Морис Дрюон

Тисту — мальчик с зелеными пальцами

Моему другу Дом Жан-Мариа

Глава первая, в которой автор делится некоторыми необычайно важными мыслями о самом имени Тисту

Тисту — имя диковинное, которое не сыщешь ни в одном календаре как во Франции, так и в других странах. Ведь святого Тисту вообще никогда не существовало.

Но как бы то ни было, жил когда-то на свете маленький мальчик, которого все называли Тисту… Все это, конечно, нужно объяснить.

В один прекрасный день, сразу же после появления его на свет, когда размером он был не больше домашнего хлебца в корзине булочника, его крестная мать в платье с длинными рукавами и крестный отец в черной шляпе принесли этого младенца в церковь и заявили кюре, что нарекают его именем Франсуа-Батист. Именно в этот день вместе с другими многочисленными новорожденными младенец этот принялся всячески протестовать, истошно вопить и даже побагровел от натуги. Но взрослые, которые ничего не смыслят в протестах новорожденных и упорно отстаивают уже готовые взгляды, заявили с невозмутимой уверенностью, что отныне ребенок будет именоваться Франсуа-Батистом.

Потом крестная мать в платье с длинными рукавами и крестный отец в черной шляпе уложили его в колыбель, и тут произошла одна удивительная вещь. Взрослые почему-то не в силах были величать его на своем взрослом языке полным именем, а сразу же принялись его звать Тисту.

Заметьте, что подобная вещь — далеко не редкость. Сколько маленьких мальчиков и маленьких девочек записывают в мэрии или в церкви под именами всевозможных Анатолей, Сюзанн, Агнесс или Жан-Клодов, а зовут их всегда иначе — ну, например, Толя, Зетт, Пюс или Мистуфле!

Все это без труда доказывает, что готовые взгляды не слишком-то хороши и что взрослые просто не способны распознать наше имя, да и не только имя. Несмотря на их вечные уверения, будто все на свете им известно, они даже и не ведают, откуда мы взялись, почему мы здесь, в этом мире, что нам надлежит тут делать.

Это беглое замечание имеет немаловажное значение и требует еще кое-каких дополнительных разъяснений.

Если уж нас произвели на свет лишь для того, чтоб в один прекрасный день мы стали взрослыми, то с возрастом готовые взгляды легко и прочно укладываются в нашей голове.

Взгляды эти, давным-давно придуманные и узаконенные, изложены в книгах. Следовательно, постигая их во время чтения или же просто внимательно слушая рассказы людей, которые много читали, можно довольно быстро превратиться во взрослого, похожего на всех остальных взрослых.

Добавим еще, что на свете существует великое множество таких готовых взглядов, пригодных для всех случаев жизни, и это очень удобно, потому что их можно то и дело менять.

Но если кое-кто из нас появляется на этой земле с какой-то определенной целью, если ему уготовано выполнить этот ни с чем не сравнимый труд, то тогда ему приходится не легко. Готовые взгляды, которыми другие пользуются с легкостью необыкновенной, отказываются прочно сидеть в нашей голове; они у нас влетают в одно ухо, а в другое вылетают, падают на землю и тут же разбиваются.

Тем самым мы доставляем массу неприятных неожиданностей прежде всего нашим родителям, а потом уж и всем прочим взрослым, которые удивительно цепко держатся за свои пресловутые взгляды.

Именно так и произошло с тем самым маленьким мальчиком, которого нарекли именем Тисту, даже не испросив при этом его собственного согласия.

Глава вторая, в которой говориться и о самом Тисту, и о его родителях, и о Сверкающем доме

Волосы у Тисту были белокурые, вьющиеся на концах. Представьте себе целый водопад солнечных лучей, которые, падая на землю, образовали бы небольшой локон. У Тисту были большущие голубые глаза и розовые, свежие щечки. Его часто целовали.

Недаром взрослые — особенно те, у которых глубоко вырезанные темноватые ноздри, морщины на лбу и волосатые уши, — то и дело целуют малышей в их свежие щечки. Они уверяют, будто при этом малыши испытывают истинное удовольствие; это тоже один из их готовых взглядов. На самом же деле это им, взрослым, приятно целовать крошек в свежие щечки, и те весьма охотно доставляют им подобное удовольствие.

— Ах, какой премиленький мальчик!

Но Тисту от этого не испытывал ни малейшей гордости. Красота казалась ему вещью самой обыденной. Он даже удивлялся, что не все мужчины и женщины, не все дети по ходят на его родителей и на него самого.

И все потому, что родители его — поспешим, кстати, сказать об этом были необыкновенно хороши собой, и Тисту, глядя на них, привык думать, что не такая уж сложная штука — быть красивым. Если же он на тыкался на какое-нибудь уродство, то оно казалось ему исключением или же несправедливостью.

У его отца были черные и тщательно приглаженные бриллиантином волосы; он был высок ростом и превосходно одевался; на воротнике его пиджака никогда не видно было ни единой пылинки, и он весь благоухал одеколоном.

Мать его была воздушным белокурым созданием с нежными, бархатистыми, словно у цветка, щечками и розовыми, словно лепестки розы, ногтями, и, когда она выходила из своей комнаты, вокруг нее разливался аромат невидимого букета.

Поистине Тисту не на что было жаловаться, ибо, будучи единственным ребенком в семье, он пользовался всеми благами огромного состояния своих родителей.

Ведь отец его и мать, как вы уже сами догадались, были людьми очень богатыми.

Жили они в прекрасном многоэтажном доме с башенками, увенчанными остроконечными шпилями. В этом доме с высокими, вытянувшимися В девять рядов окнами был еще подъезд, веранда, парадная и черная лестницы, а вокруг него раскинулся великолепный сад.

В каждой комнате дома лежали такие толстые, такие пушистые ковры, что они скрадывали шорох шагов. Здесь очень удобно было играть в прятки, а также бегать по ним босиком — ведь это вещь запрещенная. Недаром мать то и дело твердила ему:

— Тисту, надень сейчас же туфли, а то простудишься!

Но Тисту благодаря толстым коврам никогда не простужался.

Были еще в доме на парадной лестнице медные, ярко начищенные перила, которые напоминали горбатую заглавную букву S. Начинались они с самого верхнего этажа и мчались, словно золотая молния, до самого низа, упираясь в медвежью шкуру.

Когда поблизости никого не было, Тисту садился на перила верхом и несся вниз с головокружительной быстротой. Перила эти были как бы личным его ковром-самолетом, его волшебной дорогой, которую каждое утро ожесточенно натирал, начищал до умопомрачительного блеска слуга Каролус.

И все потому, что родители Тисту питали необоримую слабость ко всему, что блестит, и в результате делалось все возможное и невозможное, дабы им угодить.

Парикмахеру с помощью бриллиантина, о котором мы уже упоминали, удавалось превратить шевелюру отца в такой бесподобный восьмигранный шлем, что при виде его все обмирали от восторга. Отцовские ботинки были до такой степени начищены, отлакированы, что при ходьбе, казалось, отбрасывали целый каскад искр.

Розовые ноготки матери, всегда тщательно отполированные, сверкали словно десяток застекленных окошек при восходе солнца. Вокруг ее шеи, в ушах, на запястьях, на пальцах переливались огнями бесчисленные колье, серьги, браслеты и кольца, усыпанные драгоценными камнями; и когда она отправлялась вечером в театр или на бал, казалось, будто все горевшие в ночи звезды невольно тускнеют перед нею.

Слуга Каролус, используя порошок собственного изготовления, превращал перила в неповторимое произведение искусства. К тому же порошку он прибегал и для того, чтобы начистить круглые ручки дверей, серебряные подсвечники, хрустальные подвески на люстрах, солонки, сахарницы и пряжки поясов.

Ну, а если уж говорить о девяти автомашинах, что мирно дремали в гараже, то надо было чуть ли не надевать темные очки, чтоб взглянуть на них. Когда они, отправляясь в путь всем скопом, неслись по улицам, люди невольно останавливались на тротуарах. Можно было подумать, что весь Дворец зеркал высыпал на прогулку.

— Черт возьми, да это же настоящий Версаль! — восхищались всезнайки.

Рассеянные чудаки снимали шляпу, полагая, что это мчится похоронная процессия; жеманницы же успевали рассмотреть себя в зеркальных стеклах машин и даже попудрить себе носик.

На конюшне держали девять лошадей, одна красивее другой. По воскресеньям, когда хозяева принимали гостей, лошадей выводили в сад, чтобы как-то оживить окружающий пейзаж. Жеребец Черный Верзила бродил под магнолией вместе со своей подругой, кобылой Красоткой. Пони Гимнаст располагался возле беседки. Перед самым домом на зеленой траве выстраивали в ряд остальных шесть лошадей невиданно смородинной масти, из породы чрезвычайно редких красных коней, которых от ныне разводили во владениях отца Тисту и чем господин этот несказанно гордился.

Конюхи, одетые в красивые костюмы, метались со щеткой в руке от одной лошади к другой, потому что благородным животным тоже надлежало блистать чистотой, а особенно в воскресный день.

— Мои лошади должны сверкать как жемчужины! — не разговаривал отец своим конюхам.

Этот привыкший к роскоши человек был добряком, и потому-то все спешили выполнять его приказы. И конюхи со щетками в руках вычищали, выглаживали лошадей — девять волосков в одну сторону, девять в другую — до такой степени, что крупы у лошадей походили на огромные хорошо отшлифованные рубины. В хвосты и гриву вплетали серебряные бумажки.

Тисту просто обожал всех этих лошадей. По ночам ему снилось, будто спит он вместе с ними на светло-желтой соломе в конюшне. Днем же он то и дело бегал их про ведать.

Когда его угощали шоколадом, он аккуратно откладывал в сторону серебряные бумажки, а потом отдавал их конюху, который ухаживал за пони Гимнастом. Недаром из всех лошадей он предпочитал Гимнаста. Да это и понятно: и Тисту и пони были почти одинакового роста.

И так, обитая в Сверкающем доме вместе со своим отцом, этаким блистающим с ног до головы господином, и с матерью, неким подобием благоухающего букета, проводя свое время среди красивых деревьев, красивых автомобилей и красивых лошадей, Тисту был совершенно счастлив.

Глава третья, в которой мы познакомимся с Пушкострелем, а заодно и с заводом отца Тисту

Пушкострель — так назывался — город, в котором Тисту родился. Ну, а Сверкающий дом и в особенности завод его отца приносили городу богатство и славу.

Пушкострель на первый взгляд был самым обыкновенным городом со всеми необходимыми для этого атрибутами — церковью, тюрьмой, казармой, табачной лавчонкой, бакалейной лавкой, ювелирным магазином. И, однако, город этот, так похожий на все прочие города, был известен всему миру потому, что именно в Пушкостреле отец Тисту изготовлял пушки, пользующиеся громадным спросом. В Пушкостреле делали пушки всех фасонов и всех размеров: огромные пушки и маленькие, длинноствольные и почти без всякого ствола, пушки на колесах и на механической тяге, пушки для самолетов, танков и кораблей, пушки зенитные и подводные и даже такие, которые из-за ничтожного своего веса можно перевозить на спинах мулов или верблюдов в тех странах, где вокруг громоздятся камни и где еще не проложили дорог.

Одним словом, отец Тисту был фабрикантом и торговцем пушками. С той самой поры, когда Тисту стал все понимать, он то и дело слышал: — Помни, сынок, у нас самая выгодная торговля. Пушки — это тебе не зонтики, которые никому не нужны в солнечные дни, или какие-то там соломенные шляпы, которые в дождливое лето уныло торчат в витринах магазинов. А вот пушки — дело иное, ими торгуют в любую погоду.

В те дни, когда Тисту не испытывал ни малейшего желания усесться за обед, мать подводила его к окну и показывала ему громадный завод. Завод стоял где-то далеко-далеко, на самом краю сада, в стороне от сарайчика, в котором держали пони Гимнаста, и принадлежал отцу Тисту.

Мать заставляла Тисту пересчитать девять огромных труб, дымящих вовсю, потом подводила его к тарелке и говорила:

— Ну-ка, Тисту, ешь суп, чтоб поскорее вырасти. Ведь настанет время, когда ты станешь хозяином Пушкостреля. Изготовлять пушки не легко, а в нашей семье бездельников никогда не было.

Итак, не было никакого сомнения, что в один прекрасный день Тисту займет место отца и будет хозяйничать на заводе, совсем так, как в свое время отец получил наследство от дедушки, чей портрет — пышнобородого господина, опирающегося рукой на лафет пушки, — висел на стене гостиной.

И Тисту, который вовсе не был плохим мальчиком, послушно глотал овощной суп ложку за ложкой.

Глава четвертая, в которой рассказывается, как Тисту отправили в школу и как из этого ни чего не вышло

До восьми лет Тисту не имел ни малейшего представления о школе. Правда, его мать решила сама заняться образованием сына и научить его с грехом пополам читать, писать и считать. Результаты, надо сказать, были неплохие. С помощью очень красивых картинок, купленных специально для этой цели, буква «А», например, запечатлелась в голове Тисту в образе «Автомобиль», потом — «Аэроплан», потом — «Арбуз»; буква «Б» — в образах «Банан», «Башня», «Барабан» и так далее. Чтобы на учить его считать, использовали ласточек, сидящих на проводах. Тисту научился не только складывать или вычитать, но ему удавалось даже делить: например, разделить семь ласточек на два провода… в результате чего получалось три с половиной ласточки на один провод. Каким образом половина ласточки могла бы удержаться на проводе, это уж другой вопрос, ответ на который никто и никогда в мире еще не получал.

Когда Тисту исполнилось восемь лет, его мать сочла свою миссию законченной и решила передать сына в руки настоящего учителя.

По этому случаю Тисту купили прелестный клетчатый фартучек, новенькие ботинки, которые немилосердно жали, ученический ранец, черный пенал, изукрашенный фигурками японцев, тетрадь в одну линейку, тетрадь в две линейки и отвели под присмотром слуги Каролуса в пушкострельскую школу, пользовавшуюся отменной репутацией.

Все ждали, что этот маленький нарядный мальчик, у которого были такие красивые, такие богатые родители и который уже умел делить ласточек пополам и даже на четверть, — словом, все ждали, что этот маленький мальчик будет творить в школе чудеса.

Увы! Школа произвела на Тис ту самое неожиданное и ужасающее впечатление.

Когда на черной доске начинали медленно строиться в линию марширующие буквы или же когда перед ним развертывалась длинная цепь всевозможных там трижды три, пятью пять, семью семь, Тисту чувствовал легкое покалывание в левом глазу и тут же крепко засыпал.

Однако он не был ни глупцом, ни лентяем, ни тем более слабосильным заморышем. Он так и горел желанием учиться.

«Не буду спать, не буду спать…» твердил про себя Тисту.

Он во все глаза смотрел на доску, усердно внимал голосу учителя, но… но чувствовал, что снова начинается легкое покалывание… Изо всех сил он пытался перебороть сон.

Он даже напевал чуть слышно забавную песенку собственного сочинения:

Разделите ласточку на четыре части.

Где же ее лапка, где ее крыло?

Подарите лучше тортик мне на счастье,

Разделил бы я его уже давно…

Но ничто не помогало. Голос учителя укачивал, убаюкивал, черная доска превращалась в непроглядную темную ночь, потолок нашептывал Тисту: «Тсс… тише… здесь витают прекрасные сны», — и самый обыкновенный учебный класс становился для Тисту обителью снов.

— Тисту! — вдруг окликал его учитель.

— Я не нарочно… я не нарочно, господин учитель… — тянул неожиданно разбуженный Тисту.

— Меня это вовсе не интересует. Повтори, что я сию минуту сказал.

— Шесть тортов… деленные на две ласточки…

— Кол!

В свой первый школьный день Тисту возвратился домой с целым ворохом колов.

На второй день его оставили в наказание в классе на целых два часа, что дало ему великолепную возможность сладко поспать в классе еще два лишних часа.

На третий день вечером учитель передал Тисту письмо для его отца. В этом письме отец с болью в душе прочитал следующие слова: «Сударь, ваш ребенок не такой, как все. У нас нет ни малейшей возможности держать его в школе».

Школа возвращала Тисту к его родителям,

Глава пятая, В которой повествуется, как Сверкающий дом охватила, тревога и и как решено было применить к Тисту новый метод обучения

Тревога — это не что иное, как тягостная мысль, которая закрадывается в голову с самого пробуждения и не дает покоя целый день. Тревога беспрепятственно врывается в комнаты, проскальзывает вместе с ветром между листьев, забивает голоса птиц, бежит по телефонным проводам.

У тревоги, овладевшей в то утро Пушкострелем, было свое имя, свое название, а именно: «Не такой, как все».

Даже солнце не решалось взойти над горизонтом.

«До чего же не хочется будить этого бедного Тисту, — огорченно шептало оно. — Едва он откроет глаза, как сразу же вспомнит, что его вышвырнули из школы…»

Поэтому солнце попритушило свой пылающий факел и отбросило на землю лить слабые свои лучи, надежно упрятав их в густой туман; небо над Пушкострелем так и осталось серым.

Но тревога прячет в своем мешке целую уйму фокусов-неожиданностей и непременно пожелает дать о себе знать. На сей раз она проскользнула прямо в басовитый заводской гудок.

И все в Сверкающем доме услышали, как этот заводской гудок зычно басил:

«Не такой, как все… е… е!.. Не такой, как все… е… е!..»

Вот таким-то путем тревога прокралась и в комнату Тисту.

«Что же со мной теперь будет?» — спросил он сам себя. Спросил и снова зарылся с головой в подушку, но заснуть уже не смог. Так сладко спать в классе и так мучиться в собственной постели — да ведь от этого, сознайтесь, можно было с ума сойти.

Кухарка Амели, разжигая свои многочисленные плиты, ворчала в полном одиночестве:

— Наш Тисту не такой, как все? А кто мне это докажет? У него, слава богу, две ноги и две руки… Что же еще им нужно?

Слуга Каролус, яростно начищая перила лестницы, тоже бормотал:

— Хм… Тисту как такой, как всэ! Попробуйтэ-ка мэна в этом увэрить!

Заметим, кстати, что у Каролуса был легкий иностранный акцент. В конюшне возбужденно перешептывались конюхи.

— Болтают, будто этот милый ребенок не такой, как все… и вы в это верите?

А раз лошади всегда чутко улавливают все оттенки человеческих треволнений, то чистокровки невиданно смородинной масти тоже, казалось, нервничали, недовольно били копытами в деревянную перегородку, сердито натягивали поводья. На лбу у кобылы Красотки вдруг неизвестно отчего выросли три седых волоска.

Одного только пони Гимнаста не захватило это всеобщее волнение, и он преспокойно жевал сено, позволяя всем желающим любоваться его белоснежными зубами.

Но за исключением этого пони, который был словно безучастен ко всему происходящему, все обитатели дома задавались лишь одним-единственным вопросом: как же поступят теперь с Тисту?

И конечно же, этот тревожный вопрос больше всего терзал душу его родителей.

Сидя перед зеркалом, отец Тисту наводил бриллиантовый блеск на свою и без того блестевшую голову, но делал он это без всякой радости, а просто так, по привычке.

«Н-да… Воспитать ребенка, кажется, куда труднее, нежели отлить пушку», — размышлял он.

Жена его — ну просто настоящая роза на розовых подушках! — уронила слезу в чашечку кофе с молоком.

— Ну как его выучить, если он спит на всех уроках? — повернулась она к мужу. — Как?..

— Полагаю, что рассеянность — это еще не смертельная болезнь, отозвался тот.

— Во всяком случае, сонливость не так опасна, как бронхит, — заметила она.

— И все-таки из Тисту нужно сделать человека, — изрек муж. Обменявшись столь глубокомысленными репликами, они на какой-то миг замолкли. «Что делать? Что предпринять?» — вертелось в голове у каждого.

Муж и отец был человеком решительным и энергичным. Ведь, управляя пушечным заводом, вы тем самым закаляете свою душу. Кроме того, он обожал своего сына.

— Готово! Нашел! И все это удивительно просто, — неожиданно заявил он. — В школе Тисту ничему не научится. Тем лучше! Больше ни в какую школу он не пойдет. Книги, именно книги нагоняют на него сон… Тогда обойдемся без них. И коли уж он не такой, как все, попробуем применить к нему новый метод обучения! Все те вещи, которые ему надлежит знать, он изучит при самом ближайшем их рассмотрении. Его тут же, на месте, ознакомят, например, с образцами минералов, с садовыми и полевыми работами, объяснят, как живет город, как действует завод, и все это наверняка поможет ему стать взрослым. Ведь сама жизнь прежде всего великолепная школа. Посмотрим же, что из этого получится.

Жена горячо одобрила подобное решение и даже чуть ли не возроптала на судьбу, лишившую ее других детей, к которым можно было бы приме нить столь соблазнительную систему обучения.

Ну, а для Тисту… что ж, для Тисту канули в вечность и наспех проглоченные бутерброды, и ранец, который приходилось таскать с собой в школу, и парта, над которой вечно клюешь носом, и целый ворох колов… Впереди новая жизнь.

И затаившееся было солнце снова ослепительно засверкало.

Глава шестая, в которой мы узнаем, как прошел у Тисту урок садоводства и как ни неожиданно узнал, что у него зеленые пальцы

Надев соломенную шляпу, Тисту отправился на урок садоводства.

Это был первый опыт согласно новой системе. По логике вещей отец рассудил начать именно с сада. Урок садоводства — в сущности, урок о земле, о той самой земле, которую мы попираем ногами, Которая дает нам и вкусные-превкусные овощи, и траву, необходимую для откорма домашнего скота, дабы можно было вырастить его до нужных размеров и потом преспокойненько съесть.

— Земля — это основа основ, — заключил отец.

«Только бы мне опять не заснуть!» — твердил про себя Тисту, шагал на урок.

В оранжерее садовник Седоус, заранее предупрежденный отцом, уже поджидал своего нового ученика.

Садовник Седоус был одиноким, малоразговорчивым и не слишком любезным стариком. У него были великолепные усы, похожие на удивительный заснеженный лес.

Как бы вам получше описать его усы? Вот. Это были не просто усы, а настоящее чудо природы. Стоило полюбоваться ими особенно в те дни, когда начинал дуть северный ветер. Вскинув на плечо лопату, старый садовник шагал по своим делам, а вслед за ним тянулись, полыхали, змеились где-то возле ушей словно два белых языка пламени.

Тисту очень любил старого садовника, хоть и побаивался его немного.

— Добрый день, господин Седоус, — обратился к нему Тис ту, почтительно приподнимая свою соломенную шляпу.

— А, это ты, — буркнул садовник. — Что ж, поглядим, на что ты способен. Вот тебе куча земли, а вот цветочные горшочки. Насыпь в них земли, большим пальцем проделай в земле ямки и расставь горшочки вдоль стены. Потом мы бросим в эти ямки нужные семена.

Отцовские оранжереи всегда вызывали у всех восторг и были вполне достойны этого дома. Благодаря огромному калориферу под сверкающими стеклами оранжерей все время поддерживалась влажная и теплая атмосфера. Там среди зимы цвели мимозы, там росли вывезенные из Африки пальмы, там разводили лилии из-за их красоты, туберозы и жасмин из-за их несравненного аромата и даже орхидеи, которые совсем не красивы и ничем не пахнут. Впрочем, орхидеи выращивали там из-за того, что они крайне редки и… совершенно бесполезны.

Седоус был единовластным хозяином этой части отцовских владений. Когда в воскресенье мать Тисту приглашала своих приятельниц в оранжереи, садовник в новом фартуке встречал гостей у самой двери, на сей раз любезный и разговорчивый.

И если кто-нибудь из этих дам закуривал сигарету или же намеревался прикоснуться к цветам, Седоус — мгновенно подскакивал к своевольнице и сурово отчеканивал:

— Ну уж нет, сударыня! Неужели вам хочется в моем присутствии убить их, уничтожить, отравить их своим дымом?

Тисту, занимаясь порученным ему делом, был несказанно удивлен: это совсем не клонило ко сну. Напротив, он работал с удовольствием. От жирной земли так приятно пахло! Он брал пустой горшочек, насыпал в него землю, делал большим пальцем ямку — вот и все! Так он переходил от одного горшочка к другому, и вскоре вдоль стены вытянулась целая цепочка уже готовых горшочков.

Пока Тисту трудился в поте лица, Седоус медленно обходил сад. Именно в этот день Тисту понял, почему старый садовник так редко разговаривает с людьми. Оказывается, он разговаривал с цветами!

Вы, конечно, без труда поймете, что если петь дифирамбы каждой розе, каждой гвоздике в саду, то к вечеру непременно осипнешь и даже не сможешь произнести такие простейшие фразы, как «Спокойной ночи, сударь», или «Приятного аппетита, сударыня», или же, если чихнуть перед самым вашим носом, — «Будьте здоровы!». Одним словом, те самые фразы, которые позволяю людям заметить: «Ах, до чего же он вежлив!»

Седоус ходил от цветка к цветку и у каждого осведомлялся о его здоровье.

— Ну, что у, тебя новенького, чайная роза, вечная моя проказница? Опять потихоньку набираешь бутоны, чтоб выпустить их на свет в самый неожиданный момент? А ты, вьюнок, как поживаешь? Все еще считаешь себя королем гор и поэтому не желаешь цепляться за верхушки моих оранжерейных рам? Скажите пожалуйста, какие церемонии!

Потом он повернулся к Тисту и издали крикнул:

— Ну, а у тебя-то как идет дело? Нынче все закончишь или оставишь на завтра?

— Не тревожьтесь, господин учитель, мне осталось засыпать землей только три горшочка, — ответил Тисту.

Он быстро управился с последними горшочками и отправился к Седоусу в другой конец сада.

— Я все сделал.

— Вот и хорошо, теперь пойдем поглядим на твою работу, — отозвался садовник.

Они повернули обратно, но добрались до горшочков не скоро, потому что Седоусу то непременно надо было пожелать доброго здоровья огромному цветущему ну, то подбодрить голубую гортензию… И вдруг оба они, удивленные, ошеломленные, потрясенные, застыли на месте.

— Ну и ну, ну и ну! Уж не снится ли мне это? — пробормотал Седоус, протирая себе глаза. — Ты тоже хорошо видишь вот эту диковинку?

— Еще бы не видеть!

В нескольких шагах от них стояли вдоль стены цветочные горшочки — те самые, которые недавно наполнил землей Тисту. И во всех этих горшочках за какие-то пять минут выросли и распустились яркие цветы!

Поймите нас правильно: мы говорим не о каких-то хилых, бледных и робких ростках. Совсем нет! В каждом горшочке цвели пышным цветом великолепные бегонии, а все они, расставленные вдоль стены, напоминали собой густые ярко-красные заросли.

— Это просто невероятно… просто невероятно!.. — повторял ошеломленный садовник. — Чтобы вырастить этакие бегонии, надо по край ней мере два месяца!

Но ничего не поделаешь: чудо есть чудо. Его всегда поначалу лишь замечают, а потом уж пытаются как-то объяснить.

Тисту спросил:

— Но раз мы не бросали в землю семена, то откуда же взялись все эти цветы, господин Седоус?

— Необъяснимо… необъяснимо… — буркнул садовник.

Потом он вдруг схватил своими узловатыми руками ручонки Тисту и выпалил:

— Покажи-ка мне свои пальцы!

Он внимательно рассмотрел пальцы своего ученика, изучив их сверху и снизу, в тени и на свету.

— Послушай, малыш, — произнес он наконец после долгого раздумья, — в тебе сокрыто одно удивительнейшее, необычайнейшее в мире свойство: у тебя зеленые пальцы.

— Зеленые? — несказанно удивился Тисту. — Да нет же, пальцы у меня розовые, ну а сейчас, конечно, просто грязные. И они совсем не зеленые.

Он оглядел свои пальцы со всех сторон и убедился, что у него самые обыкновенные, вполне нормальные пальцы.

— Ах боже мой, ты, конечно, ничего не разглядишь! — снова заговорил Седоус. — Зеленые пальцы невидимы. Весь твой секрет таится под кожей, и это именуется скрытым талантом. Лишь специалист может его обнаружить. А коли я специалист, то утверждаю: у тебя зеленые пальцы.

— А зачем они нужны, эти самые зеленые пальцы?

— О, дружок, это же великолепное свойство! Истинный дар природы! — ответил ему садовник. — Видишь ли, всюду есть семена — и не только в земле, но и на крышах домов, и на подоконниках, и на тротуарах, и на стенах, и в дощатых заборах. Тысячи, миллиарды семян, которые пропадают зря. Они лежат себе, полеживают и ждут не дождутся, когда порыв ветра унесет их в поле или в сад. Застряв где-нибудь меж камней, они часто гибнут, не в силах пустить ростки. Но бывает и так, что зеленый палец случайно прикоснется к этим забытым семенам, и тогда они непременно прорастут, зацветут. Впрочем, доказательство перед тобой. Твои пальцы наткнулись в земле на семена бегонии — и вот результат… Ей-богу, я тебе завидую. Вот бы мне, да при моей-то профессии, такие зеленые пальцы!

Однако Тисту как будто не поразило такое удивительное открытие.

— Теперь опять будут болтать, что я не такой, как все, — уныло протянул он.

— Лучше всего вообще никому об этом не говорить, — заметил Седоус. — К чему возбуждать у людей лишнее любопытство или зависть? Скрытые таланты всегда приносят нам неприятности. Ясно, что у тебя зеленые пальцы. Ну и хорошо! Береги их, и пусть эта тайна останется между нами.

И в записной книжке, предназначенной, по мысли отца, для беспристрастной оценки каждого проведенного с Тисту урока, старый садовник написал без всяких затей:

«У этого мальчика большая склонность к садоводству».

Глава седьмая, в которой Тисту познает под бдительным оком господина Трубадисса, что такое «порядок»

Нет ни малейшего сомнения в том, что вспыльчивый характер господина Трубадисса объяснялся давним его знакомством с пушками.

Господин Трубадисс был доверенным лицом отца Тисту. Недаром он следил за многочисленными заводскими служащими и для большей уверенности, что все они на своих рабочих местах, пересчитывал их каждое утро; он заглядывал в стволы пушек, дабы удостовериться в их идеальной отшлифовке, по вечерам он проверял, надежно ли заперты заводские во рота, и частенько трудился по ночам, проглядывая длиннющие колонки цифр в бухгалтерских книгах. Одним словом, господин Трубадисс превыше всего ценил порядок Вот потому-то отец и рассудил доверить ему дальней: шее обучение Тисту.

— Сегодня я познакомлю вас с городом и объясню, что такое поря док, — прогремел на весь вестибюль господин Трубадисс, словно обращаясь к целому полку.

Заметим мимоходом, что господин Трубадисс поначалу служил в армии и лишь потом занялся пушками; и хотя он пороха не выдумал, тем не менее знал, как с ним надо обращаться.

Тисту мигом скатился вниз по перилам.

— Соизвольте снова подняться наверх и спуститься на сей раз по лестнице, — сурово обратился к нему господин Трубадисс.

Тисту повиновался, хотя про себя и подумал: раз уж он внизу, глупо подниматься наверх и опять спускаться вниз.

Что это у вас на голове? — спросил господин Трубадисс. — Клетчатый картузик…

— Тогда наденьте его не набок, а прямо, как положено.

Не думайте, что господин Трубадисс был злым человеком. Вовсе нет, только вот уши у него были красные-красные, да еще он любил сердиться из-за пустяков.

«Лучше бы я занимался с Седоусом», — огорченно подумал Тисту. Подумал и двинулся в путь вместе с господином Трубадиссом.

— Город, — начал свой заранее приготовленный урок господин Трубадисс, — состоит, как вы могли уже заметить, из улиц, ведомственных зданий, домов и людей, которые живут в этих домах. Как вы думаете, что самое главное в городе?

— Ботанический сад, — ответил Тисту.

— Ошибаетесь, — возразил господин Трубадисс, — самое главное в городе — это порядок. И посему мы сначала посетим ведомственное здание, где царит полнейший порядок. Если в городе, в стране, в обществе нет порядка, то они, уподобляясь порыву ветра, не имеют права на собственное существование. Порядок необходим, и, дабы сохранить его, нужно карать всякий беспорядок!

«Должно быть, он действительно прав, — подумал Тисту. — Но почему он так громко говорит, чуть ли не кричит? Уж кто-кто, а он-то на свой голос пожаловаться не может. Не голос, а настоящая труба! Неужто на до так шуметь из-за какого-то там порядка?»

На улицах прохожие оборачивались в их сторону, и Тисту готов был про валиться сквозь землю от стыда.

— Тисту, будьте внимательны. Что такое порядок? — грозно спросил у него господин Трубадисс.

— Порядок?.. Это когда все довольны, — ответил Тисту.

Господин Трубадисс как-то неопределенно хмыкнул, и уши у него, и без того красные, покраснели еще больше.

— Я заметил, например, — поборов смущение, продолжал Тисту, что мой пони Гимнаст всегда доволен, если его хорошенько вычистят, рас чешут и вплетут в его гриву серебряные бумажки, и совсем недоволен, если он грязный… я также знаю, что садовник Седоус всегда улыбается деревьям, когда они аккуратно подстрижены. Ведь это и есть порядок, правда?

Такой ответ, кажется, не вполне удовлетворил господина Трубадисса, потому что уши у него покраснели еще сильнее.

— А как же, по-вашему, поступают с людьми, которые сеют беспорядок? — спросил он.

— Их должны, конечно, наказывать… — ответил Тисту, для которого фраза «сеют беспорядок» означала примерно то же самое, что «посеял домашние туфлю» в комнате или «посеял игрушку» в саду.

— Их сажают в тюрьму, вот сюда, — заявил господин Трубадисс, махнув рукой в сторону какой-то необычной, громадной и глухой стены, выкрашенной в унылый серый цвет.

— Это и есть тюрьма? — спросил Тисту.

— Ну да, — подтвердил господин Трубадисс. — Тюрьма — не что иное, как государственное учреждение, которое способствует поддержанию по рядка.

Пройдя вдоль этой длинной стены, они оказались перед высокой черной решеткой с острыми зубцами. За этой черной решеткой виднелись другие такие же черные решетки, а за этой угрюмой стеной другие такие же угрюмые стены. И все эти стены, и все эти решетки были утыканы сверху острыми зубцами.

— А почему весь этот каменный дом изукрашен такими безобразны ми зубцами? — спросил Тисту. — Зачем они нужны?

— Зачем?. Они не позволяют заключенным убегать.

— Если бы тюрьма эта была не так уродлива, — заметил Тис ту, — им, может, и не захотелось бы отсюда убегать.

Щеки у господина Трубадисса, не говоря уж об ушах, вспыхнули как маков цвет.

«До чего же странный ребенок, — подумал он. — Его надо еще учить и учить». А вслух добавил:

— Тебе следует знать, что заключенные — люди злые.

— Значит, их заперли сюда для того, чтоб излечить их от злости?

— Н-да… пытаются… Пытаются научить их жить честно… не воровать, не убивать…

— Их бы научили этому куда быстрее, если бы вокруг не было так уныло.

«О-о-о… А мальчишка-то с головой!» — подумал господин Трубадисс. За решетками Тисту увидел заключенных, которые, понурив голову, молча шагали по кругу. Бритоголовые, в полосатой одежде и грубой обуви, они вызывали чувство острой жалости.

— Что это они там делают?

— У них прогулка, что-то вроде перемены, — объяснил господин Трубадисс.

«Ну и ну! — удивился Тисту. — Если уж у них такая перемена, каково же им тогда на уроках! Нет, тюрьма — штука невеселая».

Ему было грустно, хотелось даже поплакать, и, возвращаясь домой, он не проронил ни слова. А господин Трубадисс расценил его молчание как добрый знак и решил, что проведенный урок принес свои плоды.

Тем не менее он начертал в записной книжке: «За этим ребенком нужен глаз да глаз; он задает слишком много вопросов».

Глава восьмая, в которой рассказывается как Тисту приснился кошмарный сон и что из этого получилось

Господин Трубадисс был совершенно прав: Тисту и в самом деле задавал себе слишком много вопросов. Задавал он их даже во сне.

На следующую ночь после посещения тюрьмы ему привиделся кошмарный сон. Конечно, сон есть сон, не больше, и придавать ему особое значение не следует. Однако хотим мы или не хотим, все равно мы видим сны, и никто не волен этому помешать.

Вот также и увидел Тисту во сне своего пони Гимнаста. Обстриженный Гимнаст маршировал по кругу между высоченных мрачных стен, а позади него медленно, тяжело шагали, тоже обстриженные, одетые в полосатые костюмы и смешные башмаки, чистокровки невиданно смородиновой масти. И все они кружили и кружили без остановки по двору… Вдруг пони Гимнаст, оглянувшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит, рванулся вперед, прыгнул, но перемахнуть через решетку не смог и упал прямо на железные острые зубцы. Повиснув на них, он болтал в воздухе своими четырьмя ногами в смешных башмаках и жалобно ржал…

Вдруг Тисту проснулся. На лбу у него выступил пот, сердце сильно колотилось.

«Хорошо хоть, что ЭТО только сон, — пробормотал он. — Гимнаст в конюшне, да и чистокровки тоже».

Но заснуть ему так и не удалось.

«Да, даже лошадям приходится там не сладко, ну, а людям, наверно, еще хуже, — размышлял Тисту. — И почему всех этих бедняг арестантов превращают в каких-то уродов? Ведь от этого они не станут лучше. Уверен, что, если бы и меня запрятали туда ни за что ни про что, то я бы наверняка стал настоящей злюкой. Неужели нельзя помочь этим несчастным? И как?»

Он услышал, как на колокольне Пушкостреля пробило одиннадцать часов, потом полночь. А его всё мучили и мучили неотвязные вопросы.

И вдруг в голове блеснула неожиданная мысль:

«А не заняться ли арестантам разведением цветов? Тогда бы и тюрьма стала не так уродлива, да и сами арестанты, может быть, поумнели бы. Что, если я попробую пустить в ход свои зеленые пальцы? Надо бы поговорить с господином Трубадиссом…»

Но он тут же подумал, что если сказать об этом господину Трубадиссу, тот покраснеет как рак. И вспомнил, кстати, совет Седоуса: никому не говорить, что у него зеленые пальцы.

«Все надо сделать мне самому, никто ничего не должен знать».

Если нам в голову западает какая-нибудь упрямая мысль, то она обычно придает нам решимости, а решимость не оставляет нас в покое до тех пор, пока мы не осуществим задуманное. Вот и Тисту почувствовал, что не в силах заснуть, пока не выполнит придуманный им план.

Он вскочил с кровати, поискал свои ночные туфли. Одна почему-то спряталась под шкафом, а другая… Где же другая-то? Ага, другая, по виснув на оконной ручке, издевательски поглядывал а прямо на него. Ну и дела! Оказывается, его ночные туфли сами летают по воздуху!

Тисту осторожно выскользнул из комнаты, толстый ковер заглушал его шаги. На цыпочках он добрался до перил и скатился по ним на животе.

В саду ярко светила луна. Она, словно младенец, надула свои круглые щеки.

Известно, что луна обычно благосклонна к тем людям, которые разгуливают по ночам. Но едва она завидела Тисту в длинной белой рубашке, стоявшего посреди лужайки, она тотчас же скользнула за облачко, оказавшееся как раз под рукой.

«Однако если я не послежу за этим мальчишкой, — подумала она, он непременно угодит в яму и расшибет себе нос».

И она снова выплыла из-за облачка, засияла что есть мочи и даже попросила звезды, усыпавшие Млечный Путь, гореть как можно ярче.

Вот таким-то образом, под спасительным светом луны и звезд, Тисту то торопливо шагал, то бежал по пустынным ночным улицам, пока наконец не добрался без всяких приключений до здания тюрьмы.

Вы, конечно, понимаете, что он сильно волновался. Ведь это же была его первая проба сил.

«Только бы мои зеленые пальцы сделали свое доброе дело! Только бы Седоус не ошибся!»

Решившись, Тисту стал прикладывать свои пальцы ко всему, что попадалось ему на глаза: к самой земле, к стыку между стеной и тротуаром, к трещинам в камнях, к основанию прутьев железной решетки. Не забыл он и замочных скважин входной двери и даже караульной будки, в которой мирно похрапывал охранник.

И когда все было кончено, он вернулся домой и на сей раз моментально заснул.

На следующее утро слуга еле-еле добудился его.

— Погляди-ка, Тэсту, солнцэ ужэ вовсю свэтит!

Мы уже говорили вам, что у слуги Каролуса был легкий иностранный акцент.

Тисту так и подмывало задать ему один-единственный вопрос, но все же он не решился. Впрочем, мучиться безвестностью — к чему же привела его затея? — долго ему не пришлось.

Потому что тюрьма… О-ля-ля! Если бы даже сам господин Трубадисс выпалил из пушки прямо на главной площади Пушкостреля, то и это не наделало бы такого шума! Представьте себе, в какое смятение повергло город подобное чудо! Представьте себе, как удивились пушкострельцы (именно так называли жителей Пушкостреля), увидев, что их тюрьма преобразилась в цветущий замок, в настоящий дворец чудес!

Уже утром, к десяти часам весь город знал об этой невероятной новости. А в полдень все горожане толпились перед высокой стеной, украшен ной розами, и некогда черными решетками, превратившимися в зеленые беседки.

Ни одно окно тюрьмы, ни один прут решеток не были забыты: все они утопали в цветах. Цветочные стебли карабкались вверх, ниспадали каскадом вниз; на гребне стены с острыми отвратительными зубцами красовались теперь кактусы.

Самое жгучее любопытство вызывала, пожалуй, караульная будка: жимолость там разрослась так быстро и так буйно, что охранник оказался просто спеленатым по рукам и ногам. Растения крепко обвили, словно подставку, его ружье и надежно загородили вход в будку. Толпа зевак в изумлении созерцала этого беднягу охранника, который, сидя в глубине своего зеленого туннеля, смирился, видимо, с судьбой и преспокойно потягивал трубочку.

Никто не мог объяснить этого чуда, никто… кроме, конечно, садовника Седоуса, который тоже пришел взглянуть на цветущую тюрьму. Да, он пришел, поглядел и ушел обратно, ничего не сказав.

Но после полудня, когда Тисту, нахлобучив себе на голову соломенную шляпу, отправился к нему на второе занятие, Седоус встретил его следующими словами:

— А, это ты! Неплохо, совсем неплохо получилось с тюрьмой. Для начала очень мило.

Тисту чуть смутился.

— Без вас, господин Седоус, я бы нипочем не узнал, что у меня зеленые пальцы, — с чувством благодарности ответил Тисту.

Но Седоус не слишком-то любил сердечные излияния.

— Хорошо, хорошо… — пробурчал он в усы. — Но ты очень уж увлекся жимолостью. И потом, обрати внимание на аристолохии. Этот вьюнок быстро растет, хотя у него и темноватые листья. В следующий раз побольше посади вьюнков, это доставит людям хоть немного радости.

Так садовник Седоус стал тайным советчиком Тисту.

Глава девятая, в которой мы узнаем, что учёные мужи таки не открыли тайну Тисту, но зато сам Тисту сделал новое открытие

Взрослые вечно жаждут объяснить необъяснимое.

Все необычное всегда вызывает у них раздражение, и если в этом мире случается что-нибудь новое, особенное, то они с пеной у рта бросаются доказывать, что во всем этом нет ничего нового, ничего особенного, что все это было им доподлинно известно уже давным-давно.

Когда мирно и спокойно, словно окурок, затухает какой-нибудь вулкан, то целая дюжина ученых в очках тут же склоняются над кратером, прислушиваются, принюхиваются, спускаются по веревке вниз, обдирают себе коленки, снова поднимаются наверх, берут пробы воздуха в колбочки, зарисовывают, пишут книги, спорят, Вместо того чтобы попросту заявить: «Вулкан этот потух и перестал куриться; у него, должно быть, забит нос».

Черт побери, расскажут ли они нам когда-нибудь, как же действуют вулканы?

Тайна пушкострельской тюрьмы сослужила взрослым добрую службу: она предоставила им великолепную возможность поволноваться. Первыми прикатили в город фотографы и журналисты — недаром это их ремесло! И тотчас же захватили все номера в единственной в городе гостинице.

Потом прибыли почти отовсюду — кто поездом, кто самолетом, кто на такси, а кое-кто даже на велосипеде — ученые мужи, которых именуют ботаниками и которые занимаются тем, что раздирают цветы на клочки, придумывают им трудные названия, засушивают их на промокашках и смотрят, через сколько времени они потеряют свою естественную окраску.

Заметим, кстати, что подобная профессия требует от людей обширных познаний.

Когда ботаники собираются все вместе, то такое сборище называется у них конгрессом. И так, в Пушкостреле состоялся конгресс ботаников. И если существует на белом свете бесчисленное количество самых разно образных цветов, то, не в пример цветам, все ботаники делятся всего лишь на три категории: ботаники известные, ботаники выдающиеся и ботаники знаменитые. Встречаясь, они величают друг друга или «сударь», или «господин профессор», или «достопочтимый коллега».

Поскольку пушкострельская гостиница была битком набита журналистами, наотрез отказавшимися ее покинуть, городским властям, пришлось — надо же где-то размещать ботаников! — разбить на главной площади своего рода кемпинг. С виду он чем-то напоминал цирк, но цирк захудалый.

Тисту жил в постоянной тревоге.

— А вдруг они дознаются, что сделал это я? — доверительно сказал он как-то раз Седоусу. — Вот будет номер!

— Не тревожься попусту, — успокоил его садовник. — Вся эта публика не способна сделать даже простой букет. Даю усы на отсечение, что они ни о чем не догадаются!

Садовник не ошибся: за целую неделю ботаники, изучившие с лупой в руках каждый цветок, каждый листик, не продвинулись в своих изысканиях ни на шаг. Тюремные цветы оказались самыми обычными цветами, это было очевидно, и отличало их от своих собратьев лишь одно: все они выросли за одну-единственную ночь. Тогда ученые ринулись в бой: ожесточенные споры, обвинения во лжи, в невежестве и мистификации так и гремели над кемпингом. И на этот раз кемпинг действительно напоминал настоящий цирк.

Но, как известно, любой конгресс, завершая свою работу, обязательно принимает резолюцию. Вот и ботаники перед закрытием конгресса тоже приняли соответствующую резолюцию, специально пересыпанную латинскими словами, дабы никто и ничего в ней не понял. В ней говорил ось об особых атмосферных условиях, о птицах, которые якобы могли занести туда семена, об исключительной плодородности земли возле тюремных стен, которую облюбовали пушкострельские собаки. Потом все эти ученые мужи покинули город, отправившись в другую страну, где вдруг объявилась вишня без косточек. Только тогда Тисту наконец вздохнул свободно.

А что же заключенные? Вам, наверно, хочется знать, что думали они сами обо всем происшедшем.

Так знайте же, что изумление ботаников, их волнения, даже их смятение — все это было ничто по сравнению с восхищением заключенных.

Раз перед глазами у них уже не маячили решетки в камерах, а тем более колючая проволока и острые зубцы на стенах, то отныне они и не помышляли о бегстве. Ворчуны перестали ворчать, ибо с удовольствием созерцали теперь все окружающее, а неугомонные злыдни тоже угомонились и уже не злились, не дрались между собой.

Жимолость, забившая все замочные скважины, мешала закрыть двери. Но самое любопытное было в том, что освободившиеся заключенные не пожелали покинуть тюрьму, потому что там пристрастились к садоводству.

Вот с этой-то поры и стали приводить пушкострельскую тюрьму в при мер как единственную в мире образцовую тюрьму.

Кто же больше всех радовался? Разумеется, Тисту. Он просто торжествовал, хоть и тайком.

Но до чего же трудно хранить какой-нибудь секрет!

Когда человек счастлив, его так и подмывает сказать кому-нибудь об этом; больше того, он даже готов кричать о своем счастье на всех углах и перекрестках. Ну, а Седоус, человек занятый, не всегда мог выслушивать откровения Тисту. Вот поэтому то, когда шум вокруг тюрьмы поутих, у Тисту вошло в привычку раз говаривать с пони Гимнастом.

Уши у Гимнаста были покрыты красивым бежевым пушком, до того нежным и приятным, что так и хоте лось прикоснуться к нему губами. И Тисту, проходя мимо пони, всегда шептал ему в самое ухо несколько слов.

Однажды утром, повстречав пони на лужайке, Тисту сказал ему:

— Послушай, Гимнаст, что я тебе скажу, но об этом никому ни слова!

Гимнаст пошевелил ушами.

— Я открыл одну важную вещь… — прошептал Тисту, — Цветы укрощают зло.

Глава десятая, в которой Тисту снова попадает под опеку господина Трубадисса u узнает доподлинно, что такое нищета

Лишь невероятные события позволяют маленьким мальчикам хоть немного отдохнуть от взрослых. Вполне понятно, что украшенная цветами тюрьма повергла город в величайшее изумление, впрочем не на долго… Скоро все стало на свои места, и никто уже не удивлялся, что там, где высилась некогда серая угрюмая стена, раскинулось целое море зелени.

Что ж, люди ко всему привыкают, даже к необычному.

Итак, когда страсти вокруг тюрьмы поутихли, озабоченные родители снова принялись за самое главное — за обучение Тисту.

— Полагаю, что теперь ему не мешало бы получить некоторое представление о нищете, — разглагольствовал отец.

— И потом, ему пора знать, что такое болезнь… Пусть хорошенько следит за своим здоровьем, — добавила мать.

— Господин Трубадисс наглядно и очень умело объяснил ему, что такое порядок. Пусть же он растолкует Тисту, что представляет собой нищета.

Вот таким-то образом на следующий же день Тисту с помощью свое го наставника господина Трубадисса узнал, что нищета, оказывается, ютится в трущобах.

Для такой вылазки Тисту посоветовали надеть старый голубой берет. Напрягая свой и без того громовой голос, господин Трубадисс объяснил Тисту, что трущобы находятся на краю города.

— Весь этот район трущоб — настоящий бич, — заявил он.

— А что такое бич? — спросил Тисту.

— Бич — это зло, великое зло, которое губит множество людей.

Господин Трубадисс мог не утруждать себя дальнейшими объяснениями. Сказанного было больше чем достаточно: Тисту уже потирал свои пальцы.

Но то, что он увидел, превзошло все его ожидания: тюрьма по сравнению с трущобами казалась раем. Узкие, грязные, зловонные дороги петляли между неким подобием лачуг. Глядя на эти ненадежные, зияющие щелями сооружения, кое-как сбитые из гнилых досок, так и думалось, что при малейшем порыве ветра все они рухнут. Непонятно было, как это они еще держатся! Двери залатаны были или картоном, или старыми досками от ящиков из-под консервов.

По сравнению с опрятным, каменным, богатым городом, который каждое утро подметали, вычищали, выскабливали, район трущоб казался совсем иным городом, уродливым и грязным; он даже вроде бы стыдился своего каменного собрата. Тут не было и в помине ни фонарей, ни тротуаров, ни лавок, ни муниципальных мусорщиков.

«Здесь не мешало бы посадить хоть немного дерна; он вобрал бы в себя всю грязищу и украсил бы эти ужасные дороги… и потом… посадить бы побольше разных вьюнков вроде ломоноса. Они наверняка укрепили бы эти жалкие, готовые развалиться лачуги», — размышлял Тисту, при касаясь пальцами к уродливым строениям.

В переполненных лачугах жило несметное количество людей, и у всех был, разумеется, болезненный вид. «Поживи-ка в такой теснотище, да еще без света — сразу побледнеешь… как цветок эндивий, который Седоус выращивает у себя в погребе. Если бы со мной обращались так же, как с этим цветком, я был бы несчастлив».

И чтобы дети трущоб могли полюбоваться на яркие цветы, Тисту решил рассадить у окошек красную герань.

— Скажите, а почему все эти люди обитают в каких-то кроличьих клетках? — неожиданно спросил Тисту.

— Очевидно, потому, что другого дома у них нет. Вы задаете мне глупые вопросы, — отозвался господин Трубадисс.

— Почему же нет у них дома?

— Потому что у них нет работы.

— А почему у них нет работы?

— Потому что им не везет.

— Значит, у них вообще ничего нет?

— Совершенно верно. Это-то и есть нищета.

«По крайней мере завтра у них будут цветы», — порадовался про себя Тисту.

Потом он увидел какого-то мужчину, избивавшего женщину, и ребенка в слезах, бросившегося наутек.

— Разве нищета озлобляет людей? — спросил Тисту.

— Бывает и так, — ответил господин Трубадисс и тут же произнес громовую речь, всю пересыпанную зловещими словами.

Из его речи явствовало, что нищета чем-то напоминает отвратительную черную курицу. У нее дурной глаз, крючковатый клюв и огромные, как мир, крылья, под которыми прячутся ее омерзительные цыплята. Господин Трубадисс знал их всех по именам: вот цыпленок-воровство, тот самый, который очищает кошельки и взламывает сейфы; вот цыпленок пьянство, который хлещет вино рюмку за рюмкой и валяется потом в сточной канаве; вот цыпленок-порок, которого так и тянет к подлым поступкам; вот цыпленок-преступление, который здорово смахивает на убийцу с револьвером в руке, ну и, конечно, самый зловещий — цыпленок-революция…

— Тисту! Вы меня совсем не слушаете! — взвился господин Трубадисс. — Перестаньте трогать руками всю эту грязь! Что за идиотская манера за все хвататься! Наденьте перчатки.

— Я забыл их дома, — пробормотал Тисту.

— Ну, хватит… продолжим наш урок. Что необходимо для того, чтобы бороться с нищетой и ее пагубными последствиями? Подумайте… Ну?.. По… по…

— По?. А, догадался! — выпалил Тисту. — Наверно, по… побольше иметь золота.

— Совсем нет. Для этого необходим по-ря-док!

На мгновение Тисту задумался. Кажется, это его не убедило. И, не много подумав, он возразил:

— Господин Трубадисс, вы и в самом деле уверены, что он существует, этот ваш хваленый порядок? Я что-то в это не верю.

Уши у господина Трубадисса вспыхнули, заполыхали и стали походить, скорее, не на уши, а на два ярко-красных помидора.

— Потому что если бы на земле существовал порядок, — звонко отчеканил Тисту, — то не было бы и нищеты.

В этот день Тисту получил не слишком-то высокую оценку. Господин Трубадисс начертал в записной книжке: «Ребенок рассеян и болтлив. Его благородные порывы лишены всякого смысла».

На следующий день… Впрочем, вы сами уже догадались. На следующий день пушкострельские газеты известили своих читателей о небывалом нашествии вьюнков. Советы Седоуса были выполнены в точности.

Голубоватые арки цветов прикрывали словно вуалью уродливые лачуги, вдоль зазеленевших дорог тянулась стройными рядами герань. Эти жалкие, обойденные судьбой кварталы, которые горожане предпочитали обходить стороной — до того уж противно было на них глядеть! — стали, отныне самым красивым местом в городе. Теперь туда заглядывали, как в музей.

Местные жители не растерялись и решили извлечь из этого кое-какой доход. На границе своего района они установили турникет и брали за вход сто франков. Потребовались люди самых разнообразных профессий: сторожа, гиды, продавцы открыток, фото графы…

Словом, привалило людям счастье.

И дабы не упустить это зыбкое счастье, решено было построить среди деревьев огромное здание из девяти сот девяносто девяти благо устроенных квартир с электрокухнями и разместить в них всех бывших обитателей трущоб. И поскольку для строительства этого здания понадобилось много людей, то все безработные получили необходимую работу.

Седоус при первом же удобном случае поздравил Тисту:

— Молодчина, Тисту! Здорово, очень здорово получилось у тебя с эти ми трущобами! Только вот почти не чувствуется там аромата цветов. В следующий раз подумай-ка о жасмине. Он быстро растет и благоухает на всю округу.

И Тисту пообещал, что в следующий раз он ничего не забудет.

Глава одиннадцатая, в которой Тисту решает помочь доктору Максмудру

Побывав в больнице, Тисту познакомился с маленькой больной девочкой.

Благодаря щедрости отца Тисту больница Пушкостреля была поистине великолепна: просторная, прекрасно оборудованная, блиставшая чисто той. В ней было все необходимое, чтобы излечить любые болезни. Через большие окна врывались потоки солнечного света, стены — и без того белые — отливали сверкающей белизной. Тисту решил, что в больнице этой нет и малейшего намека на что-то уродливое, безобразное… Совсем нет. И все-таки он чувствовал… Как бы вам это объяснить?. Да, он чувствовал, что там, в больнице, поселилась втихомолку Какая-то неизъяснимая печаль.

Доктор Максмудр, возглавлявший больницу, с первого же взгляда про изводил впечатление удивительно доброго и глубоко знающего человека. Он чем-то напоминал Тисту садовника Седоуса, только Седоуса без усов и без больших очков в черепаховой оправе. Тисту тут же сказал доктору об этом.

— Подобное сходство объясняется, конечно, тем, — заметил доктор Маисмудр, — что оба мы — и Седоус и я — занимаемся одним и тем же делом: мы боремся за жизнь. Только Седоус борется за жизнь цветов, а я — за жизнь людей.

Но, слушая откровения доктора Максмудра, Тисту тут же понял, что бороться за жизнь людей куда труднее. Быть врачом — значит, постоянно находиться в самой гуще битвы. На одном полюсе — болезнь, которая так и норовит проникнуть В тело человека, на другом — крепкое здоровье, которое всегда готово ускользнуть. Кроме всего прочего, человека обступают со всех сторон тысяча разных болезней, а здоровье-то, крепкое здоровье, у него лишь одно. Болезнь — особа хитрющая. Ей страшно не хочется, чтоб ее распознали, и поэтому она часто надевает на себя всевозможные маски — ну просто карнавал на ярмарке, только и всего! Болезнь нужно прежде всего обнаружить, не дать ей ходу, прогнать ее прочь и в то же время вернуть человеку ускользнувшее от него здоровье. А вернув, следить за ним в оба глаза, чтоб оно не сбежало снова.

— Ты когда-нибудь болел, Тисту? — спросил у него доктор Максмудр.

— Никогда.

— В самом деле?

И доктор действительно вспомнил, что его никогда не звали к Тисту. Мать его, случалось, страдала мигренью, отец иногда маялся желудком. Слуга Каролус болел прошлой зимой бронхитом. А Тисту — все нипочем! Вот уж ребенок так ребенок! С самого рождения не знал он ни что такое ветрянка, ни что такое ангина или насморк. Редкостный случай крепкого здоровья, исключительный случай!

— Большое спасибо, доктор, за ваши объяснения, — поблагодарил Тисту. — Очень интересно.

Доктор Максмудр показал Тисту зал, в котором изготовляли маленькие розовые пилюли от кашля, желтую мазь от прыщей, белые порошки от простуды. Он показал ему комнату, где можно было, словно через окно, увидеть насквозь тело любого человека и отыскать, где же притаилась болезнь. Потом Тисту показали операционную залу с зеркалами на по толке, где удаляют аппендицит и множество других недугов, которые угрожают жизни человека.

«Раз тут стараются оградить людей от зла, значит, все должно казаться веселым и счастливым, — твердил про себя Тисту. — Где же тогда кроется эта необъяснимая печаль?»

Доктор Максмудр открыл дверь палаты, в которой лежала маленькая больная девочка.

— Я оставлю тебя здесь, Тисту. Потом придешь ко мне в кабинет, — сказал доктор.

Тисту вошел.

— Здравствуй, — обратился он к больной девочке.

Она показалась ему очень красивой, но только страшно бледной. Ее черные кудрявые волосы развились и падали прямо на уши. Ей было при мерно столько же лет, сколько и Тисту.

— Здравствуй, — вежливо ответила она, но при этом даже не кивнула головой.

Она внимательно разглядывала потолок.

Тисту сел подле кровати, положив на колени свою белую кепочку.

— Доктор Максмудр сказал мне, что у тебя болят ноги и ты не можешь ходить. Тебе стало лучше, как попала сюда?

— Нет, — также вежливо ответила девочка, — но это совсем не важно.

— Почему? — удивился Тисту.

— Потому что мне некуда ходить.

— А вот у меня есть сад… — потянул Тисту чтобы хоть что-то сказать.

Счастливчик! Если бы у меня был сад, может, мне и захотелось бы выздороветь… чтоб там гулять.

Тисту сразу же взглянул на свои пальцы. «Если бы это только ее развлекло…»

И он опять спросил:

— А тебе не скучно?

— Не очень. Я все смотрю в потолок и считаю там трещинки.

«Цветы получше трещинок, — подумал Тисту. И тут же стал перечислять, про себя, разумеется: — Мак-самосейка, мак-самосейка!.. Лютики, маргаритки, нарциссы!»

Семена, конечно, попадали прямо через окно, а может… они прилипли к подошвам его ботинок.

— Ты хоть не очень несчастна?

— Чтоб быть несчастной, надо знать, что такое счастье, верно? А я… я уже родилась больной.

Вот тогда-то Тисту и понял: больничная печаль затаилась именно в этой самой палате, в самой голове маленькой девочки. И потому ему стало еще грустнее.

— У тебя кто-нибудь бывает?

— О, у меня посетителей хоть отбавляй. Утром, перед завтраком, ко мне заглядывает сестра и измеряет мне температуру. Потом приходит доктор Максмудр; он очень славный, очень ласково разговаривает со мной и дает мне леденец. Во время завтрака заходит другая сестра, с таблетками. Затем, в полдник, — процедурная сестра и больно колет меня шприцем. А уж после нее приходит один важный господин в белом и все болтает, будто я уже иду на поправку. Он привязывает к моим ногам веревочки, тянет их вверх… вот ноги-то вроде и шевелятся… Все они твердят, что скоро я поправлюсь. Но я… я все смотрю и смотрю в потолок он-то меня не обманывает..

Пока она говорила, Тисту неторопливо встал и все вертелся вокруг ее кровати.

«Чтобы эта маленькая девочка выздоровела, ей нужно одно: пусть она с нетерпением ждет следующего дня. Разве не ясно? — раздумывал Тисту. — Распускающийся цветок всегда таит в себе приятную неожиданность, и неожиданность эта наверняка помогла бы ей. Цветок — не что иное, как настоящая загадка, которая околдовывает всякое утро. В один прекрасный день он осторожно приоткрывает свой бутон, на следующий выпускает, подобно маленькому лягушонку, зеленый листок, а потом уж расправляет лепесток… В ожидании этих ежедневных неожиданностей девочка, может, забудет про свою болезнь…»

Пальцы Тисту так и ходили ходуном.

— А я вот верю, что скоро ты вылечишься, — заявил он ей.

— И ты тоже веришь?

— Да… да, сама посмотришь. До свидания.

— До свидания, — так же вежливо ответила девочка. — Счастливый ты, у тебя есть свой сад.

Доктор Максмудр ждал Тисту, сидя за своим большим письменным столом, отделанным никелем и заваленным толстыми книгами.

— Ну-с, Тисту, что новенького ты узнал сегодня? — спросил он. Что теперь ты знаешь о медицине?

— Я узнал, доктор, что медицина почти бессильна, если на сердце у человека тоскливо. Я узнал также, что вылечить человека можно только тогда, когда он хочет жить. Скажите, доктор, существуют ли какие-нибудь таблетки, которые могли бы внушить человеку надежду?

Доктор Максмудр был несказанно удивлен, услыхав такую мудрость в устах такого маленького мальчика.

— Ты узнал, причем без какой-либо помощи со стороны, первую заповедь, которую должен знать врач, — сказал он.

— А какая же вторая, доктор?

— Вот она: чтобы хорошо лечить людей, надо их очень любить.

Он дал Тисту целую пригоршню леденцов и поставил в его записной книжке хорошую оценку.

Но когда на следующее утро доктор Максмудр вошел в палату девочки, он поразился.

Та улыбалась.

Она проснулась посреди цветущего поля.

Вокруг ее ночного столика росли нарциссы; одеяло походило на перину из голубых барвинок; на коврике колыхался овес. И потом… потом, к изголовью подушки тянулся цветок — великолепная роза, для рождения которой Тисту приложил все свои силы. Роза росла медленно, выпуская то листок, то бутон…

И маленькая больная девочка уже не разглядывала потолок. Она смотрела на цветок.

В тот вечер она встала на ноги и пошла. Жизнь теперь ей нравилась.

Глава двенадцатая, в которой мы узнаем, что к названию Пушкострель добавляется новое знаменательное слово

Быть может, вы думаете, что взрослые заподозрили Тисту и пришли К простому и логичному выводу: «Всюду, где накануне побывал Тисту, сразу же вырастают таинственные цветы. Следовательно, это — дело его рук. Давайте-ка последим за ним».

Но вы думаете так лишь оттого, что знаете: у Тисту были зеленые пальцы. Как я уже вам говорил, взрослые не в силах обойтись без общепризнанных взглядов и почти никогда не могут себе представить, что может существовать в мире еще нечто неизведанное, незнакомое им.

Время от времени появляется на свет какой-нибудь человек и нежданно-негаданно приоткрывает занавес над неизвестным. Тогда ему смеются прямо в лицо, а случается, даже бросают в тюрьму, ибо человек этот нарушает излюбленный порядок господина Трубадисса.

Ну, а потом, когда люди убеждаются, что он был прав… что ж, после его смерти ему ставят памятник. И уж теперь его величают гением.

В том году в Пушкостреле не было ни единого, пусть даже завалящего гения, дабы он мог объяснить необъяснимое. И муниципальный совет оказался в полной растерянности.

Муниципальный совет немного похож на городскую дворничиху. Ему надлежит следить за чистотой тротуаров, указывать площадки, где могут играть дети, места, где должны побираться нищие, и знать, где нужно размещать на ночь автобусы. Никакого беспорядка, главное, никакого бес порядка!

Но, увы, в Пушкостреле воцарился беспорядок. Невозможно было предвидеть, где и когда возникнет новый сквер или сад. Цветы карабкались по стенам тюрьмы, обвивали трущобы, росли внутри больницы! Если бы муниципальный совет смог примириться с такими фантазиями, город перестал бы быть городом. Ну представьте себе: однажды утром кафедральный собор вдруг бы решил переместиться в другой квартал, а автобусы изменили бы свои маршруты и укатили бы в чистое поле, на свежий воздух, или пожелали бы бултыхнуться прямо в реку, чтоб немного освежиться..

— Нет, нет и еще раз нет! — вопили муниципальные советники, собравшиеся на экстренное заседание.

Дошло до того, что они стали требовать вырвать начисто все цветы в городе.

Но здесь вмешался отец Тисту. Муниципальный совет весьма и весьма прислушивался к его мнению. И он еще раз показал себя человеком решительным и энергичным.

— Господа, — воззвал он к совету, — вы напрасно себе портите нервы. К току же всегда опасно набрасываться с криком на то, чего не понимаешь. Никто из нас не знает истинной причины, почему в нашем городе неожиданно расцветают цветы. Уничтожить цветы? Но вы же сами прекрасно понимаете, что завтра они вырастут снова. Кроме того, надо при знать, что эти цветы скорее всего идут нам на пользу, а не во вред. В самом деле: из тюрьмы не убежал ни один заключенный; бедняцкие кварталы благоденствуют; все дети в больнице выздоровели. К чему же так распаляться гневом? Давайте-ка включим цветы в нашу игру и пойдемте лучше навстречу событиям, чем плестись в хвосте.

— Да, да и еще раз да! — восторженно рявкнули советники. — Но с какого конца приняться нам за дело?

И тогда отец продолжил свою речь:

— Я предлагаю вам смелое решение. Надо изменить название нашего города и именовать его отныне Пушкострель-Цветущий. Прекрасное название! Кому придет в голову удивляться, что здесь всюду растут цветы? И если завтра, допустим, колокольня церкви превратится в букет лилий, мы сделаем вид, будто мы давным-давно предусмотрели подобное украшение в своем плане благоустройства города.

— Ура! Ура! Ура! — завопили советники, награждая отца Тисту горячими аплодисментами.

На следующий день — ведь действовать надо было незамедлительно! — муниципальные советники в полном составе торжественно шествовали к вокзалу, а вслед за ними шагали: местный хор, кучка сирот под присмотром двух священников в белых воскресных одеждах, делегация стариков, представлявших, так сказать, саму мудрость, доктор Максмудр — жрец науки, судья — страж закона, двое учителей из коллежа — деятели от литературы и один отпускник в мундире — краса и гордость армии.

Вся эта внушительная колонна людей направлялась к вокзалу. Там под приветственные клики огромной толпы они водрузили над зданием новую вывеску, на которой горели золотом следующие буквы: Пушкострель-Цветущий.

Это был поистине великий день.

Глава тринадцатая, в которой говориться, как пытались развлечь Тисту

Мать Тисту была озабочена еще сильнее, чем муниципальные советники, но совсем по иным причинам. Ее Тисту страшно переменился.

Система обучения, изобретенная отцом, сделала его удивительно серьезным; он мог молчать целыми часами.

— Ну о чем ты только думаешь, Тисту? — как-то раз спросила его мать.

Тисту ответил:

— Я думаю о том, что мир мог бы быть лучше, чем он есть.

Мать прикинулась рассерженной.

— В твоем возрасте, Тисту, не забивают себе голову всякой ерундой. Лучше пойди поиграй с Гимнастом.

— А Гимнаст думает так же, как и я, — заметил Тисту.

На сей раз мать рассердилась не на шутку.

— Боже мой! Ну уж дальше идти некуда! — воскликнула она. — Оказывается, у теперешних детей такие же взгляды, что и у пони!

И она рассказала об этом отцу, который рассудил, что Тисту необходимо развлечься.

— Пони — это очень мило, но не нужно, чтоб Тисту постоянно видел одних и тех же животных. Сходите-ка с ним лучше в зоопарк.

Но в зоопарке Тисту ожидала одна малоприятная неожиданность. Раньше он представлял зоопарк в виде некоего сказочного места, где звери по собственной своей воле выступают перед восхищенными зрителями. Он думал, что зоопарк — это некий рай для животных, где удав занимается физкультурой, обвив для этого ногу жирафа, где кенгуру укладывает маленького медвежонка в свою сумку, чтобы прогуляться с ним по воздуху… Он думал, что жирафы, буйволы, носороги, тапиры, птицы-лиры, попугаи и обезьяны резвятся среди диковинных деревьев и трав — недаром же так их рисуют в книжках с картинками!

А вместо этого он увидал в зоопарке одни только клетки, в которых грустно дремали над пустыми мисками облезлые львы; тигры заперты были вместе с тиграми, а обезьяны с обезьянами… Он решил было под бодрить пантеру, кружившую между решеток, и хотел протянуть ей пи рожок, но сторож помешал ему.

— Запрещено, молодой человек! Не подходите близко к клетке. И учтите, это же дикие звери! — свирепо обрушился на Тисту сторож.

— А откуда они приехали? — спросил Тисту.

— «Откуда, откуда»… Из далеких стран. Из Африки, из Азии… Почем я знаю!

— У них хоть спросили, согласны ли они сюда ехать?

Сторож пожал плечами и ушел, брюзжа себе под нос, что нечего, мол, над ним насмехаться.

Но Тисту совсем не насмехался, он размышлял. Сначала он сказал себе, что этому сторожу нечего здесь делать, потому что он не любит своих питомцев. Он думал и о том, что на шкурах зверей должны были уцелеть хоть несколько семян из их страны, и семена эти, не удержавшись на зверях, лежат-полеживают где-то рядом…

Никто из сторожей зоопарка и не собирался мешать маленькому мальчику копаться руками в земле перед каждой клеткой. Просто сторожа считали, что этот маленький мальчик любит возиться в пыли.

Вот почему спустя несколько дней в клетке со львами вытянулся громадный баобаб, обезьяны прыгали с лианы на лиану, кувшинки расправляли листья в бассейне, где обитал крокодил. У медведя появилась своя ель, у кенгуру — своя саванна, цапли и розовые фламинго разгуливали среди тростника, а птицы всевозможных расцветок распевали свои песни посреди зарослей гигантского жасмина. Зоопарк Пушкостреля превратился в лучший зоопарк в мире, и муниципальные советники поспешили уведомить об этом туристические агентства.

— Значит, ты берешься теперь уже за тропические растения? Отлично, мой мальчик, прекрасные успехи, — похвалил Тисту Седоус, увидев его впервые после посещения им зоопарка.

— Это все, что я мог сделать для этих бедных диких зверей, которые так сильно тоскуют вдали от родины, ответил Тисту.

На этой неделе дикие звери не растерзали ни одного сто рожа.

Глава четырнадцатая, в которой Тисту расспрашивает о войне

Когда взрослые слишком громко разговаривают, то, как правило, маленькие мальчики их совсем не слушают.

— Ты слышишь меня, Тисту?

И Тисту усердно кивал головой, будто внимательно слушает, а на самом-то деле не обращал ни малейшего внимания на слова матери.

Но как только взрослые принимаются шептаться и поверять друг другу разные тайны, у маленьких мальчиков тут же ушки на макушке: они так и жаждут узнать доподлинно, что там от них скрывают. В этом отношении все мальчики одинаковы, и Тисту не составлял исключения.

Вот уже несколько дней, как по городу ползли упорные слухи. Казалось, будто в воздухе носится какая-то тайна. Вот эта тайна докатилась, наконец, и до ковров Сверкающего дома.

Отец и мать то и дело вздыхали, просматривая газеты. Слуга Каролус и кухарка Амели о чем-то шептались, суетясь вокруг стиральной машины. Даже сам господин Трубадисс и тот вроде бы потерял свой трубный голос.

Тисту налету подхватывал все эти непонятные, полные темного смысла слова.

— Напряженное положение… — произносил отец строгим тоном.

— Кризис… — вздыхала в ответ мать.

— Обострение, обострение… — добавлял господин Трубадисс.

Тисту решил, что речь идет о какой-то болезни, и, озабоченный, выставив вперед пальцы, отправился на поиски неведомого больного.

Однако, пробежав по всему саду, он убедился, что ошибся: садовник Седоус чувствовал себя превосходно, чистокровки резвились на лужайке, а пони Гимнаст являл собой все признаки великолепного здоровья.

Но на следующий день у всех на устах было уже другое слово.

— Война неизбежна… — твердил отец.

— Война… Ах, бедные люди! — вторила ему мать, огорченно покачивая головой.

— Война… Непременно! Еще бы! — тут же отзывался господин Трубадисс. — Остается знать только одно: кто победит?

— Война… Экая жалость! Эти проклятые войны никогда не кончатся! — охала кухарка Амели, чуть не плача.

— Война… война… Вэчно эти войны, — поддакивал ей слуга Каролус, у которого был… ах да, вы уже об этом знаете… легкий иностранный акцент.

Война в представлении Тисту казалась какой-то малопристойной вещью, раз уж говорили о ней только шепотом, как говорят о чем-то постыдном… Как-то раз господин Трубадисс уже упоминал о войне, показывая Тисту памятник в честь павших героев-пушкострельцев. Но так как господин Трубадисс говорил очень уж громко, то Тисту не слишком хорошо понял его объяснения.

Страх не был уделом Тисту. Этот мальчик был не из робкого десятка, больше того, его можно было считать слишком неблагоразумным. Вы же сами видели, как лихо он скатывался по перилам. А когда прибегал на реку купаться, его приходилось останавливать, чтоб он не бросался десять раз подряд с вышки для прыжков в воду. Бывало, разбежится и хоп! — уже летит в воздухе, раскинув в стороны руки, словно парящий орел. Он выше всех залезал на верхушки высоких деревьев и срывал там вишни, до которых никто не мог дотянуться. У него никогда не кружилась голова. Нет, Тисту не знал, что такое страх.

Но сама мысль о том, что готовится война, не имела ничего общего ни с храбростью, ни со страхом: просто мысль эта не давала ему покоя только и всего.

Поэтому ему страшно хотелось все разузнать. Действительно ли война так ужасна, как ему представлялось? И для начала он отправился, разумеется, к Седоусу, чтоб с ним посоветоваться.

— Я вам не помешаю, господин Седоус? — обратился он к садовнику, подрезавшему кусты.

Старик отложил в сторону садовые ножницы.

— Нисколько, нисколько, мой мальчик.

— Скажите, господин Седоус, что вы думаете о войне?

Садовник, казалось, удивился.

— Я против войны, — поглаживая усы, ответил он.

— А почему вы против войны?

— Хм… Потому что… потому что даже пустячная война может уничтожить огромнейший сад.

— Как это — уничтожить? Что вы хотите этим сказать?

— Только одно. Уничтожить — значит сгубить его, растоптать, превратить его в пыль.

— Правда? И вы сами видели, господин Седоус, сады… уничтоженные войной? — впился глазами Тисту в садовника.

То, что он услышал от старика, казалось просто невероятным. Но садовник и не собирался шутить, он опустил голову, нахмурил свои седые, косматые брови, пригладил пальцами усы и ответил:

— Да, дружок, я это видел. Я видел, как погиб за какие-то две минуты цветущий сад. Я видел, как разлетелись на тысячи осколков стеклянные оранжереи. И в сад этот угодило столько бомб, что пришлось навсегда отказаться от мысли возродить его. Даже сама земля там была мертва.

У Тисту перехватило горло.

— И чей же был этот сад? — шепотом выдохнул он.

— Мой, — ответил старый садовник, отвернулся — к чему мальчугану видеть его горе? — и снова взял в руки ножницы.

На какое-то мгновение Тисту замолк — значит, размышлял. Он по пробовал представить себя в таком же мертвом саду, каким был некогда сад Седоуса… Попробовал представить себе разбитые вдребезги оранжереи и землю… землю, непригодную для цветов. На глазах у него навернулись слезы.

— Ну ладно… Побегу расскажу об этом! — выпалил он. — Пусть все знают, как было! Я расскажу Амели, расскажу слуге Каролусу…

— Эх, Тисту, Каролуса надо пожалеть еще больше, чем меня. Он, бедняга, потерял свою родину.

— Свою родину? Он потерял ее на войне? Разве так бывает?

— И все-таки бывает. Его родина была стерта с лица земли. Никогда в жизни он ее не найдет. Вот почему он здесь.

«Правильно я думал, что война — ужасная вещь, потому что на вой не можно так же просто потерять свою родину, как теряют носовой платок», — заключил Тисту.

— Но бывает и похуже, — продолжал Седоус. — Вот ты упоминал об Амели, нашей кухарке. Так вот, Амели потеряла на войне своего сына… Другие же теряют руку, ногу, а бывает, и голову. На войне все что-нибудь теряют.

Так Тисту пришел к глубокому убеждению, что война — величайший и гнуснейший беспорядок, какой только можно встретить в мире, потому что на войне каждый теряет именно то, что дороже для него всего на свете.

«Как поступить? Как задержать войну? — все твердил и твердил про себя Тисту. — Вот господин Трубадисс наверняка против войны — недаром он так ненавидит беспорядок. Решено: завтра я поговорю с ним об этом».

Глава пятнадцатая, в которой рассказывается сразу о трех вещах: о том, как Тисту изучает географию, как посещает завод и как нежданно-негаданно два народа — заходиты и уходиты — собираются идти друг па друга войной

Господин Трубадисс восседал за своим письменным столом. Он снова обрел свой трубный голос и теперь кричал сразу в три телефона. Господин Трубадисс, как вы понимаете, был страшно занят.

— Вот всегда так бывает, когда где-нибудь в мире начинается война, — прогудел он Тисту. — Мы В Пушкостреле трудимся, как говорится, вдвойне.

Он был прав. Тисту и сам заметил это еще утром: заводской гудок пропел протяжнее, чем обычно, да и рабочих пришло гораздо больше. Девять труб так дымили, что голубое небо превратилось в черное.

— Хорошо… я приду к вам в другое время, когда вы будете посвободнее, — сказал Тисту.

— А что вас интересует?

— Я просто хотел узнать, где началась война.

Господин Трубадисс встал, подвел Тисту к громадному глобусу, крутанул его и ткнул пальцем в самую его середину.

— Видите эту пустыню? Вот как раз в этом месте.

Да, Тисту видел под пальцем господина Трубадисса какое-то розоватое пятно, похожее на карамельку.

— Почему же война началась именно здесь, господин Трубадисс?

— Это не трудно понять.

Когда господин Трубадисс уверял, что какую-нибудь вещь не трудно понять, Тисту тут же охватывали сомнения, ибо, как правило, все это было очень трудно. Но на сей раз Тисту решил не отступаться и внимательно слушать.

— Да, да… не трудно понять, — повторил господин Трубадисс. — Пустыня эта никому не принадлежит…

«Никому…» — повторил про себя Тисту.

— Но справа находится страна, где живут заходиты, а слева другая страна, где живут уходиты.

«За-хо-ди-ты… У-хо-ди-ты…» — снова повторил Тисту про себя; нынче он действительно был крайне внимателен.

— И вот спустя некоторое время заходиты заявили, что им необходима эта пустыня, но тогда уходиты ответили, что им тоже она необходима. Заходи ты укрепились на своих позициях, а уходиты — на своих. Потом заходиты послали телеграмму уходитам, в которой предложили тем убраться прочь. Однако и уходи ты не остались в долгу и по радио объявили, что запрещают заходитам здесь оставаться. Теперь обе армии на марше и, когда они встретятся, начнут сражаться.

— А что же находится на этой розовой карамельке?.. Простите, я хо тел сказать — в этой пустыне. Сады? — заинтересовался Тисту.

— Да какие же там могут быть сады, черт побери! Это же пус-ты-ня… Там ничего нет. Одни камни.

— Значит, все эти люди будут сражаться из-за камней?

— Ох, боже мой! Конечно, нет… Они хотят владеть тем, что находится внизу.

— Внизу? Под пустыней?.. А что там находится?

— Нефть.

— Зачем же она им нужна, эта самая нефть?

— Они хотят, чтобы она досталась им, и никому другому. Им позарез нужна нефть, потому что на войне без нее никак не обойтись.

Тисту хорошо знал, что объяснения господина Трубадисса всегда заканчиваются мудреной головоломкой.

Чтобы лучше поразмыслить, он закрыл глаза.

«Если я правильно понимаю, то заходи ты и уходиты вот-вот ввяжутся в войну из-за какой-то там нефти, потому что нефть нужна для войны».

Он открыл глаза и, глядя на господина Трубадисса, заявил:

— Все это глупо!

Уши господина Трубадисса стали пунцовыми.

— Тисту! Вы желаете получить кол?!

— Совсем нет, — ответил Тисту, — но мне так хочется, чтобы заходиты и уходи ты не сражались.

Подобное доказательство его добросердечия смирило до поры до времени гнев господина Трубадисса.

— Ну разумеется, разумеется… — пожал он плечами. — Никто и ни когда не хочет войны. И все-таки люди всегда воюют…

«Что же мне предпринять? — мучительно раздумывал Тисту. — Может, приложить свои пальцы к этому розовому пятну?..»

— А эта пустыня находится далеко? — Спросил он.

— На полпути между нами и другой стороной земли.

— Тогда война не дойдет до Пушкостреля.

— Хм… и это не исключено. Мы всегда знаем, где начинается война, но никогда не знаем, где она кончится. Например, заходи ты вполне могут обратиться за помощью к одной из великих держав, ну, а уходиты попросят помощи у другой. Вот и получится, что две великие державы начнут воевать друг против друга. Все это называется расширением театра военных действий.

Голова у Тисту шла кругом.

«Да… вообще-то война похожа на какой-то зловредный репей, который растет здесь, на глобусе… Как бы его заглушить? Какими растениями?»

— Теперь, Тисту, вы пойдете вместе со мной на завод, — объявил господин Трубадисс, — и увидите его в самый разгар работы. Это принесет вам большую пользу.

Он выкрикнул несколько приказов сразу по трем своим телефонам и спустился вниз вместе с Тисту.

На заводе Тисту сначала оглушил несмолкаемый грохот. Изо всех сил стучали мощные молоты, как миллионы заводных волчков жужжали машины. Чтобы тебя услышали, приходилось кричать во все горло, даже если… и обладаешь громоподобным голосом господина Трубадисса.

Потом снопы искр, летевшие отовсюду, ослепили Тисту. Расплавленная сталь лилась широкими огненными потоками прямо вниз, на землю. В воздухе стояла удушающая жара, и люди, работавшие на этом огромном заводе, казались маленькими-премаленькими и черными-пречерными.

После литейного цеха Тисту побывал еще в шлифовальном, токарном, монтажном, винтовочном, пулеметном, танковом и автомобильном цехах, ибо завод его отца изготовлял как оружие, так и военное снаряжение словом, все, что служило войне.

На следующий день доставляли со склада и упаковывали готовое оружие, причем делали это так бережно, будто укладывали хрупкий фарфор.

В довершение всего господин Трубадисс показал Тисту две громадные, длинные, как башни кафедрального собора, пушки, до того блестевшие, что можно было подумать, будто их нарочно смазали маслом.

Подвешенные на цепях пушки медленно плыли по воздуху; потом их с превеликими предосторожностями опустили на прицепы грузовиков. Причем на такие прицепы, что концы их разглядеть было невозможно.

— Посмотрите на эти пушки, Тисту! — захлебываясь от восторга, прокричал господин Трубадисс. — Они-то и составляют богатство Пушкостреля. Подобные пушки могут разрушить одним выстрелом целых четыре дома, таких же больших, как ваш.

Эта новость, казалось, не вызвала у Тисту той же гордости, что и у его наставника.

«Значит, если из этой пушки выстрелят один раз, то четыре Тисту остаются без дома, четыре Каролуса — без перил, четыре Амели — без кухни… — подумал Тисту. — Стало быть, эти машины нужны для того, чтоб люди потеряли свой сад, свою родину, свою ногу, руку или кого-нибудь из родных… Да, это уж точно!»

А вокруг всё стучали и стучали молоты, изрыгали огненное пламя доменные печи.

— Господин Трубадисс, вы за кого? — вдруг спросил Тисту, стараясь перекричать несмолкаемый грохот.

— Как это за кого?

— Я говорю: за кого вы в этой войне?

— Ах вон оно что! Разумеется, за заходитов.

— А мой папа?

— Тоже за них.

— Почему?

— Потому что они наши давнишние и верные друзья.

«Наверно, если на твоих друзей напали, то надо помогать им защищаться», — подумал Тисту и решил уточнить:

— Значит, эти пушки отправляются к заходитам?

— Вон те, что направо, мы отправляем только им, — протрубил господин Трубадисс. — Другие же предназначены для уходитов.

— Как это для уходитов? — недоуменно и возмущенно выпалил Тисту.

— Ну да, для уходитов… Они тоже хорошие покупатели.

Таким образом выходило, что пушки Пушкостреля будут стрелять против других пушек Пушкостреля и тем самым уничтожат цветущий сад с двух противоположных сторон!

— Это уж, голубчик, называется коммерцией, — снисходительно добавил господин Трубадисс.

— Знаете… я нахожу ее, эту вашу коммерцию, отвратительной!

— Что вы говорите? — повысил голос господин Трубадисс, потому что в грохоте молотов он не расслышал возмущенной фразы Тисту.

— Я говорю, что эта ваша коммерция отвратительна, потому что…

Здоровенная оплеуха прервала его речь. Столкновение между заходитами и уходитами перенеслось вдруг из далекой неведомой пустыни прямо на щеку Тисту.

«Так вот что такое война! Просишь толком объяснить, потом говоришь, что сам об этом думаешь, и — раз — получаешь оплеуху! А если бы в твоих штанах — по моей милости — выросла крапива, чтобы ты на это сказал? — подумал Тисту, глядя на господина Трубадисса сквозь слезы. — Вот бы здорово получилось! Крапива в штанах или, еще по хлеще, чертополох…»

Он уже прижал к ладоням пальцы… и тогда-то у него родилась в го лове великолепная мысль.

Ознакомление с заводом — вы и сами прекрасно понимаете — на этом закончилось. Тисту получил двойной кол, а господин Трубадисс тотчас же уведомил отца обо всем случившемся. Отец невероятно огорчился. Его сын, его Тисту, который должен был в один прекрасный день стать его наследником и хозяином Пушкостреля, проявил, увы, слишком мало задатков для того, чтобы в будущем руководить столь великолепным заводом.

— Мне нужно серьезнейшим образом поговорить с ним, — отчеканил отец. — Где он?

— Как обычно, убежал к садовнику, — ответил господин Трубадисс.

— Хорошо, позже мы еще вернемся к этому, а сейчас заканчивайте упаковку.

Спрос на оружие был так велик, что завод работал круглые сутки. Всю ночь горели над девятью трубами громадные огненно-красные, языкатые короны.

В тот же вечер отец Тисту, даже не успевший вовремя пообедать и наблюдая теперь за работой цехов с высокой стеклянной башенки, был несказанно удивлен. Его Тисту вернулся на завод и медленно проходил мимо ящиков с винтовками, залезал в кабины грузовиков, наклонялся над моторами, пробирался между огромными пушками.

«Молодчина, Тисту! — подумал отец. — Мальчишка всячески старается исправить свой двойной кол. Что ж, неплохо! Не все еще потеряно».

Тисту И вправду никогда не был так серьезен, так озабочен. Волосы у него взъерошились. Из кармана он то и дело вынимал какие-то маленькие листочки бумаги.

«Можно подумать, будто он делает какие-то заметки, — удивился отец. — Только бы не прищемил себе пальцы, прикасаясь к пулеметам. Ну и ну! Молодчина, малыш! Быстро он признаёт свои ошибки».

Но отца Тисту уже поджидали другие неожиданности.

Глава шестнадцатая, в которой ошеломляющие новости следуют одна за другой

Всем хорошо известно, что сообщения о войнах газеты печатают толь ко крупными буквами. Буквы эти хранятся в специальном ящике. Как раз перед таким ящиком задумчиво склонился главный редактор популярной ежедневной газеты «Молния Пушкостреля».

Редактор нервно кружил по комнате, тяжко вздыхал, вытирал пот со лба, что всегда служило у него верным признаком волнения и растерянности. Человек этот был ужасно расстроен.

Он то хватался за ящик с большими буквами, которые предназначены для сообщений о великих победах, то тут же отодвигал его в сторону. Потом решал остановиться на буквах среднего размера, которыми пользуются тогда, когда войны идут вяло, не спеша, а также в случаях затяжных военных кампаний или неожиданных отступлений. Но и эти буквы не удовлетворяли его, а посему оставались преспокойно лежать в ящике.

В какую-то минуту он вроде бы решился на самые маленькие буквочки, служившие обычно для таких объявлений, которые повергают весь мир в глубокое уныние, например: «Сахара больше не будет», или: «Новый налог на сладости». Но и эти малюсенькие буквочки тоже не подходили к такому случаю. И редактор «Молнии Пушкостреля» все сильнее, все тяжелее вздыхал. Что и говорить, человек этот был ужасно расстроен.

Он должен был преподнести жителям Пушкостреля, преданным его читателям, такую сногсшибательную и такую чреватую последствиями новость, что он даже и не знал, как выпутаться из этого положения. Дело было в том, что война между заходитами и уходитами не состоялась. Попробуйте-ка поведать публике, что война может прекратиться и что не будет ни победителей, ни побежденных, ни международной конференции! Словом, ничего не будет!

Эх! С какой бы радостью бедняга редактор опубликовал во всю первую страницу сенсационный заголовок, вроде такого: «Молниеносное продвижение заходитов», или: «Стремительное наступление армии уходитов».

И, однако, об этом не могло быть и речи. Специальные корреспонденты, направленные в район розового пятна, все в один голос утверждали: война так и не состоялась и срыв ее ставит под сомнение качество оружия, изготовляемого заводом Пушкостреля, а заодно техническую осведомленность отца Тисту и всего руководящего персонала завода.

В общем, это было настоящим бедствием.

Постараемся же и мы вместе с редактором газеты распутать всю цепь столь трагических событий.

Вьющиеся, ползучие, стелющиеся растения пустили корни в ящиках с оружием. Как же им удалось туда проникнуть? Откуда они взялись? Этого никто не мог объяснить.

Плющ, черный виноград, вьюнки, птичий горец и европейская повилика оплели все эти пулеметы, автоматы, револьверы плотным надежным клубком, а черная белена вдобавок законопатила его со всех сторон своим липким клеем.

Так что ни заходиты, ни уходиты не смогли распаковать эти ящики. В своих сообщениях корреспонденты обращали особое внимание на исключительно подлую активность громадных диковинных лопухов, снабженных маленькими красными репьями с острыми колючками. Эти огромные лопухи цеплялись за штыки. А что можно сделать с винтовками, которые увиты цветами, со штыками, которые не колют, со всеми этими красивыми растениями, которые начисто лишают оружие всякой эффективности? Ничего. Все это оружие пришлось выбросить на свалку.

Не было также никакой возможности использовать великолепные грузовики, заботливо раскрашенные желтыми и серыми полосами. Колючая ежевика, шиповник и всевозможные разновидности жгучей крапивы в изобилии покрывали сиденья машин, вызывая тем самым у шоферов жесточайшую крапивную лихорадку. Шоферы эти оказались единственными жертвами войны. Санитары в белых косынках были обречены на бездействие и занимались только тем, что прикладывали горячие компрессы к телу солдат, которые из-за нестерпимого зуда даже не могли сидеть.

Произошел здесь и трагикомический случай, виновником которого оказался щелкун. Да, да, именно этот скромный полевой цветок вызвал панику среди солдат. А объясняется это очень просто: при малейшем прикосновении семенная коробочка щелкуна тут же звонко лопалась.

Все моторы машин были сплошь забиты этим щелкуном. Он прорастал даже в карбюраторах бронемашин, даже в баках мотоциклов! При первом же повороте стартера, при первом же нажатии на педаль над землей прокатились, загремели, перекликаясь друг с другом, глухие взрывы. Впрочем, взрывы эти никому не причинили никакого вреда, но зато сильно поколебали моральный дух войск.

Ну, а что же танки? Башни у них заклинились. Кусты шиповника вперемежку с акацией и любим-травой облюбовали себе местечко около машин, окружив их непроходимой стеной из всевозможных побегов, гроздьев, стеблей и веток с колючими шипами. Сами понимаете, что и танки здесь были совершенно беспомощны.

Не было ни одной — ну просто ни единой машины, которая бы не из бежала таинственного нашествия! Растения появлялись всюду, причем растения цепкие, упрямые, словно наделенные могучей собственной волей.

В противогазах вовсю разросся чихательный табак. Корреспондент «Молпии Пушкстреля» утверждал, что если приблизишься хотя бы на метр к этим противогазам, то непременно примешься чихать раз пятьдесят подряд, не меньше.

Зловонные травы уютно расположились внутри микрофонов, и господа офицеры вынуждены были отказаться от их применения, ибо в этих аппаратах росли чеснок и душистая ромашка.

Молчаливые, парализованные, беспомощные армии стояли друг против друга.

Плохие новости разносятся быстро. Отец Тисту знал уже обо всем случившемся и был, конечно, в отчаянии. Все его оружие цвело буйным цветом, словно акация весной.

Он ежеминутно названивал по телефону главному редактору «Молнии», который читал ему удручающие телеграммы… у отца оставалась только одна-единственная надежда — надежда на пушки, знаменитые пушки Пушкостреля.

— Военные действия между двумя обалдевшими армиями могут еще начаться, коли обе они снабжены хорошими пушками, — то и дело твердил отец.

Ждали де вечера. Последняя телеграмма развеяла все иллюзии. Пушки Пушкостреля стреляли, конечно. Но стреляли они… цветами! Целый ливень наперстянки, колокольчиков и васильков обрушился на позиции заходитов, ну а те, естественно, не замедлили с ответом, и на уходитов хлынул поток лютиков, маргариток и гвоздик. Букетик фиалок угодил прямо в каску одного генерала и даже сбил ее.

Что ж, чужую землю розами не завоюешь, и никогда еще битв из-за серьезных вещей, где сражались бы розами, не было.

Между заходитами и уходитами было заключено временное перемирие.

Обе армии отошли к своим границам, а пустыня, похожая на розовую карамельку, была предоставлена небу, одиночеству и свободе.

Глава семнадцатая, в которой Тисту мужественно признается в содеянном,

Бывает такая тишина, от которой просыпаешься. В то утро Тисту соскочил с кровати именно потому, что могучий гудок молчал. Он подбежал к окну. Завод Пушкостреля замер в неподвижности; девять труб больше не дымили. Тисту помчался в сад. Сидя на тачке, Седоус читал газету, что случал ось с ним редко.

— А, это ты! — воскликнул он. — Если уж говорить о хорошей работе, могу тебе сказать: сработано на совесть. Сроду бы не поверил, что ты добьешься такого отменного результата!

Старый садовник весь так и сиял, так и лучился радостью. Он поцеловал Тисту — иначе говоря, окунул его голову в свои пушистые усы.

Потом с легкой грустью человека, выполнившего свой долг, он добавил:

— Мне больше тебя учить нечему. Теперь ты всё знаешь не хуже меня, да и работаешь куда быстрее.

Неожиданная похвала из уст такого мастера, как Седоус, невольно согрела сердце Тисту.

Неподалеку от конюшен Тисту встретил Гимнаста.

— Все идет прекрасно! — шепнул Тисту прямо в мягкое бежевое ухо пони. — С помощью цветов я остановил войну.

Пони, казалось, вовсе не удивился.

— Между прочим, — заметил он, — охапка свежего клевера мне бы не повредила. Я предпочитаю на завтрак именно клевер и иногда отыскиваю его на лугу. При случае вспомни об этом.

Слова Гимнаста поразили Тисту. Нет, не потому, что пони разговаривал. Кому-кому, а Тисту-то давным-давно были это известно. Его поразило другое: пони знал, что у него зеленые пальцы!

«К счастью, Гимнаст никогда и ни с кем не разговаривает, кроме меня», — утешился Тисту и задумчиво побрел к дому. Да, этот пони, этот Гимнаст наверняка давно знал о его скрытом таланте.

В Сверкающем доме все шло кувырком. Ну взять хотя бы стекла — они блестели меньше обычного. Кухарка Амели не распевала, стоя над плитами, свою любимую песенку: «Нинон, Нинон, во что ты превратила свою жизнь…» Слуга Каролус не начищал перила.

Мать вышла из своей комнаты в восемь часов утра — так она делала только в те дни, когда уезжала в город. Она пила — вернее, не пила кофе с молоком: чашечка с кофе действительно стояла на столике, но она не притрагивалась к ней. Когда Тисту прошел мимо, она не обратила на него никакого внимания.

Отец даже не пошел на завод, а находился в большой гостиной вместе с господином Трубадиссом. Оба они как-то бестолково расхаживали по комнате, то вдруг чуть ли не сталкиваясь лбами, то расходясь в разные стороны. Разговор их напоминал настоящую бурю.

— Разорен! Опозорен! Завод стоит! Полное затишье! — истошно выкрикивал отец.

А господин Трубадисс откликался, будто громогласное эхо, катящееся в облаках:

— Заговор… Вредительство… Покушение из-за угла…

— Ах, мои пушки, мои знаменитые пушки… — снова принимался стонать отец.

Стоя у порога приоткрытой двери, Тисту не осмелился их прервать. «Вот они какие, эти взрослые! — удивлялся про себя Тисту. — Господин Трубадисс уверял меня, будто все против войны, но это, мол, неизбежное зло, с которым ничего не поделаешь. Ладно, я сумел предотвратить войну… Взрослым бы радоваться да радоваться! А они что? Они сердятся…»

Метавшийся по комнате отец нечаянно толкнул в плечо господина Трубадиеса и рявкнул вне себя:

— Ах! Если бы попался мне в руки тот негодяй, который посадил цветы в жерлах моих пушек! Я бы ему показал!..

— Ах! Если бы он только попался и мне!.. — тут же отозвался господин Трубадисс.

— А вдруг в этом никто не повинен?.. Кто знает? Может, это воздействие сверхъестественных сил…

— Необходимо провести строжайшее расследование… Государственная измена!

Тисту — и вы об этом знаете — не был трусом. Он открыл дверь, вошел в гостиную и остановился под большой хрустальной люстрой, как раз на середине цветастого ковра. Напротив него висел портрет дедушки. Собравшись с духом. Тисту выпалил:

— Это я посадил цветы в жерлах пушек!

Выпалил и закрыл глаза в ожидании здоровенной пощечины. Но на сей раз пощечины почему-то не последовало, и тогда он открыл глаза.

Отец стоял в одном углу гостиной, господин Трубадисс — в другом.

Они смотрели прямо на Тисту, но вроде бы и не видели его. Больше того, казалось, будто они вообще ничего не слышали и ничего не поняли.

«Они мне не верят», — подумал Тисту и, чтобы окончательно убедить их, перечислил все свои подвиги, словно разгадывая шараду:

— Это я посадил вьюнки в трущобах! И в тюрьме тоже! И голубой ковер из цветов для больной девочки! И баобаб в клетке со львами! Все это сделал я, я!..

Отец и господин Трубадисс по-прежнему стояли как окаменевшие. Мысль о том, что творцом всех этих цветущих диковинок был Тисту, просто не укладывалась в их сознании. У них был вид людей, которые вот-вот вам скажут:

«Перестань болтать глупости и не мешай взрослым!»

«Они думают, будто я хвастаюсь, — решил Тисту, — Надо до казать им, что все это — правда».

И Тисту подошел к портрету дедушки. К нарисованной там пушке, на которую опирался высокочтимый основатель завода Пушкостреля, Тисту приложил два пальца и так по держал их несколько секунд.

Холст слегка затрещал, и все увидели, как из жерла пушки потянулся робкий стебелек ландыша. Потом стебелек превратился в маленький листочек, появился другой листочек, и вскоре над ними закачались белые бусинки.

— Вот и все! — воскликнул Тисту. — У меня зеленые пальцы.

Он ожидал, что господин Трубадисс побагровеет, а отец побледнеет. Однако все вышло наоборот.

Отец, побагровев, рухнул в кресло, а господин Трубадисс, бледный, как картошка, грохнулся на ковер.

По этому двойному признаку Тисту узнал наконец, что выращивать цветы в жерлах пушек не рекомендуется, ибо это угрожает жизни взрослых.

Он вышел из гостиной, так и не заполучив пощечины, а это лишний раз доказывает, что мужество всегда вознаграждается.

Глава восемнадцатая, в которой кое-кто из взрослых отказывается наконец от готовых взглядов

Отец Тисту, как вы сами могли в этом убедиться, быстро находил вы ход из любых положений. Тем не менее ему понадобилась целая неделя, чтобы хорошенько поразмыслить над случившимся и сделать из этого необходимые выводы.

Собрав вокруг себя своих лучших инженеров, он то и дело устраивал совещания, в которых непременно участвовал господин Трубадисс. Но бывало и так, что отец один запирался в своем кабинете и, сжав до боли голову руками, проводил там долгие часы. На листе бумаги он набрасывал какие-то заметки и тут же рвал его.

Хочешь не хочешь, а в итоге вырисовывалась вот какая картина: у Тисту — зеленые пальцы, он не раз пускал их в ход и, воспользовавшись этим, остановил завод Пушкостреля.

А поэтому не приходилось удивляться, что всякие там военные министры и главнокомандующие, всегда закупавшие оружие в Пушкостреле, сразу же отменили все заказы и отреклись от бывших своих благодетелей.

— Садовники нам не требуются! — заявили они.

Вполне возможно, что некоторым, лишенным всякого воображения, людям приходила в голову спасительная мысль: бросить Тисту в тюрьму, раз он нарушает общественный порядок, оповестить всех через газеты, что дерзкий нарушитель отныне не страшен, обменять покупателям испорченные цветами пушки на новые и отправить официальное письмо всем генералам о том, что завод Пушкостреля возобновляет свою работу.

Но вот господин Трубадисс… да, да, именно он, господин Трубадисс, воспротивился подобному решению.

— От такого удара не легко оправиться, — бесстрастно заявил он. Тень подозрения долго еще будет витать над нашими изделиями. И потом… вы предлагаете бросить в тюрьму Тисту. Но это же ни к чему не приведет! Недолго думая он вырастит там дубы, корни их разрушат стены, и он преспокойно убежит. Бессмысленно противиться силам природы.

До чего же сильно переменился господин Трубадисс! С того самого дня, когда он грохнулся на ковер в гостиной, уши его стали самого обыкновенного цвета, да и говорил он теперь спокойно, без крика. И потом… почему бы об этом не сказать?… Господин Трубадисс жестоко страдал при одной только мысли, что вдруг увидит Тисту в наряде каторжника, медленно шагающего по кругу во дворе тюрьмы, пусть даже тюрьмы, увитой цветами. Ведь не секрет, что тюрьма — это такое место, которое не волнует нас, если там сидят незнакомые нам люди. Их-то и упрятывают туда преспокойно. Но когда речь идет о маленьком мальчике, которого любишь, — это, знаете ли, совсем другое дело. И представьте себе, какая неожиданность! Несмотря на все замечания, колы, пощечину, господин Трубадисс, едва заговорили о тюрьме, тут же почувствовал, как сильно привязался к Тисту, как любит его и теперь не сможет прожить без него ни единого дня. Вот видите, как случается иногда со взрослыми, которые очень уж громко кричат.

Кстати, и отец всячески противился заключению Тисту в тюрьму. Я вам уже говорил, что отец его был человеком добрым. Н-да… Он был добрым и в то же время торговал пушками. На первый взгляд это кажется несовместимым. Он обожал собственного сына и в то же время изготовлял оружие, чтобы обречь на сиротство многих и многих других детей. Но, как ни странно, такие вещи случаются чаще, чем мы думаем.

— Нам посчастливилось вдвойне, — сказал он жене. — Мы делали лучшие в мире пушки, и у нас изумительный ребенок, наш Тисту. Но теперь, кажется, одно исключает другое. Или — или!

Мать Тисту была красивой, мягкой и славной женщиной. Словом, чудесным созданием. Она всегда с интересом и даже с восхищением выслушивала рассуждения своего мужа. Со времени плачевных событий, связанных с войной заходитов, она смутно чувствовала себя в чем-то виноватой, но в чем именно, этого она не знала. Впрочем, любая мать считает себя чуточку виновной, если ее ребенок вечно досаждает взрослым и тем самым отравляет им жизнь.

— Но что же делать, что делать, друг мой? — вздохнула она.

— Больше всего меня тревожит судьба Тисту и судьба завода, — снова заговорил отец. — Раньше мы хорошо представляли будущее нашего сына. Мы думали, что он — мой наследник, как в свое время и я был наследником своего отца. Перед ним открывалась проторенная дорога, он был бы богат и всеми уважаем…

— Ну конечно, иначе и не могло бы быть, — поддакнула мать.

— Н-да… Весьма удобные, заранее готовые взгляды… А сейчас? Сейчас нам нужно поступить как-то иначе. У этого малыша нет ни малейшей склонности продолжить дело родного отца. Это же очевидно!

— Если я не ошибаюсь, его призвание — садоводство.

Тут-то отец и вспомнил слова, некогда изреченные господином Трубадиссом: «Бессмысленно противиться силам природы…»

«Вполне понятно, противиться этим силам нельзя, — подумал отец, — но… можно воспользоваться ими».

Он встал, прошелся по комнате и, одернув жилетку, веско произнес:

— Дорогая, вот мое окончательное решение.

— Я уверена, что оно превосходно, — отозвалась жена с заблестевшими глазами, ибо в эту минуту в лице ее супруга было что-то героическое, волнующее. Даже шевелюра его и та сверкала бриллиантином куда ярче, чем обычно.

— Мы превратим завод пушек, — изрек он, — в завод цветов!

Крупные дельцы обладают особым даром — умением вовремя сделать неожиданный ход, внезапно возродить разрушенное катастрофой производство.

И машина завертелась… Успех был ошеломляющим!

Знаменитая битва, где вместо снарядов стреляли лютиками и фиалка ми, вызвала во всем мире настоящую сенсацию, журналисты извели целое море чернил. Так что общественное мнение было уже подготовлено. Все предшествующие события, таинственное возникновение цветов и деревьев, даже само переименование города в Пушкострель-Цветущий — все это всячески способствовало развитию нового, задуманного отцом пред приятия.

Господин Трубадисс, которому поручили заниматься рекламой, распорядился вывесить над близлежащими дорогами огромные плакаты, которые гласили:

САЖАЙТЕ ЦВЕТЫ, КОТОРЫЕ РАСПУСКАЮТСЯ В ОДНУ НОЧЬ!

или:

ЦВЕТЫ ПУШКОСТРЕЛЯ РАСТУТ ДАЖЕ НА СТАЛЬНЫХ ПЛИТАХ!

Но самым лучшим из всех этих плакатов был, конечно, такой:

СКАЖЕМ «НЕТ» ВОЙНЕ, НО СКАЖЕМ ЭТО ЦВЕТАМИ!

Покупателей было хоть отбавляй, и Сверкающий дом снова обрел утраченное было величие.

Глава девятнадцатая, в которой Тисту делает последние свое открытие

Разные истории и рассказы никогда не кончаются там, где этого ожидаешь. Вы, наверно, думали, что повествование наше тоже подошло к концу, и были, конечно, уверены, что знаете теперь Тисту как свои пять пальцев. Но вы глубоко заблуждаетесь, ибо человека никогда толком не узнаешь. Недаром наши самые лучшие друзья частенько преподносят нам сногсшибательные сюрпризы.

Вполне понятно, что Тисту уже не скрывал ото всех своей тайны. Напротив, об этом так много и так упорно говорили, что Тис ту стал знаменитостью не только в Пушкостреле, но и во всем мире.

Завод работал во всю мощь. Девять труб были увиты сверху донизу сочной зеленью и яркими цветами. Цехи благоухали редкостными запахами.

Там изготовляли невиданные доселе ковры из роз для украшения квартир и обои из цветов, пришедшие на смену бумажным обоям и драпировкам из ткани. Выращенную цветочную рассаду отправляли из Пушкостреля целыми вагонами. Отец Тисту получил даже необычный заказ на украшение небоскребов, ибо живущие там люди нередко, как утверждали злые языки, страдали каким-то странным необъяснимым нервным расстройством, которое приводило к самым плачевным результатам: они выбрасывались обычно из окна на сто тридцатом этаже. Обитая столь высоко от земли, они поневоле чувствовали себя отвратительно, и посему многие из них полагали, что цветы помогут им избавиться от подобного помрачения рассудка.

Седоус стал главным советником по цветам и растениям. Тисту же продолжал совершенствовать свое искусство. Теперь он придумывал новые сорта цветов. Ему удалось сотворить голубую розу, каждый лепесток которой напоминал крохотный осколок иссиня-голубого неба; он вывел два новых вида подсолнуха: подсолнух цвета восходящей зари и подсолнух цвета пурпурно-медного заката.

После работы он обычно отправлялся в сад поиграть со своей давней знакомой — с выздоровевшей маленькой девочкой. Гимнаст же ел теперь лишь белый клевер.

— Значит, сейчас ты всем доволен? — как-то раз спросил пони у Тисту.

— Еще бы! Очень доволен.

— И ты не скучаешь?

— Ни капельки.

— Может, тебе не хочется расставаться с нами? Ты и впрямь останешься здесь?

— Ну конечно. Почему это ты задаешь мне такой странный вопрос?

— Да так уж…

— Что ты хочешь этим сказать? Неужто мои приключения еще не закончились?

— Поживем — увидим… — уклончиво ответил ему пони и принялся пощипывать свой белый клевер.

Через несколько дней после этого странного разговора весь Сверкающий дом облетела неожиданная весть, которая повергла в глубокую печаль всех домочадцев: старый садовник Седоус заснул и больше не проснулся.

— Седоус решил уснуть вечным сном, — объяснила Тисту мать.

— А могу я пойти взглянуть, как он спит?

— О нет, нет… Больше ты его не увидишь. Он отправился в долгое, долгое путешествие, из которого уже никогда не вернется.

Тисту ничего толком не понял из этого объяснения. «С закрытыми глазами никогда не путешествуют… — подумал Тисту. — И потом… если уж он собирался спать, то мог бы пожелать мне доброй ночи… А если он надумал куда-то там ехать, опять же мог бы со мной попрощаться. Все это совсем непонятно, от меня что-то скрывают».

Он побежал на кухню и стал расспрашивать кухарку Амели.

— Теперь бедняга Седоус уже на небесах… Он куда счастливее нас, — изрекла Амели.

«Если он и вправду счастлив, то почему же его называют беднягой? А если он бедняга, то как же он может быть счастливым?» — недоумевал Тисту.

Слуга Каролус придерживался совсем другого мнения. Из его слов вы ходило, что Седоус покоится в земле, на кладбище.

Словом, все это было неясно и крайне противоречиво. Где же он на небе или в земле? В этом надо было разобраться. Не мог же быть Садовник В разных местах в одно и то же время!

Тисту отправился к Гимнасту.

— Я знаю, где садовник, — сказал пони. — Седоус умер.

Гимнаст всегда говорил правду, одну только правду, — это был один из его жизненных принципов.

— Умер?! — воскликнул Тисту. — Но сейчас же нет войны!

— Чтобы умереть, вовсе не нужна война, — ответил пони. — Ведь война это как бы своеобразное добавление к смерти… А Седоус умер потому, что был очень стар. Именно так и кончается всякая жизнь.

Тисту показалось, будто солнце вдруг померкло, лужайка превратилась в черную-пречерную пустыню, а воздух стал таким отвратительным, что и не продохнешь. Как раз в этом-то и проявляется горькое чувство тревожного беспокойства, знакомое, как полагают взрослые, только им од ним. Однако маленьким мальчикам и маленьким девочкам в возрасте Тисту тоже известно это чувство, которое именуется горем. Тисту обвил руками шею пони и, уткнувшись в его гриву, долго и безутешно рыдал.

— Поплачь, Тисту, поплачь, — приговаривал Гимнаст. — Без этого не обойдешься. Вот взрослые, например, стараются не плакать. Что ж, они ошибаются, потому что слезы у них застывают где-то в груди и тогда сердце их становится грубым и черствым.

Но Тисту был странным ребенком: он не пожелал смириться перед горем, втайне надеясь на свои чудодейственные пальцы.

Он вытер мокрые от слез глаза и немного успокоился. «В земле или на небе?» — повторил он про себя.

И Тисту решил отправиться сначала куда поближе. На следующий день после завтрака он вышел из сада и побежал на кладбище, находившееся на пологом склоне холма. Красивое, зеленое кладбище отнюдь не навевало грустных мыслей.

«Похоже, будто днем здесь горят ночные огни», — подумал он, глядя на прекрасные черные кипарисы.

Вдалеке он заметил садовника, стоявшего к нему спиной. Тот расчищал аллею. На какой-то миг у Тисту мелькнула безумная надежда… А вдруг?. Но вот садовник обернулся. Нет, это был самый обыкновенный кладбищенский садовник, ничем не похожий на того, которого Тисту искал.

— Извините, сударь, не знаете ли вы, где можно найти господина Седоуса? — спросил у него Тисту.

— Третья аллея направо, — буркнул садовник, не прерывая своей работы.

«Значит, как раз здесь…» — решил Тисту.

Он двинулся вперед, прошел между могилами и остановился перед последним, совсем свежим холмиком. На каменной плите начертано было следующее четверостишие, придуманное местным учителем:

Под плитою каменной Седоус сокрыт.

Добрыми деяниями был он знаменит,

Потому что вырастил сад он для людей.

Поклонись могиле этой и слезу пролей.

И Тисту принялся за работу. «Пожалуй, Седоус не будет возражать против такого прекрасного пиона. Ему непременно захочется поболтать с ним», — решил Тисту. Он ткнул пальцем прямо в землю и немного подождал. Пион высунулся из земли, распрямился, расцвел, склонил над надписью свою тяжелую, словно кочан капусты, головку. Но каменная плита на могиле даже и не шевельнулась.

«Может, попробовать запахи?.. — подумал Тисту. — Ведь густые усы ничуть не мешали ему улавливать все окружающие запахи…» И недолго думая Тисту тут же вырастил гиацинты, гвоздики, лилии, мимозы и туберозы… За каких-то несколько минут могила Седоуса превратилась в восхитительный цветник. Но… но могила так и оставалась только могилой.

«А что, если вырастить какой-нибудь новый, неизвестный ему цветок?.. — все никак не успокаивался Тисту. — Ведь если даже очень устанешь, то все равно проснешься от жгучего любопытства…»

Но смерть потешается над загадками. Это она их сама задает.

Целый час Тисту всячески терзал свое богатое воображение, создавая никогда не виданные на земле цветы. Так он выдумал цветок-бабочку с двумя пестиками в форме антенн и с двумя лепестками, похожими на распростертые крылья, которые трепетно вздрагивали при малейшем дуновении ветерка. Однако все было напрасно.

Когда он, грязный, с перепачканными землей руками, ушел с кладбища, низко опустив голову, позади него осталась самая удивительная могила, которую когда-либо здесь видели. И все-таки, несмотря на все его ухищрения, Седоус так и не отозвался.

Тисту миновал лужайку и подошел к Гимнасту.

— Знаешь, Гимнаст…

— Знаю, Тисту, знаю, — вздохнул пони. — Ты открыл для себя непреходящую истину: смерть — это единственное зло, которое не одолеешь цветами. — И поскольку пони всегда был склонен к нравоучениям, он добавил: — Вот почему мне чудно глядеть на людей, которые только и стараются, как бы получше насолить друг другу.

А Тисту, запрокинув голову в небо, все смотрел на облака и размышлял…

Глава двадцатая, в которой мы узнаем наконец, кто такой был Тисту

Вот уже много дней мысль о ней не давала ему покоя; она терзала его, мучила, мешала ему спокойно спать, он думал теперь только о ней… О чем же? О лестнице.

— Тисту собирается построить лестницу! Должно быть, из-за нее он так и переменился, — твердили досужие языки в Пушкостреле.

Больше об этом никто и ничего не знал. Где он поставит лестницу? Для чего она ему нужна? Почему именно лестница, а не цветочный павильон?

Тисту упорно уклонялся от конкретного ответа.

— Хочу построить лестницу, вот и все…

Он выбрал наконец подходящее место — как раз посредине лужайки.

Лестницу обычно сооружает плотник Но Тисту не нужны были ни доски, ни бревна.

Он начал с того, что развел как можно шире руки в сторону и запустил свои пальцы прямо в землю.

— Надо, чтоб корни этой лестницы были прочными, — объяснил он пони, который с интересом наблюдал за его работой.

Два прекрасных дерева с густой кроной потянулись ввысь словно острые клинки. Меньше чем за неделю они достигли тридцатиметровой высоты.

Каждое утро Тисту, верный заветам Седоуса, обращался к ним с коротенькой речью. Такой метод дал превосходные результаты.

Оба дерева были какой-то редкостной породы; стволы их изяществом напоминали пирамидальные тополя, а прочностью и крепостью могли сравниться с тисом или самшитом. Листья у них были кружевные, как у дуба, а плоды их росли вертикально на манер маленьких конусов, как растут обычно еловые шишки.

Но когда деревья перешагнули за шестьдесят метров, их кружевные листья превратились в голубоватые иглы. Потом на деревьях появились своего рода войлочные шарики, что позволяло слуге Каролусу утверждать, будто деревья эти относятся к разряду тех, которые хорошо были известны на его родине и именовались там рябиной-птицеловом.

— Рябина? Как — рябина? — протестующе воскликнула кухарка Амели. — Да разве вы не заметили, что на деревьях этих расцветают уже белые, душистые гроздья? Уверяю вас, что это акация! Уж кому-кому, а мне-то известно, что цветы акации добавляют в тесто и пекут из него сладкие блинчики.

Оба они — и Амели и Каролус — были правы, но в то же время и не правы. Просто каждый из них видел в этих деревьях то, что предпочитал. А вообще-то деревья эти даже и не имели своего названия.

Вскоре они перевалили через стометровую высоту, и в туманные дни уже невозможно было разглядеть их верхушек.

Но вы, конечно, скажете, что два, пусть даже очень высоких, дерева никогда не могут послужить лестницей. Что верно, то верно.

И вот тогда-то появилась на свет глициния — впрочем, глициния особого рода, крепко-накрепко перевитая хмелем. Кроме того, глициния имеет одну любопытную особенность: она великолепно растет как бы в горизонтальном положении между двумя деревьями. Укрепившись на одном из этих двух стволов, она устремляется вперед, охватывает второй ствол, трижды обвивается вокруг него, скручивая в тугой узел свои стебли, поднимается чуть повыше и снова устремляется к прежнему стволу. Вот таким-то образом и получаются перекладины для лестницы.

Трудно передать чувство восхищения, когда глициния эта вдруг расцвела. Казалось, будто сиреневый водопад обрушился с неба.

— Если Седоус и впрямь находится там, наверху, в чем меня постоянно уверяют, — доверительно сказал Тис ту Гимнасту, — то он наверняка бы воспользовался этой лестницей и спустился бы по ней, хотя бы на минутку!

— Знаешь, Тисту, ты просто-напросто забиваешь себе голову разными бреднями, — отозвался пони.

— Но мне так не хватает его, если бы ты знал… и потом, я ничего о нем не знаю… — прошептал Тисту.

А лестница все росла и росла. Все газеты, где появилась ее цветная фотография, захлебывались от восторга: «Пушкострельская лестница из цветов — это восьмое чудо света!»

Если бы у читателей спросили, каковы же первые семь чудес, они бы, пожалуй, не смогли на это ответить. А вы попробуйте сами: задайте из простого любопытства вот такой же вопрос своим родителям!

Однако Седоус и не думал спускаться.

«Подожду еще до утра третьего дня, — решил Тисту, — а потом сделаю так, как задумаю».

Наступило наконец и утро третьего дня.

Когда луна убралась восвояси, солнце пока не встало, а звезды ста ли медленно гаснуть, Тисту проворно соскочил с кровати. Это было то самое время суток, когда ночь уже миновала, а день еще не вступил в свои права.

На Тисту была длинная белая рубашка.

«Куда это запропастились мои ночные туфли?» — досадливо поморщился он. В конце концов одна отыскалась под подушкой, другая — на комоде.

Он стремглав скатился по перилам, крадучись выбрался из дома и при пустился к лестнице, возвышавшейся посреди лужайки. У лестницы по чему-то стоял уже Гимнаст. Шерсть у него как-то поблекла, одно ухо об висло, грива спуталась.

— Как, ты уже встал? — удивился Тисту.

— Вчера вечером я не пошел в конюшню, — ответил ему пони. — Должен тебе признаться, что всю ночь я пытался подгрызть самое основание твоих деревьев, но у меня ничего не вышло — слишком уж твердое дерево. Как говорится, оно мне не по зубам.

— И ты хотел уничтожить такую красивую лестницу? — все больше и больше удивлялся Тисту. — Но зачем? Для чего? Неужели лишь для то го, чтобы помешать мне подняться?

— Да, — грустно кивнул головой пони.

Загорелись в траве жемчужным блеском капли утренней росы. И в эту минуту, при слабом свете занимавшейся зари, Тисту увидел, как в глазах пони сверкнули вдруг две крупные слезы.

Учтите на будущее: если лошади плачут, то всегда из-за каких-то важных причин.

— Ну что ты, Гимнаст! Не надо так убиваться, а то разбудишь весь дом, — стал утешать пони Тисту. — Почему ты так нервничаешь? Ведь тебе хорошо известно, что голова у меня никогда не кружится. Я только поднимусь наверх и тут же спущусь обратно… А спуститься мне надо еще до того, как встанет Каролус…

Но пони Гимнаст не в силах был удержаться от слез.

— Я знал об этом еще раньше… знал, что это непременно когда-нибудь случится… — всхлипывал он.

— Я постараюсь принести тебе в подарок маленькую звездочку, — сказал ему Тисту. — До свидания, Гимнаст.

— Прощай, — ответил пони.

Он увидел, как Тисту стремительно бросился к перекладинам из глицинии и принялся карабкаться наверх.

Тисту поднимался размеренно, легко и ловко. Вскоре его ночная рубашка стала походить на большой носовой платок.

Гимнаст вытянул шею. Фигурка Тис ту все уменьшалась и уменьшалась. Потом она превратилась в маленький шарик, в горошинку, в булавочную головку и, наконец, в пылинку. И когда разглядеть Тисту было уже невозможно, Гимнаст, понурив голову, отошел от лестницы и принялся щипать траву на лугу, хоть и был вовсе не голоден.

А Тисту, поднимаясь по лестнице, видел еще землю.

«Смотри-ка, — изумился он, — луга-то все голубые».

На миг он остановился. На такой ужасающей высоте все меняется. Сверкающий дом пока поблескивал внизу, но напоминал уже не дом, а какой-то переливавшийся вспышками бриллиант.

Ветер врывался Тисту под рубашку и надувал ее парусом.

«Надо покрепче держаться!» — решил Тисту и вновь полез наверх. Он думал, что дальше будет еще труднее, но, как ни странно, подниматься становилось все легче и легче.

Ветер стих. Теперь не слышно было ни единого звука. Кругом царила безмолвная тишина. Словно далекое гигантское пламя, засверкало солнце. Земля казалась тенью, только тенью, и ничем иным.

Тисту не сразу догадался, что лестница кончилась. Он заметил это лишь тогда, когда взглянул себе на ноги: был он босой, без любимых своих ночных туфель — значит, потерял их по дороге! Да, лестницы больше не существовало, и все-таки он поднимался наверх, поднимался без устали, без всякого труда.

«Вот чудеса!» — подумал Тисту.

И вдруг он нырнул в огромное облако — белоснежное, пенистое, шелковистое, в котором ничего нельзя было разглядеть.

Это облако напоминало Тисту что-то знакомое, близкое… ну да, такое же белое, такое же пушистое… Но что именно?.. и он вспомнил: это облако напоминало ему усы старого Седоуса, только в тысячу, в миллион раз больше.

Тис ту уже готов был ринуться вверх, в это неведомое, прекрасное, огромное облако…

Вот тут-то он и услышал чей-то голос, удивительно похожий на голос Седоуса, но слишком громкий, внушительный и степенный. И голос этот произнес:

— А-а… Вот и ты наконец!

И Тисту навсегда исчез в том неведомом мире, о котором ничего не знают даже те, кто пишет разные истории.

Однако Тисту был хорошим мальчиком, и, зная, что родители и все те, кто любит его, будут сильно тревожиться, он дал о себе знать в последний раз. Сделал он это через Гимнаста. Ведь я уже говорил вам о том, что пони этот знал многое.

Едва Тисту скрылся из виду, пони принялся щипать траву. Учтите, он был вовсе не голоден и, однако, все щипал и щипал: видно, торопился. Щипал он как-то странно: можно было подумать, будто он выводит ка кой-то узор или же идет по заранее намеченному следу. И пока он медленно двигался вперед, на месте изжеванной, выдранной, вырванной им травы потянулась плотная, густая цепь распустившихся золотых лютиков. Наконец пони кончил свою работу и пошел отдыхать.

Когда же утром все обитатели Сверкающего дома высыпали наружу и принялись звать Тисту, то увидели вдруг посреди луга две маленькие ночные туфли и фразу, выведенную красивыми золотистыми цветами:

Тисту был добрым волшебником.

Content

Морис Дрюон
Тисту — мальчик с зелеными пальцами

Глава первая, в которой автор делится некоторыми необычайно важными мыслями о самом имени Тисту

Глава вторая, в которой говориться и о самом Тисту, и о его родителях, и о Сверкающем доме

Глава третья, в которой мы познакомимся с Пушкострелем, а заодно и с заводом отца Тисту

Глава четвертая, в которой рассказывается, как Тисту отправили в школу и как из этого ни чего не вышло

Глава пятая, В которой повествуется, как Сверкающий дом охватила, тревога и и как решено было применить к Тисту новый метод обучения

Глава шестая, в которой мы узнаем, как прошел у Тисту урок садоводства и как ни неожиданно узнал, что у него зеленые пальцы

Глава седьмая, в которой Тисту познает под бдительным оком господина Трубадисса, что такое «порядок»

Глава восьмая, в которой рассказывается как Тисту приснился кошмарный сон и что из этого получилось

Глава девятая, в которой мы узнаем, что учёные мужи таки не открыли тайну Тисту, но зато сам Тисту сделал новое открытие

Глава десятая, в которой Тисту снова попадает под опеку господина Трубадисса u узнает доподлинно, что такое нищета

Глава одиннадцатая, в которой Тисту решает помочь доктору Максмудру

Глава двенадцатая, в которой мы узнаем, что к названию Пушкострель добавляется новое знаменательное слово

Глава тринадцатая, в которой говориться, как пытались развлечь Тисту

Глава четырнадцатая, в которой Тисту расспрашивает о войне

Глава пятнадцатая, в которой рассказывается сразу о трех вещах: о том, как Тисту изучает географию, как посещает завод и как нежданно-негаданно два народа — заходиты и уходиты — собираются идти друг па друга войной

Глава шестнадцатая, в которой ошеломляющие новости следуют одна за другой

Глава семнадцатая, в которой Тисту мужественно признается в содеянном,

Глава восемнадцатая, в которой кое-кто из взрослых отказывается наконец от готовых взглядов

Глава девятнадцатая, в которой Тисту делает последние свое открытие

Глава двадцатая, в которой мы узнаем наконец, кто такой был Тисту