Арбитман Роман

Золушка в отсутствии принца

'Племя вселенских бродяг', или Кругом одни пришельцы

Толстый пузан-капиталист, потрясавший атомной бомбой, грозивший базами на Луне и пачками засылавший через границу соблазнительных шпионок, обученных гипнозу, вдруг перестал быть нашим Главным Врагом. Наши писатели-фантасты — из числа тех, кто долгие годы рождал свои «оборонные» шедевры во время острых приступов ксенофобии, — с каждым новым шагом дипломатов теряли свои позиции, и призрак безработицы уже замаячил для этих авторов в ближайшей перспективе. Срочно нужен был новый супостат — или какой-то из непозабытых старых.

И он вновь возник в многострадальной научно-фантастической литературе.

Конечно, и прежде, в застойные и переходные годы темы «пятый пункт анкеты» и «научная фантастика» не были разделены китайской стеной. Очень пользительно было втихую объявлять ту или иную книгу «сионистской пропагандой» и на этом основании не пропустить в печать (такой ярлычок в свое время был навешен на роман Е.Войскунского и И.Лукодьянова «Ур, сын Шама» — за то лишь, что там упоминалась какая-то подозрительная древняя цивилизация шумеров (!); из сборника рано ушедшего томского прозаика Михаила Орлова, по требованию рецензента журнала «Москва», были выброшены лучшие историко-фантастические новеллы, ибо действие там происходило — о, ужас! — в древней Иудее, да и предисловие к сборнику писал сомнительный гражданин, скрывшийся за псевдонимом В.Каверин…). На худой конец, годился путь купирования текстов (приход в издательство «Молодая гвардия» нового заведующего редакцией фантастики Ю.Медведева был, например, ознаменован выдиркой из рассказа Рэя Брэдбери «Луг» фразы о жертвах варшавского гетто…). Однако, все эти маневры до поры были как бы полуприкрыты. Известный писатель-фантаст Кир Булычев (чья рыжая борода давно уже будила страшные подозрения «патриотов») рассказывал в одном из интервью, с каким интересом он ожидал от издательства «Молодая гвардия», — уже при следующем заве отделом НФ, В.Щербакове, — под каким же предлогом будет отвергнута его повесть «Похищение чародея»? Было ясно, что повесть в этом издательстве «не пропустят»: в одном из эпизодов рассказывалось об убийстве пьяными погромщиками маленького скрипача в местечке. Интересовала лишь формулировка отказа. Текст оказался лаконичным: «Ввиду того, что Уэллс написал „Машину времени“, „МГ“ более книг о путешествиях по времени печатать не будет»…

В последние годы эвфемизмы стали таять, подтекст медленно превращается в открытый текст, а враг-супостат появился — как в критических статьях, так и в самих НФ-произведениях. Сначала контур его был зыбок, потом сделался чуть яснее: какой-то космический торговец, перекати-поле без роду-племени, пытающийся всучить в обмен на качественный товар этакому простому человеку разные сомнительные идейки вроде «анархии», «директората», «просвещенной республики»; само название рассказа «Планета, с которой не гонят в шею» уже содержало некое руководство к действию: мол, и отсюда пора гнать гада… (Н.Орехов, Г.Шишко, авт. сб. «Белое пятно на карте» М.,1989). Злодеи конденсировались прямо на глазах. В книге О.Лукьянова «Покушение на планету» (Саратов,1989) уже объяснялось подробно, отчего мирная планета Астра вступила на гибельный путь: виноваты были черноглазые пришельцы извне и их потомки, четверо Близнецов, заразившие планету микробами меркантилизма. Это из-за них вспыхнула кровопролитная гражданская война, «гибли миллионы людей, разрушались прекраснейшие храмы, памятники старины», из-за них «рухнули священные родовые законы, веками сохранявшие культуру»; это они «с помощью тайной политики искусно разжигали племенные, национальные и расовые противоречия». И все — для того, чтобы создать то общество, властью над которым могла бы сколько угодно тешиться кучка пресловутых Близнецов (Мудрецов)… Теплее, теплее… Заговоры, мудрецы, тайное правительство — уже что-то знакомое, уже можно составлять протоколы. В протоколы занесем поэта-садиста с неарийским именем Кирш, умышленно спровоцировавшего войну на мирной планете (повесть Виталия Забирко «Войнуха» в сборнике «День бессмертия», М., 1989), террористов из страны под названиен Наш Ближневосточный союзник (повествование ведется как бы от лица американца), которые «не церемонятся, стреляют по малейшему подозрению — как это было в Стокгольме, в Париже…» (из книги А.Бушкова «Страна, о которой знали все», М., 1989)… кого еще? Некоего злодея непременно в ермолке (да еще с дьявольскими рожками под этой ермолкой!), который, кажется, «отыскал способ воздействовать на мозговой центр удовольствия под черепушкой каждого из нас», а люди «и не замечают, как перестают быть народом, а обращаются в толпу, в стадо, в чернь…» (рассказ уже знакомого нам Юрия Медведева «Любовь к Паганини» — в книге «Простая тайна», М.1988).

Итак, враг уже назван авторами, и он вполне конкретен, на него можно указать перстом. А при необходимости — найти его конкретное воплощение в среде самих писателей-фантастов… Кого, скажем, увидел все тот же неутомимый Юрий Медведев? «Двух увидел, состоящих в родстве. Один худой, желчный, точь-в-точь инквизитор (…). Другой (…) стравливатель всех со всеми (…), представитель племени вселенских бродяг…» (повесть «Протей» в том же сборнике «Простая тайна»). «Бродяг» переселили в космос, но интонации все те же. Припоминаете? «Дурную траву — с поля вон», «Беспачпортные бродяги», «безродные космополиты»… это из прелюдии к «делу врачей». Интересно, какие же это родственники-вредители здесь имеются в виду? Пока соображаем, нам вновь напоминают о «некой безродности», до сих пор «не изжитой», чтобы задаться вопросом: «какие последствия имело для культуры и быта коренного населения России переселение из-за черты оседлости сотен тысяч евреев?» Последствия, разумеется, самые пагубные. Катастрофические. И в качестве примера то ли «безродности», то ли «последствий для культуры и быта» приводится роман двух родственников, точнее братьев даже — братьев Стругацких «Град обреченный», в основе которого, оказывается, «жгучий комплекс неполноценности» (из статьи «Анатомия тупика» А.Бушкова — «Кубань», 1990, № 2). Готово — враг опознан. Еще два-три штриха. Этим врагам раз плюнуть «оскорбить святыню или воды холодной брату своему, стоящему перед образом, плеснуть» (из статьи Л.Барановой-Гонченко, «Лит. Россия», 1898, № 52; очень впечатляюще — так и видишь, как один брат другого водичкой поливает, пока тот поклоны бьет…). Они, «позабыв о читателе, решили совершить некое магическое действо для изничтожения зловещего арийско-славянского фантома», демонстрируя «накал злобы» по отношению к «почвенникам», «широким славянским натурам», — пишет критик (и одновременно сам автор-фантаст) Сергей Плеханов о недавней повести Стругацких («Лит. газета», 1989, 24 марта). А некто Кирилл Питорин в коричневом журнальчике «Вече», выходящем в Мюнхене (№ 34, 1989), как бы наносит завершающий мазок, с одобрением комментируя статью С.Плеханова: «Дело дошло до того, что даже „Литературная газета“ (…) устами одного из критиков вынуждена была выразить порицание „фантастическим“ русофобам, очень популярным в кругах еврейской образованщины, братьям Стругацким…»

Чем дальше читаешь подобные инвективы, тем менее возникает желания возражать всерьез, подыскивать какие-то контраргументы, убеждать в неправоте. Понимаешь, наконец, что для большинства отыскивающих корни «безродности» в фантастике Стругацких, упрекающих в «накале злобы» и прочих грехах, не это предмет обиды. Обижает другое — о чем простодушно проговорился «патриот» из «Вече», употребив слова «очень популярные». Всего два слова — но их так не хватает всем обличителям «фантастических русофобов» вместе взятым, при всех их попытках ущучить «вселенских бродяг», «черноглазых мудрецов» и прочих выведенных в космос «космополитов». Одна надежда: приобщиться к чужой популярности хотя бы таким, неумирающим способом.

Что ж, воистину, — каждому свое.

О 'космическом мордобое' и многом-многом другом

Речь пойдет о критике, вернее, об отношении ее к «отдельно взятому» жанру — да такому, который многими считается «второстепенным», «экзотическим»… Короче, к научной фантастике.

Как-то известному писателю-фантасту был задан вопрос об отношении к критике. Писатель не без сарказма ответил, что таковой попросту нет. Иногда хвалят, сказал он, чаще ругают. Когда тебя хвалят, приятно, но как писателю это ровно ничего не дает. Когда ругают — жди неприятностей, не только для тебя, но и для издательства, которое имело неосторожность выпустить твою книгу.

В несколько парадоксальной, может быть, форме здесь отражено реальное состояние дел: в статьях зачастую нелегко найти аргументированное подтверждение сладко-положительным или грозно-отрицательным оценкам.

Для примера обратимся к некоторым статьям о фантастике, вышедшим за несколько последних лет.

Вот рассуждение из статьи С. Плеханова «В пучине оптимизма» («Лит. газета», 1985, № 33). Речь идет о произведениях фантаста В. Щербакова. Некий «злопыхатель» утверждает, что книги это автора имеют определенным идейные просчет («какой-то интуитивизм, мистицизм»).

Споря с невидимым оппонентом, С. Плеханов горячо возражает в том смысле, что о эстетической точки зрения («мастер акварельной прозы, построенной на полутонах», «редкий дар» и пр.) произведения В. Щербакова дивно как хороши. Последнее более чем спорно — но будь это даже трижды верно, все равно: не напоминает ли это вам диалог глухих? Оппонент Плеханову об одном — тот в ответ о другом… «Думного дьяка спросили: умен да царь Берендей? Думный дьяк ответил: „Царь Берендей очень хороший человек“…»

А что читатель? Как он отнесся к подобного рода заявлению? Вообще говоря, читателю обычно слова не дают.

Он, что называется, «лицо без речей» и, ссылаясь на его внимание, его любовь, вкусы и т. д., его обычно оставляют молчать в сторонке. Но в данном случае статья С. Плеханова была напечатана в порядке дискуссии в «Лит. газете», и ответные отклики читателей были опубликованы.

Оказалось, «возражение читателей вызвала оценка С. Плехановым творчества В. Щербакова». Читатели «подвергли острой нелицеприятной критике этого автора, выдвигающего сомнительные исторические теории» (из обзора писем в «ЛГ», № 42, 1985). Дискуссия отшумела, историки и литературоведы разобрались в «Чаше бурь» и также дали ей негативную оценку (см. статьи В. Ревича в «Юности», 1986, № 9, а такие Т. и П. Клубковых в «Лит. обозрении», 1986, № 9). Тем не менее вскоре читаем мы о том же самом романе: «Высоки и реалистический потенциал прозы В. Щербакова обеспечен не только точной земной „пропиской“ его героев… Главное — это отражение и освоение в сознании реалий сегодняшнего мира». Как вы поняли, это опять вступает критик С. Плеханов, статья «В основы — реальность жизни» («Лит. Россия», 1986, № 38). Правда, теперь о художественных достоинствах романа и вовсе не говорится. Зачем? Достаточно поставить В. Щербакова в один ряд с В.Распутиным и Ч.Айтматовым, чтобы читателя, по мнению, критика, уже смогли оценить всю масштабность дарования автора «Чаши бурь», Вот еще несколько характерных примеров. «Одержимость темой» — так называется статья А.Наумова о книгах ташкентского автора Н. Гацунаева («Звезда Востока», 1987, № 5). При чтении ее невозможно отделаться от мысли, что никакой фантастики, кроме Гацунаева, критик не читал (разве что в детстве «Гулливера» или «Человека-невидимку»). Иначе вред ли стал бы он записывать в актив автору «Звездного скитальца» Н.Гацунаеву то, что давно уже найдено и освоено мировой НФ литературой. Даже в послесловии к роману — и то было указано, что «достаточно солидные предшественники» имелись у автора. Причем, добавим, вполне конкретные: Брэдбери с рассказом «Кошки-мышки», Азимов «Конец Вечности», Стругацкие… (И, надо оказать, романист углубленно их изучал и много для себя полезного из чтения вынес — вплоть до сюжетных ходов, до мелочей, до «полевого синтезатора» из «Трудно быть богом» Стругацких). Даже финал — решение героя, дезертира из иной эпохи, «бросить все а вернуться в свое время, навстречу своей ответственности за него» (цитирую А.Наумова, с. 150) — это точь-в-точь основная идея повести тех же Стругацких «Попытка к бегству», написанной за два десятилетия до «Звездного скитальца».

Где же нашел критик новизну? Неужели все отличие в «восточном» колорите?..

Плохо, если критик, пишущий о фантастике, совсем ее не знает. Но полузнание немногим лучше. В статье «Вера а будущее» («Сов. культура», 1987, 25 апреля) маститый Юлиан Семенов пишет о книге В. Суханова «Аватара». Роман хорош уже тем, считает рецензент, что в нем нет «надуманных чудовищ», которые «издеваются над людьми», нет «коварных инопланетян», которые «в очередной раз уничтожают человечество». Правильно, этого нет. Но разве только этим ограничиваются стереотипы жанра НФ? В романе просто другой «джентльменский набор»: экзотический «зарубеж», карикатурно-зловещие империалисты, которые готовят заговор против человечества — но тщетно, ибо благородные одиночки разрушают их коварные планы (если бы не нынешняя мода на культы Древнего Востока, учтенная автором романа, можно было бы подумать, что произведение написано не в 80-е, а в 50-е: расклад всё тот же). К сожалению, Ю. Семенов, пытаясь придать роману побольше значительности, оказывает автору дурную услугу. «Уже в самом взятом из индуистской мифология названии книги, проницательно замечает рецензент, — содержится указание на то, что доброе начало одерживает верх над злыми силами». В эпиграфе же к самому роману читаем: «Аватара… нисхождение божества на землю, его воплощение в смертное существо рада „спасения мира“, восстановления закона и добродетели». Как-то делается грустно, когда узнаешь, что в нашей грешной земной жизни без явления воплощенного божества доброе начало плетет и не одержать «верх над злыми силами»…

Вот и Е. Баханов в заметке «Не допустить черного безмолвия!» («Кн. обозрение», 1987, 31 июля), посвященной фантастическим рассказам Ю. Глазкова, пытается похвалить своего автора. За «достоверность».

Критик пишет: «в них все узнаваемо: научно-технические термины, военно-политические ситуации… Узнаваемы потому, что с ними мы ежедневно сталкиваемся на страницах прессы, в программе „Время“, в международных передачах радио». Здесь, в общей-то, дана верная оценка, но не по воле Е. Баханова: действительно, все персонажи и ситуации взяты Ю. Глазковым не из жизни, а именно из газетных статей и передач на международные темы, ничего к ним не прибавляя, кроме нехитрого фантастического сюжета. Критику не мешало бы знать, что даже сверхактуальность темы (гневный протест автора рассказов против американской программы «звездных войн») еще не снимает с фантаста обязанности писать оригинально.

Многие критики не особенно разборчивы в похвалах, но уж когда ругают совсем в выражениях могут не стесняться.

Уже знакомому нам критику С. Плеханову не понравился роман Н. Соколовой «Осторожно, волшебное!» — и тут же разносится вдребезги творческая лаборатория писателя, «поражающая своей глухотой», критику слышится «скорее глумливая пародия, чем истинное чувство», «корябает душу» «отсутствием боли, гражданского чувства». Сказано сильно, но где же доказательства? Их нет, если не считать «окарябанной души» критика С. Плеханова, которую, понятно, на экспертизу не возьмешь. Причем, я охотно допускаю, что роман Н. Соколовой не лишен недостатков. Однако, поражает мелочность придирок критика, не соответствующих грозным выводам. Стоило автору романа заикнуться: «Что писать — это ведь не выбирают», как критик тут же бросается в атаку: «Может быть, не стоило афишировать обстоятельства рождения замысла? Читатель испытывает гораздо больше доверия к книгам, которые написаны по сознательному выбору» («Лит. Россия», 1986, № 38). Бедные наши классики, которые — случалось! брались за перо и не «по сознательному выбору»… Бедный Александр Сергеевич Пушкин, который, работая над «Онегиным», «даль свободного романа» поначалу «еще неясно различал»… То-то бы им досталось от С. Плеханова за легкомыслие!

Давно замечено: если писатель почему-то критику не нравится, то произведения под пером автора статьи могут претерпеть удивительные изменения, фантастическая сказка будет названа «примитивным боевиком», герой ее, Иванушка, отважно сражающийся против нечисти, — будет объявлен «суперменом», а само сражение — «космическим мордобоем». Это из статьи Л. Михайловой «Много-много непокою» («Лит. газета», 1987. 21 января), из той ее части, что касается «Экспедиции в преисподнюю» С. Ярославцева. «Зло…», считает критик, в повести «слишком неправдоподобно и омерзительно», что-де вредно влияет на нравственность читающих детей. А в фантастике, надо думать, и враги благородных героев должны быть почище, поприличнее, под стать самим героям. К счастью, сказители на Руси жили задолго до этих ценных советов, иначе на Калиновом мосту Ивану-крестьянскому сыну из фольклорной сказки пришлось бы встретиться не с ужасным многоголовым Змеем-Горынычем, а с каким-нибудь милым и симпатичным зверьков, вроде Чебурашки… Представляете? (Впрочем, и Чебурашка уже кем-то заклеймен как космополит).

Вот еще пример, когда критик писателя не любит — статья А. Шабанова «В грядущих „сумерках морали“» («Молодая гвардия», 1985, № 2), которую автор опубликовал только через пять лет после выхода повести. Безбожно перевирая имена героев, термины, путая реалии и цитата (хочется надеяться, что ненамеренно), автор статьи раскладывает по полочкам всех героев на предмет выяснения их человеческих недостатков. Выясняется — все не без греха, хоть вот такусенького. «Где же здесь светлое будущее?» — по-прокурорски возвышая голос, спрашивает критик. Один из героев, понимаете, не разговаривает спокойно, а «вопит и взвизгивает», другой вообще палит из «герцога» 26 калибра (который критик называет почему-то «двадцатишестизарядным „герцогом“» — наверное, чтобы было пострашнее?), третий «какой-то диковатый — червяков ему, видите ли, жалко стало…» Четвертой — «слишком аморфен»… Словно нарочно упущена острейшая нравственная проблематика повести, художественно убедительно выписанная ситуация выбора, ответственность за судьбу человечества, которая ложится на плечи героев не одномерных марионеток, а личностей со своими «за» и «против». Всего этого А. Шабанов не видит или не хочет видеть. А вот что один персонал обзывает другого «старым ослом» и «маразматиком» — это кажется автору статьи необычайно важным.

Если А. Шабанов для доказательства своих идей использует хоть видимость аргументов, то иные критики не снисходят и до этого. Небезызвестный В. Бондаренко, скажем, в статье «Игра на занижение» (первая публикация — «Наш современник», 1985, № 12) из той же повести «Жук в муравейнике» выхватывает только одну подробность: в будущем у одного любителя старины «сверхсовременный аппарат передвижения сконструирован в виде деревянного нужника». Забавная деталь, иронический камешек в огород некоторых неразборчивых нынешних любителей и «ценителей» древностей, не больше?.. Ну нет — видение деревянного нужника рождает у критика страшную догадку: Стругацкие наверняка считают, что «в будущем нас ожидает то, что было в прошлом, — безверие, цинизм, опустошенность».

Отсюда логичный вывод: «Бывшие „прогрессисты“ пропагандируют пошлость, зарабатывая дешевую славу и популярность»…

Каково сказано!..

Подобных примеров — в избытке и в других статьях этих и иных критиков. Но остановимся. В самом начале мы сравнивали несовпадения между произведением и его «толкованием» с диалогом глухих. Почему же от этой чужой глухоты должен страдать читатель?

О хаосе мудром, родном и любимом

(Предисловие к сборнику нф романов Нормана Спинрада «Крепость Сол»)

Американский фантаст Норман Спинрад всегда любил запускать маленьких ежиков в штаны здравому смыслу и установленным правилам поведения, чтобы потом, задорно поблескивая очечками, наблюдать за конвульсивными телодвижениями этих бедняг — причем, наблюдать с победным видом отличника возле разбитого окна: дескать, и мы не лыком шиты! Начинал Спинрад с произведений довольно традиционных, однако уже к концу 60-х на полной скорости (роман «Жучок Джек Баррон») взлетел на гребень «новой волны» и в течение добрых двух десятилетий будировал и эпатировал читающую публику старушки-Америки. Критика, как по заказу, называла его «наглым», «скандальным», «спекулятивным», «безнравственным», «бессовестным» (последние три эпитета имели некоторый привкус благопристойкой зависти), легко создавая писателю ореол анфан-терибля американской сайенс фикшн. Правда, имидж «злого мальчика» примерял на себя не один Спинрад: во второй половине 60-х это стало достаточна распространенным явлением. Издеваться над пуританской моралью, над дряхленькой демократией и над политической системой, подавившейся вьетконгом, оказалось хорошим тоном. Джефферсон устарел. «Новые левые» варили в котле, позаимствованном у макбетовских ведьм, терпкое варево из марихуаны, перебродивших идей Льва Давидовича, Че, председателя Мао, Лабриолы и прочих бородатых, усатых, смуглых и длинноволосых политических гуру. Фантасты, отведавшие этой смеси, уже органически не переваривали привычные сюжеты «золотого века» американской фантастики; призрак Маркузе на сверхсветовой скорости вырывался в космос, а тень Коменданте являлась инопланетным гамлетам, по меньшей мере, с периодичностью полнолуний.

Норман Спинрад не просто поддался этому поветрию — он купался в нем, дирижировал им, наслаждался им, исправно поливая всем этим дьявольским коктейлем каждый новый росток своей неуемной, всесокрушающей фантазии. Автор пинками разгонял почти все моральные и социальные табу, которые окружали колыбельку американской цивилизации, источал едкой кислотой скепсиса культуру как систему запретов и выводил на оперативный простор всех монстров подсознания. Ненормативная лексика, эксгибиционизм, опоэтизированный промискуитет — все это уже только обрамляло фантастические построения писателей и, хотя бросалось в глаза, на самом деле было по сути не столь уж скандальным. Спинрад искал себе союзников совсем уж неожиданных, в такой густой тени, куда даже его отважные коллеги все-таки не решались забираться. И если герой знаменитого фантастико-сатирического фильма Стенли Кубрика в финале «перестал бояться и полюбил атомную бомбу», то Норман Спинрад шел дальше. В романе «Агент Хаоса» автор объяснялся в любви к…

Впрочем, не будем торопиться с дефинициями.

Роман «Агент Хаоса» поначалу выглядит как привычная антиутопия, ведущая свое начало от оруэлловского «1984». Существует некая Гегемония с центром на планете Марс, этакое тоталитарное образование, в котором культивируются всеобщий контроль всех над всеми, слежка, строгая кастовость, разветвленная структура политической полиций… и есть немногочисленные бунтовщики, взыскующие гражданских свобод (так называемая «Демократическая Лига»). Сходство с оруэлловским романом подчеркивается даже в деталях: если в «1984» за каждым жителем Океании зорко бдит телескрин, то такой же телеглазок в присутственных местах оглядывает в Гегемонии каждого прохожего, причем вот-вот будут введены в действие и домашние теленадзиратели. Соответственно и координаторы Гегемонии весьма напоминают О'Брайена — разве что не требуют от своих подданых искренней любви к Большому Брату, удовлетворяясь дисциплиной и послушанием.

Реакции читателя, разумеется, предсказуемы: воспитанный на демократических ценностях, он после такой преамбулы готов тут же отдать свои симпатии инсургентам из «Демократической Лиги», возглавляемой смелым Борисом Джонсоном. Писатель с большим искусством использует «эффект обманутого ожидания». Как только наше восприятие реальности, предложенной нам в романе, как будто введено в систему, уложено в схему — писатель с налету взрывает и систему, и схему! Нет, автор не начинает вдруг симпатизировать Гегемонии, ее подопечным и диктаторам-координаторам (почти все они, за исключением одного, показаны чрезвычайно неприятными личностями) или «доказывать нам без всякого пристрастья необходимость самовластья и прелести кнута». Спинрад просто-напросто наш вектор симпатий неожиданно поворачивает и упирает в пустоту. Дело в том, что и «Лига» оказывается не тайным сообществом бескорыстных борцов за справедливость, а лишь горсткой придурков, поклоняющихся Демократии как язычники «Неведомому Богу» и не знающих точно, что это такое и почему она, собственно, лучше тоталитаризма. Вдобавок и Гегемония, и «Лига» пользуются одним и тем же, самым действенным «методом убеждения» — террором. К тому же и Гегемонии, и «Лиге» в конечном итоге неважно, сколько народа по гибнет во время их остроумных боевых операций или контр-операций: главное — результат.

В тот момент, когда акценты расставлены и читатель порядком дезориентирован, Норман Спинрад вводит в повествование новых фигурантов: представителей странного и страшного «Братства Убийц»…

И всех окончательно запутывает.

Традиционная сайенс фикшн по обыкновению тяготела к традиционным же черно-белым схемам. Дихотомия обязывала нас непременно встать на чью-либо сторону и все дальнейшее повествование воспринимать под углом деления персонажей на «наших» и «не наших» — условно говоря. Спинрад не просто обманул доверчивого читателя, вводя в контекст романа никем не запланированную «третью силу». Он сделал еще и так, что симпатии, которые могла бы вызвать эта самая сила, оказывались противоестественными. Ибо «Братство Убийц» — судя уже по названию — тоже прибегало к «последнему доводу королей»…

Парадоксальнее всего то, что Спинрад вынуждает своего читателя именно к «странной любви» к пресловутому «Братству», которое состоит из поклонников Хаоса и все свои кровавые акции осуществляет не ради бессмысленного разрушения, а во славу Хаоса.

Автор романа, по-своему, даже логичен. И Гегемония, и Демократия (если она вдруг каким-то чудом победит) упорядочены, предсказуемы. Первая означает духовное и физическое закабаление индивида в железной клетке социума (поступки людей строго разграничены и в итоге сведены к рефлексам), вторая дает тому же индивиду положенное и потому тоже ограниченное (законами, моралью и т. д.) число степеней свободы. Предсказуемый мир конечен. Вселенная же — бесконечна и неисчерпаема. Следовательно, чтобы привести человечество к гармонии со Вселенной, необходимо ликвидировать Порядок (тоталитарный ли, демократический — неважно) и дать волю Хаосу. Вот почему террор устраиваемый «Братством», столь прихотлив: сегодня они «подыгрывают» Гегемонии, завтра — «Лиге», не сочувствуя, естественно, никому. Сбитого с толку читателя эта ясная схема завораживает уже к середине романа, и он уже старается не замечать, насколько она безумна, вызывающе безумна. Ибо Хаос вообще не нуждается в каких-либо агентах.

Как известно, мы все живем в царстве Хаоса, где Порядок присутствует только в виде микроскопических островков в океане случайностей. Можно, конечно, возглавить броуновское движение, взять на подряд орла и решку, посадить комиссара в датчик случайных чисел — с тем, чтобы эти числа были еще более случайными.

Хаос самодостаточен, но именно этой истины не могут уразуметь герои романа Нормана Спинрада, собирая свой кровавый и бессмысленный урожай каждый раз, когда, по их мнению, Хаос под угрозой. Романист гипнотизирует своего читателя холодной строгостью этих своих фантастических построений, но и сам, похоже, ими уже загипнотизирован. Отчаянные революционаристы из котла «новых левых», готовые пролить «кровь по совести», в этой перевернутой реальности превращаются в фанатически благородных «агентов Хаоса», чья деятельность, в конечном итоге, приведет человечество к чаемой гармонии со Вселенной. В этой логической системе уже и «красные бригады», и «фракция Красной Армии», и патологически жестокая команда Патриции Херст выглядели почти романтично. Увлекшись самоубийственной идеей, разбомбив стереотипы, писатель неожиданно для себя вышел за пределы «чистого» и «абстрактного» релятивизма, вступив на зыбкую почву «черной» утопии, став адвокатом более менее «цивилизованного», но палачества. Роман интересен именно этим необычным поворотом концепции. Разумеется, писатель не проецирует свои романные построения на реальные события сегодняшнего дня, предпочитая рассматривать все из туманного космического далека.

Норман Спинрад написал страшноватый роман — страшноватый как раз в силу того, что его основные положения имеют, как выясняется, вполне «земную» подоплеку.

Прочитав «Агента Хаоса», непременно стоит поразмышлять. Хотя бы о том, где найти ту тончайшую грань между «царством свободы» и «царством необходимости». И не заблудиться в каком-нибудь из двух этих «царств».

Слезинка замученного взрослого

(О творчестве В. Крапивина)

Кажется, писатель Владислав Крапивин не суеверен. А жаль: его должно было насторожить одно нехорошее предзнаменование, случившееся несколько лет назад. Именно тогда журнал «Уральский следопыт» ненароком «подставил» своего любимого автора, опубликовав в одном и том же году повесть некоего Ивана Тяглова «Круги магистра», а вслед за ней — новую повесть самого Крапивина. Беда была в том, что И.Тяглов оказался одним из самых безнадёжных эпигонов Владислава Крапивина. С ученической старательностью он сконцентрировал в произведении все основные черты фантастической прозы екатеринбургского мэтра, по скудности своего дарования безнадёжно окарикатурив оригинал. Крапивин, явившийся сразу после Тяглова, должен был почувствовать себя примерно так же, как Учёный из сказки Шварца, обнаруживший, что место подле Принцессы занято наглой Тенью, как опытный вокалист, чьё выступление было предварено неумелой пародией и кому вынужденно досталась роль пародиста… Впрочем, приведённые выше сравнения не вполне точны: у Крапивина было что пародировать; эпигон просто довёл до абсурда реальные тенденции. Боюсь, что ту же роль увеличительного стекла в скором времени сыграет и собрание сочинений самого Владислава Крапивина (когда пишутся эти строки, первый том уже вышел, на подходе следующие). Собранные вместе, его фантастические повести и романы дают основание для вывода, что Крапивин уже давным-давно пишет одну-единственную вещь, где сюжет и основной конфликт уже отполированы до матового блеска из-за многократного употребления, а добро и зло чётко персонифицированы и заранее (чтобы не осталось никаких сомнений) разведены по полюсам. Повести из книги «Застава на Якорном поле»- некоем прообразе грядущего многотомника — тоже не стали исключением.

Как известно, популярность писателю впервые принесли произведения на «школьную» тему, заявленную в те времена довольно нетрадиционно. Олицетворением канона был «Праздник Непослушания» Сергея Михалкова, демонстрировавший модель конформистского сознания: бунт детей против взрослых был глуп и комичен заранее, и финал, в котором ребятишки умоляли обидевшихся родителей вернуться, прочитывался с первой же строки. Так и кажется, «Праздник Непослушания» был и чутким отражением в детской литературе нашей внешнеполитической доктрины, так называемой «доктрины Брежнева». Любая попытка стран-сателлитов Восточного блока (Венгрии ли, Чехословакии ли) хотя бы чуть отстраниться от «отцовской» длани Москвы воспринимались как буза нашкодивших пацанов, которые, отведав доброго ремня, придут лобызать ручку папаше.

Владислав Крапивин, вывернувший господствующий канон наизнанку, в 60-е и 70-е выглядел почти диссидентом. Писатель взял за основу схему, очень польстившую самолюбию тинейджеров. Схему, согласно которой подростки были изначально честнее, порядочнее, самоотверженнее учителей, родителей и прочих взрослых, — в лучшем случае, людей ограниченных и недалёких, а в худшем — хитрых и своекорыстных монстров. Пока «взрослый мир» прозябал во грехе, «младший мир», наполнив всевозможные подростковые военно-спортивные клубы, готовился к битвам за справедливость. Уже в этих повестях «пионерская» экзальтация всех этих «мальчиков со шпагами», этаких ясноглазых буршей, уверенных непоколебимо, что «добро должно быть с кулаками» — вызывала известные сомнения. Но их списывали на старопедагогическую заскорузлость и приверженность отживающему канону. К тому же репутация бунтаря, вступившего в поединок с динозаврами из Минпроса, и сладость свободолюбивых аллюзий, которые процеживались читателями в каждой повести Крапивина, удерживали от беспристрастного анализа текста. Тем более, что на произведения крайне негативно реагировали критики весьма консервативного направления (вроде Ал. Разумихина), с которыми солидаризоваться было как-то неловко.

Однако когда В. Крапивин, наконец, отдал предпочтение жанру фантастики, полностью переключился на «параллельные миры», даже самые доброжелательные читатели стали понимать, что здесь не всё так просто и не всё так однозначно, как казалось прежде. Всё куда серьёзнее.

Писатель сменил жанры до того быстро, что все полюбившиеся схемы взял с собой в мир феодально-космических фантазий, магических кристаллов, заржавленных цепей и якорей, полуразрушенных замков, где «в тесных тёмных переходах и на гулких винтовых лестницах» очутились духовные двойники Серёжи Каховского или оруженосца Кашки. (Упомянутый выше И.Тяглов просто забил пространство своего текста всей этой псевдосредневековой бутафорией, не дав своим героям даже повернуться свободно, чтобы не зацепиться за цепь или алебарду; Крапивин же всё-таки позволял своим персонажам двигаться — правда, только вперёд!) Возник забавный гибрид, который молодой критик Андрей Энтелис не без яда окрестил «пионерско-готическим романом». Стереотип крапивинской «школьной» повести, попав в пространство ничем не стеснённого вымысла, окончательно отвердел. Преимущества юного возраста писатель возвёл в абсолют и сделал фактором оценочным, фантастика дала возможность одарить детей (но только детей!) самыми невероятными, нечеловеческими способностями, наподобие телекинеза, телепатии или дара проникать в иные измерения. Подловатым взрослым, естественно, не досталось ничего. Понятно, что в каждой новой повести взрослые придумывали всё новые и новые ухищрения, чтобы отравить жизнь своим отпрыскам. В «Выстреле с монитора» бессердечные старшие выгоняют пацана из города, в повести «Гуси-гуси, га-га-га…» ребят, ни в чём не повинных, сажают в колонию, жестоко издеваются над ними. В «Заставе на Якорном поле» мальчика, ради научных экспериментов, лишают мамы и дома, травят, преследуют, как зверя на охоте. Детишки, натурально, принимают вызов и на удар по правой щеке отвечают не меньше, чем выстрелом из бластера.

«Это — война», — деловито, не без некоторого удовлетворения размышляет юный герой из «Заставы…». — «И сдержанность нужна сейчас, как маскировочный костюм десантнику…»

Он, пацан, скоро возьмёт своё и расплатится за всё. Тем более, что противники, лишённые всех фантастических преимуществ, из спарринг-партнёров превращаются в боксёрскую «грушу», которую лупить — одно удовольствие. И когда побеждённый враг заискивающе назовёт своего победителя настоящим мужчиной, тот сию же секунду гордо возразит:

«Я мальчик, господин Биркенштакк… На мужчин я насмотрелся в эти дни, ну их к чёрту. Они и предать могут, и убить беззащитного… И нечего меня сравнивать с мужчинами. Тоже мне похвала…»

Случай сыграл с Владиславом Крапивиным скверную шутку. Отринув банальности и тенденциозность «школьной» литературы 60-х и 70-х, писатель сам не заметил, как во многом стал возвращаться к схемам 30-х и 40-х, когда переходящим героем приключенческой и научно-фантастической литературы был «сверхмальчик», выигрывающий поединок со взрослыми-предателями. Надеюсь, никто ещё не забыл самоотверженных «зайцев» из фантастико-чекистских романов Г.Гребнева, Н.Трублаини или мальчика Павлика из «Тайны двух океанов» Г.Адамова, разоблачившего шпиона Горелова на подлодке «Пионер»? По сути, Крапивин вернулся к «условной и очень лестной» для ребят схеме, как замечал на страницах журнала «Литературный критик» ещё в 1940 году Александр Ивич, в которой юный герой мог любую задачу «выполнить так же успешно, как руководитель экспедиции, если задача патриотична». Этот отзыв полувековой давности легко можно было включать в любую рецензию на творчество Владислава Крапивина.

Справедливости ради заметим, что у автора иногда встречались «хорошие» взрослые и «плохие» детишки. Однако отдельно взятым старшим дозволялось быть в повестях «положительными», только если они вели себя как дети (подобно Корнелию Гласу в некоторых эпизодах повести «Гуси-гуси…» или разрезвившимся докторам-профессорам в заглавном произведении). Соответственно, и малолетки могли быть скверными, лишь когда они «продавались» взрослым и делались похожими на них — подлыми и корыстными (как «тролики», состоящие на службе у учёного-злодея Кантора, в «Заставе на Якорном поле»). Прочих исключений не было и не предвиделось.

Этические конструкции автора книги, между тем, сегодня хочется оспаривать и потому, что — несмотря на обескураживающие повторы — Крапивин писатель талантливый. Он умеет моделировать фантастические ситуации, умеет делать повествование занимательным, лепить характеры своих персонажей пусть не многокрасочными (этого схема не может позволить), но всё-таки живыми. Жаль, что то ли вследствие инерции, когда «автоматизм письма» не позволяет покинуть прежнюю колею, то ли из-за боязни потерять молодую читательскую аудиторию (вдруг обидятся?), Владислав Крапивин и поныне продолжает усердно воспроизводить свой всегдашний стереотип. Он словно не замечает, что «пионерский» энтузиазм давно архаичен, что реальный сегодняшний подросток уже ничем не напоминает холодновато-безупречного «мальчика со шпагой», а извечная тяга к справедливости, свойственная молодому поколению, потихоньку используется разного рода «гуру» возрастом постарше («красными», «чёрными» или «коричневыми»). Не случайно ведь небезызвестный Карем Раш создавал свой подростковый клуб в Новосибирске (тот самый клуб, где тинейджеры должны были учиться пришивать чистые воротнички, палить в супостата и с восторгом замирать при церемонии воинского построения!) с оглядкой на «Каравеллу» В. Крапивина в Екатеринбурге, правда, став, как и И.Тяглов в прозе, не копиистом, а, скорее, пародистом. Но справедливость — чувство не «возрастное», а зло не накапливается в человеке с течением прожитых лет, причём жизнь зачастую сложнее и тоньше крапивинских кристально-чистых фантазий. Но пока эти «чёрно-белые» схемы не преодолены, у нас остаётся немалый шанс в ближайшем будущем узнать вкус кулаков у добра.

(«Детская литература», № 12, 1993 г.)

О короткой памяти

«Как пошли нас судить дезертиры

Так что пух, так сказать, полетел».

Александр ГАЛИЧ, «Вальс, посвященный Устава караульной службы»

О смелости хотелось бы поговорить. О двух ее, если угодно, разновидностях: смелости без оглядки на время, авторитеты, на обстоятельства, на возможные последствия — и смелости дозволенной, разрешенной, совершенно безопасной.

Первая (при всех возможных заблуждениях людей, ее проявлявших) дорогого стоит. Именно те, кто в годы всеобщего «одобрямса» имели мужество не соглашаться и были многократно (и по-разному, в зависимости от «тяжести» несогласия) биты, готовили нашу перестройку. И ныне эти люди не впали в самодовольство, понимая: работа только в самом начале…

О втором виде смелости долго говорить нет смысла, она понятна, объяснима и присуща ныне подавляющему большинству из нас. Сегодня это нормально для нас состояние. Особых заслуг у проявляющих теперь благонамеренную смелость я не вижу, но и порицать таких людей в общем-то не за что. Раньше не видел истину и молчал, ныне прозрел и заговорил. Ничего страшного.

Нормально.

Однако среда дозволенно-смелых есть один тип, который лично у меня никаких добрых чувств не вызывает. Это те, кто, получив свыше право голоса, с упоением набрасываются на тех, кто задолго до разрешенной гласности говорил то, что думал. Как легко ныне дозволенно-смелым поучать этих людей: они, мол, были ограничены, их идеи, дескать, уже не волнуют, их мужество-де пройденный этап… Как легко сегодня, должно быть, со снисходительной улыбкой похлопывать по плечу людей, в свое время рвавшихся «из сил, из всех сухожилий», чтобы донести нам хоть слово правды, хоть глоток свобода. И как мучительно стыдно читать сегодня эти благонамеренные разглагольствования.

Творческий путь известных советских писателей-фантастов Аркадия и Бориса Стругацких никогда, что называется, не был усыпан розами. Всегда им доставалось изрядно: за независимость суждений, за скепсис, за «намеки», за сатирические обобщения. На них шли в поход со страниц «Известий» и журнала «Коммунист», «Литгазеты» и тогдашних «Огонька» с «Октябрем»… Цензоры (как официальные, так и добровольные) бдительно вглядывались в каждое их слово, нашаривая крамолу. Их обвиняли в непонимании настоящего и клевете на будущее, в тлетворном влиянии на молодежь, в очернительстве, в непатриотизме и прочих вредных «измах» (кроме разве что расизма — это чудовищное обвинение рождено уже новейшими критиками). Каждая книга Стругацких пробиралась к читателю с трудом, через всяческие препоны и рогатки. Не один редактор поплатился своим местом из-за того, что публиковал фантастику Стругацких. Из цитат, собранных из разносных статей-доносов на писателей, можно было без труда составить обвинение по статье «Антисоветская агитация и пропаганда» (ныне, к счастью, отмененной)…

Прошло время. Вещи, написанные Стругацкими два и более десятилетия назад, с успехом переиздаются и находит своих благодарных читателей. Талант писателей никакое время не может «отменить», а то, что поставленные ими проблемы не утратили актуальности, свидетельствует об особой зоркости фантастов. Их новые произведения («Град обреченный», «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя») вызывают новые споры, дискуссии — так оно должно и быть.

И тут подают свой голос дозволенно-смелые критики.

Вооружившись самыми свежими цитатами из самых свежих постановлений, они начинают выискивать расхождения между книгами Стругацких 60-х годов и нынешним духом времени.

Перестройку подобные граждане понимают по-своему — как счастливую возможность напасть на ненавистных писателей-фантастов в новых идеологических доспехах.

Раньше клевали за демократичность — теперь за недостаточную демократичность, раньше пинали за не слишком активных героев — теперь вдруг герои оказались чересчур активными, раньше упрекала в идеализации капиталистического общества — теперь готовы записать Стругацких в число поклонников «казарменного коммунизма».

Хочет «отменить» Стругацких уже знакомый нам критик С. Плеханов. Еще недавно убежденный проповедник идеи «имперского сознания» (прочитайте-ка не блещущую художественными достоинствами повесть С. Плеханова «Золотая баба» и обратите внимание, как там решается вопрос взаимоотношений «большого» и «малых» народов), критик теперь обвиняет авторов в национализме. Другой критик, В. Сербиненко (статья «Три века скитаний в мире утопии») находит у Стругацких другие грехи: антигуманизм, оправдание иезуитского лозунга «цель оправдывает средства», когда ради идеи можно пойти на контакт с чертом, дьяволом, интервентами… Третий критик, Ирина Васюченко (статья «Отвергнувшие воскресенье»), обнаруживает у Стругацких культ силы, жестокости, предостерегает юношество от чрезмерного доверия к Стругацким…

Статьи эти производят тягостное впечатление еще и потому, что две последние в серьезных и прогрессивных журналах (в майских номерах «Нового мира» и «Знамени» за 1989 год), и это неизбежно рождает недоуменные вопросы читателей, привыкших доверять этим изданиям. Спорить же с этими произведениями дозволенно-смелых критиков не хочется. Во-первых; потому что — как и их коллеги в не столь уж отдаленные времена — они не гнушаются передержками, искажением позиций авторов, приписыванием взглядов героев взглядам авторов; как в прежние «проработчики» Стругацких, нынешние критики плохо ориентируются в текстах (на «неточностях», имеющих принципиальное значение, их можно ловить неоднократно).

Во-вторых, к тому немногому верному, что есть в этих статьях, произведения Стругацких не имеют никакого отношения, их книги не годятся для примера отвлеченно-«демократическим» пассажам авторов-критиков.

Уж не будем, говорить о том, что глубоко порочен взгляд на писателей вне осознания их эволюции, развития, нельзя ранние их произведения искусственно подверстывать к позднейшим.

И, в-третьих. Есть, на мой взгляд, что-то нечестное в том, что умных и мужественных писателей критикуют за «недостаточную» прогрессивность люди, которые в минувшие годы решительно ничем не проявили своей приверженности к демократическим идеям: ни Й. Васюченко, ни В. Сербиненко не принадлежат к числу борцов с застоем (С. Плеханов же и в былые годы не принадлежал даже к числу «умеренных прогрессистов», всегда перевыполняя план по лояльности).

А ведь есть критики, которые и в те времена была смелы по-настоящему, которые и сейчас, пожалуй, имели бы моральное право критиковать тех же Стругацких.

Но у таких критиков, как я понимаю, претензий к Стругацким нет.

Золушка в отсутствие принца

В 1938 году на страницах «Литгазеты» писатель Александр Беляев назвал нашу фантастику Золушкой — и тем самым обозначил ее статус на десятилетия вперед. В одно емкое слово вместилось и униженное состояние всей этой области литературы (которую третирует мачеха-критика), и ее протеизм (от кухонной замарашки до принцессы), и даже печальная ее зависимость от хода часовой стрелки (отмеряющей срок, после которого золотая карета всеобщего признания может опять превратиться в тыкву).

Одно время роль Золушки была у нас просто уникальна. То, за что ее толстым старшим сестрам давно поотрывали бы головы, ей самой сходило с рук — благо власти предержащие не больно интересовались трудами какой-то замарашки из литературно-кухонной резервации. С середины 60-х и до начала 90-х научная фантастика в СССР переживала настоящий расцвет, став по необходимости «нашим всем». Социальная сатира, роман-предупреждение, триллер, неангажированная публицистика, философский трактат — все жанры (в том числе и скучные) могли прятаться под сенью дружных букв «НФ».

Однако ничто не вечно. Поиски фиг в кармане закончились вместе с СССР. Праздник свободы ознаменовался концом НФ — в ее привычном воплощении. Запретные жанры покинули свое убежище и начали самостоятельную жизнь. Что же теперь осталось собственно фантастике как ветви литературы? Паразитировать на былых заслугах?

Дать себе засохнуть? Прикрыться глянцевой обложкой и лечь на прилавок рядом с детективом?

Старая гвардия

К концу столетия из патриархов жанра мало кто уцелел. Великое братство Стругацких исчезло со смертью старшего брата. Тандем Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова распался с уходом Лукодьянова. Еремей Парнов, еще раньше оставшийся без Михаила Емцева, ушел в детектив.

Кончина Генриха Альтова вынудила умолкнуть и Валентину Журавлеву. Из многих и многих, кто дебютировал в 60-е и активно действовал в 70 — 80-е, на плаву по сути остались только трое: Кир Булычев, Владимир Михайлов и Ольга Ларионова.

Все трое не изменили всерьез своих подходов к жанру-кормильцу. Каждый лишь зафиксировал привычный status quo и черпает из себя, прежнего…

Ольга Ларионова, некогда известная как автор «лирической фантастики» (то есть произведений с преобладанием трепетных семейно-бытовых коллизий), еще десять лет назад решила соединить свои навыки с жанром «космической оперы». Была сочинена повесть «Чакра Кентавра», в основе которой оказалась брачная идиллия земного космонавта Юрия и внеземной принцессы Сэнии.

Идиллию пытались разрушить коварные крэги (разумные птицы). Не так давно увидел свет роман «Евангелие от крэга» — уже третья книга цикла о людях и птичках, продолжающих гадить гуманоидам.

Увы, старая лирическая закваска дурно повлияла на новый сюжет: вместо того чтобы схлестнуться с птичками, герои и героини долго выясняют отношения и по-броуновски перемещаются с места на место…

Как и Ларионова, Булычев сделал ставку на инерцию и ностальгию. Те, кому сейчас за тридцать, помнят Алису Селезневу, и для них имя писателя знакомый брэнд. Однако тиражированием вечно юной, как консервированная курица, Алисы фантаст не ограничивается. Характерным примером творчества нынешнего Булычева является его цикл «Театр теней» (начатый романами «Вид на битву с высоты» и «Старый год»). Фантаст решил создать российский вариант «Секретных материалов», противопоставив импортному Фоксу Малдеру россиянина Гарика Гагарина. И если герои сериала докапывались до сенсаций в одиночку и лишь потом тревожили руководство, то булычевские персонажи выходят на охоту за тайнами в качестве штатных сотрудников государственного Института экспертизы и при поддержке оного. А мешают нашим героям заурядные криминальные типы, которые наживаются на обнаруженных артефактах и которых нетрудно утихомирить при помощи УК и АКМ. В общем, «новый» Булычев остался прежним. Более того. Во первых строках «Вида на битву с высоты» читатель распознает двадцатилетней давности рассказ «Выбор», перелицованный автором в соответствии с теперешними реалиями. Памятуя о большом запасе повестей и рассказов прежних лет, легко представить себе механизм возникновения и остальных книг цикла.

Владимир Михайлов, чья муза долго разрывалась между action и философствованиями, склонился в сторону последних. В его новом романе «Беглецы из ниоткуда» (продолжении старой книги «Дверь с той стороны») бездействия стократ больше, чем действия. А предыдущий роман «Вариант „И“» — формально фантастический — и вовсе отдан геополитике. Автор остросюжетной тетралогии о капитане Ульдемире, Михайлов в «Варианте „И“» пожертвовал динамикой ради квазиисторических экскурсов и возможности высказать следующую идею — нашей стране следует поднять зеленое знамя Пророка и утвердиться в качестве исламской сверхдержавы. Чтобы озвучить столь экзотический рецепт спасения России, Михайлов поставил на кон главное, что имеет, — репутацию одного из видных представителей «старой гвардии» НФ. Кто выиграл? Только не жанр.

Молодая гвардия

Итак, мэтры перешли на «новоделы», а ученики лучших мастеров НФ той поры — А. и Б. Стругацких — стараются принизить их достижения. Отчасти ради амбиций, отчасти с целью коммерции. Пять лет назад редактор издательства Terra Fantastica Андрей Чертков родил любопытную идею. Мир Стругацких, утверждал Чертков, так детально прописан, что сделался почти реальным уголком Вселенной. И было бы глупо не пустить туда жильцов — в особенности, если у них с воображением плоховато. Молодым писателям-фантастам было предложено соблазнительное начинание: попробовать силы на чужой территории. Так появились «Время учеников» (1996) и «Время учеников-2» (1998). Только что вышел третий сборник.

О двух первых было уже немало сказано. За редким исключением, сюда попали сочинения двух видов: либо графоманские попытки имитации стиля мэтров, либо надрывные попытки с ними полемизировать. В третьей книге — та же тенденция. Авторы клянутся в верности «духу Стругацких», уснащая свои сочинения чужими персонажами и реалиями и пытаясь объяснить неразумным мэтрам, как нужно было «правильно» строить сюжет (Владимир Васильев, рассказ «Перестарки»). Уже знакомое стремление вывернуть наизнанку «миры Стругацких», выявить гадкое нутро некогда положительных героев родило на свет, к примеру, «Посетителя музея» Александра Хакимова (совестливый охотник из «Возвращения» превращен в убийцу-ксенофоба). Присутствует в книге и новый рассказ Андрея Лазарчука, чья авторская манера неизменна: хорошо прописанный абзац — и невнятица на уровне общего замысла. Еще в «Солдатах Вавилона» Лазарчук выдал за роман ком, слепленный из пестрых отрывков. Чтобы читатель мог уловить нечто стройное в импрессионистическом буйстве красок, ему требовалось отойти от полотна на расстояние бесконечности… Все эти недостатки присутствуют и в недавно изданном сборнике Лазарчука «Из темноты». Выстроить связный сюжет для автора задача по-прежнему непосильная. Прокламируя свою принадлежность к «школе Стругацких», он не смог перенять у мэтров главного — умения писать сюжетно, не теряя при этом глубины. Пройти по тонкой грани между заумью и пошлостью ему не дано.

Как спасти Россию

«Товарищ, пред тобою Брут. Возьмите прут, каким секут, секите Брута там и тут». Такие вирши предлагались героями Стругацких в стенгазету НИИЧАВО, но были отвергнуты: мол, не годится, не наши методы, пропаганда телесных наказаний.

Знали бы эти гуманисты, что из-за их дряблости Россия едва не погибла, захлебнувшись в мутной волне преступности. Хулигана Хому Брута не в стенгазете надо было песочить, а из «магнума» в сердце и контрольку в голову. За пьянство в общественных местах, за нерыцарское отношение к Панночке, за хамские высказывания в адрес Вия. И вообще Брут — не русская фамилия…

Олег Дивов, автор романа «Выбраковка», иллюстрирует сегодня еще одну тенденцию творческой переработки принципов отечественной НФ. Он делает вид, что написал антиутопию — типа «451° по Фаренгейту». Но тщетно. При чтении тонкая оболочка антиутопии рвется, и из-под нее скалит зубы утопия. По Дивову, Россию спасут судьбоносные указы: они упростят систему судопроизводства, передав большую часть правоохранительных функций сотрудникам Агентства социальной безопасности — людям, которым будет дозволено стать одновременно и оперативниками, и прокурорами, и палачами. Главный герой романа объясняет, как нужно себя вести. Кавказец высунется дать пенделя. Приезжий «авторитет» поднимет хай — пристрелить на фиг. И все будет хорошо. Понятно, никто не может запретить Дивову такое писать, а издательству — публиковать.

Печально другое: идеи «Выбраковки» пользуются успехом. Для поколения, не знающего ГУЛАГа, диктата спецслужб и удушающего безгласия, тоталитаризм выглядит «бумажным тигром», абстрактной разновидностью наименьшего зла, нормальной платой за безопасность и полную миску.

В одной компании с Дивовым сегодня оказывается и Вячеслав Рыбаков. Уже несколько лет он расплачивается талантом беллетриста за грядущее право «пасти народы» и прописывать горькие лекарства. В новом романе «На чужом пиру» из четырехсот страниц литературе отдана сотня.

Остальная площадь заполнена публицистикой (иногда разбитой на диалоги), а публицистика в свою очередь — поисками врагов. В финале омерзительный стукач клевещет на обаятельного героя в демпрессе, существующей на деньги ЦРУ, а обаятельный герой разоблачает гнусного предателя, который по указке из Лэнгли старается ослабить коллективный мозг нации. Автор романа «Мы» Евгений Замятин исполняет пожелание Рыбакова и переворачивается в гробу.

Есть соблазн увязать тиражирование обоих романов с нынешним ползучим реабилитансом Лубянки: не исключено, что Рыбаков, Дивов и им подобные лишь слегка забежали вперед. Что ж, литература, служащая силовым структурам, сегодня тоже востребована рынком. Хотя преобладает на прилавках еще не она…

Килобайтники

Термин «килобайтная проза» пока недостаточно укоренился в среде нынешних писателей-фантастов, однако это вопрос времени. В условиях, когда типографские машины работают без остановки, выигрывает тот, кто умеет выбивать из Музы по килобайту (1024 печатных знака) в час. «Килобайтников» пестуют «АСТ» и «ЭКСМО». Лидерами по праву считаются Сергей Лукьяненко, Ник Перумов и Василий Головачев.

Из всех минотавров серии «Звездный лабиринт» («АСТ») Лукьяненко — наиболее способный, а две самые популярные его книги напоминают качественный коньяк. Пусть не букетом или ароматом, зато обилием звездочек на обложке — и в названии серии, и в названиях романов («Звезды — холодные игрушки», «Звездная тень»). Первый том дилогии о приключениях астронавта Петра Хрумова, которому приходится спасать Землю от внеземлян, написан лихо. Фантаст ставит изящный эксперимент, вписывая грядущие достижения космонавтики в нашу родную действительность конца 90-х. Впрочем, ко второму тому действие выдыхается (это присуще всем «килобайтникам»), и НФ превращается в остросюжетный боевик, разбавленный выпадами в адрес любимца тинейджеров 60 -70-х Владислава Крапивина.

«Валовый» подход издательств превратил в халтурщиков даже честных ремесленников. Свой недавний роман «Алмазный меч, деревянный меч» Николай Даниилович (Ник) Перумов, известный грамотными сиквелами Толкиена, сляпал на скорую руку — из кельтских мифов, картинок древнеримской истории и истории европейского Средневековья, обломков разнообразных американских книг в жанре fantasy, Томаса Мэлори и «Спартака». Гномы, тролли, орки, колдуны, священники, исповедующие культ Спасителя, римские легионеры, маги, циркачи, император со свитой — и все это обильно полито кетчупом.

Однако главный недостаток книг Перумова — не эклектика. Беда в другом. Fantasy — та же сказка: в финале добро обязано победить зло. У Перумова это невозможно в принципе. Моральный релятивизм автора уничтожил грань между добром и злом. Победы никому желать не хочется.

Подобно Перумову, Василий Головачев нетвердо различает «плохих» и «хороших», поскольку торопится накрошить персонажей побольше.

Недавний его роман «Регулюм» не хуже и не лучше остальных. Есть даже мнение, будто его боевики одинаковы, так как все изготовлены из одних материалов: руководства «Основы рукопашного боя» и книги Д. Андреева «Роза Мира». Однако на самом деле сочинения автора делятся на две категории: а) с краденым сюжетом, б) без сюжета вовсе. В романах категории «б» все непрерывно горит и кружится, герои дерутся ногами, а в паузах ведут разговоры о Мироздании. В романах категории «а» стрельбе и дракам придана толика смысла — благодаря заимствованиям у коллег-фантастов.

«Регулюм» принадлежит к категории «а». Хаос нанизан на сюжет «Конца Вечности» Азимова — с той разницей, что простоту азимовского мироустройства подменяет невнятица. Кроме описаний драк и даниил-андреевщины («Роль стабилизатора Регулюма выполняет общечеловеческий эгрегор как разумная надсистема»), книгу подпитывают отголоски голливудских сюжетов (одна из глав даже названа «Миссия невыполнима»). Герою, пребывающему в состоянии «внутренних разборок с самим собой», приходится еще и упорядочивать Хаос. «Сканируя пространство в поисках злых намерений», в финале герой почти разрушает Вечность и почти воссоединяется с любимой… Или почти воссоединяется с Вечностью и почти доканывает любимую? Финалы у Головачева можно толковать по-разному — на тиражах это не отражается.

Там, где нас нет

Увы, тем редким фантастам, которые стараются увязать сюжетность с художественностью, «килобайтаж» недоступен. Речь идет о Марине и Сергее Дяченко («Пещера», «Армагед-дом»), Михаиле Успенском («Там, где нас нет»), Евгении Лукине («Зона справедливости»), Юлии Латыниной («Инсайдер»), работающих в жанре «фантастического реализма». Жанр этот восходит к классике (повестям Гоголя и раннему Достоевскому), где Невероятное может вторгнуться в реальную жизнь и перевернуть ее вверх дном. Читатель, уставший и от наукообразия НФ, от надоедливой сказочности fantasy, от «килобайтных» боевиков и утопий с привкусом Лубянки, мог бы принять такие правила игры. Но таких читателей, увы, пока немного.

(Итоги № 38)

Со второго взгляда

(О «Повести о дружбе и недружбе» — и не только о ней)

Творчество братьев Стругацких, уже с середины шестидесятых годов ставшее объектом пристального (и далеко не всегда доброжелательного) внимания критиков и литературоведов, продолжает оставаться в фокусе внимания и по сей день. Практически каждое произведение, написанное этими авторами, не прошло мимо исследователей современной НФ литературы: А. Урбана, Т. Чернышовой, А. Зеркалова и других, в работах которых достаточно полно и глубоко — насколько это было возможно до середины восьмидесятых — проанализирована проблематика книг Стругацких и место каждого произведения в созданной писателями картине фантастического мира. В связи с этим выглядит досадным упущением тот факт, что одна из повестей Стругацких — «Повесть о дружбе и недружбе» (в сборнике «Мир приключений», М., 1980) — все-таки осталась практически не замеченной литературоведами, если не считать беглого упоминания о ней в одном из обзоров В. Гопмана в журнале «Детская литература». Можно предположить, что причина подобного отношения критики к повести объясняется отнюдь не какими-либо идейно-художественными просчетами писателей, а скорее, определенной традицией, в силу которой сказочно-фантастическая повесть, ориентированная, на первый взгляд, исключительно на детскую аудиторию, могла показаться привыкшим к очевидному, легко поддающемуся вычислению подтексту «сказок» Стругацких литературоведам простой, даже примитивной и уж, во всяком случае, не лежащей в «основном русле» творчества писателей. В повести нет бьющего в глаза сарказма «Сказки о Тройке», нет сатирической остроты повести «Понедельник начинается в субботу» (А. Бритиков, например, вообще склонен однозначно определить эту «сказку для научных работников младшего возраста» только как памфлет). И — с другой стороны — нет здесь легко различимой за приключениями главного героя серьезной социальной проблематики, как в «Обитаемом острове» (характерно, что две последние книги, вышедшие в издательстве «Детская литература» и предназначенные «для среднего и старшего возраста», нашли благодарного читателя, в основном, среди взрослых). Напротив, авторы всем ходом сюжета «Повести…», выбором героем четырнадцатилетнего подростка, даже нехитрым заголовком, выдержанном как будто в духе добросовестного морализирования (друга выручать из беды — хорошо, а оставлять его в беде — дурно), словно нарочно стремились подчеркнуть вполне конкретного адресата «сказки» и отсутствие иных побудительных причин к написанию данного произведения, кроме как желание создать в самом деле незатейливую и поучительную историю для детей. Пожалуй, именно иллюзия простоты помешала исследователям преодолеть шаблоны и подвергнуть повесть обстоятельному разбору, оттолкнуться от рассмотрения не только общей идеи произведения, но и очень важных «частных» аспектов, что помогло бы увидеть в произведении много принципиально важного для творчества писателей, выявить полемический заряд повести, элементы пародии в ней, уяснить ее место в творчестве Стругацких и в современной им научно-фантастической литературе в целом, а также обратить внимание на специфические для писателей художественные приемы.

Исчерпывающий анализ повести в мою задачу не входит. Я постараюсь, может быть, только наметить к нему подход, высказав несколько соображений, которые возникли при внимательном прочтении повести.

Начнем с героя. «Повесть о дружбе и недружбе» — первое произведение Стругацких, где главная роль отведена обыкновеннейшему мальчишке, школьнику Андрею Т. (причем не XXII века, а XX), а весь сюжет связан с приключениями и испытаниями, которые выпадают на его долю. Намерения авторов проясняются, если принять во внимание, что этот центральный персонаж повести стал для Стругацких в первую очередь своеобразной художественной реализацией их творческих позиций в споре о герое фантастической литературы: писатели весело ломали стереотипы, укоренившиеся в НФ литературе вот уже более полувека.

Позволю же себе небольшой экскурс в историю. «Ведомственное» отнесение произведений фантастики к детской литературе в тридцатые годы дало толчок к появлению книг, авторы которых, с одной стороны, делали упор на занимательность и доступность (что неизбежно вело за собой и известное упрощение тех серьезных проблем, о которых писатели хотели поведать юным читателям, и создавало обманчивое впечатление легкости, с какой эти проблемы могли быть решены), а, с другой стороны — заметно снижали требовательность к художественному уровню — «дети, мол, не разберутся» (А. Бритиков). С этим было связано и появление в каждом втором научно-фантастическом романе героя-мальчика, случайно или «зайцем» (мотивировка была самая фантастическая) попадающего на борт корабля — подводного, подземного, космического или — благодаря своим незаурядным качествам — оказывающегося в эпицентре фантастических событий в самый ответственный момент («Тайна двух океанов» и «Победители недр» Г. Адамова, «Глубинный путь» Н. Трублаини, «Арктания» Г. Гребнева и т. д.). Этот герой, к вящему удовольствию читающих подростков, отличался невероятным умом, ловкостью, хладнокровием и (как с иронией замечал критик А. Ивич) мог любую задачу «выполнить так же успешно, как руководитель экспедиции, если задача патриотична». Короче говоря, это была — по словам того же критика — «условная и очень лестная» для ребят «схема того, как взрослые представляют себе идеального советского мальчика». Выдача желаемого за действительное даже при определенных положительных сторонах такого подхода (юный читатель мог обрести для себя пример в лице своего выдуманного «идеального» сверстника; стараясь ему подражать, воспитывать свой характер) не могла не быть способом односторонним, тем более, что у взрослого читателя, имеющего опыт общения с реальными мальчиками, подобный штамп мог вызвать лишь раздражение или — в лучшем случае — улыбку, что не способствовало поднятию авторитета НФ литературы. (В то время, как юный читатель, видя вопиющее несоответствие своих качеств с гипертрофированной «положительностью» книжного сверстника, мог обрести и комплекс неполноценности). Метод изображения «идеальных» детей в фантастике тридцатых-сороковых сохранился до настоящего времени, хотя и претерпел некоторые изменения. Наиболее ярко он отразился в творчестве В. Крапивина, который «в идеальном образе романтического мальчика-героя» (Ал. Разумихин) вывел этот тип еще на более высокий виток спирали, предоставив подобному герою практически неограниченные возможности — если герои Г. Адамова или Г. Гребнева совершали сравнительно локальные подвиги, то в повести В. Крапивина «Дети Синего Фламинго», например, двое бесстрашных ребят шутя и играя спасают от порабощения целую страну. Вполне понятно, что и сами идеальные герои Крапивина, и их великолепные подвиги вызывают читательские симпатии — завидная легкость в достижении своих целей объясняется спецификой «сказки». Даже критик В. Ревич настолько попал под обаяние героев повести «В ночь большого прилива», что вполне серьезно упрекнул О. Ларионову, что, дескать, целому человечеству в ее романе «Леопард с вершины Килиманджаро» «не пришла в голову… не слишком сложная мысль», до которой легко додумались юные герои В. Крапивина (в повести «В ночь большого прилива» эти герои целую страну опять-таки помогли вывести из тупика).

Важно подчеркнуть, что само по себе появление юных романтических героев в современной фантастике не содержит ничего «криминального», однако, если прокламируется: никакой другой центральный герой в фантастической и приключенческой литературе, в общем, и не нужен (эта мысль появилась в целом ряде статей), — то это теоретическое соображение, подкрепленное литературной практикой в лице того же В. Крапивина, вызывает возражение. Право на существование — по крайней мере, не меньшее — имеет и герой иного типа.

«Реалистическая фантастика» Стругацких (термин самих авторов) сознательно ориентирована как раз на этого «иного» героя. Придуманные романтические «сверхмальчики» с их невероятными подвигами, затмевающими дела взрослых, чаще всего были для Стругацких лишь объектом пародии. Достаточно вспомнить, например, что в главе повести «Понедельник начинается в субботу», посвященной путешествию по описываемому будущему и по сути дела являющейся развернутой пародией на все те штампы, что накопила НФ, возникают «несколько мальчиков с томиками Шекспира», которые, «воровато озираясь, подкрадываются к дюзам ближайшего астролета. Толпа их не замечала». А в повести «За миллиард лет до конца света», когда речь идет о чем-то совершенно невозможном — пришельцах, в устах героя звучит ядовитая фраза: «Напиши роман и отнеси в „Костер“. Чтобы в конце пионер Вася все эти происки разоблачил и всех бы победил…»

Обратим внимание и на образ молодого рабочего Юры Бородина, почти мальчишки (повесть «Стажеры») — образ, в построении которого, без сомнения, присутствуют ощутимые следы внутренней полемики с трактовкой образа юноши в произведениях других писателей-фантастов. Каждая фаза перипетий героя «Стажеров» своеобразно повторяет соответствующую фазу перемещений и поступков персонажей литературных оппонентов Стругацких. В завязке повести («Мирза-Чарле. Русский мальчик») герой неожиданно для себя становится членом экипажа космического корабля прославленных Быкова, Юрковского и Крутикова (но причина этого совершенно прозаическая: юный вакуум-сварщик отстал от своей группы, направляющейся на строительство на один из спутников Юпитера). По ходу сюжета персонажи повести оказываются в сложных, подчас опасных ситуациях, но нигде авторы не дают возможности Юре Бородину совершить нечто выдающееся, героическое: на Марсе охота на летающих пиявок обходится без него, на Эйномии не он помогает «смерть-планетчикам», тревога на корабле оказывается учебной, и на Бамберге, среди «нищих духом», его помощь не понадобилась. Наконец, Пришельцев обнаруживает опять-таки не он, а Юрковский. И в финале герой не увенчан и не превознесен за свои поступки (согласно канонам) — тихо и скромно он готов продолжить свой рейс уже на другом корабле. Введение такого героя, как Юра, — это и попытка взгляда со стороны на «будни» людей будущего, работающих в пространстве Солнечной системы. Недолгий рейс Юры на «Тахмасибе» — школа мужания человеческой натуры, становление юноши коммунистического общества — каким его в самом начале шестидесятых Стругацкие искренне представляли (именно Юра одним из первых распознает клеветника и карьериста в добродушном на вид Шершне), это и освобождение от псевдоромантических стереотипов (в начале повести герой, естественно, мечтает «красиво умереть»), вырастающее в понимание, что «все мы стажеры на службе будущего», и каждый должен выполнить свой долг вне зависимости от того, «героическая» у него профессия или обыкновенная (этой же цели служит в повести и вставная новелла о смерти «маленького человека»). Благодаря космическому антуражу эти простые истины становятся еще более зримыми, приобретая вселенский, глобальный характер.

Как и Юра Бородин, подчеркнуто обыкновенен и негероичен Андрей Т. из «Повести о дружбе и недружбе», а те испытания, которые он претерпевает, спеша на помощь своему другу Генке, совсем не похожи на величественные подвиги. Ради спасения друга перейти бассейн с водой, подняться по скрипучей лестнице, отказаться от коллекции превосходных марок и т. д. — на первый взгляд, все эти поступки покажутся довольно скромными. Почему бы, казалось, авторам не потребовать от героя большего? Между тем даже неизбежный финальный поединок Андрея Т. с силами зла сознательно выведен за рамки повествования (эпизод кончается словами: «Андрей Т. мрачно усмехнулся и сделал глубокий выпад…») — в то время, как книги того же В. Крапивина трудно представить без захватывающих поединков, когда юный герой, если уж взял шпагу, то должен на глазах у изумленных читателей продемонстрировать чудеса храбрости. В «Повести о дружбе и недружбе» Стругацкие, выступая хорошими знатоками детской психологии, хотят подчеркнуть следующее: важно не то, сколь ценен поступок, так сказать, «по абсолютной шкале», а то, какое он имеет значение для самого героя. И тут, пожалуй, отказ от редкой почтовой марки для Андрея Т. перевешивает иные головокружительные подвиги романтических «сверхмальчиков». Тем более, что в контексте всего творчества Стругацких значимость этого поступка неожиданно расширяется, он приобретает дополнительный оттенок, что, безусловно, запланировано авторами: у Андрея Т. хватает мудрой «детскости», чтобы понять, что по сравнению с судьбой друга все марки мира — сущая чепуха. В конце повести он вообще раздаривает свои коллекции, что идет не от внезапно вспыхнувшего альтруизма, а от ощущения настоящих ценностей жизни, которые он постиг, преодолев трусость и пошлый «здравый смысл» во имя спасения друга: «Главное, оказывается, в том, что мир огромен и сложен, и дел в этом мире у человека невпроворот, что жизнь коротка, а Вселенная вечна, и смешно тратить свои лучшие годы на ерунду, а любая марка, даже самая знаменитая, есть всего-навсего кусочек раскрашенной бумаги, и стоит она никак не больше, чем пачка других раскрашенных кусочков бумаги, которую предложат за нее на распродаже…» Для читателей других произведений Стругацких — а часто без знания одной книги писателей восприятие другой может быть сильно обеднено (например, повести «Волны гасят ветер» — для тех, кто не знаком с «Жуком в муравейнике») — Андрей Т. оказывается выше в нравственном отношении и тихого пенсионера-коллекционера Аполлона («Второе нашествие марсиан»), который на возможность приобретения новых марок готов обменять даже право своего человеческого первородства (покорившись щедрым захватчикам-марсианам), и талантливого биолога Валентина Вайгартена («За миллиард лет до конца света»), который предает в себе ученого — в обмен на спокойную жизнь и материальные блага (среди последних получение им, коллекционером, редчайших марок — одно из главных). Для произведений Стругацких, где каждая дополнительная черта дает почву для интересных обобщений, даже такая заурядная частность, как увлечение героев филателией, вдруг может стать подлинным мерилом их духовной состоятельности. Причем, подобного рода сопоставления персонажей вполне уместны в рамках «фантастической реальности» произведений Стругацких.

И здесь несколько слов следует сказать о специфике художественного мира Стругацких, созданном писателями по определенным законам. Этот фантастический мир по своей конструкции близок — как это ни парадоксально звучит, на первый взгляд, — бальзаковскому. План «Человеческой комедии» Бальзак основывал на идее мира как целого, все его произведения — как бы законченные фрагменты одного обширнейшего литературного полотна, где господствует одна и та же реальность. Стругацкие также изображали свой выдуманный, фантастический мир как нечто цельное во времени и пространстве: каждое новое произведение достраивает его, укладываясь в общую картину, как плотно пригнанный элемент бесконечной мозаики, взаимодействуя с ней не только «краями» повествования, «точками сцепления», но и — что важнее — многочисленными сквозными реалиями, персонажами, мотивами, микросюжетами и прочим. Каждое новое произведение, с одной стороны, как бы опирается на многочисленные фантастические атрибуты, сюжеты, реалии, используемые в предыдущих повестях, а, с другой — дополняет этот мир уже новыми реалиями, сюжетами, персонажами. Причем, «опирается» следует понимать не в смысле бездумной эксплуатации уже наработанного, а в создании сквозных тем или героев, в разных ипостасях проходящих по произведениям. Например, один и тот же герой может быть главным, потом эпизодическим и просто упоминаемым лицом, затем опять появиться в качестве главного — у вдумчивого читателя возникает «собирательный портрет». И даже в той повести, где герой этот будет только упомянут, это не будет для читателя пустым именем, поскольку читатель уже знаком с ним по другим книгам. За этим персонажем уже будут стоять какие-то поступки, какая-то биография и т. д. (Достаточно вспомнить сквозных персонажей — Ивана Жилина, Максима Каммерера, Горбовского и др.). Принцип «цельности» распространяется практически на все произведения Стругацких, все они оказываются ассоциативно связанными и ощутимо влияют друг на друга. Поэтому зачастую только одна деталь (какой в данном случае является отношение героев к филателии) может, благодаря ассоциативным «сцеплениям», сказать о герое больше, чем развернутые описания.

Рассмотрение «Повести о дружбе и недружбе» в контексте всего творчества писателей дает возможность провести параллели, усиливающие юмористическое звучание повести. На это «работают» неприметные как будто бы детали, слова, обороты речи. Так, например, возникает забавное сопоставление Андрея Т. с его скромными познаниями в школьном курсе литературы — и вследствие этого — короткой памятью на имена литературных персонажей («Как же его звали-то? Печорин… Грушницкий… Они ведь там все только по фамилиям… Княжна Мэри… Или только по именам, без фамилий… Еще там был какой-то капитан… штабс-капитан… Иван… Иван… С этими фамилиями мне всегда не везло…») и кота-сказочника Василия из повести «Понедельник начинается в субботу», напрочь перезабывшего из-за склероза все, что знал («Вот с этими именами у меня особенно отвратительно! Абу… Али… Кто-то ибн чей-то… Н-ну хорошо, скажем, Полуэкт. Полуэкт ибн… мнэ-э… Полуэктович… Все равно не помню дальше, что было с этим портным»). Словечко «думатель» из «титула» электронной машины, вставшей на пути Андрея Т. (ВЭДРО — Всемогущий Электронный Думатель, Решатель, Отгадыватель), сразу же напомнит читателю знаменитый электронный агрегат Эдельвейса Машкина из «Сказки о Тройке» — «эвристическую машину» (старый «ундервуд» плюс неоновая лампочка), важной частью которого, по словам изобретателя, является именно «думатель»; все это вносит в описание самоуверенного электронного ВЭДРа непочтительное лукавство — что, кстати, и предопределяет итог экзамена, учиненного машиной Андрею Т. Употребление псевдоромантических литературных штампов обыгрывается почти в одних и тех же выражениях в пародийной главе «Понедельника…» («из глаз многочисленных слушателей обильно капали скупые мужские, горькие женские и светлые детские слезы. Суровые мужчины крепко обнимали друг друга и, шевеля желваками на скулах, хлопали друг друга по спинам») и в речи некоего Коня Кобылыча, главного противника Андрея Т. из «Повести…» («Генка — прежде всего!.. А мать пусть рвет на себе волосы и валяется в беспамятстве! А отец пусть скрипит зубами от горя и слепнет от скупых мужских слез»). Подобные сопоставления, помимо всего прочего, придают образу антагониста Андрея Т. черты не то персонажа плохой фантастики, не то писателя-халтурщика, что, в известной степени, и влияет на уровень «героичности» ответных поступков Андрея Т., и вновь подчеркивает пародийный заряд повести. Даже бластер, позаимствованный из космических боевиков, которым Конь Кобылыч поражает несчастный радиоприемник героя, вкупе со зловещим «Иди и сдохни!» не может напугать главного героя: «Ему и самому было немножко странно, что он не испытывает никакого страха перед этим фантастическим мерзавцем с фантастическим оружием» — Стругацкие едко высмеивают «общие места» современной фантастики, которые — по причине своей банальности — придают даже драматическим эпизодам «нестрашный», опереточный характер.

Те же черты пародии ощутимы и в размышлениях героя, стилизованных под небогатую лексику «массового» НФ произведения: «Андрей Т. повернулся на спину и разрешил себе испустить негромкий стон. Это был стон мужественного человека, попавшего в западню. Стон обреченного звездолетчика, падающего в своем разбитом корабле в черные пучины пространства, откуда не возвращаются». При этом самого Андрея Т. в подобных красотах слова авторы не упрекают, ясно видя источник этих размышлений — «новенький сборник фантастики», которым герой рассчитывает занять себя вечером. К тому же приведенное рассуждение оканчивается простодушным, идущим уже от самого Андрея Т.: «Словом, это был душераздирающий стон», — что еще более усиливает комический эффект.

Пародийна и прямо-таки вызывающая карикатурность похитителей Генки, возникающих в финале: «Был там страхолюдный толстяк в бесформенном костюме в красно-белую шашечку, бесформенно распространившийся на четыре стула и половину тахты… И еще был там могучего телосложения хмырь без шеи…, с бледной безволосой кожей, испещренной затейливой татуировкой…» и т. д. Вполне закономерно, что у героя «шевелилось в глубине души ощущение, что они ему не совсем незнакомы, что где-то он их или таких же видывал…» И встречался с ними герой (и читатели) именно в фантастической литературе — такого рода, где маски заменяют характер, где герой обязан быть красив и статен, а злодей — напротив, отвратителен, уродлив. Тенденция к такой прямолинейности, вытекающей, как правило, из художественной бедности, не была исчерпана так называемой фантастикой «ближнего прицела» тридцатых-пятидесятых годов, она и теперь находит свое развитие в творчестве тех авторов, которые по традиции считают художественный образ в НФ чем-то второстепенным. Имеет смысл привести цитаты из романа А. Казанцева «Купол надежды», где враги выглядят примерно так: «Броккенбергер, толстый, раскрасневшийся… Он снова кивнул, но лицо его оставалось кислым. Подбородки как бы мятым воротником подпирали его голову… Броккенбергер (…), тяжело ступая толстыми ногами…вышел». (Любопытно, что критик Семибратова, разбирая творчество А. Казанцева, считает подобную плакатность заслугой и с сочувствием приводит высказывание самого писателя: «Эта книга — памфлет (речь идет о романе „Пылающий остров“, но те же принципы распространимы и на все произведения автора — Р.А.)… Он вроде увеличительного стекла. В нем все немножко не по-настоящему, чуть увеличенно: и лысая голова, и шрам на лице, и атлетические плечи, и преступления перед миром, и подвиг… Но через такое стекло отчетливо виден мир…, видны и стремления людей, и заблуждения ученых»). Именно благодаря литературным ассоциациям с той фантастикой, где — хочет автор того или нет — «все немножечко не по-настоящему», полемическая и пародийная черты повести Стругацких еще более проясняются.

Вся «Повесть о дружбе и недружбе» пронизана литературной стихией, и в этой мозаичности литературных реминисценций — один из важных художественных приемов Стругацких. Более всего их произведениям свойственны не случайные, а сознательные реминисценции, рассчитанные на память читателей. В творческой палитре Стругацких этот прием является одним из ведущих, он не только доказывает богатую эрудицию и хорошее знание традиций мировой литературы, но и помогает блестяще разрешить целый ряд художественных задач. Скрытая или открытая цитата, строка из знакомого текста развернется в восприятии читателей в эпизод, расцветит ситуацию яркими красками узнавания.

Юмор в повести во многом базируется как раз на этом узнавании. Приведем только один пример. Веселая фраза из романа Ильфа и Петрова: «Так будет со всяким, кто покусится!», произнесенная Андреем Т., легко подчеркивает иронический, озорной лад, в котором выдержана вся повесть. В комическом эпизоде «Двенадцати стульев» под эту нелепую фразу получает затрещину старый повеса Воробьянинов (в его лице терпит фиаско порок, и торжествует добродетель в лице молодого супруга Лизы). У Стругацких этой фразой Андрей Т. торжествует одну из побед в схватке со всезнающим, но туповатым ВЭДРОм.

Необходимо отметить, что комическое и пародийное в повести не заслоняет и серьезного. Не зря имя героя — Андрей Т. - по структуре сопоставимо даже с именем героя кафкианского «Процесса», Йозефом К.: прием «доказательства от противного» вновь помогает увидеть в главном герое повести Стругацких активное, деятельное начало. С этим же тесно связан лейтмотив повести — знаменитый девиз героев романа В. Каверина «Два капитана»: «бороться и искать, найти и не сдаваться!» (эти слова Андрей Т. вспомнит не однажды), и ее музыкальная тема — «Песня о друге» В. Высоцкого и «Песня о веселом барабанщике» Б. Окуджавы (в трудные минуты песни эти помогают герою сделать выбор между поступком и «благоразумной» осторожностью).

Еще одна важная функция цитаты у Стругацких — когда за отношением героя к цитируемому источнику угадывается авторский взгляд на конкретные приемы построения литературного произведения, что может стать для вдумчивого читателя особым поводом для размышлений и сопоставлений. Так, например, упоминание одного из эпизодов романа А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» выведет читателя на орбиту существенной проблемы, связанной с композицией НФ произведения.

Нетрудно заметить, что в романе А. Толстого лекция Гарина Зое об устройстве гиперболоида кажется просто вставным эпизодом. Критика обращает внимание на порочность подобного композиционного условия, нередко тормозившего действие там, где по логике сюжета оно просто обязано стать динамичным (вспомним, что Гарин пускается в свои объяснения в самый неподходящий момент) и часто превращавшего одного из героев в лектора, а других — в слушателей, что психологически мотивировалось неубедительно.

Андрей Т. так размышляет о романе А. Толстого: «Книгу он знал хорошо, а некоторые места из нее он даже знал наизусть. Но вот как раз то место, где Гарин объясняет Зое устройство аппарата, он как-то не любил. Вернее, не очень любил». Понимая нелюбовь читателей к таким «отступлениям», Стругацкие в своих произведениях (исключая разве что ранние повести) просто не сосредотачивают необходимые объяснения в одном месте, «растворяя», «рассыпая» их по всему тексту: мыслящий читатель выстраивает ту фантастическую версию, которая в традиционной НФ повести пришлось бы излагать целиком, в одном эпизоде. Стругацким же достаточно несколько фраз, абзацев в заключении, чтобы все расставить по местам. В «Далекой Радуге» катастрофа на планете «подготавливается» с самого начала различными намеками, предположениями. В «Хищных вещах века» мы с первых десятков страниц догадываемся о страшных свойствах наркотика «слега», тем более, что писатели постоянно подбрасывают факты в огонь читательской версии. И так далее. Исчезают (вернее, ловко маскируются) отступления. А читатель находится в постоянном напряжении, как при чтении захватывающего детектива, составляя многочисленные «крупицы» научно-фантастических посылок в стройную гипотезу.

Подобный прием в какой-то мере продемонстрирован и в самой «Повести…», где фантастическая реальность, облаченная в хорошо знакомую форму полуяви-полусна (как в «Алисе в стране чудес»), строится по законам постепенного, детального ознакомления, и полную картину пространства, по которому путешествует герой (вмещающего и коридор с табличками «Тов. пенсионеры! Просьба не курить, не сорить и не шуметь!», и машинный зал ЭВМ, и площадку для коллекционеров, и амфитеатр с фантастическими мерзавцами и т. д.), читатель обязан дофантазировать сам…

Таким образом, даже по тем деталям, на которые было обращено внимание, можно сделать вывод: «Повесть о дружбе и недружбе» представляет собой достаточно сложное произведение, в котором вплетенные в сюжет элементы литературной полемики и пародии заставляют видеть, кроме всего прочего, своеобразную и парадоксальную иллюстрацию авторов-фантастов на литературный процесс, на ряд конкретных задач и проблем современной фантастики. Однако, такой подход — лишь один из возможных в рассмотрении этого произведения. Есть и другие: можно было бы, например, поставить в центр исследования трансформацию элементов фольклорной сказки в современной фантастике. Впрочем, подобный анализ уже выходит за рамки данной работы. Или — как сказано в одной из книг самих Стругацких — «это уже совсем другая история».

Сквозь призму грядущего

(Из сборника «НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 30»)

Научная фантастике и реальность… Серьезные критики давно уже не ломают копий, мотивируя (или снимая) противопоставление одного из этих понятий другому. Конечно же, научная фантастика, как и любая другая отрасль художественной литературы, отражает реальность, только реальность и ничто другое, кроме реальности. Более того, фантастика — в лучших своих образцах — никогда не уклонялась от постановки жизненно важных вопросов, никогда не искажала произвольно черты реальной действительности. Но писатели-фантасты используют свои, специфические художественные средства создают картины мира, подчиненные характерным этой отрасли литературы законам.

Фантастический прием дает писателю возможность создавать пограничные ситуации, позволяющие «обкатывать» социальные модели, подвергать философскому анализу пути прогресса, выявлять наиболее яркие черты человеческого характера — такого характера, который соответствовал бы представлению о всесторонне развитой личности. Этот прием как бы «опрокидывает» в будущее тенденции настоящего, делая их логику максимально понятной для читателя.

Тема детства, которую мы избрали предметом данной статьи, давно исследуется фантастами. Она не случайно занимает одно из центральных мест среди тем мировой литературы. Ведь с понятием «детство» теснейшим образом связаны проблемы воспитания, взаимоотношений старшего и младшего поколений, становления человеческой личности и в целом ответственности настоящего за будущее. Особо отметим последний аспект. Как тут не вспомнить слова К. Маркса: «…наиболее передовые рабочие вполне сознают, что будущее их класса, и, следовательно, человечества, всецело зависит от воспитания подрастающего рабочего поколения».[1]

Итак, тема детства — через связующее звено «воспитание» — неизбежно «упирается» в будущее. Понятно, что если мы хотим исследовать эту связь с помощью художественных средств, то без научной фантастики — литературы, как раз в будущее и устремленной, — нам трудно обойтись.

В реалистической прозе — в литературе «основного потока» — наиболее яркими примерами подобных исследований служат семейные хроники, саги, романы воспитания, грандиозные исторические эпопеи: «Война и мир», «Хождение по мукам», «Тихий Дон», «Сага о Форсайтах», «Будденброки», «Жан-Кристоф». И в научной фантастике, которая, к сожалению, не может похвастаться большим количеством эпических полотен, писатели посвятили теме детства, проблемам воспитания немало оригинальных и глубоких произведений, продемонстрировав далеко не исчерпанные возможности жанра.

Мы обнаруживаем попытки решения этих проблем в многочисленных рассказах о взаимоотношениях между роботами и их конструкторами. Пестрое многообразие книг о космических контактах являет нам сложный, противоречивый спектр прямых и обратных связей между «взрослыми» цивилизациями и «детскими» («детскими», разумеется, по уровню развития), А путешествия в будущее позволяют задуматься над вопросом о том, что ожидает в «завтрашнем веке» тех, кому сегодня семь, десять или двенадцать лет.

Посмотрим на понятие «детство» в развитии от частного к общему и выделим три стадии обобщения: детство как начальный период жизни индивидуума; детство как пора становления нового поколения; детство как ступень цивилизации. Понятно, что последний аспект подразумевает как минимум два плана осмысления; можно поразмышлять о том, каковы пределы «детского», то есть незрелого, периода развития человечества, а можно подумать над, казалось бы, простым постулатом «нынешние дети суть завтрашние взрослые» и измерить глубины, спрятанные под видимостью простоты. Оба плана равно интересны как предмет исследований.

Восхождение по трем ступенькам предложенной нами условной лестницы сулит немало познавательного, В примерах недостатка не будет; поле выбора в НФ литературе — огромно. Конечно, в подобных литературоведческих «путешествиях» следует оставаться в определенных методологических рамках. Будем помнить: писатели-фантасты не дают готовых рецептов, да и не ставят себе подобной задачи. Их цель — заострить внимание читателя на каком-то явлении, заставить задуматься над прочитанным.

Задуматься — следовательно, сделать выводы.

I. Ракурсы жизневидения

…вы должны иметь приличных, хорошо одетых детей, в ваши дети тоже должны иметь хорошую квартиру и детей, в их дети тоже детей и хорошие квартиры, а для чего это — черт его знает.

А. П. Чехов

Итак, первая ступенька: конкретное детство конкретного человека, конкретной личности. Чтобы эта тема обрела наглядность, писатели охотнее всего прибегают к такому приему: наделяют героя ярким талантом, или же необычными свойствами, или же обнажают детское, скрытое в каждом человеке.

В западной фантастике наиболее популярный предмет для разговора на эту тему — судьба незаурядной личности в обществе, конфликт таланта и среды. Показывая в роли непризнанного гения ребенка, «вундеркинда», некоторые писатели подчеркивают уязвимость таланта, его незащищенность в мире наживы. Прогрессивные зарубежные фантасты во многих своих произведениях убедительно показывают, что ожидает личность, недюжинные способности которой могут принести прибыль или привести к созданию какой-нибудь сверхбомбы; гений в буржуазном обществе часто оказывается под контролем алчных бизнесменов или военных.

Безудержное использование богатого воображения мечтательных подростков компанией по «производству» сладких грез (А. Азимов «Мечты — личное дело каждого»)… Стремление военно-промышленного комплекса прибрать к рукам юное математическое дарование чтобы «использовать в интересах государства… как оружие» (С. Корнблат «Гомес»). Попытки эсэсовцев выколотить из ребенка, обладающего гениальными инженерными способностями, секрет прицельной точности ракетных снарядов, чтобы применить его в конструкции «фау» (к данной теме обратился писатель из социалистической страны — речь идет о рассказе чешского фантаста Й. Несвадбы «Идиот из Ксенемюнде»). Эти и другие примеры из научной фантастики как нельзя более красноречиво убеждают что в «свободном мире» (читай: мире эксплуатации и насилия) таланту — и тем более юному, чьи взгляды на жизнь еще не устоялись, не определились, — невероятно трудно остаться самим собой, не оказаться пешкой в чьей-нибудь грязной игре.

С горечью думает персонаж рассказа «Гомес» о герое-математике: «Хулио уже не просто симпатичный паренек. Он уже военный объект». Право же, в таком мире лучше скрывать чудесные способности своего ребенка, чтобы не испортить навсегда его жизнь, чтобы не задушили талант руки нечистоплотных дельцов и политиканов.

Недаром в романе Стивена Кинга «Несущая огонь» родители девочки, наделенной способностью к пирокинезу (умение поджигать предметы силой «взгляда»), стремятся скрыть ее дар от окружающих: иначе никак не уберечь ребенка от неисчислимых бед, которые непременно обрушатся, если «паранормальные» способности вундеркинда получат огласку.

Советские писатели-фантасты в своих произведениях также нередко обращаются к теме гениальных детей. Акценты здесь, разумеется, иные. Фантастика помогает понять психологию ребенка, а это не только «работает» на дело воспитания, но и обогащает самих взрослых.

Приведем слова замечательного педагога Василия Александровича Сухомлинского: «…было бы очень хорошо, если бы в годы отрочества и ранней юности в людской душе сохранялись отдельные детские черты — непосредственность, яркая эмоциональная реакция на события и явления окружающего мира, сердечная чуткость к внутренним душевным движениям людей, с которыми приходится вместе работать, учиться, преодолевать трудности».

Казалось бы, ясные, понятные всем тезисы. Надо ли доказывать их правоту! Да, надо. Как есть «вечные проблемы», над которыми неустанно — столетиями — бьется человеческий ум, так есть и «вечные теоремы», которые необходимо доказывать снова и снова. К последним относятся и «теоремы воспитания». Их решает вся художественная литература. Но фантасты, облекая произведения в яркую, иносказательную форму, доказывают эти теоремы своими художественными средствами.

В условной стране, изображенной Павлом Амнуэлем в рассказе «Выше туч, выше гор, выше неба», тьму вековых заблуждений обитателей тесного и косного мирка символизирует густой туман, застилающий солнце и свет. Туман, превративший людей в подобие унылых мокриц, ползающих в вечном сумраке. И самое страшное: они не только не знают, но и знать не хотят, что может находиться за пределами их затуманенной «вселенной». Подняться выше гор, выше туч, выше слепоты и рутины оказывается способен только один «зрячий» — юноша Лог, разорвавший путы предрассудков и открывший новый мир.

Игры, игровое восприятие действительности — важная особенность детства. Игра — основной вид деятельности детей, подготовка к будущей трудовой жизни.

Еще в XVI веке Мишель де Монтень писал; «…игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста», В научной фантастике нередки сюжеты, когда «самое значительное занятие» неожиданно оборачивается… спасением цивилизации. Помните девочку Муру из известного стихотворения Корнея Чуковского, которая сама выдумала «бяку-закаляку кусачую», изобразила ее в альбоме и сама же ее испугалась? В рассказе Виталия Бабенко «Феномен всадников» маленькая девочка показывает рисунок «бяки-закаляки» безжалостным пришельцам, которых невозможно победить никаким земным оружием. И этот рисунок — «Детский страх» — оказывается… единственным действенным средством: пришельцы мгновенно ретируются.

Повесть Владислава Крапивина «Голубятня на желтой поляне» рассказывает о неуязвимых для земной боевой техники бездушных манекенах, несущих смерть всему живому. Особую ненависть у манекенов вызывают дети и Детство. Но и против этих нелюдей герой находит оружие. Оказывается, манекена можно пробить насквозь… детским мячиком.

Конечно, приведенные примеры — лишь фантастические гиперболы, но, во-первых, любая гипербола вырастает из примет реальности, а во-вторых… Взять тот же мячик из повести В. Крапивина. Важно не то, что он пробивает манекена, а то, кто стоит за этим мячом. Это земной космонавт Яр — воплощение сил добра — и группа воспитанных им детей. Для авторской идейной позиции характерно то, что под воспитанием понимается не типичная защита от дурных воздействий, а прививка подросткам духовного иммунитета против влияния зла. Этому иммунитету есть более понятный синоним: чувство ответственности — перед собственной совестью, перед окружающими людьми, перед человечеством. Добро — это не только благотворительность. Добро — прежде всего непримиримая борьба со злом.

Еще несколько примеров того, как фантасты исследуют тему детских игр.

Пока взрослые ученые из рассказа Виктора Колупаева «На асфальте города» ищут, как помочь терпящим бедствие космическим «двумерцам», дети находят выход, рисуя им… домики на асфальте.

В повести Владимира Малова «Рейс „Надежды“» описывается типичная для фантастики ситуация «контакт — нет контакта»: между земными космонавтами и инопланетными встала стена непонимания. Но оказалось, что никакого барьера отчуждения нет между детьми двух цивилизаций, быстро нашедшими общую понятную игру — игру, на которую ни та, ни другая взрослая сторона не обратила внимания…

Игра — символ детства, его непременный атрибут. Возможности игр изучены НФ литературой достаточно полно, но все же есть один очень важный аспект, который фантасты «проглядели», — это игры с компьютером, рассматриваемые как средство обучения.

Для многих пап и мам новые детские игры — явление совершенно неожиданное, что же говорить о том, что в ближайшие годы нам придется столкнуться с весьма серьезной «игрой», которая, судя по всему, многое перевернет в повседневной жизни. Речь идет о компьютеризации интеллектуальной сферы, индивидуального творчества и быта — о грядущей эре «сплошной компьютерной грамотности». Персональные ЭВМ (ПЭВМ) активно вторгаются в нашу жизнь, а ключиком, открывшим двери для этого вторжения, оказалась игра, игровая компонента, в солидной дозировке включенная в архитектуру «старой доброй» ЭВМ.

«Персональный компьютер оказался первым индивидуальным инструментом, который позволил миллионам людей, занятым в информационной сфере, перейти от рутины монотонного перемалывания информации к игре с этими потоками информации…» — писал в журнале «Знание — сила», 1985, № 3, исследователь темы ПЭВМ Г. Громов. И дальше: «Игра с компьютером сама по себе невольно растормаживает и активно стимулирует творческое воображение, создает предпосылки к отысканию новых, нетрадиционных путей решения конкретной производственной задачи.»

Увы, мы не найдем в НФ литературе рассказов и повестей, исследующих этот процесс. Фантастика прозевала «игровую революцию» в информационной сфере. Конечно, в ближайшем будущем подобные НФ произведения наверняка появятся, но это будет уже «остроумие на лестнице», ибо действительность в данной области обогнала фантастику. В нашей стране принимаются важные «меры по обеспечению компьютерной грамотности учащихся средних учебных заведений и широкого внедрения электронно-вычислительной техники в учебный процесс».[2] В марте 1985 года было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о введении с нового учебного года во всех средних учебных заведениях страны курса «Основы информатики и вычислительной техники» и проведении широкого эксперимента по использованию ЭВМ в преподавании школьных предметов.

Это означает, что нынешние дошколята через десять лет будут заканчивать школу уже во всеоружии «компьютерной грамотности», и психологические последствия этого нам — взрослым — еще только предстоит оценить.

II. Не похожие на нас…

Дети отклоняются от родителей не только из-за воспитательных промахов и из-за тысяч неуследимых посторонних влияний, но и просто потому, что они другие. Дети должны быть другими. Будь дело иначе, мы бы, наверное, до сих пор сидели в пещерах.

В. Леви

На протяжении десятилетий тема столкновения роботов и их творцов была одной из наиболее популярных в НФ литературе. Секрет популярности заключался, конечно, в самой природе «героев»-роботов, прекрасной находке писателей-фантастов, которые «развязали руки» своим творцам, позволив изобретать бесчисленные вариации парадоксальных положений, — но и не только в ней. Здесь важно вот что. В конфликте искусственных существ и Франкенштейнов, в противостоянии «роботы — россумы» (если вспомнить о героях той пьесы К. Чапека — «R. U. R», — со страниц которой роботы и вышли в белый свет) можно было найти отголоски реальных противоречий между людьми, в первую очередь конфликта между отцами и детьми.

Вот и вторая ступенька нашего «восхождения». Впрочем, если добиваться структурной точности, то конфликт поколений — это скорее — позволим себе такое выражение — «подступенька». Тема детства как условия смены поколений вбирает в себя множество подобных «подступенек»: здесь и проблема передачи молодым опыта, накопленного старшими, и представление о воспитании как о тяжелом, во многом утомительном (выражение В. А. Сухомлинского) — и для воспитателей, и для воспитанников — труде, и сложные вопросы взаимоуважения взрослых и юных; и мировоззренческая проблематика; понятия о месте в мире, о гражданской позиции… На этой же ступеньке снова возникает тема ответственности, особенно в том варианте, который был четко обозначен Антуаном де Сент-Экзюпери в «Маленьком принце»: мы ответственны за тех, кого приручаем…

Ответственность… Этим нравственным зарядом пронизана не только вся «взрослая» литература о детстве, но и сама идея воспитания. Что может быть более противоестественным — и губительным для юных душ, — чем процесс обучения, отданный на откуп людям, лишенным ответственности?!

Сто сорок лет назад — в работе «Тезисы о Фейербахе» — Карл Маркс писал об этом следующее: «Материалистическое учение о том, что люди суть продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно, изменившиеся люди суть продукты иных обстоятельств и измененного воспитания, — это учение забывает, что обстоятельства изменяются именно людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан».[3]

«Воспитатель сам должен быть воспитан» — насколько точно сказано и насколько актуально звучит эта мысль, отразившая самую суть культуры воспитания!

Здесь трудно удержаться, чтобы не привести высказывание не ту же тему, принадлежащее человеку из совершенно другой эпохи.

«Мы полагаем, что правильное обучение заключается не в благозвучии и изысканности слов языка, но в разумном применении мыслей и в истинных суждениях о хорошем и дурном, о достойном и позорном. Поэтому всякий, кто думает одно, а учеников наставляет в другом, кажется мне, гак же чужд обучению, как и понятию о честном человеке… Ибо, несомненно, такие учителя обучают тому, что сами считают наиболее скверным, обманывая и прельщая учеников похвалами, которыми, я полагаю, хотят прикрыть свои пороки».

Эти слова сказаны в IV веке. И поразительно не то, что приведенные размышления о воспитании перекликаются с современными концепциями. Поразителен тот факт, что в педагогике, оказывается, за последние полторы тысячи лет не очень-то изменился ракурс видения этой темы — темы ответственности воспитателей.

Конечно, на каждом новом витке диалектической спирали сложность решения данной задачи возрастает, но задача тем не менее одна и та же…

Впрочем, вернемся к конфликту поколений. Противоречия, выражаемые формулой «отцы и дети», существуют в каждую эпоху, и в различные эпохи они принимают разные обличья. Более того, эти противоречия неизбежно несут на себе печать той или иной общественно-экономической формации. При буржуазном — антагонистическом — строе и проблема поколений заключает в себе непримиримый антагонизм.[4]

Айзек Азимов, «основатель» робототехники в научной фантастике, поспешил ограничить поведение своих роботов действием трех законов — своеобразной программы любви к «родителям». Вряд пи могучие — и очень неглупые — машины показались бы читателю столь милыми и привлекательными, если бы не успокоительная уверенность в надежности заложенного в позитронные мозги поведенческого алгоритма — гарантии послушания искусственных «детей».

А между тем противоречия современной эпохи, разнообразные проявления общего кризиса капитализма значительно обострили конфликт поколений в странах Запада, где молодежные бунты, студенческие волнения, уходы в «битники», «хиппи», «панки» стали массовым явлением. Несогласие с жизненной позицией отцов, попытке найти свое место в жизни — все это в лучшем случае вызывало недоумение и раздражение со стороны старших. Ах, как хотелось бы иным родителям «запрограммировать» своих чад — если не жесткими азимовскими законами, то хотя бы «по образу своему и подобию», чтобы избежать конфликтов. И пусть полное взаимопонимание с детьми (когда ребенок — твое «второе я») недосягаемо, но как же хочется добиться хотя бы иллюзорного послушания, видимости сыновней или дочерней любви. А если и этого не дано, тогда безапелляционное подавление бунта, мотивированное желанием добра: нам же, родителям, виднее, как лучше!

Что было бы, если… Что было бы, если бы дети во всем вынуждены были повторять родителей? Эту идею писатели попробовали смоделировать средствами фантастики. Картина получилась страшноватая. Мрачно и беспросветно будущее мальчика Билла Кэррина из рассказа Роберта Шекли «Стоимость жизни», которому с детства все предрешено: он унаследует профессию отца, всю молодость будет расплачиваться с долгами родителей, а потом оставит такие же огромные долги своим детям. И так далее, «Ты живешь в самом счастливом веке, который только знало человечество. Тебя окружают все чудеса искусства и науки… Тебе остается лишь нажать кнопку…» — внушает отец сыну. Никому нет дела, что мальчик не желает всю жизнь нажимать на кнопки, что он мечтает о звездах, — судьба его запрограммирована.

Так же фатально детерминированы (после некоего эксперимента с наследственностью) судьбы детей-клонов в рассказе Анатолия Днепрова «Ферма „Станлю“». Вся их жизнь будет во всех «изгибах» повторять жизнь родителей, вплоть до мелочей, вплоть до неизбежного, «запрограммированного» самоубийства по женской линии. Генетическая информация с неумолимостью рока заставляет детей повторять все поступки родителей. Слишком поздно понимает изобретатель, какое существование уготовано его «стандартизированным» отпрыскам, слишком дорога расплата…

Полную аморальность подобного вмешательства отца в жизнь сына показывает Ольга Ларионова в повести «Кольцо Фэрнсуортов». Если рассказ Днепрова написан в ярком трагифарсовом ключе, то в «Кольце Фэрнсуортов» писательница исследует психологию ребенка, ставшего объектом биологического эксперимента. Отец маленького Рея наделяет сына всем объемом собственной памяти, собственным опытом. Отцу видится захватывающая картина продолженного в поколениях «клана» Фэрнсуортов, где в памяти каждого нового главы семейства неслыханно увеличивается, накапливается запас информации, переданной по наследству. Увлеченный своими честолюбивыми планами, Норман Фэрнсуорт, по существу, губит ребенка: чужая память довлеет над всей жизнью Рея, все — профессия, опыт, увлечения, даже любовь — «насильно всажено» в его мозг, лишает его свободы воли. Образ подопытного кролика завладевает мыслями Рея, В финале повести сын, не выдержав пытки, стреляет в отца.

Советская писательница, вскрыв идейную сущность противоречий воспитания при капитализме, очень точно выразила ее; сама буржуазная действительность пропитана открытой враждебностью к детям со стороны тех родителей, которые видят в них будущую угрозу своему спокойному существованию, будущих конкурентов в борьбе за «место под солнцем». Одновременно с этим повседневная реальность «свободного мира» дает множество примеров ненависти детей к родителям, которые вольно или невольно мешают младшему поколению жить, как ему того хочется. Смена поколений превращается в смертельную борьбу, в которой ни старость, ни юность не знают пощады.

В рассказе американского писателя Джозефа Шеллита «Чудо-ребенок» описан фантастический прибор матуратор, невиданно ускоряющий развитие ребенка. В течение месяца младенец учится говорить, в два года он выглядит шестилетним, а в шесть лет, развивая предсказанные «стремления к соревнованию», просто… убивает родителей «как помеху к своему дальнейшему развитию», И ужаснее всего то (в этом как раз и кроется злой сарказм автора), что в планах психолога, разработавшего проект матуратора, маленький убийца назван «ребенком будущего». Именно такой хладнокровный хищник лучше всего, по мнению автора проекта, будет приспособлен к жизни в буржуазном обществе. Рассказ построен на гротеске, но в этом сатирическом зеркале нельзя не видеть серьезных опасений писателя за судьбу общества, в котором побудительным мотивом поведения становится антигуманизм.

«Отрицание» младшим поколением старшего художественно убедительно продемонстрировал известный американский фантаст Генри Каттнер в своем рассказе «Авессалом», Герой рассказа в детстве был одаренным ребенком, а теперь у него растет сын, который обладает еще более незаурядными способностями. В итоге отец навсегда оказывается скованным сильной волей малолетнего диктатора. Единственное, что как-то утешает отца, — это мстительная мысль: придет время, и сын Авессалома поступит с ним точно так же…

Рассказ пессимистичен. Очевидно, что не только и не столько физическое, а главное — интеллектуальное и моральное развитие, если оно не корректируется нравственными установками, особенно уродливо и таит в себе страшную угрозу, деструктивный потенциал. Хотя мы в какой-то степени понимаем правомерность бунта мальчика против отца, сжавшего его в тесных рамках, и даже а чем-то сочувствуем ребенку, нас тем не менее активно отталкивает та холодная жестокость, с которой сын «дает отставку» отцу.

У Рэя Брэдбери, в творчестве которого тема детства представлена необычайно широко, есть немало произведений, где авторские и читательские симпатии отдаются героям-детям. Более того, романтико-фантастическая повесть «Вино из одуванчиков» — просто гимн детству, это воплощенная в прозе чистота и безмятежность детства. Трудно найти в мировой литературе произведение, где с той же поэтикой и безыскусственностью был бы передан мир ребенка. Но, с другой стороны, тот же Брэдбери создал ряд рассказов и повестей, где поступки детей поражают своей безжалостностью. Примерами могут служить широко известные рассказы «Урочный час» и «Вельд».

В рассказе «Урочный час» маленькие дети предают своих родителей коварным пришельцам на первый взгляд только лишь потому, что пришельцы согласны разрешать детям не мыться, ложиться поздно спать и смотреть по телевидению в субботу целые две программы!

А вот похожая ситуация, рассмотренная под другим углом зрения: детишки из рассказа «Вельд» хладнокровно отдают отца с матерью на растерзание африканским львам в отместку за то, что родители запретили им играть в детской комнате.

Бесчеловечность поступков маленьких героев — вернее, антигероев — рассказов очевидна. Однако Брэдбери не был бы художником, если бы своей задачей считал только лишь нацеливание читателей на эту очевидность. Ведь дети не сами сделались гаки-ми, превращению ангелочков в монстров в большой степени способствовали сами родители.

Чудовищный замысел инопланетян из «Урочного часа» — превратить детей в «пятую колонну» вторжения на Землю — коренился в хорошо известном (должно быть, и на чужой планете) непонимании родителями детей, в вечной занятости взрослых, их равнодушии к детским делам, наконец, их априорной уверенности в том, что дети — еще не люди. А в действительности дети — просто иные люди, и их поступки нельзя измерить привычной «взрослой» мерой.

«Дети, дети. У них и любовь и ненависть — все перемешано. Сейчас ребенок тебя любит, а через минуту — ненавидит. Странный народ дети. Забывают ли они, прощают ли в конце концов шлепки, и подзатыльники, и резкие слова когда им велишь — делай то, не делай этого? Как знать… Может быть, ничего нельзя ни забыть, ни простить тем, у кого над тобой власть, — большим, непонятливым и непреклонным?» Эти мысли приходят взрослой героине рассказа «Урочный час» в тот момент, когда уже ничего невозможно изменить. Поздно понимают родители Питера и Венди («Вельд»), какую страшную ошибку они совершили, отгородившись от детей превосходными игрушками, а в результате добились того, что детская комната стала им дороже родителей.

Казалось бы, вывод очевиден: взрослому человеку непросто попасть во внутренний мир детей, а попытки проломиться сквозь стенку обречены на провал; надо обладать незаурядным талантом, чтобы понять ребенка. Однако до дна рассказов Брэдбери мы еще не добрались. Проблема «несоприкосновения» мира детей и мира взрослых — это лишь поверхностный слой художественного обобщения, на самом деле писатель смотрит глубже.

Как просто было бы определить мировоззрение Питера, Венди и Мышки (героини «Урочного часа») одним словом — патология. Мол, писатель изобличает болезненные выверты детской психики, порожденные взрослым бездушием. Однако все куда серьезнее. Детство в этих и многих других произведениях Брэдбери — лишь маска, необходимая писателю, чтобы ярче и образнее показать противоречия мира взрослых. Дети не потому стали такими, что их воспитание страдало изъянами, не потому, что их «не поняли», а потому, что таковы — морально ущербны — отношения между взрослыми, потому что такова — антигуманна, — окружающая их среда. Именно в этом — пафос Брэдбери-обличителя, избравшего тему детства в качестве приема для социальной критики буржуазного общества.

А теперь вернемся к проблеме неконтактности взрослых и детей. Положа руку на сердце, давайте признаемся: ведь априорно мы, взрослые, считаем детей не то что глупее — скорее менее развитыми, менее личностями, чем самих себя. Внутренние изменения, какие-то малозаметные колебания в поведении, «странные» проблемы детей, узнав о которых мимоходом, мы, может быть, только улыбнемся, непонятные игры… — все это порой проходит мимо нас, не фиксируется сознанием. Не случайно словцо «инфантильный» все больше приобретает в нашем обиходе отрицательно-оценочное значение.

Между тем недооценка детских мыслительных и иных способностей, детского интеллекта — это еще и одно из старейших заблуждений взрослой половины рода человеческого. Дети — особый народ. Дураков среди них, замечал Януш Корчак, не больше, чем среди взрослых.

В народных сказках всех стран можно найти множество примеров, когда самый младшенький, самый презираемый в семье отпрыск с прилипшим прозвищем «дурачок» оказывался наиболее умным, наиболее мужественным и находчивым, преодолевал все препятствия и с легкостью разрешал самые запутанные головоломки.

Рассказ Клиффорда Саймака «Дурак в поход собрался» написан от лица как раз такого «дурачка». Над простодушием героя потешается вся деревня, и вдруг он обнаруживает в себе поистине невероятный дар телепатии и внушения мыслей. Пройдя краткий путь постижения своих сил в родном захолустье, мальчик решает посвятить себя… исправлению всех пороков рода людского.

Этот рассказ прогрессивного американского фантаста очень важен в воспитательном плане. Юный герой произведения поднимает себя на высокий — может быть, высочайший — уровень осознания собственного долга. Его волнуют судьбы уже не только близких и знакомых, но и дальних жителей планеты, судьбы всех людей Земли — это чувство вселенской заботы, между прочим, вовсе не детское, и тем ценнее оно в герое-ребенке: пример, приближенный к читателю по возрастному параметру, особенно заразителен.

В рассказе Саймака используется, безусловно, фантастический прием, но — вот парадокс! — произведение воспринимается как абсолютно реалистическое, суть его вполне «земная», понятная всем и каждому. Дети обладают особым талантом совершать непредсказуемые поступки: в простейших ситуациях они вдруг теряются, и, напротив, — в сложных обстоятельствах у них неожиданно могут открыться такие способности, которые иначе как гениальными и не назовешь.

III. Взгляд из грядущего

И во всемирной летописи человечества много есть целых столетий, которые, казалось бы, вычеркнул и уничтожил как ненужные. Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок,

Н. В. Гоголь

В повести Аркадия и Бориса Стругацких «Малыш» люди Земли будущего отказываются от контакта с инопланетным разумом.

Как же так? Не сдача ли это позиций? Не провозглашается ли здесь непознаваемость мира? Конечно, нет. Пафос повести как раз в том, что авторы демонстрируют не поражение, а победу людей в нелегком нравственном испытании. Что важнее — «вертикальный прогресс» всего человечества или судьба одного ребенка, космического Маугли, зажатого, словно в тисках, между двумя цивилизациями? Герои повести осознают страшную истину: контакт погубит Малыша — и они, люди коммунистического завтра, принимают единственно верное решение — покинуть планету. Цивилизация Земли готова поступиться своими интересами ради спасения одного Малыша.

Тема контакта — одна из самых распространенных в современной научной фантастике. И хотя реальный контакт нашей цивилизации с инопланетным разумом более чем проблематичен, лучшие писатели-фантасты решают эту тему не абстрактно, они всегда проецируют ее на реалии, на узнаваемые явления дня сегодняшнего. Пожалуй, именно братья Стругацкие первыми в советской научно-фантастической литературе нашли в теме контакта тот ракурс, который приближает эту проблематику к главному вопросу данной статьи. Трактуя тему с точки зрения марксистско-ленинской методологии, писатели опираются на известное определение К. Маркса, который называл ранние этапы истории «детством человеческого общества» и сравнивал народы ранних исторических эпох с детьми.

В ряде произведений, например в повести «Трудно быть богом», Аркадий и Борис Стругацкие рисуют столкновение высокогуманного, технически совершенного, социально и этически «взрослого» общества Земли будущего с «детской», еще не развитой инопланетной цивилизацией. Под «детством» в кавычках здесь следует понимать варварство и дикость средневековья. Огромная дистанция между коммунистической формацией и раннефеодальной определяет основную проблему, стоящую перед землянами на этой планете, — Проблему Бескровного Воздействия. По сравнению с коммунарами Земли жители планеты еще дети — злые, жестокие, невоспитанные дети.

«Стисни зубы и помни, что… они не ведают, что творят, и почти никто из них не виноват, и поэтому ты должен быть терпеливым и терпимым», — внушает себе Антон, разведчик-землянин, скрывающийся под маской аристократа королевстве Арканар дона Руматы.

Герой повести Стругацких, вооруженный законами исторического развития, прекрасно понимает, что, как ребенок не может сразу повзрослеть, так и вся планета не может мгновенно «перескочить» в коммунизм; до этого еще сменится не одно поколение, И среди крови, грязи, подлости и предательств, окружающих его, Румата мысленно обращается к «еще не родившимся мальчикам и девочкам перед учебным стереовизором Арканарской Коммунистической республики». Собственно, он и его товарищи находятся не планете ради этих будущих ребят.

«Будущее создается тобой, но не для тебя» — это основополагающий постулат и для Руматы, и для героев многих книг Стругацких, Острейший нравственный конфликт разрывает душу Антона; с одной стороны, долг историка, наблюдателя, «бога», с другой — совесть коммунара, не имеющего нравственного права равнодушно смотреть, как «режут и оскверняют». И конфликт в конечном итоге разрешается — безнадежным бунтом…

«Сердце не выдержало. Простите меня… Я просто не смог. Надо было хоть что-нибудь сделать», — говорит другой герой Стругацких, Саул Репнин из повести «Попытка к бегству», оказавшийся в такой же ситуации и тоже поднявший оружие.

Снова обратимся к педагогическому и нравственному опыту В. А. Сухомлинского.

«Мастерство воспитания, — писал директор знаменитой Павлышской школы, — состоит в том, чтобы в каждом сердце жил в миниатюре мир борьбы единственного настоящего добра — коммунизма — против самого страшного зла — мировоззрения человеконенавистничества, угнетения человека человеком — идеи буржуазного мира. Мастерство воспитания юношества состоит в том, чтобы каждый, перед кем открывается мир общественной жизни, умел правильно определить свою позицию при тех обстоятельствах, когда добро означает только борьбу, только мужество, только груд, только напряжение всех сил».

Разумеется, истинная борьба за человечность полностью отрицает неразборчивость в средствах, приоритет цели перед способами ее достижения. Эта мысль — базисная для всей советской художественной литературы — пронизывает и творчество писателей-фантастов. Неразборчивость в средствах еще никогда не оправдывалась даже самой благой целью, лучшими побуждениями едва пи можно оправдать жестокие последствия.

В повести Кира Булычева «Великий Дух и беглецы» рассматривается следующая ситуация. Высокоразвитые существа желают форсировать эволюцию отсталого племени (а в перспективе — и населения всей планеты) и делают это, не считаясь ни с кем и ни с чем, Вполне понятно, что такой препарированный «прогресс» не может вызвать никакого сочувствия у землянина, который случайно очутился на месте эксперимента. Бунт не смирившихся со своей жалкой участью юноши и девушки, чью любовь собираются принести в жертву «прогрессу», — естественный финал такого «опыта» над людьми.

Нередко фантасты, пишущие о контакте, размышляют о возможности «вмешательств», в том числе и «вооруженных», в жизнь отсталых цивилизаций, уклад которых, безусловно, несправедлив. Художественно убедительно рассматриваются результаты таких столкновений в повестях А. и Б. Стругацких. Писатели подчеркивают, что история — не игра, а конкретные люди (продукт конкретных исторических эпох) — не марионетки: беда, если экспериментаторы хоть на миг забудут, что перед ними «души живы» Можно в принципе и уничтожить тиранов и угнетателей, и накормить голодных — земная цивилизация будущего достаточно могущественна. Но как быть с громадой традиций, «освященных веками, незыблемых, проверенных… освобождающих от необходимости думать и интересоваться»?

В той же повести «Трудно быть богом» героя, который не может спокойно воспринимать скотскую жизнь окружающих его арканарцев, преследует неотвязная мысль: просто переселив обывателей Арканарского королевства в прекрасные покои XXII века, сменив их лохмотья на великолепную синтетическую одежду будущего, дав им вволю пищи, коммунары ни на йоту не приблизят их к коммунизму. И главное препятствие здесь — замшелая психология «типичных представителей» средневекового общества, а чтобы изменить ее, требуется очень и очень много времени.

Всех неисчислимых достижений Земли будущего оказывается недостаточно, чтобы убедить одного юношу с планеты Гиганда, где царят фашистские порядки, что мир может быть совсем иным — основанным не на насилии, а на справедливости, гуманности, миролюбии. Характерно, что, попав на Землю, Гаг, «парень из преисподней» (так повесть и называется), молодой человек, совсем не лишенный способности размышлять и сопоставлять, искренне пытается разобраться в происходящем. Но слишком прочно ему с детства вбили в голову примитивный набор понятий о «праве» сильного и участи «слабака» (эту мерку он прикладывает и к обществу Земли), слишком хорошо и «профессионально» его научили убивать людей. Свою светлую и просторную комнату на Земле он превращает в подобие казармы, заставляет мирного робота строить оборонительные укрепления, добывает оружие и уверен, что земляне — агрессоры, которые хотят завоевать его родную планету. Гаг просто не представляет, что можно жить совсем по иным законам…

В том же ключе решает проблему Алан Кубатиев в рассказе «Ветер и смерть». Главный персонаж произведения — юный японец, нашпигованный идеями милитаризма. Этому камикадзе не доступны никакие понятия Добра и Разума. Юнец фанатично предан фашистскому режиму. Встретившись с инопланетным разумом, он погибает, пытаясь обратить чудо-технику пришельца против «врагов». Вспомним кадры из немецкой кинохроники: тысячи детей, взметнувшие руки в нацистском приветствии, воодушевленно орущие; «Хайль!»… эти же дети, стреляющие в спину, из-за угла, подбивающие фаустпатронами советские танки… И другие кадры: молодые американские солдаты — уже нашего времени — в пятнистых шкурах «коммандос», в бесславных «зеленых беретах»… Вьетнам, Гренада, Никарагуа…

Мальчишки, жертвующие своей жизнью ради бессмысленной, несправедливой идеи. Юноши, приученные убивать. Молодые люди, лишенные чувства сострадания и совести.

Все это не фантастика. Это факты, заставляющие всех честных людей на планете с тревогой вглядываться сегодня в лица тех, кому предстоит жить завтра, в XXI веке, задавая вопрос: «Какими вы будете?..»

IV. Какими вы будете!

Без научного предвидения, без умения закладывать в человека сегодня те зерна, которые взойдут через десятилетия, воспитание превратилось бы в примитивный присмотр, воспитатель — в неграмотную няньку, педагогика — в знахарство. Нужно научно предвидеть — в этом суть культуры педагогического процесса…

В. А. Сухомлинский

И вот ми на последней ступеньке нашей «лестницы». Человечеству не нужно изобретать машину времени, которую столь нещадно эксплуатируют фантасты. Парадокс человека как биологического вида — парадокс настолько естественный, что мы напрочь отказываемся его замечать, — заключается в следующем: мы постоянно «едем» в машине времени. Оглянитесь вокруг — рядом с нами живут, дышат, ходят люди XXI вена. Эти «гости из будущего» — наши собственные дети.

Одного крупного советского фантаста однажды спросили, с какими научными открытиями он связывает самые большие надежды. Писатель ответил: «Пока таких нет. Но наибольшие надежды я связывал бы с открытиями в области педагогики, психологии. Воспитание — главная наша сегодняшняя задача».

Во многих произведениях советских писателей-фантастов проблема воспитания будущих граждан Земли — одна из центральных. Причем это именно проблема, в не тезис, не установка, не императив: ведь существуют воспитание — и «антивоспитание»; истинное становление Человека, бережное взращивание его — и мнимое, искаженное, когда педагогическое недомыслие или злой умысел калечат души людей. «Человек — не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо, — писал К. Маркс. — Человек — это мир человека, государство, общество».[5]

В повести А. и Б. Стругацких «Стажеры» приводится спор между инженером Ливингтоном (он считает, что люди — изначально скоты, а появление «нищих духом» — неизбежность) и коммунистом Бэлой Барабашем, который утверждает, что именно «общество потребления» делает людей такими: «Кто с пеленок внушал им, что самое главное в жизни — это деньги? Кто учил их завидовать миллионерам, домовладельцам, соседскому бакалейщику? Вы забивали им головы дурацкими фильмами и дурацкими книжками и говорили им, что выше бога не прыгнешь. И вы вдалбливали им, что есть бог, есть дом и есть бизнес, и больше ничего нет на целом свете. Так вы и делаете людей скотами. А человек ведь не скотина…»

Воспитание — краеугольный камень всякой цивилизации. Широко распространено определение писателей как «инженеров человеческих душ». Но, пожалуй, правильнее инженерами человеческих душ назвать педагогов. Еще в XVII веке английский просветитель Джон Локк уподобил мозг ребенка чистой доске. Локк считал, что девять десятых всех людей, с которыми мы встречаемся, стали тем, что они есть, — добрыми или злыми, полезными или бесполезными — в результате воспитания.

Нет сомнения, что от педагога, в руки которого попадает юное существо в момент «переходного возраста», подчас зависит будущее этого человека. Хороший педагог способен сделать чудо. Вспомним опыт А. С. Макаренко: выйдя из его школы, бывшие малолетние преступники становились полноправными членами нашего общества. Им была привита гражданственность — основа совести, основа чувства собственного достоинства. Они вступали во взрослую жизнь, прекрасно зная, против чего следует бороться — против невежества, бездуховности, лени, эгоизма, бескультурья, рвачества, угодничества, подлости…

Но нельзя забывать: все зависит от целей, которые ставит перед собой воспитатель. Чудо ведь может быть и со знаком «минус»…

…Герой повести Эдуарда Геворкяна «Правила игры без правил», полицейский инспектор, живущий в некоей западной стране, прибывает с проверкой в одну из спецшкол, где обучаются — по идее, перевоспитываются — юные правонарушители. Странную картину наблюдает инспектор: воспитанники изучают каратэ — и одновременно практикуются в батальной живописи, учатся изготовлять оружие — и активно занимаются спортом, тренируются на полигонах, а главное (это инспектор понимает в финале повести) — учатся убивать без сожалений.

Уютная, прекрасно оборудованная, чистенькая школа оборачивается босховским кошмаром. Как выясняется, детей, которые в стенах школы играют в страшные игрушки (наподобие новенькой полевой пушки или последней модели армейского автомата), специально готовят в ландскнехты, чтобы отправить не куда-нибудь, а… на другие планеты. Эта и подобные школы организованы некоей инопланетной цивилизацией, которая тайно черпает с Земли рекрутов для своих войн. Предназначение школьников — стать карателями, надсмотрщиками на тех планетах, жители которых сопротивляются экспансии агрессоров-чистоплюев.

Школа убийц. Само сочетание этих слов кажется невозможным. Конечно, главное в повести — отнюдь не инопланетяне, а та социальная система, которая поощряет существование таких «учебных заведений». Гневное обличение империализма, уродующего судьбы молодого поколения, — вот основной пафос произведения. Фантастическое допущение помогает ярче оттенить главную идею повести: не от мифических пришельцев, а от самих людей зависит, станет ли подрастающий человек человеком или он превратится в палача — на Земле или в масштабах Галактики, У честных людей планеты хватит сил, чтобы не дать свершиться кощунству, к этой мысли приходят и герой повести, и автор, и читатели.

Появление Человека Невоспитанного (синоним: Человека Бездуховного) — не в житейском, конечно, а в социальном смысле — чрезвычайно тревожит советских писателей-фантастов. XX век опроверг мечты многих утопистов, полагавших, что как только члены общества будут полностью материально обеспечены, общество приблизится к идеалу. Действительность доказала, что материального достатка для совершенствования человека мало и не в нем суть. Многие страны Запада достигли сейчас сравнительно высокого жизненного уровня, но их общество осталось социально и нравственно крайне несовершенным. Здесь возникает тип неомещанина, Массового Сытого Невоспитанного Бездуховного человека — опасность настолько серьезная, что передовые писатели-фантасты считают ее соизмеримой с планетной катастрофой. Используя — на потребительском уровне — все достижения современной науки и техники, такой человек может стать угрозой как для окружающих, так и для социума в целом.

Мещанин может поставить человечество на край гибели — не со зла, а просто в погоне за все более утонченными наслаждениями, может предать его, даже не осознавая собственного шкурничества, ибо все помыслы занимает погоня за личной выгодой. «Вещизм», потребительская психология жизни оказывается страшно опасным — социально опасным — явлением; она «включается» в формирование сознания молодого поколения, идеалы которого оказываются катастрофически сниженными.

Как неоднократно подчеркивал В. И. Ленин, вся сложность борьбы с мещанством и буржуазностью заключается в том, что главный фронт этой борьбы проходит глубоко в душах самих людей и что привычки миллионов — самая косная сила истории. И так ли фантастичен «клоп» Присыпкин, вполне серьезно видевший в коммунизме царство безделья, бесплатной выпивки и жратвы? Вообще о какой фантастике в данном случае можно говорить, если по бессмертной пьесе В. Маяковского дата размораживания Присыпкина — 12 мая 1979 года?!

По мнению писателей-фантастов, одна из основных задач школы будущего — не только обучение, но и воспитание, И если в зарубежной фантастике мы слышим предостережения, что в школах все силы педагогов будут затрачены на воспитание «идеального потребителя» (рассказ М. Сент-Клер «Потребители»), то точка зрения советских фантастов на будущее совершенно иная. Мир светлый, радостный, свободный, мир творческого труда — именно в таком будут жить наши потомки.

Немало страниц в книгах фантастов уделено школе будущего. В школе закладывается фундамент настоящего человека, который потом «никогда не спутает хорошее с плохим», в ней будут учить «страшному» для мещанина представлению, что «работать гораздо интереснее, чем развлекаться».

Отрадно отметить, что лучшие советские писатели-фантасты идут нога в ногу с передовой педагогической мыслью, в их произведениях находят отражение как основы, заложенные в дело воспитания классиками марксизма-ленинизма, так и самые последние результаты, полученные советской педагогической школой. Вспомним, что писал К. Маркс в «Капитале» о воспитании «эпохи будущего, когда для всех детей свыше известного возраста производительный труд будет соединяться с обучением и гимнастикой не только как одно из средств для увеличения общественного производства, но и как единственное средство для производства всесторонне развитых людей».[6] Ту же мысль мы находим в «Анти-Дюринге» Ф. Энгельса: «…в социалистическом обществе труд и воспитание будут соединены и таким путем подрастающим поколениям будет обеспечено разностороннее техническое образование, как и практическая основа для научного воспитания…».[7]

В произведениях И. Ефремова, А. и Б. Стругацких, Д. Биленкина, Г. Гуревича, И. Росоховатского и многих других ученики будущего не только приобретают на уроках фундаментальные знания (если примерить их к нашему времени, то они по плечу не каждому взрослому) и на школьной практике осваивают «взрослые» профессии (например, исследователя космоса), но и (это самое главное!) получают серьезные нравственные уроки, в исторической перспективе осознают место своего поколения.

В рассказе Дмитрия Биленкина «Проба личности» школьники XXI века выходят на самый настоящий поединок с темными силами истории. Поначалу идет обычный литературный диспут. Но постепенно спор с материализованным Фаддеем Булгариным превращается для школьников в испытание на прочность убеждений, жизненной позиции.

Герои повести Владимира Малова «Академия „Биссектриса“» (повесть имеет подзаголовок; «Записки школьника XXI века») увлечены благородной целью — подарить радость всем жителям планеты. Не просто дети, получающие знания, но люди, неравнодушные ко всему, что нас окружает, — такими видятся фантасту школьники грядущего.

В книгах о людях завтрашнего дня советские фантасты не могут обойти вниманием фигуру учителя — человека, от которого зависит, какими личностями станут дети. Образ Педагога с большой буквы создают в своих произведениях Г. Альтов и П. Амнуэль. В обществе «полдня XXII века», которое рисуют в своих произведениях братья Стругацкие, учитель, педагог — самая почетная и ответственная профессия.

Воспитателем детей в будущем может стать вовсе не каждый, а лишь тот, кто обладает целым рядом необходимых качеств, кто чувствует внутреннее призвание ставить на ноги новое поколение, Учитель Тенин («Возвращение») — кстати, бывший космонавт — всем своим образом жизни увлекает, заинтересовывает ребят. Он по-настоящему любит их, относится к детям как к равным, но в то же время без панибратства. Например, он очень тактично и незаметно заставляет их отказаться от необдуманного поступка — «зайцами» отправиться на Венеру — да так, что ребята остаются в полной уверенности, будто передумали сами… Так же исподволь ребята «учатся» благородству и трудолюбию, любознательности и честности.

Глава о Тенине и его учениках в романе «Возвращение» невелика, но очень важна для понимания произведения в целом: она предваряет дальнейшее повествование о выросших мальчиках — людях будущего, которые воплощают в себе лучшие черты человека сегодняшнего дня. Перенесемся из 60-х годов, когда была написана повесть, — и из XXII века, в котором разворачивается ее действие, — в наши дни: ведь именно на это — на воспитание гармонически развитых людей будущего — и нацелена нынешняя школьная реформа!

* * *

Детство — фаза в развитии человека и постоянный фактор в процессе смены поколений — обладает возможностями многозначного символа. Это пора мечтаний, неведения зла и конфликтов, время наивного и непосредственного постижения истины, это знак преходящести, неумолимого бега времени.

Но в то же время детство — это символ будущего, это призма, в которой преломляемся мы сами. Сквозь призму грядущего нам раскрываются все злободневные вопросы нашего времени: проблема предотвращения войны, проблемы экологические, социальные и, разумеется, нравственные.

Дети должны быть лучше нас. Само понятие прогресса включает меру превосходства. Но необходимое условие прогресса — это преемственность.

Новаторство новых поколений возможно только на почве «традиций отцов» — в этом логика эстафеты поколений, логика развития.

Повторим еще раз — как самое важное; тому, кто сейчас ребенок, через десяток лет предстоит самостоятельно жить в мире, решать его проблемы. Решать НАШИ проблемы.

И каким будет этот мир, зависит от нас.

Сегодня.

Сейчас.

Примечания

1

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 16, с. 198.

2

Правда, 1985, 29 марта.

3

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 2.

4

Американский социолог Бретшнайдер провел сравнительный анализ взаимоотношений между старшим и младшим поколениями в США и Советском Союзе. Американский ученый пришел к выводу, что отношения между поколениями в СССР базируются на принципах, коренным образом отличающихся от норм, принятых в США. Советская молодежь, отметил Бретшнайдер, выказывает уважение к тому, что сделано старшим поколением, и стремится стать его достойным преемником.

5

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 414.

6

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 495.

7

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 334.

Content

Арбитман Роман Золушка в отсутствии принца

'Племя вселенских бродяг', или Кругом одни пришельцы

О 'космическом мордобое' и многом-многом другом

О хаосе мудром, родном и любимом

Слезинка замученного взрослого

О короткой памяти

Золушка в отсутствие принца

Со второго взгляда

Сквозь призму грядущего

I. Ракурсы жизневидения

II. Не похожие на нас…

III. Взгляд из грядущего

IV. Какими вы будете!

Примечания