

Но я ненавижу использовать нож как аргумент в споре. Если при споре хвататься за нож, дело наверняка закончится поножовщиной. Это изначально отдает чем-то грязным. Поэтому мне всегда хочется сказать: «Не нужно вообще ввязываться в спор!»

Ты не справился с ситуацией, учинил разборки, а теперь еще и нож вытащил?

Еще я считаю, что человек, размахивающий ножом, будет горько об этом сожалеть.

Обычно так и происходит. Противник с воинственным криком выхватывает нож в расчете, что я спасую.

Я медленно подношу руку к груди и с криком «Смотри!» достаю свой нож. Его лезвие длиной 25 сантиметров. Мой противник в шоке, и пасует сам. Потом я откладываю нож в сторону со словами «Это было мерзко» или «Ты просто идиот».

— Так ведь ты можешь убить кого-нибудь, — говорю я.

Это твой нож, ты соображаешь, что если ударишь им человека, можешь стать убийцей?

Такие люди, получив отпор, убегают, осыпая тебя ругательствами. Это просто смешно.

Однако ножи завораживают. Когда у тебя появляется нож, в тебе рождается необъяснимое беспокойство. Сначала нож для меня был просто оружием, но ножи — это нечто большее, и наступил день, когда я поддался их очарованию. Я собирал только короткие ножи, но когда я был подростком, у меня их было примерно 150 штук.

Это хобби осталось у меня до сих пор. Как-то я решил, что это опасно, и избавился от своей коллекции, но лет 5–6 назад снова начал ее собирать.

В основном я предпочитаю небольшие ножи. Мне нравится вырезать ими из дерева. Есть свой особый смысл в том, чтобы вырезать из дерева именно ножом, не используя резец. Однажды я вырезал большую птицу.

Недавно я получил нож от игрока команды K-1.

Если я скажу: «Незачем носить с собой нож», — это будут просто пустые слова. О ножах можно много чего рассказать.

«Если ты нападаешь на других, в конце концов, нападут на тебя. Если у тебя с собой нож, ты обязательно встретишь человека, который тоже идет с ножом».

Я знаю, о чем говорю.

Когда я думал, что не смогу защитить себя, я брал с собой нож. И хотя я был всего лишь мелкой сошкой, когда я шел с ножом, в конце концов, нарвался на поножовщину. Оказавшись в неподходящем месте, я бы просто умер. Не очень понятно, почему меня ударили, но если сам носишь нож, это вполне закономерно.

В последнее время я перестал ходить с ножом. Я демонстрирую свои ножи дома.

Сейчас мне нравятся игры на выживание. В игре участвует больше сотни людей, команды 50 на 50. Когда вас собирается одновременно сто человек, ни во что другое не поиграешь. Победа или поражение. И не важно, мужчина ты или женщина. Это действительно круто.

Игровой период 15 минут, затем 20–30 минут перерыв, затем снова 15 минут игры. Так все и происходит.

Когда все заканчивается, мы устраиваем барбекю. Я хотел, чтобы в этом году на барбекю собралось человек сто, но ничего не вышло. Это как-то неправильно. Было интересно, когда в одной компании собирались совершенно разные люди.

В то же время мне есть о чем задуматься. Ведь я фактически пытаюсь собрать компанию людей, которым нравится война и стрельба, но на самом деле ситуация не такая, какой выглядит.

Так как это всего лишь игра, мы играем, прежде всего, для развлечения, но понимаем, что реальная война бессмысленна.

Смерть — страшная вещь. Доля секунды — и все кончено. И часто бывает, что люди гибнут под пулями союзников.

В игре стреляют пулями 6 мм в диаметре. Несмотря на то, что они сделаны из пластмассы, бьют они очень больно и оставляют синяки. Когда нас играет восемь человек, мы начинаем применять в сражении военную тактику. Но даже если эта военная тактика и поможет тебе победить, некому наслаждаться миром. Половина команды «мертва».

Это только игра. Мне невыносимо думать о том, что точно так же кто-то мог бы по-настоящему убивать моих сограждан.

Я считаю, что все взрослые должны хотя бы раз сыграть в игру на выживание. Ты можешь показать свои настоящие чувства. Я считаю, что страна не найдет своего истинного пути, если будет воевать.

Глава 5.5. Важно уметь драться

Тех, кто хочет войти в мою семью или стать членом команды, я заставляю надеть перчатки и сразиться в тренировочном бою. Студия превращается в ринг. Так как мы всегда используем защиту, никто не получает серьезных повреждений, и обе стороны — победившая и проигравшая — отлично проводят время.

Но это страшно. Если ты никогда не дрался и не обучался боевым искусствам, это страшно.

Я считаю, что очень важно уметь драться. Во время поединка твоя воля сталкивается с волей твоего противника. Думаю, каждый молодой человек должен поучаствовать хотя бы в паре споров, закончившихся дракой. Особенно это касается подростков.

Если за дракой наблюдают посторонние люди, которые никогда не дрались, то они не смогут оценить реальную опасность и подумают, что вы вот-вот друг друга убьете.

Из-за непонимания того, что выглядящий сильным противник может быть легко побежден, а кажущийся слабым может оказаться опасным бойцом, дело действительно иногда доходит до убийства. Я думаю, что лезть в драку, не разбираясь в этом, очень рискованно.

Драться меня учил мой отец. С раннего детства он учил меня, куда бить, чтобы не поразить жизненно важные органы, потому что иначе человек может умереть. «Если ударишь сюда — убьешь. Ударишь сюда — убьешь. Ударишь сюда — тоже убьешь». Когда я после драки приходил домой в слезах, он снова и снова повторял: «Собираешься реветь — не дерись». Он учил меня: «Ты дерешься, чтобы победить».

Ребенком я начал драться, в общем-то, во время игр. Я и мои братья играли в рестлинг, а с друзьями часто случалось так, что шуточная драка становилась серьезной.

Впервые я всерьез ударил человека, когда мне было десять. Моему противнику было двенадцать. Он учился в старшем классе.

«Что за умник!..» — сказал он, толкнул меня и ударил.

С тех пор я стал часто драться. Я был настоящим хулиганом, и когда попадал в неприятности, то сразу лез в драку, так что драки для меня стали обычным делом.

Когда я был в средней школе, я дрался с парнями из других школ, чтобы выяснить, кто сильнее. Обычно это были парни моего возраста, достаточно крутые, чтобы мне стоило с ними драться. Я понятия не имел, хотели они испытать в драке со мной собственные силы, или до них просто плохо доходило, но мне было шестнадцать лет, и драки стали чем-то вроде моего хобби.

Возможно, причина, по которой я дрался, была иной, чем у большинства людей. Боль давала мне чувство того, что я жив.

Именно поэтому я никогда не бил первым. Это было мое правило — позволить противнику нанести первый удар и начать драку.

Вообще изначально тяга к дракам мне не присуща. Я не любил получать травмы. Моим противникам драка была нужна не для того, чтобы почувствовать себя живыми. Они только хотели доказать, что сильнее меня. К такому выводу я пришел.

Я никогда не пытался никого подавить морально. Когда мои намерения не совпадали с намерениями другого человека, я не упускал возможность разрешить эту ситуацию с помощью кулаков.

Однако я всегда боялся быть загнанным в угол в психологическом поединке. Например, путем запугивания.

Шрамы на теле, оставшиеся после драки, со временем исчезнут. Но шрамы на сердце, оставленные словами, будут напоминать о себе тяжестью в душе.

Поэтому я предпочитаю обычную драку. Независимо от того, победишь ты или проиграешь, свою долю ударов получит каждый, и, хотя поражение может смертельно огорчить, потом вы сможете поговорить. Вы сможете сказать друг другу: «Я был неправ».

В конце концов, я задаюсь вопросом, не является ли драка тем, что делает нас способными на извинения, в то время как в иной ситуации сказать единственное слово «Warukatta» [Я был неправ] оказывается для нас слишком сложно. Сначала вы изо всех сил колотите друг друга, а потом, подтверждая свою глупость, говорите: «Я был неправ» — «Нет, это я был неправ», — и, возможно, это шанс для вас научиться говорить это.

Но запугивание — это совсем другое. Оно нужно, чтобы загнать человека в угол. Чтобы сломать его.

Я думаю, что те, кто безоговорочно осуждает драки, просто не всё понимают. Деретесь вы со своим противником, чтобы достигнуть взаимопонимания, или твой противник просто измывается над тобой? Между двумя этими видами драк — огромная разница.

Конечно, может быть, люди правы, говоря, что в насилии нет необходимости. Но, думаю, эти слова имеют значение только в устах тех, кто повзрослел, получив соответствующий опыт. И совсем другое дело, когда те, кто никогда не дрался, говорят: «Драться — это плохо. Физическая борьба бессмысленна».

Страх подавляет, но одновременно с ним возникает чувство, помогающее преодолеть его, стремление к свободе от страха. Если ты испытал это, почувствовал на себе, как ничтожна эта свобода и насколько мало то место под солнцем, за которое ты бьешься, прилагая столько усилий, если ты научился говорить вещи вроде «Это все мелочи жизни», «Какая ерунда» и «Да без разницы, все нормально», но при этом так и не сумел понять, что в драках нет смысла, то ты просто идиот.

Однако полностью безнадежны те, кто, услышав от других «это плохо» и «это хорошо», руководствуется этим в своих суждениях. Думаю, такие люди действительно опасны.

И что в результате? Люди, не способные к борьбе, те, кто никогда не дрался…

Я потерпел поражение в драке лишь однажды.

Этот парень был очень крут. Случилось так, что мы начали бороться в шутку, но неожиданно он стал драться по-настоящему. Я не думал, что проиграю. Он считался самым сильным парнем в школе, но я не представлял, что настолько. Я впервые на себе почувствовал, что значит, когда не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой.

Так как мы смогли остановиться в середине драки, я решил для себя, что поединок не состоялся. С того времени я начал тренироваться в тайне от всех. Я делал это, чтобы однажды суметь победить его. Горечь поражения никуда не делась.

Но это был хороший парень, так что после того случая у нас так и не появилось повода подраться. Он ни разу не вызвал меня на бой. Я тренировался в надежде, что когда этот день все же настанет, то буду готов, но вместо этого я столкнулся с ним в учебном поединке в школе карате.

Тогда я считал его гением. Это был гениальный боец!

Он был ниже и слабее меня. Но по внешнему виду нельзя было судить о нем как о противнике. Его атака была куда мощнее, чем я мог себе вообразить, это было нечто неописуемое. Он не только знал те же приемы, что и я, но и много таких, о которых я понятия не имел. Кроме того, он обладал удивительной силой духа. Мы находились на совершенно разных уровнях.

Это был самый большой урок в моей жизни.

Победа зависит не только от твоей физической силы. Она зависит от силы твоего духа. Я не мог одолеть его дух!

Интересно, что тот парень делает сейчас? До сих пор я думаю об этом. Я бы хотел еще раз с ним сразиться.

Глава 5.6. Размышления о «Луне», к которой я стремлюсь

Впервые сюжет «MOON» (Луна) пришел мне на ум в сентябре 2001 года, когда мы снимали «Another World».

Работая над чем-либо, я всегда использую термин «внезапное вдохновение». Я сразу же вижу весь сюжет целиком. Потом уже я начинаю думать о том, как его выразить.

Сюжеты рождаются в моей голове. Мне не приходится их выдумывать, меня больше беспокоит вопрос, как их воплотить.

«Луна» — это удивительный сюжет.

Я думаю, все видели «Another World». Когда я работал над ним, то полагал, что этот клип будет идеальным анонсом к фильму «Moon Child».

Уже тогда у меня была готова фабула фильма. Но если бы я захотел воплотить на экране весь сюжет таким, каким я сам его вижу, готовый фильм длился бы не менее шести часов. Сценарий «Moon Child» включает только одну из частей сюжета «Луны». В начале, в конце и в середине есть свой сюжет.

Теперь я выражаю «Луну» в музыке: в альбомах и синглах. Проект только начался, и поэтому пока он подобен книжной обложке. Следующим этапом будет художественное творчество: фотоальбом, фотовыставка…[44]

Потом — концерт. Прямо на ваших глазах сюжет будет воссоздан в трех измерениях.

Кроме того, есть фильм и книга.

Я решил сделать так, чтобы весь сюжет «Луны» мог стать видимым лишь для того, кто, одну за другой, соединит все эти части в единое целое. Я хочу раскидать их, как мозаику, в разных местах.

Люди, которые придут полюбоваться на «Луну», будут воспринимать сюжет постепенно, собирая по кусочку. Таким образом, они сложат мозаику. Встав на этот путь, они войдут в сюжет с середины.

Воплотить концепцию «Луна» — вот к чему я всегда стремился.

Как вы думаете, для чего я это делаю?

Наш мир постепенно меняется, вступая в эру информатизации. Тем не менее, я часто думаю: «информация», которая затопила современный мир — ведь это же плюс для всех заинтересованных в ней, верно?

Многие люди стали не более чем пассивными потребителями информации.

Нам, обычным людям, дарованы таланты. Есть две «творческие силы»: одна из них позволяет создавать образы, другая — оригинальные идеи.

Человечество развивается благодаря тому, что мы постоянно ищем новые способы выразить свои чувства посредством этих двух сил.

Но что происходит сейчас? Небольшая группа людей сосредоточила в своих руках всю информацию. И вот, несмотря на то, что мы так в ней нуждаемся, мы не в силах найти ее самостоятельно, и вместо этого вынуждены обращаться за ней к кому-то другому.

Вот почему этот мир отныне лишен воображения. Вот почему мы больше не можем творить.

Происходит это постепенно: из молодых поколений выходит все меньше и меньше выдумщиков и фантазеров, и молодежь становится группой людей, лишенных воображения. Они более не способны сосредоточиться на работе и, в результате, они не в силах творить. Если ты не можешь думать своей головой — тебе остается лишь использовать то, что тебе дают другие.

Я думаю, что так оно и есть.

На протяжении всей истории люди брали мысли из своей головы и придавали им осязаемую форму. Это происходило снова и снова, но вот впервые человеческий гений оказался вне игры. Его пустили побоку. Это всего лишь вопрос сбора разрозненной информации по кусочкам: в будущем скорость работы компьютеров будет выше.

Нам выпало жить в эпоху, когда само наше существование малозначимо.

Но мы не можем остановить воображение и творчество. Я так думаю. И я хочу донести эту мысль до всех.

Среди нас есть люди, стоящие на сцене перед зрителями. Нас называют артистами, и я считаю, что у нас есть обязательства. Мы, определенно, обязаны давать силу и страсть людям, которые смотрят на нас. Мы должны стать для них поддержкой.

Люди не понимают что мы — не более чем образец на витрине, и, думается мне, само наше существование должно стать для них отправной точкой на пути к взрослению.

Конечно, мы не можем никого заставлять. Но я считаю, что, благодаря нашим стараниям и нашему стилю жизни все мужчины и женщины вырастут, и я хочу, что бы они выросли именно такими.

И в нынешней концепции «Луна» заложены те же самые чувства.

Когда только возможно, мы ставим перед собой цели, от которых другие решили отказаться. Кто угодно может подойти к другому и сказать: «Ты сможешь!». В тот самый момент, когда человек решает отказаться от чего-то, мы должны вмешаться и поддержать его.

Тогда все поймут, к чему мы стремимся, и в своем сердце каждый сложит воедино фрагменты этой мозаики. Это — самое важное.

Итак, вот что из этого получилось. На это ушло немало времени. И публикация этой книги тоже связана со всем этим.

И, наконец, вопрос: почему я назвал этот сюжет «Луна»?

На японском языке луна — «цуки». Луна символизирует способ существования персонажей этой истории. Я писал о человеческих взаимоотношениях, и думаю, что главного героя этой истории никак не могут звать «Солнцем».

Человек-солнце освещает все вокруг себя ярким светом. При этом сам человек постепенно угасает. Люди не могут стать богами.

Если бы и существовал человек-солнце, разве его существование не было бы подобно интернету, где любая информация мгновенно перемещается из одного места в другое? Вокруг человека, подобного солнцу, люди могли бы очень отчетливо видеть все и, таким образом, не имели бы более возможности думать собственной головой. Они могли бы только потреблять информацию, и ничего больше.

Такие отношения между людьми неправильны.

Возьмем, к примеру, меня. В своей жизни я встречал людей, которые направляли меня. Благодаря этим людям я стал тем, кто я есть сегодня. Без сомненья, для меня эти люди были «лунами».

Я не хочу сказать, что я освещаю все вокруг, как солнце. Тем не менее, я подсвечиваю все, что попадает в мое поле зрения. Конечно, бывают моменты, когда я сам не знаю, что находится прямо передо мной, и тогда мне, всего лишь на пару шагов вперед, показывают дорогу среди темноты, сквозь которую я должен пройти.

И я не знаю лучшего проводника.

Разве эти люди — «луны» — не направляют других людей на пути, по которым те должны идти? Разве не это — самое важное в человеческих отношениях?

Среди персонажей «Луны» немало людей, не знающих смысла своего существования. Но появляются другие люди, которые подсвечивают дорогу перед ними, и тогда они находят путь, по которому должны идти.

Это путь может привести их к гибели. Тем не менее, даже если это путь разрушения, пока они идут по нему, они живут — пусть недолго, но зато своими собственными силами. Их никто не воскресит, но зато они идут своими ногами, чувствуют жизнь, борются за нее. Я считаю, что именно так должны жить все люди.

Мне хотелось бы, чтобы каждый из вас захотел стать луной, и чтобы свет луны освещал вашу жизнь.

Луна светит не только ночью. Ночью, если ты, не создавая ничего, решаешь сам начать свой путь, никто не покажет тебе дорогу. Это потому, что ты не только не видишь ничего вокруг себя, но и боишься увидеть то, что лежит перед тобой. Если ты остановишься сейчас, то клочок земли под твоими ногами станет твоей зоной безопасности.

При всем при этом, чтобы поднять ногу и сделать шаг, требуется немыслимое мужество. Но, если ты очень сильно хочешь вырваться из темноты, ты сможешь сделать первый шаг по дороге, которую тебе осветила луна.

И вот уже тот, кто идет вперед — это ты. Ты!

Если хотя бы один человек из тех, кто приходит на мои концерты и слушает мои песни, хотя бы один человек поймет это — уже хорошо. Я буду счастлив, если он или она, собрав все свое мужество, начнет идти вперед.

Я — луна. Мой свет тускл, и все, что я могу — лишь указать направление.

Но потом, когда вы сделаете первый шаг, я буду тихо и нежно наблюдать за вами.

Глава 5.7. Бесконечный взгляд в будущее

Оглядываясь назад, я понимаю, что поездка на Мадагаскар стала вторым поворотным моментом в моей жизни.

Мадагаскар оказался очень бедной страной. Всего два-три процента его населения могут позволить себе получить образование. Но люди на его улицах всегда улыбаются. И я задумывался, смогу ли я когда-нибудь улыбаться так же?

Тогда я остро чувствовал в себе нехватку сил. Собственное существование казалось мне никчемным. Но я чувствовал, что не должен надеяться, что окружающие спасут меня.

Даже сейчас я чувствую то же самое.

Что важнее всего для людей? Я думаю, открыть глаза и признать тот факт, что перемены неизбежны.

Например, раз Мадагаскар бедная страна, найдутся люди, которые пожертвуют 100 миллионов йен ее жителям. Одна деревня сможет жить безбедно на эти деньги целый год. Но через год все вернется к прежней бедности. Так что смысла во всем этом никакого.

Никто не заставляет тебя есть силой, но если поставить перед тобой пищу, ты возьмешь палочки и будешь есть по собственной воле. Я действую по такому же принципу.

Мои идеи — та же пища. Хотя, на первый взгляд, кажется, что какие-то изменения произошли лишь под воздействием моей воли, на самом деле это случилось потому, что они оказались важными для самих людей. Если бы это было не так, ничего бы не изменилось.

Я хочу, чтобы мои идеи стали для вас стимулом к действию. Я хочу, чтобы вы изменились по собственному желанию. Я не собираюсь никого заставлять меняться силой.

Хотя я часто задумывался об этом раньше, поездка на Мадагаскар помогла мне до конца это осознать и почувствовать, что я действительно прав.

То же самое можно сказать о живых выступлениях. Во время концерта я передаю свои чувства зрителям и, возможно, именно поэтому они стремятся оказаться ближе к сцене? Я не могу быть полностью уверен в этом. Однако отсутствие уверенности — не причина стоять там и ничего не делать.

В любом случае, стараться передать свои чувства зрителям для меня очень важно. Если у меня не получится, ничего не изменится, но если я прекращу попытки, то перестану существовать.

Мне не достаточно просто сказать «Я хочу дать концерт» или «У нас на концерте будет весело». Это был бы не я. Интересно, если бы я не был самим собой, чем бы я занимался? Я постоянно думаю об этом.

Чтобы быть способным передать свои чувства, чтобы быть собой, я до конца буду стремиться к самовыражению. Для этого я продолжу действовать так, как действовал всегда.

Для меня, как для творческого человека, главным является отказ от любых стереотипов.

При создании фильма Moon Child я совместил свою работу и работу профессиональных актеров, и с течением времени у меня исчезли сомнения в том, что у нас все получится. Наряду с музыкантами, моими друзьями Хайдом и Ли Хомом, со мной работали Tаро-сан, Тоёкава Эцуси-сан[45] и другие актеры.

Никто не делал различия между профессиональными актерами и музыкантами. Я считал, что это позволит нам избавиться от стереотипов и измениться, и по мере того, как мы осваивали актерское мастерство, мы начали понимать, сколь многому мы еще должны научиться.

Для съемок мы поехали в Азию. Благодаря этому я смог всецело поместить ее в своем сердце.

Для меня Азия — не ступень к вершинам славы. Азия — мой дом, моя страна, моя родина. Я всегда хотел почувствовать, что я — азиат.

С помощью моей музыки и моего фильма я хочу внушить людям мысль об азиатском братстве.

Я хочу почувствовать, что есть не просто японцы, китайцы и корейцы, но братья друг другу, азиаты. Дело моей жизни — помочь людям ближе подойти к пониманию этого.

Один азиатский народ. Главное, чтобы люди Азии осознали эту революционную мысль.

Азиатов больше, чем любых других народов в мире; нас, людей с желтой кожей, больше 2 миллиардов. Если бы все мы объединились, как европейцы, и создали «Азиатский союз», было бы просто здорово, не так ли?

Но даже если благодаря дружественным связям будет создано такое государство, но люди не прочувствуют это сердцем — все напрасно. Но если люди этой страны разрушат стены непонимания, станут ближе друг другу, будут разделять одни и те же традиции, то политика страны станет намного лучше, согласны? Мне бы хотелось, чтобы так и стало.

Звучит интересно: один музыкант, соединяющий вместе страну за страной…

Я не больше чем музыкант. Но и не меньше. Как человеку творчества, это дает мне определенные возможности.

Даже о фильмах я хочу, чтобы говорили не «Сделано в Японии», а «Сделано в Азии». Это фильмы, которые нельзя снять в Голливуде. Но это и не японские, гонконгские или тайваньские фильмы. Мне хочется, чтобы они стали «всеазиатскими» фильмами.

Этот мир существует вне Голливуда, здесь так много чувств о том, что с нами происходит, и мы должны пытаться это выразить.

Я буду абсолютно счастлив, если однажды смогу сказать не «я из Японии», а «я из Азии».

Я говорил о многих своих мечтах, но моя сокровенная мечта… что ж, скорее всего, вы будете смеяться, когда я скажу это, но…

Я хочу купить остров и построить на нем огромный Луна-парк.

Вы, наверное, думаете, что я шучу, но я совершенно серьезен.

Я бы хотел построить на острове Луна-парк и пригласить туда детей со всего мира.

Даже если приедет всего один ребенок, это уже будет хорошо. Я хочу, чтобы люди поняли, почему я позвал их, и какое это значение имеет для нашего будущего. Я всегда думал об этом.

Даже если я позову тысячу человек, и только один отзовется, — прекрасно. Если найдется хотя бы один ребенок, который услышит меня, он своей силой сможет изменить мир вокруг себя.

Моя мечта — не просто громкие слова о том, чтобы делать что-то для детей. Это более конкретные вещи.

Перед ребенком, который задумается о том, почему же их всех позвали, откроется будущее и новые возможности. Я хочу создать условия для того, чтобы это случилось.

Если сказать совсем прямо — это просто наглое вмешательство. Я тот, кто с самого начала вмешивался в жизни других людей.

Я не хочу, чтобы люди тратили жизнь впустую. Я хочу, чтобы все жили полной жизнью. Я не хочу, чтобы они отказывались от возможностей, которые им даны.

Жизнь и так слишком коротка.

Многие, кого я знал, умерли. Часто, когда я думаю о них, задаюсь вопросом, хотели они прожить свою жизнь так, как прожили, или они желали чего-то большего?

Никто не может избежать смерти. Но это не значит, что ты можешь просто сказать: «Какая разница, если они все равно умерли?»

Я думаю, многие понимают значение собственной жизни перед самой смертью.

В этот момент вся твоя жизнь проносится перед глазами, как кадры в кинопроекторе, и тогда впервые ты понимаешь смысл своего существования. Я проходил через это.

Если это случится, останется только восклицать: «Если бы я сделал больше!», «Ах, если бы я сделал это!», «О, если бы я поступил так!»… и ты умрешь, переполненный сожалениями. Это — жизнь-одиночество.

Если кто-то будет продолжать следовать моим стремлениям в будущем, то эти люди точно скажут: «Он был и вправду интересным парнем», после того, как я умру.

Думаю, это из-за того, что вся моя жизнь была полна бед и волнений, которые обычный человек вряд ли сможет себе представить. Но именно благодаря этому я могу тронуть сердца людей. И в этом смысл моей жизни.

Я через 10, 20, 30 лет… Сейчас будущее кажется чем-то слишком ослепляющим, и я не вижу его четко.

КОНЕЦ… КОНЕЦ ЛИ?

Примечания

1

Стиль в японской музыке, напоминающий кантри. Возник в период Сёва (1926–1989 годы). Наиболее распространенные темы лирики энка: любовь и потери, одиночество, переживания, борьба с трудностям, даже самоубийство и смерть.

2

Возможно, имеется в виду эта модель, характеристики ее указаны здесь. Но вообще можно поискать что-то более подходящее на этом сайте. Какой мотоцикл Гакт имел в виду под 400-й моделью, сказать трудно, потому что RZ400 нет, а с друими буквами 400-х моделей довольно много.

3

hosuto — калька с английского «хозяин», то есть, человек, ответственный за прием посетителей и организацию их досуга (например, в клубе или ресторане).

Второе значение этого слова в Японии — «эскорт», то есть платный кавалер в элитных клубах для богатых посетительниц. Задача «эскорта» — обеспечить даме приятный вечер, развлекая ее беседой, танцуя с ней и т. п., при этом за все платит, естественно, дама. Интимные услуги хозяевами заведений не поощряются, но в нерабочее время, конечно, каждый волен делать что угодно.

4

Satou Manabu [Сато Манабу] — лидер группы Malice Mizer. На момент встречи с Гактом группа не имела вокалиста и фактически находилась на грани развала.

5

Ikebukuro — крупный коммерческий район в Токио.

6

Kiriki Kouji [Кирики Кодзи] — гитарист группы Malice Mizer.

7

Aoyama — район в окрестностях Токио, где расположены храмы и исторические здания периода Эдо (1603–1868 годы).

8

Аум Синрике — синкретическая секта, базирующаяся на буддизме ваджраяна. Название в переводе с японского означает «Путь к истинной энергии познания». Основана японцем Секо Асахара (настоящее имя Тадзуо Мацумото) в июле 1987 г. после восьми лет практики буддизма в Гималаях. Духовная практика в основном заключается в пробуждении мистической энергии кундалини, которая дремлет в каждом человеке в районе соответствующей чакры. В настоящее время деятельность секты запрещена во всем мире.

9

возможно, нашествие репортеров было связано с террористическим актом, организованным членами Аум Синрикё 20 марта 1995 года в токийском метро с применением боевого отравляющего вещества «зарин».

10

Nippon Budokan — концертный зал в центре Токио, веместимость 14,2 тыс. человек. Это одна из самых престижных площадок для выступлений, в нем выступали The Beatles, KISS, Ozzy Osbourne, Guns n Roses и другие легендарные музыканты. Из японских групп, кроме Malice Mizer, это были Luna Sea, Dir en grey, the GazettE, L'Arc~en~Ciel, T.M.Revolution, Siam Shade, X Japan и многие другие.

Выступление Malice Mizer в Будокане состоялось 01.04.1998 г.

11

Visual kei — стиль, получивший распространение среди японских музыкантов и со временем ставший «визитной карточкой» японской музыки. Характеризуется использованием интенсивного грима, сложных костюмов, необычных причесок, из-за чего внешний вид музыкантов становится экстравагантным, а зачастую — андрогинным. Стиль visual kei был популярен среди независимых музыкантов. Наиболее известные представители направления visual kei — Malice Mizer, Dir en grey, Luna Sea.

12

Yokohama Arena — концертный зал в Йокогаме, максимальная вместимость — 17 тыс. человек. Также является престижной площадкой для выступлений музыкантов со всего мира. В нем выступали: The Rolling Stones, Michael Jackson, Bon Jovi, Aerosmith, KISS, AC/DC, Mötley Crüe, Eric Clapton, Fleetwood Mac, The Eagles, Destiny's Child, Janet Jackson, Beastie Boys, Celine Dion, Whitney Houston, Bobby Brown, Paula Abdul, Kylie Minogue, Gloria Estefan, Stevie Wonder, Jeff Beck, George Harrison, Kenny Rogers, Donna Summer, Cyndi Lauper, Chuck Berry, Queen, Avril Lavigne, Prince, and Green Day. Среди японских музыкантов этот зал является популярным местом для проведений заключительных концертов в турах.

Финальный концерт тура Malice Mizer «merveilles ~Shûen to kisu~», о котором говорит Гакт, состоялся 22 июля 1998 года и стал для Гакта последним в составе этой группы.

13

Kamimura Ukyou [Камимура Укё], 01.02.1972 — 21.06.1999

14

в английском тексте использован медицинский термин «субарахноидальное кровоизлияние».

Примечание: В период описываемых событий Гакт был ведущим радиопередачи «Rajio Ougon Jidai — Kuwareta Youkan to Kajirareta Mikan». Спустя несколько дней после смерти Ками у него был очередной эфир, и здесь можно прочитать перевод на английский его слов, посвященных Ками. Также Гакт посвятил Ками две песни с альбома MARS, вышедшего в 2000 году: «Emu~for my dear~» и «U+K».

15

ориентировочно — август 1999 года.

16

До 1897 года Окинава, расположенная на островах в южной часть Японии, была независимым государством Рюкю, с собственной культурой и языком. Япония присоединила к себе остров в 1897 году, насильно заставив жителей учить японский язык и принять японскую культуру. После Второй Мировой войны 27 лет Окинава считалась территорией США, в настоящее время это — одна из префектур Японии.

На Окинаве развит шаманизм и культ предков, также Окинава — родина карате.

Менталитет и внешность жителей Окинавы отличаются от менталитета и внешности коренных японцев. Скорее всего, рюкю — метисы. Считается что метисы обычно очень красивы и талантливы. Рюкю часто становятся учеными, политиками, деятелями искусств. Их еще называют «расой аристократов».

17

октябрь 2001 года

18

NHK — Nihon Hōsō Kyōkai, крупнейшая телерадиовещательная корпорация Японии. Передача, для которой проводились съемки с Гактом на Мадагаскаре, называется «Ima hadakani shitai otoko tachi ~Gackt~ boku no hahen ga miemasuka», ее можно найти в сети и посмотреть, про что он здесь говорит. Сцена боя в нее также входит.

19

мальгаш — житель Мадагаскара.

20

в качестве понятия «семья» Гакт использует выражение, которое также имеет значение «клан», например, у якудза. Отношения внутри этого «клана Гакта», судя по описанию, также скорее отношения внутри клана якудза, чем в семье, связанной родственными отношениями.

21

Следует учитывать, что для японцев важно ни при каких обстоятельствах не потерять лицо. То есть, столкнувшись с проблемой, японцу вполне логично пытаться разобраться с ней самостоятельно, никому не рассказывая и не прося о помощи. Долг же окружающих — не мешать ему и не лезть с помощью открыто, потому что этим они продемонстрируют, что считают его неспособным справиться с ситуацией. В то же время, главная задача близких — не дать упасть, если у него все-таки не хватит сил самому решить проблему, или помочь, но без прямого вмешательства. Зная, что, в крайнем случае, ему будет на кого опереться, человек, столкнувшись с трудностями, чувствует себя уверенней.

22

senpai — «старший», в Японии так обращаются к тем, кто немного старше по возрасту и положению. Вероятно, здесь Гакт имеет в виду старшеклассников, тех, кто обладал особыми качествами, делавшими их кумирами в глазах младших учеников (члены спортивных секций, музыканты или просто хулиганы).

23

HYDE [Хайд] — вокалист японской рок-группы L'arc~en~ciel, актер, близкий друг Гакта.

24

Переводчик биографии на английский в примечании напоминает, что во-первых, в Токио мало у кого есть личный автомобиль, а во-вторых, автомобиль Гакта — американский, то есть с левосторонним управлением. Неудивительно, что девушка, попав в его «космический корабль» просто теряется и чувствует себя не в своей тарелке.

25

Это так удивительно!

26

Правда? С телевизором

27

Вкусно, да?

28

среди японских женщин в последнее время стало модным при разговоре растягивать гласные и говорить с повышением тона.

29

Говоришь, ты не изменилась?

30

эта фраза в японском языке звучит очень жеманно.

31

ведущие «Hey! Hey! Hey!» Matsumoto Hitoshi и Hamada Masatoshi.

32

песня «OASIS» в варианте «MARS».

33

песня «Rain»

34

песня «Lu: na» в варианте «Jougen no Tsuki»

35

по-японски это одно и то же.

36

Inaba Koshi [Инаба Коси], вокалист группы B'z.

37

Sakurai Kazutoshi [Сакурай Казутоси], вокалист группы Mr. Children.

38

kūsu («old liquor») — так называют авамори, достигший возраста 3 и более лет.

39

Awamori — алкогольный напиток на основе риса, который производят на Окинаве. Его крепость традиционно 60 %, но авамори, предназначенный на экспорт (в том числе и на территорию Японии) — обычно 50 %. Другое название авамори — «island sake» (shima zake или shima).

40

06.07.2003 года

41

Wang Lee Hom (17.05.1976) — тайваньский певец и актер, сыграл Сона в фильме Moon Child.

42

Yamamoto Taro (24.11.1974) — японский актер, сыграл Тоси в фильме Moon Child.

43

Hideto Takarai (29.01.1969) — японский музыкант и актер, сыграл Кея в фильме Moon Child.

44

фотовыставка состоялась в Осаке, виртуальная галерея с фотографиями вышла на бонусном ДВД, входившем в комплект к ДВД с фильмом «Moon Child» (ограниченный релиз в Японии, 2003 год). Фото можно посмотреть здесь.

45

Etsushi Toyokawa (18.03.1962) — японский актер, сыгравший вампира Луку в фильме Moon Child.

Content

ГАКТ КАМУИ
J I H A K U (ПРИЗНАНИЕ)

Глава 1.1. Случаи близкой смерти в моем детстве и жизнь в изоляторе больницы

Глава 1.2. Спартанское обучение музыке

Глава 1.3. Возвращение интереса к фортепиано в средней школе

Глава 1.4. Увлечение ударными в старших классах

Глава 2.1. Мое место — в группе

Глава 2.2. Авария на мотоцикле, показавшая предел моих возможностей

Глава 2.3. Несчастный брак и развод с кореянкой

Глава 2.4. Моя первая группа «Cain's Feel»

Глава 2.5. Конец работы в казино, решение переехать в Токио

Глава 3.1. Правда о моем уходе из Malice Mizer

Глава 3.2. Смерть Ками

Глава 3.3. Обещание нового начала в лагере на Окинаве

Глава 3.4. Последний калейдоскоп

Глава 3.5. Дуэль на острове Мадагаскар

Глава 3.6. Рождение моей семьи

Глава 4.1. Первая любовь, первая девушка

Глава 4.2. Загадка оникса

Глава 4.3. Сходство между женщинами и машинами

Глава 4.4. Первое, на что я обращаю внимание в девушке, это ее речь

Глава 4.5. Секс и любовь

Глава 4.6. Грустная история любви между мной и девушкой, больной лейкемией

Глава 5.1. Мой мир — это сцена

Глава 5.2. В ночных поездках рождается музыка

Глава 5.3. Моя комната — подземелье замка

Глава 5.4. Ножи и игры на выживание

Глава 5.5. Важно уметь драться

Глава 5.6. Размышления о «Луне», к которой я стремлюсь

Глава 5.7. Бесконечный взгляд в будущее

Примечания