Мередит Джордж

Испытание Ричарда Феверела

ДЖОРДЖ МЕРЕДИТ И ЕГО РОМАН «ИСПЫТАНИЕ РИЧАРДА ФЕВЕРЕЛА»

Английский писатель Джордж Мередит (1828–1909) вошел в историю литературы как продолжатель реалистической традиции классического романа и вместе с тем как один из создателей социально-психологического романа новейшего времени. Его творчество явилось необходимым звеном между «блестящей плеядой» английских романистов середины прошлого столетия (Диккенс, Теккерей, Бронте, Гаскелл) и писателями рубежа XIX–XX веков (Гарди, Стивенсон, Конрад). Романы Мередита во многом подготовили появление произведений Д. Голсуорси, Г. Уэллса, Э. М. Форстера.

Приверженность традиции, и прежде всего английской сатирической традиции, сочетается у Мередита с новаторством, с поисками новых путей развития романа и новых принципов художественной изобразительности. Осуждение снобизма и косности буржуазно-аристократической среды, ее лицемерия и ханжества дополняется в романах Мередита пристальным вниманием к внутренним мотивам поведения человека, углубленным психологическим анализом. Мередит мастерски передает мельчайшие оттенки переживаний и чувств, движения мысли. Его проза приобретает ярко выраженный интеллектуальный характер.

В творчестве Мередита проявились особенности литературы второй половины XIX века — процесс ее психологизации, драматизация романа, усиление в нем трагического начала и горькой иронии. Мередит отходит от панорамного изображения социальных условий и нравов, с которым мы встречаемся у Диккенса и Теккерея. Социальные противоречия, антигуманный характер буржуазного общества он выражает иными художественными средствами. Мередит сближает структуру своих романов с драматическими жанрами — с комедией и трагедией, обогащает искусство романа новой формой диалога, близкого к диалогу драматургии; он проявляет себя не столько как мастер повествования, сколько как мастер создания ярких, запоминающихся по своей драматической напряженности сцен, смена которых и составляет основу движения действия в его романах. Мередит не описывает происходящие события, а передает их восприятие действующими лицами. Эта особенность повествовательной манеры английского писателя была верно подмечена его русским современником П.Д. Боборыкиным, который писал о Мередите в своих воспоминаниях: «Интрига в его романах не увлекает, он позволяет себе беспрестанно вставлять в ход действия авторские отступления и пестрит страницы афоризмами и рассуждениями»[1].

Принцип драматизации повествования стал одним из основных в творчестве Мередита. Дав своему роману «Эгоист» (1879) подзаголовок «повествовательная комедия», он подчеркнул тем самым связь эпического искусства романа с драматическими принципами комедии. В стремлении к драматизации жанра романа Мередит был не одинок. В английской литературе Томас Гарди, Джозеф Конрад, Джордж Мур сопоставляют свои романы с трагедиями и используют термины «драматический роман» и «трагический роман». Однако в творчестве Мередита тенденции, характерные для литературного процесса рубежа XIX–XX веков, обозначились гораздо раньше. Они проявились в его романах 50–60-х годов — «Испытание Ричарда Феверела» (1859; впоследствии появились еще три редакции этого романа), «Ивэн Херрингтон» (1860), «Эмилия в Англии» (1864), «Рода Флеминг» (1865), «Виттория» (1867), а также и во всех последующих — от «Приключений Гарри Ричмонда» (1871) до самых поздних («Один из наших завоевателей», 1891) и др.

Не случайно подлинное «открытие» Мередита произошло много позднее его вступления в литературу. Хорошо знакомый с современной ему культурной жизнью Англии, П. Д. Боборыкин отмечает, что даже в самом конце 1860-х годов, когда Мередит уже проявил себя как «замечательный беллетрист», в литературных кругах Лондона о нем никто ничего не говорил»[2]. Лишь на склоне лет Мередит был признан как романист. Но даже и тогда его романы не были оценены по достоинству. В 1908 году на праздновании своего восьмидесятилетия Мередит со стоической иронией говорил о том, что, став знаменитым, он не добился известности. С чем это связано? На этот вопрос точнее других отвечает соотечественник Мередита писатель Д. Б. Пристли, справедливо обращающий внимание на то обстоятельство, что Мередит всегда находился «впереди многих своих современников»; именно поэтому считать его писателем прошлого столетия никак нельзя, ибо весь он устремлен навстречу будущему.

Устремленность в грядущее проявилась во всей художественной системе Мередита, в демократическом пафосе и гуманизме его творчества, в вере в прогресс. Весьма знаменателен тот факт, что в 1905 году Мередит выступил в поддержку первой русской революции. В оде «Кризис» (1905) он приветствовал и прославлял пробудившийся «Дух России», утверждал веру в счастье, которое придет на смену насилию. В среде русских читателей произведения Мередита всегда вызывали интерес и пользовались признанием. Его лучшие романы переводились на русский язык сразу же после их опубликования в Англии. Трижды издавался в нашей стране роман Мередита «Эгоист» (1894, 1912, 1970). Статьи и рецензии на произведения Мередита печатались в «Отечественных записках» и «Вестнике Европы»

Джордж Мередит родился в 1828 году в портовом городе Портсмуте на юге Англии. Его отец был владельцем лавки морского обмундирования, а мать — дочерью трактирщика. Детские годы будущего писателя не были счастливыми. Их омрачили раннее сиротство, необходимость жить в пансионе, отчуждение от родного дома и новой семьи отца. Четырнадцатилетним подростком Мередит уезжает из Англии: на деньги умершей матери он был отправлен в Германию, где в период 1842–1844 годов учился в школе моравских братьев в небольшом прирейнском городке Нейвид. Жизнь в Германии в канун революции 1848 года в атмосфере подъема гражданских настроений, в общении со своими сверстниками — молодыми людьми, съехавшимися в Нейвид из разных европейских стран, не могла не оказать существенного влияния на юного Мередита. Особое значение имело знакомство с немецкой литературой, в первую очередь — с произведениями Гёте и Жан-Поля. Весьма ощутимым оказалось влияние немецкого романтизма, во многом определившее и тематику, и специфику колорита ранних фантастических повестей Мередита «Бритье Шэгпата» (1856) и «Фарина» (1857).

Не имея средств на получение университетского образования, Мередит вернулся в Англию и поступил в ученики к одному лондонскому адвокату. Однако в гораздо большей степени, чем юриспруденция, его влекла к себе поэзия. В 1849 году было опубликовано его первое стихотворение, а через два года вышел первый поэтический сборник «Стихотворения» (1851).

Обстоятельства жизни начинающего писателя сложились таким образом, что человеком, содействовавшим его вступлению в литературу, оказался Чарльз Диккенс. Знакомство Мередита с крупнейшим романистом Англии состоялось в 1849 году, а на следующий год в издаваемом Диккенсом журнале «Домашнее чтение» было опубликовано несколько стихотворений Мередита. Это событие знаменательно не только в плане личного знакомства двух писателей; в историко-литературном контексте оно воспринимается как встреча двух поколений английских романистов в очень важный переломный момент истории Англии, как передача эстафеты реалистами 1830–40-х годов своим последователям — писателям, вступившим в литературу в 1850-е годы, то есть уже после революции 1848 года.

В 1850–60-е годы, последовавшие за революционным подъемом и подавлением европейских революций 1848 года, Англия вступила в новую фазу развития, заняла ведущее положение на международной арене в промышленности и торговле. Буржуазные историки называют вторую половину XIX столетия «золотым веком» викторианства. Однако положение народных масс противоречило официальной версии о «всеобщем процветании». Интенсивно обогащалась и укрепляла свои позиции английская буржуазия, одержавшая временную победу над рабочим движением. Но классовая борьба не затихала, хотя по своей силе она уступала мощному подъему чартизма в период 1830–40-х годов, который В. И. Ленин определил как «первое широкое, действительно массовое, политически оформленное, пролетарско-революционное движение»[3]. Эпоха 1850–60-х годов характеризовалась расколом рабочего движения в Англии, усилением влияния оппортунизма в буржуазной идеологии.

Новые черты и особенности приобретает в этот период реалистический роман. В сатирическую картину действительности включается трагическое начало, усиливается внимание писателей к интеллектуальной и духовной жизни героев; с особым интересом романисты этого периода относятся к этическим аспектам общественной проблематики; заметно усиление драматического и лирического начал в романе. Эти особенности проявились в творчестве Джордж Элиот, в романах Джорджа Мередита, Томаса Гарди, Сэмюела Батлера; они сказались и в позднем творчестве Диккенса.

Мередит начал и завершил свой творческий путь как поэт, хотя подлинную известность ему принесли романы. Поэтические произведения Мередита, и прежде всего его поэма «Современная любовь» (1862), — это лирический дневник поэта, отражающий сложную гамму глубоко интимных чувств, связанных с драматически напряженными ситуациями его жизни. «Современная любовь» написана под влиянием тяжелых переживаний, постигших Мередита в его недолгом и несчастливом браке с Мери Эллен Никколс, дочерью известного романиста Т.Л. Пикока. Вместе с тем трагическая история героев поэмы заключает в себе гораздо более широкие обобщения. Мередит пишет о нравственных мучениях людей, связанных узами брака, но разделенных непреодолимой стеной духовной разобщенности, отчуждения, взаимного непонимания, на которые их обрекает лицемерная и лживая мораль буржуазного общества. Это поэма о трагедии Любви в мире фальши и корыстолюбия.

Многие стихи Мередита посвящены красоте и величию природы, прославлению человека как вершины ее творения («Поэмы и лирические стихотворения о радости земного бытия», 1883). Языческие мотивы сливаются в поэзии Мередита с утверждением веры в возможности человека, ведущего непрекращающуюся борьбу с враждебными ему силами природы, стремящегося подчинить их себе. Во многих стихотворениях звучит мысль о том, что трагическое начало присутствует в жизни человека и неизбежно дает о себе знать («Баллады и поэмы о трагедии жизни», 1889). Поэтические циклы Мередита объединяет мечта о гармонии, которая может быть достигнута при слиянии в единое целое разума и воли, интеллектуальных и физических сил человека. Поэт верит в возможность существования гармонии, и эта вера становится источником его оптимизма Мередит-поэт удивительно органично сопрягает глубины интроспекции, проникновение в тайны сознания с живыми и впечатляющими своей зримой ясностью картинами природы, проникновенными поэтическими образами плывущих облаков, задумчивого леса, молчаливой поверхности недвижных вод тихого озера.

Гражданская тема звучит в стихотворении Мередита «Старый чартист» (1862), в «Одах, воспевающих историю Франции» (1898). Свободолюбивые тенденции уживаются в произведениях писателя с недоверием к решительным действиям, направленным на преобразование общества. Это проявилось в трактовке чартистского движения. Герой стихотворения «Старый чартист» не приемлет мир богачей и мужественно переносит годы ссылки; это гордый и стойкий человек. Но он не является сторонником революционного изменения существующего порядка, верит в честный труд и постепенные усовершенствования.

За свою жизнь Мередит написал тринадцать романов и несколько повестей. Их проблематика значительна. Мередит откликается на события и вопросы, глубоко волновавшие его современников. Он обратился к конфликту между косной викторианской Англией и новым молодым поколением, не желающим подчиняться лицемерной буржуазной морали и бесчеловечным догмам, умерщвляющим живое чувство («Испытание Ричарда Феверела»), ставил проблему женской эмансипации в связи с борьбой за свободу родины («Эмилия в Англии», «Виттория»), отразил свободолюбивые настроения, развивавшиеся под воздействием Парижской Коммуны («Карьера Бьючемпа», 1876), блестяще раскрыл черты социальной психологии респектабельного английского джентльмена, его эгоизм, трусость и тупость, религиозное ханжество («Эгоист»). Мередит решительно осудил эгоизм как порождение буржуазных отношений, показал его разрушающую силу и губительное воздействие на человеческую личность. Он использовал углубленный психологический анализ как способ постижения и раскрытия социальных проблем.

Идейно-художественные искания, эстетический идеал Мередита определили облик положительного героя в его творчестве. С особой силой гражданские устремления писателя проявились в образе Нэвила Бьючемпа («Карьера Бьючемпа»). Вместе с тем обличение несправедливости общественного устройства, корыстолюбия господствующих классов, искреннее стремление отдать себя служению интересам народа уживаются в Нэвиле с боязнью революционного взрыва, идеей классового компромисса и реформизмом. Такая двойственность общественно-политической позиции присуща и самому Мередиту. Не случайно ни в одном из своих последующих произведений он не достигает остроты социально-философского конфликта, свойственной «Карьере Бьючемпа».

В произведениях 1880–90-х годов — «Трагические комедианты» (1880), «Диана из Кроссуэя» (1885). «Лорд Ормонт и его Аминта» (1894), «Странный брак» (1895) — Мередит не делает новых художественных открытий и не достигает тех высот реалистического мастерства, которые характерны для его лучших романов 50–70-х годов — «Испытания Ричарда Феверела», «Карьеры Бьючемпа» и «Эгоиста». Среди поздних романов Мередита актуальностью проблематики заметно выделяется роман «Один из наших завоевателей». В нем создан правдивый и художественно яркий образ дельца-хищника новой империалистической формации. Таков Виктор Рэндом — преуспевающий финансист, «завоеватель» лондонского Сити. Однако богатство и успех не избавляют Рэндома от постоянного внутреннего напряжения, гнетущей тревоги, страха перед будущим. Для этого есть причины: процветание Виктора Рэндома основано на грязных махинациях, сделках с совестью, преступных действиях. Мередит великолепно передает несоответствие наигранного оптимизма Рэндома и его ужаса перед грядущим. В общественно-политическом плане роман «Один из наших завоевателей» отражает атмосферу неустойчивости и кризиса буржуазной Англии эпохи империализма.

На протяжении многих лет Мередит выступал как журналист. Во время австро-итальянской войны (1886) он был корреспондентом «Морнинг пост» в Венеции. Сочувствие Мередита участникам итальянского освободительного движения отразилось в его романах «Эмилия в Англии» и «Виттория».

Особую роль в жизни Мередита сыграли его связи с журналом «Фортнайтли ревью» и его окружением. Это было периодическое издание либерального направления, возглавляемое известным литературным критиком Джорджем Генри Льюисом, последователем основоположника позитивистской философии в Англии Герберта Спенсера. Позитивисты переносили законы природы на жизнь общества, применяя идею эволюции к общественным явлениям. В «Основных началах» (1862) Спенсер развивал мысль о закономерности постепенной изменяемости существующего порядка вещей, о вреде революционных взрывов. Эволюционный путь развития Спенсер противопоставлял классовой борьбе. Идеи позитивизма оказали существенное воздействие на литературу 1850–70-х годов.

Вокруг Дж. Г. Льюиса группировались видные ученые-естествоиспытатели (Г. Гексли), публицисты (Дж. Морли, Ф. Гаррисон); на страницах его журнала публиковались статьи по политическим, социально-философским литературным проблемам. Здесь выступала со своими произведениями Дж. Элиот, чье творчество обозначило начало нового этапа в развитии английского реализма XIX века. Психология личности стала важной сферой исследования в романах Дж. Элиот «Мельница на Флоссе» (1860), «Феликс Холт, радикал» (1866), «Мидлмарч» (1872) и др. Трактовка моральных проблем в ее произведениях получила большой общественный резонанс. Дж. Элиот разделяла взгляды Спенсера, хотя и отмечала присущую им односторонность. Как и позитивисты, она развивала идею эволюции, склоняясь подчас к биологическому истолкованию человеческого поведения, к идее предопределенности, связанной с законами наследственности.

Весьма характерно, что именно Дж. Элиот одной из первых дала высокую оценку ранним произведениям Мередита и приветствовала его вступление в литературу. В 1856 году в своих рецензиях на повесть «Бритье Шэгпата» она отметила присущее начинающему писателю художественное мастерство и писала о нем как о новом «поэтическом гении». Дж. Элиот первой обратила внимание на то, что в произведениях Мередита отсутствует «дидактическая нарочитость в преподнесении моральных уроков» и поэтическое начало преобладает над склонностью к аллегории.

В течение тридцати пяти лет (1860–1895) Мередит исполнял обязанности литературного консультанта издательства «Чепмен и Холл». Эта сфера его деятельности весьма существенна, и она оставила свой след в истории литературы Англии: как редактор-консультант, Мередит имел возможность рекомендовать к изданию произведения начинающих авторов. У него был тонкий литературный вкус, и с его мнением считались. Благодаря содействию Мередита увидели свет первые романы Т. Гарди, Дж. Гиссинга, О. Шрейнер.

В 1877 году на основе прочитанной им лекции Мередит создает «Эссе о комедии и использовании духа комического». Этот литературно-теоретический трактат с полным правом может быть назван эстетическим манифестом не только самого Мередита, но и английских реалистов второй половины XIX века. Написанное в период расцвета таланта писателя «Эссе о комедии» синтезирует его двадцатилетний опыт романиста, обобщает сделанные им художественные открытия, содержит суждения о задачах и назначении искусства, о сатире и юморе, о природе комического и намечает дальнейшие пути развития романа.

Автор «Эссе о комедии» выступает поборником передового искусства современности. Мередит утверждает, что писатель должен не только наблюдать и изображать видимое, но и проникать в сущность явлений действительности и человеческого характера, «уметь распознавать законы существования». Писателю помогает в этом творческая фантазия, сила поэтического воображения. Цель искусства, как считает Мередит, состоит в обличении общественных и моральных пороков викторианской Англии, в содействии их искоренению. Путь к достижению этой цели он видит не в описании нравов и событий, а в изучении тех внутренних побуждений, которые определяют поступки и действия людей. Мередита интересует интеллектуальная сторона явлений. Он апеллирует к разуму и связывает комическое с интеллектуальным осмыслением действительности, утверждая, что «философ и комический поэт родственны в своем взгляде на жизнь». «Комическое, — пишет Мередит, — это гений умного смеха», «чувствительность к комическому есть шаг вперед в развитии цивилизации».

Говоря о комедии и давая в своем эссе историю ее развития от Аристофана до XIX века включительно, Мередит имеет в виду не определенный драматический жанр, не комедию как таковую, а прежде всего «дух комического», который он понимает как особую художественную организацию жизненного материала, вполне применимую в жанре романа. Его любимые авторы — Аристофан, Менандр, Шекспир, Гёте, Мольер, Сервантес, Гюго. Он высоко ценит комедии Мольера «Мизантроп» и «Тартюф», в которых его привлекает глубокое и тонкое понимание комических противоречий; в этих произведениях нет «слышимого смеха, а есть дух комического». Творения Мольера Мередит ценит как «непревзойденные исследования человеческого рода и общества». Он ставит Мольера рядом с Менандром, считая и того и другого создателями бессмертных художественных типов, подлинными «комическими поэтами». Обращаясь к наследию великих комедиографов, Мередит стремится обогатить современный роман новыми собственно драматическими приемами исследования интеллектуально-духовной сферы человеческой натуры.

В предисловии («Прелюдии») к роману «Эгоист» Мередит определяет комедию как игру, вызывающую размышления о социальной жизни, и пишет о том, что «комический дух» рожден «социальным разумом»

И хотя все эти суждения высказаны Мередитом много позднее того времени, когда он работал над «Испытанием Ричарда Феверела», их нельзя не учитывать при знакомстве с его первым романом, тем более что именно в нем с удивительной полнотой отразились важнейшие особенности творчества писателя.

Роман «Испытание Ричарда Феверела» вышел в свет в 1859 году. Он посвящен проблеме воспитания, становления личности героя, истории его вступления в жизнь. Существенную роль играет в нем тема «отцов и детей», тема двух поколений, решаемая Мередитом при изображении драматических столкновении Ричарда и его отца, сэра Остина Феверела.

Круг социально-политических и морально-этических вопросов, к которым обращается Мередит, сближает этот роман с такими произведениями английской литературы 1850-х — начала 60-х годов, как «Дэвид Копперфилд» (1850), «Тяжелые времена» (1854), «Большие надежды» (1861) Ч. Диккенса, как «История Пенденниса» (1850) У.М. Теккерея, «Городок» (1852) Ш. Бронте, «Мельница на Флоссе» (1860) Дж. Элиот. Каждый из этих романов представляет собой один из вариантов так называемого «воспитательного романа», ведущего свою родословную от «Вильгельма Майстера» Гёте. В них изображен сложный в жизни человека период между детством и возмужанием, переход к юности, а затем — к годам зрелости. Это движение во времени связано с поисками своего «я», своего места в жизни, неосуществимой гармонии между идеалом и действительностью.

Большое значение для Мередита имели также произведения поэтов-романтиков — Вордсворта и Китса, чье творчество было знакомо ему с юности. В поэме Китса «Эндимион» (1817), в «Прелюдии, или Развитии сознания поэта» (1805, опубл. 1850) Вордсворта передано движение лирического героя от детства к юности, пробуждение в душе молодого человека чувства прекрасного. Динамика внутреннего мира представлена в ее основных моментах, в мгновениях прозрений. Свой вклад в развитие «романа воспитания» внес в английскую литературу и Вальтер Скотт (роман «Уэверли», 1814). Романтическая традиция обогатила английский реалистический роман, проявившись в свойственной ему силе поэтического воображения, интенсивности лирического начала.

Диккенс придал «воспитательному роману» напряженность в воспроизведении внутренней жизни личности и вместе с тем силу объективного изображения. В «Дэвиде Копперфилде» передано «движение жизни» которая сравнивается с вечно струящейся рекой, неслышно несущей свои воды от детства к годам зрелости. Характер героя показан в процессе его становления, в противоречиях и внутренней борьбе. Герой романа «Большие надежды» из наивного и доверчивого ребенка превращается в человека, познавшего жизнь и людей. Дж. Элиот обращается в «Мельнице на Флоссе» к теме противоречий между детьми и родителями, осложненных законами наследственности. И всякий раз проблема воспитания, поставленная в широком социально-общественном плане, сопрягается с темой обучения, с педагогическими вопросами в прямом смысле этого слова. За пять лет до появления «Испытания Ричарда Феверела» Чарльз Диккенс в романе «Тяжелые времена» рассказал о трагических последствиях педагогической «системы», основанной на принципах утилитаризма и примененной бездушным мистером Гредграйндом — «человеком фактов и цифр» — к воспитанию его детей — Луизы и Тома.

Мередит многим обязан Диккенсу. Вместе с тем автор «Ричарда Феверела» с вниманием следил за многочисленными статьями и дискуссиями по проблемам воспитания, широко представленными в английской периодической печати середины прошлого века. В 40–50-е годы были опубликованы философско-педагогические статьи и трактаты Г. Спенсера, излагавшего свои взгляды на умственное, нравственное и физическое воспитание; все эти проблемы трактовались Спенсером с позиций позитивизма.

В романе «Испытание Ричарда Феверела» традиционную для литературы тему становления личности Мередит вслед за Диккенсом соединил с критикой педагогических «систем», рожденных в отрыве от требований жизни, исполненной глубоких противоречий и драматических коллизий; он выступил сторонником гуманистических принципов, противопоставил их бесчеловечности и ограниченности всякого рода утилитаристских концепций. Вместе с тем существенную роль в романе Мередита играет автобиографический элемент. Несчастья личной жизни писателя, его неудачный брак с Мери Эллен Никколс, разъезд с женой, сложно складывавшиеся отношения с любимым и тяжелобольным сыном Артуром — все это определило напряженно-драматическую атмосферу романа «Испытание Ричарда Феверела».

Главные герои романа Мередита — богатый помещик, владелец Рейнем-Абби сэр Остин Феверел и его сын Ричард. Воспитывая своего единственного сына, сэр Остин строго придерживается продуманной и разработанной им самим Системы. Покинутый женой, тяжело переживая ее измену, сэр Остин стремится оградить юного Ричарда от коварного вероломства женщин. Он вполне искренен в своем желании подготовить сына к преодолению превратностей судьбы и искушений плоти. Он хочет вырастить его «образцовым человеком», способным выдержать любые испытания. «Я готовлю своего сына не для того, чтобы он избегал борьбы, — говорит Остин Феверел. — Я знаю, что она неизбежна». Однако Феверел-старший полагает возможным осуществить намеченную им программу, оградив Ричарда от реальной действительности, от любви, подавив в нем заложенные природой стремления и страсти, всецело подчинив его своей воле и догматизму изобретенной им Системы. Этот «ученый гуманист», как называют его в романе, удалившийся от дел и общественного поприща «добропорядочный тори» искусственно изолирует Ричарда от жизни и от людей. Рейнем-Абби превращается в своего рода экспериментальный плацдарм, на котором баронет Остин Феверел с присущим ему педантизмом и неуемным рвением ведет сражение за «идеального человека». Выиграть это сражение далеко не просто. Умный, энергичный, смелый, порывистый Ричард со свойственным его натуре жизнелюбием, при всем желании следовать советам отца, не может смириться с бездушием его рационализма Убогие афоризмы из «Котомки пилигрима» — этой жизненной программы сэра Остина, квинтэссенции его скудного опыта — вступают в неизбежное и вполне очевидное противоречие с реальной действительностью.

Попытки сэра Остина оградить Ричарда от женщин и любви оборачиваются в конечном итоге трагедией. Планы подыскать наследнику поместья подходящую невесту и позволить ему жениться не раньше положенного срока оказываются нарушенными. Тяготеющий над родом Феверелов «рок» простирает свое крыло и над Ричардом, познавшим страсть и, благодаря этому, подлинную жизнь много раньше того времени, которое было предписано ему отцом. Встреча с Люси — племянницей фермера Блейза, любовь к ней, вспыхнувшая внезапно и ярко, ломают искусственные барьеры, кропотливо возводившиеся сэром Остином. Неопытность Ричарда становится одной из причин совершаемых им ошибок, его невинность и чистота позволяют низким и недостойным людям управлять его поведением, привычка подчиняться воле отца, а, главное, боязнь обидеть его толкают Ричарда на непоправимые по своим последствиям поступки.

Отношение самого Мередита к педагогическим принципам Остина Феверела неоднозначно. Он выделяет в его Системе не только отрицательные, но и положительные стороны. Стремление отца вырастить сына человеком гармоничным, правдивым и искренним, понимающим необходимость нести моральную ответственность за совершаемые поступки, не может не вызывать сочувствия. Однако применяемые сэром Остином методы, его слепой и безграничный эгоизм, побуждающий не принимать во внимание особенности характера Ричарда, не считаться с его индивидуальностью, обнаруживают свою несостоятельность. Сэр Остин явно переоценивает себя и свои возможности. Являясь противником школьного образования, он лишает сына общения со сверстниками. Ограниченность же самого Остина препятствует всестороннему развитию Ричарда. Феверел стремится воспитать сына «добрым христианином». Остальное он считает вторичным Уязвимость позиции Феверела-старшего заключается и в том, что его собственное поведение отнюдь не всегда может служить достойным примером для Ричарда. Дело в том, что поучения баронета не всегда согласуются с его поступками. Афоризмы из «Котомки пилигрима», характеризующие женщин как существа, достойные презрения, вступают в явное противоречие со склонностью баронета окружать себя обществом дам, восхищающихся его добродетелями и неумеренно восхваляющих его таланты. «Когда нас ценит существо, стоящее ниже нас, — изрекает сэр Остин, — мы перестаем презирать его». На многое открывает Ричарду глаза и тот момент, когда он видит своего отца припадающим к руке вдовствующей миссис Блендиш и целующим ее отнюдь не только почтительно-дружески.

Волнующе-таинственным остается для мальчика образ его матери. Одна из ключевых сцен романа связана с упоминанием о том, что в день рождения Ричарда — в тот самый день, когда ему исполняется семь лет, в Рейнем-Абби является таинственная посетительница. Она наклоняется над кроваткой маленького Ричарда, и он запоминает это мгновение на всю жизнь. По мнению сэра Остина, необходимость бороться со «злым роком», заключенным в «этой женщине» — в его бывшей жене, — и тяготеющим над Феверелами, и составляет их «испытание». Однако, как убеждает нас своим романом Мередит, жизненная катастрофа Ричарда объясняется отнюдь не фатальными силами, преследующими несколько поколений семейства Феверел, и не только особенностями воспитания Ричарда, хотя Системе сэра Остина в конечном итоге вынесен суровый приговор; трагедия Ричарда определяется гораздо более глубокими причинами социального характера.

Картины жизни Рейнем-Абби, изображение взаимоотношений его владельца с фермерами, краткие, но выразительные сцены, воспроизводящие жизнь простых людей Англии — безработного батрака и бродячего лудильщика, сцены нравов лондонской аристократии содержат критическую Оценку викторианской Англии. Социальное неравенство Люси и Ричарда во многом объясняет неприязненное отношение баронета сэра Остина к избраннице его сына.

В романе изображена целая галерея нелепых, в нравственном отношении изуродованных и в общественном плане несостоятельных личностей. В их окружении протекает детство, а затем и юность Ричарда. Таков, по существу, весь клан Феверелов. Несколькими скупыми штрихами, выразительной репликой персонажа, звучанием фразы, внезапно вырывающейся из хора голосов, создает Мередит запоминающиеся образы. Такова престарелая тетушка, наделенная прозвищем Восемнадцатое Столетие. Старуха коротает дни в ожидании обеда, который она поглощает с неизменным аппетитом и удивительной для ее возраста энергией, а ночи она проводит в приятных воспоминаниях о дневных трапезах. В доме сэра Остина живет Гиппиас Феверел, на которого когда-то возлагали большие надежды в семье и считали его гением. Но Гиппиас не преуспел в жизни: «у него был сильный аппетит и слабый желудок», он оказался непригодным для жизненной борьбы, отказался от мысли стать адвокатом и, уединившись в Рейнем-Абби, занялся созданием труда о европейской мифологии. Здесь же обретается племянник и ближайший советник сэра Остина — Адриен Харли, известный в семейном кругу под именем «мудрый юноша». Это «эпикуреец, которого Эпикур, несомненно, изгнал бы из своего сада»: он циничен и груб. Не преуспел в жизни и Алджернон Феверел. Старшая сестра баронета и тетка Ричарда — миссис Дорайя Фори — «не может простить Кромвелю казнь мученика Карла», но по отношению к своей собственной дочери Кларе она проявляет беспредельную жестокость и, выдав замуж за богатого старика, толкает ее на самоубийство. Лицемерны и бездушны леди Блендиш и леди Эттенбери.

И только один человек понимает Ричарда и стремится ему помочь. Это его двоюродный брат Остин Вентворт. В самые трудные моменты жизни Ричарда и Люси именно он оказывается рядом с молодыми людьми и оказывает им содействие. Но и его судьба исковеркана неудачной и нелепой женитьбой, последствия которой отравили всю его жизнь.

Среди таких людей проходит жизнь Ричарда. Семейное древо Феверелов подтачивает какой-то внутренний изъян, невидимая червоточина, из поколения в поколение готовящая его крушение. Старожилы помнят странные метаморфозы в судьбе прадеда Ричарда — сэра Алджернона, затем в судьбе его деда — сэра Карадока и, наконец, в жизни его отца — сэра Остина. «Проклятие крови» нависает и над Ричардом.

Однако, как убедительно показывает это Мередит, печатью упадка, ощутимого кризиса и разложения отмечен не только род Феверелов. Сцены лондонской жизни и нравов столичного общества убеждают в том, что процесс деградации характерен для всего английского общества, а Рейнем-Абби — лишь одна из клеточек организма, пораженного аморализмом и лицемерием, корыстолюбием и бездушием. Злую роль в жизни Ричарда играют лорд Маунтфокон и его приживал «почтенный Питер Брейдер». Один из «могущественных пэров Англии», богатый и знатный лорд Маунтфокон, для которого открыты все двери высшего общества, — отвратительный, грязный распутник. Он преследует своими домогательствами молодую жену Ричарда, полагая, что деньги и титул освобождают его от необходимости считаться с какими бы то ни было моральными нормами. Ричард сталкивается в Лондоне с ханжеством, прикрывающим разнузданность нравов, с алчностью, губящей людские жизни. Проявляя доброту и отзывчивость, он оказывается обманутым. Ричард становится свидетелем странных и запутанных отношений между людьми. Бесчеловечность и жестокость установленных в обществе порядков разрушают его надежды на счастье.

Мередит создает картину мира, убивающего любовь. Звучащая в романе «Испытание Ричарда Феверела» тема трагедии любви в антигуманном буржуазном обществе предваряет поэму Мередита «Современная любовь» и перекликается с произведениями его предшественников — писателей первой половины XIX века. Одним из литературных источников, вдохновившим Мередита на раздумья о судьбе любви в современном ему мире, может быть названо стихотворение Джона Китса «Современная любовь» (1818), в котором силу страстей людей эпохи Возрождения поэт сопоставляет с мелкими чувствами своих современников. Китс с иронией сравнивает чувства людей XIX века с величием страстей шекспировских героев. Обращаясь к сходной теме, Мередит развивает ее с несколько иными акцентами. Писатель верит в добрую основу человеческой природы. Он передает силу страсти и красоту любви Ричарда и Люси, уподобляя их современным Ромео и Джульетте, и вместе с тем он говорит об их обреченности. Р. Л. Стивенсон считает сцену последнего прощания Люси и Ричарда сильнейшей в английской литературе со времен Шекспира. Поэт 3. Сассун пишет о том, что «история любви Ричарда и Люси бессмертна».

Движение к трагической развязке обозначено в самой структуре романа, в контрастном характере стилистического рисунка его начальных и заключительных глав. Роман начинается с ярких, написанных в остроумной манере, подчас бурлескных сцен, передающих атмосферу радостного мировосприятия ребенка; их сменяют исполненные лиризма и усиливающегося напряжения сцены всепоглощающей юношеской любви Ричарда и Люси. Дальнейшая история героев включает напряженные драматические эпизоды, предвещающие трагическую развязку.

Композиция «Испытания Ричарда Феверела», используемые Мередитом приемы художественной изобразительности отличают его роман от произведений других писателей середины XIX века. В «Ричарде Февереле» отсутствуют развернутые описания, портретные характеристики, обстоятельные экскурсы в прошлое, детали быта. Мередит не столько рассказывает о своих героях, сколько показывает их в наиболее важные и напряженные моменты жизни. Роман строится как чередование сцен. Внутренний мир действующих лиц раскрывается в их поступках, суждениях, репликах. Мередит использует систему намеков, обращается к аллегориям.

Важную функцию исполняет свод афоризмов, фигурирующий в романе под названием «Котомка пилигрима». Включенные сюда изречения как бы синтезируют в себе сущность действующих на страницах романа персонажей, помогают понять их мораль, представления о жизни и людях. «Котомка пилигрима» и собранные в ней «мудрые» сентенции — это своего рода комментарий происходящего. Рукой сэра Остина — создателя «Котомки пилигрима» — движет автор романа Джордж Мередит, оставаясь при этом невидимым. Это он проецирует характерные черты героев романа на страницы «Котомки пилигрима», закрепляя их в формулах «житейской мудрости».

В отличие от Теккерея и Диккенса, Мередит избегает сам комментировать и разъяснять происходящие события. Он не помогает читателям своим непосредственным вмешательством разбираться в поведении и поступках действующих лиц, не стремится поучать и морализировать; он побуждает раздумывать, проникать в суть явлений и делать выводы.

Одним из первых в английской художественной прозе Мередит использовал прием освещения происходящего с позиции то одного, то другого действующего лица романа. Исход конфликта, связанного с поджогом сена на ферме Блейза, признание Ричарда в совершенных им проделках переданы от лица Адриена. Заключительная глава романа написана в форме письма леди Блендиш, адресованного Остину Вентворту. Содержащиеся в этом письме факты пропущены сквозь призму восприятия автора послания.

Своеобразие поэтики «Испытания Ричарда Феверела» проявляется во взаимопроникновении элементов комедии и трагедии, иронии и сарказма, лирической стихии и бурлеска, мелодраматического пафоса и фантазии. Доминирующим началом на протяжении всего романа является социально-психологический анализ и критическая оценка буржуазного общества.

В истории английской литературы творчеству Мередита принадлежит важное место. Он сделал многое для развития жанра романа. Весьма характерно, что особый интерес к художественной прозе и поэзии Мередита проявили его соотечественники — поэты и романисты, для которых наследие автора «Испытания Ричарда Феверела», «Эгоиста», поэмы «Современная любовь» явилось важным этапом развития английской литературы и вместе с тем школой мастерства. Интересные суждения о Мередите принадлежат Оскару Уайльду, Артуру Конан Дойлу, Роберту Льюису Стивенсону, Арнолду Беннетту, Герберту Уэллсу. Серьезные работы о жизни и творчестве Мередита написаны Д. Б. Пристли, 3. Сассуном, Дж. Линдсеем. Каждый из них подчеркнул новаторский характер произведений Мередита, значение его вклада в литературу, важную роль его творчества для романистов последующих поколений. А. Беннетт назвал Мередита первым романистом новейшего времени, пришедшим на смену английским писателям XIX столетия. Дж. Линдсей ценит его как борца против социального неблагополучия, коррупции, эгоизма буржуазного мира, подчеркивает значение произведений Мередита для развития современного прогрессивного искусства.

Имя Джорджа Мередита стоит в одном ряду с именами крупнейших мастеров английского романа — Ричардсона, Филдинга, Стерна, Диккенса, Теккерея. Художественные открытия Мередита, социально-этическая проблематика его романов, смелость суждений, яркость созданных образов делают его произведения интересными для современного читателя.

Н. Михальская

ГЛАВА I

Обитатели Рейнем-Абби

Несколько лет тому назад вышла в свет книга, озаглавленная «Котомка пилигрима». Она состояла из выбранных изречений безымянного философа, стыдливо и скромно изливавшего перед миром страдания разбитого сердца.

У автора не было никаких притязаний на новизну.

«Наши новые мысли, — писал он, — находят отзвук в омертвевших сердцах». Из этого признания следует, что он явно уже не молод, он больше не завидует древним. Со страниц этой книги веяло едва уловимой тоской по той поре жизни, когда мы до такой степени упоены собою, что мысли наши принимают обличье невинных девушек и, обнимая нас, клянутся, что, кроме нас у них не было и нет никого на свете, — и мы им верим.

Вот пример его взглядов касательно отношения полов: «Мне думается, что Мужчине легче цивилизовать кого угодно, но только не Женщину».

Столь чудовищное презрение к прекрасному полу вызвало известное замешательство среди дам.

Некая предприимчивая особа обратилась в Хералдз Колледж[4], и там удалось установить, что грифон между двумя снопами пшеницы, изображенный на титульном листе книги, является эмблемою герба сэра Остина Абсворти Бирна Феверела, баронета Рейнем-Абби в одном из Западных графств, расположенных по обе стороны Темзы; что это человек богатый и знатный, но с неудачно сложившейся жизнью.

История баронета была отнюдь не нова. У него была жена и был друг. Женился он по любви; жена его была хороша собой; друг его был в некотором роде поэтом. Сердце баронета безраздельно принадлежало жене, а откровенен он мог быть только с другом. Когда среди всех товарищей по колледжу выбор его пал именно на Дензила Самерса, то это было вовсе не оттого, что их объединяло некое сродство душ; просто он настолько чтил в человеке этом талант, что, ослепленный его блеском, упустил из виду, что приятель его начисто лишен каких бы то ни было нравственных устоев. В юные годы Дензил владел небольшим поместьем, но успел промотать его еще до того, как окончил колледж; поэтому он всецело зависел от своего поклонника, в доме которого жил, числясь там для виду на должности управляющего имениями и сочиняя стихи, сатирические и в то же время сентиментальные; дело в том, что, будучи предрасположен к порокам и по временам втайне давая им волю, он, разумеется, не мог не сделаться поэтом сатирическим и сентиментальным, считающим себя вправе бичевать свой век и сетовать на слабости человеческой природы. Его ранние стихи, напечатанные под псевдонимом Дайпер Сендо, были на редкость целомудренны и бескровны, когда в них заходила речь о любви, и вместе с тем в нравоучительной части своей столь беспощадны, что он сделался весьма популярен среди людей добродетельных, которые и составляют большую часть публики, покупающей в Англии книги. Приближение выборов всякий раз побуждало его слагать баллады в честь партии тори. Стихом Дайпер несомненно владел, но вклад его в поэзию был, в сущности, невелик, хотя сэр Остин и возлагал на него большие надежды.

Томившаяся взаперти неопытная женщина, муж которой и в умственном, и в нравственном отношении намного превосходил ее и которая, когда ее первое романтическое восхищение благородством его прошло и она увидела, что мирок ее собственных чаяний и чувств не находит в нем отклика, оказалась в то же время в повседневной и далеко не безопасной близости к человеку порывистых чувств, с легкостью изливавшему их в стихах и прозе. Сделавшись хозяйкою Рейнема, леди Феверел первое время ревновала мужа к его приятелю. Постепенно она, однако, становилась к последнему более снисходительной. А спустя некоторое время он уже играл у нее в комнате на гитаре, и они являли собою Риччо[5] и Марию.

Как и его, судьбу

мою Мария предрешила! —

говорится в более позднем, построенном на аллитерациях сентиментальном любовном стихотворении Дайпера.

Вот с чего эта история началась. Весь дальнейший ход событий был определен самим баронетом. Он подошел к ним обоим с открытой душой. К одной он питал благородную любовь, к другому — беззаветную дружбу. Он положил им быть братом и сестрой и вместе с ним испытать в Рейнеме все радости Золотого Века. Словом, он щедро расточал перед ними сокровища своей души, что, вообще-то говоря, никогда не доводит до добра, и, подобно Тимону[6], все потерял и изверился в людях.

Его вероломная жена не могла похвастать особенно знатным происхождением. Это была рано лишившаяся матери дочь адмирала, который воспитывал ее на свою пенсию, и ее поведение могло запятнать честь только того, чье имя она приняла.

После пяти лет супружества и двенадцати лет дружбы сэр Остин остался в одиночестве, и единственным существом, на которое он мог излить свою любовь, был качавшийся в колыбели младенец. Друга своего он простил: он просто вычеркнул его из памяти, как существо жалкое и недостойное его гнева. Жену он простить не мог: как-никак она согрешила. Обыкновенная неблагодарность к своему покровителю — это вина, которую все же можно было простить, ибо сэр Остин отнюдь не был склонен вспоминать причиненное ему зло и без конца попрекать лиходея оказанными ему благодеяниями. Но ее-то ведь он возвысил до собственного уровня и судил он ее как равную. По ее вине исполненный радости мир для него померк.

Перед лицом этого померкшего мира он, однако, продолжал вести себя так, как прежде, и черты его лица превратились в подвижную маску. Миссис Дорайя Фори, его овдовевшая сестра, говорила, что Остину следовало бы на какое-то время оставить свою парламентскую деятельность и отказаться от всяких развлечений и тому подобных вещей; наблюдая его это время на людях и дома, она пришла к убеждению, что покинувшее их легкомысленное создание было всего-навсего пушинкой на сердце ее брата и что жизнь его непременно снова войдет в прежнюю колею. Надо сказать, что для человека заурядного подобное потрясение подчас действительно становится неодолимым. Впрочем, один из его братьев, Гиппиас Феверел, полагал, что Остин необычайно много выиграл от постигшей его беды, если только вообще потерю такой жены можно было назвать бедою; и если принять во внимание, что после нее именно к Гиппиасу отошли освободившиеся в Рейнеме комнаты и он вступил во владение целым крылом дома, которое до этого занимала неверная супруга, то отнюдь не бесполезно знать, какие мысли возникли у него по этому поводу. Решись к тому же баронет дать два или три ослепительных званых обеда в большом зале, он бы с успехом ввел в заблуждение все общество, как ему это удалось с родными и близкими. Но для этого он был слишком удручен; его хватало лишь на то, что не требовало особых усилий.

Проснувшаяся среди ночи кормилица поразилась, увидав, что над спящим младенцем склоняется одинокая фигура, заслоняя собою свет фонаря; потом она так привыкла к ее появлению, что если и просыпалась, то уже не испытывала испуга. Однажды ночью ее разбудили чьи-то рыдания. Возле кроватки стоял баронет в длинном черном плаще и шляпе. Пальцы его загораживали фонарь и светились красным светом напротив то и дело наползавших на стену лоскутьев тьмы. Она не верила своим глазам, увидав, как суровый хозяин дома стоит перед нею в глухом безмолвии и из глаз его льются слезы. Она окаменела от страха и горя, ни о чем не думала и только считала капавшие из его глаз слезинки. Спрятанное лицо, падение и блеск этих тяжелых капель при свете фонаря, его прямая зловещая фигура, наподобие часового механизма мерно содрогавшаяся каждый раз, когда тихое дыхание замирало, словно неся в себе смерть, — от всей этой картины бедная женщина прониклась такой безмерною жалостью, что сердце ее забилось.

— О сэр! — вырвалось у нее, и она разрыдалась. Сэр Остин направил свет фонаря на ее подушку, приказал ей немедленно лечь и тут же вышел из детской. На следующий день он ее рассчитал.

Однажды, когда мальчику уже было семь лет, он, проснувшись ночью, увидел склонившуюся над кроваткой женщину. Наутро он рассказал об этом, но его упорно убеждали, что это всего лишь сон, и так продолжалось до того часа, когда в замок вдруг привезли из Лоберна его дядю Алджернона, который, играя в крикет, сильно повредил себе ногу. Тогда все вспомнили, что в замке иногда появляется и бродит привидение, и хотя ни один из членов семьи в это привидение не верил, никто не стал этого опровергать — ведь наличие в доме привидения как-никак является самым важным свидетельством знатности рода его владельца.

Алджернон Феверел лишился ноги и был отчислен из королевской гвардии. Другой дядя маленького Ричарда Катберт был моряком и погиб в кровопролитном сражении в верховьях Нигера с вождем одного из негритянских племен. Кое-какие трофеи этого бравого лейтенанта украшали детскую в Рейнеме, Ричарду же, в глазах которого он был героем, он завещал свою шпагу. Другой его дядя, Вивиан, светский щеголь и дипломат, порхавший с цветка на цветок, кончил тем, что женился на девушке низкого происхождения, как то часто случается со светскими щеголями, и двери дома для него наглухо закрылись. Алджернон, тот жил обычно в заброшенном городском доме баронета; это был человек ничтожный, проводивший время то на скачках, то — за игрою в карты; говорили, что он придерживается нелепого убеждения, будто, лишившись ноги, можно вернуть утраченное равновесие, прибегнув к бутылке. Во всяком случае, когда он встречался со своим братом Гиппиасом, они никогда не упускали случая проверить, кому сподручнее пьется, человеку с одной ногой или с двумя. При том, что в привычках своих сэр Остин оставался пуританином до мозга костей, — будучи радушным хозяином и сверх того истым джентльменом, он не решался навязывать своих привычек приезжавшим к нему гостям. Братья его и все прочие родственники могли жить, как им заблагорассудится, лишь бы они не порочили его доброго имени. Но коль скоро такое случалось, решение его было бесповоротно: им надлежало убраться из дома и больше не показываться ему на глаза.

Алджернон Феверел был человеком цельным: он понял, когда его постигла беда — впрочем, может быть, хоть и смутно, он представлял себе это и раньше, — что вся его карьера в его ногах и что теперь она безвозвратно погибла. Он учил мальчика боксу и стрельбе, искусству фехтования. И с живым интересом, хоть и не без некоторой грусти, направлял пробуждавшиеся в нем силы. При этом в остающееся время Алджернон уделял немало внимания осуждению подачи в крикет. Это осуждение свое он распространял по всему графству и строчил требовавшие от него немалого труда литературные творения об упадке игры в крикет, которые он потом посылал в писавшие о новостях спорта газеты. Именно Алджернон оказался свидетелем и хроникером первого в жизни Ричарда поединка — с юным Томом Блейзом с Белторпской фермы, который на три года был его старше.

Гиппиаса Феверела когда-то считали самым способным в семье. На свое несчастье, он отличался большим аппетитом и слабым желудком; а поелику человек, вступающий в непрерывные схватки с обедом, не очень-то годен для битвы жизни, Гиппиас расстался с карьерою адвоката и, продолжая страдать от несварения желудка, составил увесистый труд по мифологии европейских народов. К наследнику Рейнема он не имел ни малейшего отношения, если не считать того, что ему приходилось переносить его мальчишеские проделки.

Почтенная дама, двоюродная бабка Грентли, которая собиралась оставить последнему отпрыску рода все свое состояние, занимала вместе с Гиппиасом заднюю часть дома, и они имели обыкновение вместе пить там целительный отвар. До обеда их в доме обычно никто не видел; к нему они готовились в течение всего дня и вспоминали его, должно быть, всю ночь, ибо люди восемнадцатого столетия были отменными едоками и сразу же забывали о том, сколько им лет, стоило только на столе появиться вкусному блюду.

Миссис Дорайя Фори была старшей из трех сестер баронета; это была цветущая привлекательная женщина с красивыми белоснежными зубами, еще более красивыми волнистыми светлыми волосами, норманским носом[7] и репутацией дамы, умеющей понимать мужчин; последнее же качество у этих практичных существ неизменно означает умение ими верховодить. Она вышла замуж за подававшего большие надежды младшего отпрыска знатного рода, который умер прежде, чем все эти надежды успели осуществиться. Поглощенная заботами о судьбе своей единственной дочери, совсем еще маленькой девочки Клары, она уже снова что-то прикидывала, строила какие-то планы. Дальний прицел, неколебимая решимость, присущее женщине непрестанное упорство, когда она печется о судьбе дочери, а интересами мужчины легко может поступиться, и побудили ее добиться того, что ее пригласили в Рейнем, где она прочно обосновалась вместе с дочерью.

Двумя другими гостьями Феверела были жена полковника Вентворта и вдова судьи Харли, примечательные только тем, что у обеих были незаурядные сыновья.

История Остина Вентворта — это история сбившегося с пути юноши, и для того, чтобы как следует в ней разобраться, пришлось бы рассказать всю правду, чего сейчас никто не решается сделать.

За совершенный в ранней молодости грех, который он искупил, поступив благородно и в полном соответствии со своими взглядами, свет жестоко его осудил, и отнюдь не за самый грех, а именно за то, что он надумал его искупить.

— Женился на горничной своей матери, — шептала миссис Дорайя; лицо ее выражало ужас, и она вся содрогалась, думая о республикански настроенных юношах, взгляды которых, как говорили, он разделял.

«Искупление Несправедливости, — гласит «Котомка пилигрима», — состоит в том, что, проходя через суровое Испытание, мы собираем вкруг себя достойнейших из людей».

Надо сказать, что близкая приятельница баронета леди Блендиш, равно как и еще несколько порядочных мужчин и женщин, высоко ценили Остина Вентворта.

Со своей женою он жить, однако, не захотел, и сэр Остин, который привык задумываться над судьбами человечества, упрекал его в том, что он уйдет из жизни, так и не оставив потомства, в то время как кругом множатся простолюдины.

Главной чертою его другого племянника, Адриена Харли, была проницательность. Это был человек поистине мудрый, и это сказывалось в даваемых им советах и — в поступках.

«В поступках, — гласит «Котомка пилигрима», — Мудрость подтверждается большинством».

У Адриена было издавна тяготение к большинству, и, коль скоро свет неизменно числил его в своих рядах, прозвание «мудрый юноша» принималось окружающими без тени иронии.

Итак, на стороне мудрого юноши был свет, но друзей у него не было. Да ему и не нужны были эти надоедливые придатки успеха. Он старался вести себя так, чтобы знакомства с ним искали люди, которые могли быть ему полезны, и чтобы те, кто мог причинить ему вред, его боялись. Однако нельзя сказать, чтобы он сколько-нибудь усердствовал для достижения своей цели или пускался на риск, затеяв какую-либо интригу. Все спорилось у него с той же легкостью, с какою он ел и пил. Адриен был эпикурейцем; таким, однако, которого Эпикур, несомненно, изгнал бы из своего сада[8],— эпикурейцем современного толка. Жизнь свою он строил так, чтобы иметь возможность удовлетворять свои страсти, ничем не пороча своего доброго имени. Душевной близости у него не было ни с кем, кроме разве Гиббона[9] и Горация, и общение с этими изысканными аристократами от литературы помогало ему принять человечество таким, каким оно было и в прошлом, и в настоящем: как некое исполненное иронии шествие, которому поодаль сопутствует смех богов. А почему бы и самим смертным не присоединиться к этому смеху? Сидя в своем укромном уголке, Адриен по-своему потешался над всеми. Ему были присущи все атрибуты языческого бога. Он вершил судьбами людей: это за их счет он был вылощен и окружен роскошью и — счастлив. Он жил упоенный собою, словно возлежа на пуховом облаке, нежась в лучах солнца. Ни Зевс, ни Аполлон не выбирали себе девушек на земле столь пристально и бесстрастно, не преследовали их столь безнаказанно, приняв чужое обличье, и не были окружены в их глазах таким ореолом. Сама репутация праведника становилась для него еще одним источником наслаждения. Говорят, что запретный плод сладок; а что может сравниться со сладостью незаслуженной награды!

Главное, Адриену вовсе не надо было для этого притворяться. Он нисколько не заботился о том, чтобы снискать расположение света. Не делая никаких усилий, чтобы что-то скрывать, и природа, и он сам удовлетворялись той привычной маской, которую носят все. И, однако, общество провозгласило его человеком высоконравственным и мудрым и во всех отношениях являющим приятную противоположность опозорившему себя кузену Остину.

Словом, Адриен Харли утвердился в своей жизненной философии, когда ему был всего лишь двадцать один год. Многие рады были бы сказать о себе такое и в сорок два, ибо отягчены бременем, от которого Адриен был начисто избавлен. Миссис Дорайя была, пожалуй, права в том, что говорила о его сердце. Некая несчастная случайность, имевшая место во время родов, а, быть может, еще и в материнской утробе, переместила в нем этот орган несколько ниже, расположив его в животе, где ему стало значительно легче; больше того, легкостью своей оно как бы окрыляло его шаги. Это необычное обстоятельство приносило мудрому юноше свои особые радости. Живот его уже хотел обрести округлость, позволявшую в известной мере судить о его вкусах и убеждениях. Он бывал обаятелен после обеда, будь то среди мужчин или женщин; язвительность его всех восхищала; может быть, в вопросах нравственных он и не был особенно щепетилен, но установившаяся за ним высокая репутация прикрывала сей недостаток, и все, что он говорил, воспринималось в свете приписанного ему благородства его натуры.

Таков был Адриен Харли, другой любимый собеседник сэра Остина, тот, кого он выбрал из всего человечества, чтобы сделать воспитателем своего сына в Рейнеме. Поначалу Адриен должен был пойти по духовной части. Но священником он не стал. Однажды они с баронетом обстоятельно все обсудили, и с того самого дня Адриен навсегда поселился в Рейнем-Абби. Отец его умер как раз в то время, когда подававший большие надежды сын заканчивал колледж, и, не унаследовав от него ничего, кроме его судейских замашек, Адриен стал служить на жаловании в поместье у дядюшки.

Товарищем детских игр Ричарда был мастер Риптон Томсон, сын поверенного сэра Остина, мальчик ничем особенно не примечательный. Он был единственным из сверстников, с которым наследник Рейнема в то время дружил.

Без такого товарища Ричарду все равно было не обойтись: его не хотели отдавать ни в школу, ни в колледж. Сэр Остин был убежден, что школы — это рассадники распущенности, и полагал, что родительская опека одна может уберечь подрастающего отрока от змия до тех пор, пока не появится Ева; появление же этой особы, по его словам, всегда есть возможность отсрочить. У него была своя Система воспитания сына. Как она действовала, мы увидим.

ГЛАВА II,

из которой явствует, что парки решили испытать силу упомянутой выше Системы и избрали для этого день, когда мальчику исполнилось четырнадцать лет

Четырнадцатилетие Ричарда пришлось на сияющий октябрьский день. Коричневые буковые леса и золотистый березняк пламенели, освещенные ярким солнцем. Недвижные облака нависли над горизонтом; они скопились на западе, там, где ветер улегся. Как потом оказалось, скопление их предвещало Рейнему насыщенный событиями день, хоть все и сложилось отнюдь не так, как было намечено поначалу.

Палатки для лучников, навесы для крикета поднялись уже на отлогом берегу реки, куда парни из Берсли и Лоберна приезжали в колясках и на лодках, весело крича и предвкушая, что их напоят элем и поздравят с победой; все готовились померяться силами с соперниками и сорвать с их голов лавровые венки, как то и пристало мужественным бриттам. Парк наполнился людьми и оглашался веселыми криками. Сэр Остин Феверел, будучи до кончиков ногтей добропорядочным тори, особенно не стерег свои угодья и, когда хотел, всегда умел быть радушным хозяином, чего никак нельзя было сказать о владельце поместья на противоположном берегу реки, сэре Майлзе Пепуорте, заядлом виге и грозе браконьеров. Едва ли не половина всех жителей Лоберна расхаживала по парковым аллеям. Уличные скрипачи и цыгане толклись у ворот, прося, чтобы их впустили; белые и синевато-серые блузы, широкополые шляпы, а изредка даже и какой-нибудь алый плащ, от которого веяло прошлым этого края, рябили на заросших травою угодьях.

А в это время виновник торжества уходил куда-то все дальше и дальше, стараясь скрыться от всех и увлекая за собою упиравшегося Риптона, который то и дело спрашивал, что они будут делать и куда идут, и твердил, что уже пора возвращаться, не то лобернских парней пошлют их искать, и что сэр Остин их ждет. Ричард оставался глух ко всем его увещеваньям и мольбам. Дело в том, что сэр Остин хотел, чтобы Ричард прошел медицинское освидетельствование, какое проходят все простолюдины, кого забирают в солдаты, а мальчика это привело в ярость.

Он убегал из дома так, как будто хотел убежать от мысли о позоре, которому его подвергают. Мало-помалу он стал изливать свои чувства Риптону, на что тот ответил, что он ведет себя как девчонка; замечание это его оскорбило, и Ричард не забыл о нем, и после того, как они взяли на ферме бейлифа охотничьи ружья и Риптон промахнулся, он обозвал своего приятеля дураком.

Сообразив, что все складывается так, что он действительно выглядит дураком, Риптон поднял голову и вызывающе вскричал:

— Ты лжешь!

Этот гневный протест неуместностью своей не на шутку рассердил Ричарда, который и перед этим уже досадовал на Риптона за упущенную дичь и действительно был оскорбленною стороной. Поэтому он еще раз обозвал Риптона тем же обидным словом, подчеркнуто стараясь его унизить.

— Кто бы я ни был, называть меня так ты не смеешь, — кричит Риптон и закусывает губу.

Дело принимало серьезный оборот. Ричард нахмурился и на минуту воззрился на своего обидчика. Потом он сообщил ему, что его так и следует называть и что он готов двадцать раз повторить это слово.

— Ну что же, попробуй, увидишь, что будет! — отвечает Риптон, качаясь и тяжело дыша.

С важностью, присущей только мальчишкам и тому подобным варварам, Ричард привел в исполнение свою угрозу, повторяя это слово должное число раз и акцентируя его так, чтобы повторение это не было монотонным, а презрение его и брошенный им вызов становились раз от разу сильнее. Риптон всякий раз кивал головой, как бы соглашаясь со счетом, который приятель его вел, и подтверждая тем самым претерпеваемое им глубокое унижение.

Сопровождавший их пес взирал на это странное зрелище, недоуменно виляя хвостом.

Ричард и в самом деле не больше и не меньше как двадцать раз повторил это мерзкое слово.

Когда унизительная кличка победоносно прозвучала в двадцатый раз, Риптон наотмашь ударил обидчика по лицу. Вслед за тем он тут же выпрямился; может быть даже, он сожалел о том, что сделал, ибо сердце у него было доброе, а так как Ричард в ответ только кивнул головою, как бы подтверждая, что получил от него удар, он сообразил, что зашел слишком далеко. Он, оказывается, недостаточно знал юного джентльмена, с которым имел дело. Ричард обладал неимоверною выдержкой.

— Драться здесь будем? — спросил он.

— Где хочешь, — ответил Риптон.

— Верно, лучше будет зайти чуть подальше в лес. Тут нам могут помешать.

И Ричард повел его вперед сдержанно и учтиво, чем немного охладил в Риптоне пыл, побуждавший его дать волю рукам. На опушке леса Ричард скинул курточку и жилет и, сохраняя до конца присутствие духа, принялся ждать, пока Риптон последует его примеру. Соперник его весь раскраснелся от волнения; он был старше и крупнее, но зато не так крепок, не так хорошо сколочен. Боги, единственные свидетели их поединка, решительно были против него. Ричард преисполнился присущей Феверелам решимости, и в глазах у него вспыхнул огонек, потушить который было отнюдь не просто. Его слегка приподнятые возле висков брови смыкались над правильным прямым носом; большие серые глаза, раздутые ноздри; твердо поставленные ноги и джентльменское спокойствие и готовность — вот что отличало нашего юного борца. Что до Риптона, тот пришел в замешательство и дрался, как школьник, — он ринулся на своего противника головой вперед и принялся молотить его, изображая собою ветряную мельницу. Он был неуклюж. Попадая в цель, он, правда, давал почувствовать свою силу, но ему не хватало уменья. Видя, как он кидается, моргает, пригибается к земле, пыхтит и крутит руками, в то время как решающий удар по противнику приходится между ними, вы убеждались, что им движет отчаяние и что он сам это знает. Он уже со страхом видел перед собою то, чего больше всего боялся: стоит ему сдаться, и ему будет под стать та унизительная кличка, которой его с презрением обозвали двадцать раз; нет, лучше уж умереть, но не сдаться; и он продолжал крутить свою мельницу до тех пор, пока не падал.

Бедный мальчик! Падал он часто. Больше всего его заботило то, как он будет выглядеть в чужих глазах — и он терпел поражение. Боги всегда покровительствуют какой-то одной из сторон. Царь Турн[10] был юношей благородным; однако Паллада была не с ним. Риптон был добрым малым, но уменья у него не было. Доказать, что он не дурак, он не мог! Стоит только призадуматься над этим, и станет ясно, что избранный Риптоном способ был единственно возможным, и любому из нас было бы до чрезвычайности трудно опровергнуть сказанное как-то иначе. Риптон вновь и вновь натыкался на уверенно направленный в него кулак; и если в самом деле, как он признавался себе в короткие свободные от ударов промежутки, бить его следовало так, как разбивают яйцо, то лишь счастливая случайность спасла нашего друга и не дала ему в это разбитое яйцо превратиться. Мальчики услыхали, что их зовут, и увидели направлявшихся к ним мистера Мортона из Пуэр Холла и Остина Вентворта.

Было провозглашено перемирие, они взяли свои куртки, надели ружья на плечи, быстрыми шагами пошли по лесу и остановились только после того, как миновали несколько полян и засаженный лиственницей участок.

Во время этой коротенькой передышки каждый стал вглядываться в лицо другого. Лицо Риптона от всех синяков и грязи изменилось в цвете и приобрело не свойственное мальчику свирепое выражение. Тем не менее, оказавшись на новом месте, он бесстрашно приготовился к продолжению поединка, и Ричард, чей гнев уже утих, не в силах был удержаться и спросил, не хватит ли с него того, что он уже получил.

— Нет! — вскричал его негодующий противник.

— Ну так послушай, — сказал Ричард, взывая к здравому смыслу, — устал я тебя лупить. Я готов сказать, что ты не дурак, если ты протянешь мне руку.

Риптон немного помедлил, чтобы посовещаться со своей честью, и та уговорила его воспользоваться представлявшимся случаем.

Он протянул руку.

— Ну ладно!

Они пожали друг другу руки и снова стали друзьями. Риптон сумел настоять на своем, а Ричард решительным образом одержал верх. Таким образом, они были квиты. Оба могли считать себя победителями, и это еще больше скрепляло их дружбу.

Риптон вымыл в ручейке лицо, прочистил нос и был снова готов идти за своим другом, куда тот его поведет. Они опять принялись охотиться на птиц. Оказалось, однако, что на угодьях Рейнема птицы исключительно хитры и упорно ускользают от их мастерских выстрелов; и вот они перешли на соседние владения, пытаясь найти пернатых попроще и начисто позабыв о законах, запрещающих охоту в чужих поместьях; к тому же им и в голову не пришло, что браконьерствуют они на земле пресловутого фермера Блейза[11], фритредера[12], человека, пользовавшегося покровительством Пепуорта и не питавшего ни малейшей симпатии к грифону между двумя снопами пшеницы, — человека, которому суждено сыграть немалую роль в судьбе Ричарда от начала и до конца. Фермер Блейз ненавидел браконьеров, а пуще всего соблазнявшихся незаконной охотой подростков, которые пускались на это скорее всего из простого бесстыдства. Заслышав то тут, то там выстрелы, он вышел посмотреть, кто это ворвался в его владения, и, убедившись, что это были именно мальчишки, поклялся, что проучит сорванцов и что ему решительно все равно, лорды они или нет.

Ричард подстрелил красивого фазана и восхищался своей добычей, когда перед ним выросла зловещая фигура фермера, недвусмысленно пощелкивавшего хлыстом.

— Хорошо поохотились, молодые люди? — в словах его звучала ирония.

— Какую мы дичь подстрелили! — с торжеством сообщил Ричард.

— Ах, вот как! — фермер Блейз предостерегающе щелкнул хлыстом. — Так вы хоть покажите.

— Надо сказать «пожалуйста», — вмешался Риптон, от которого не ускользнула подоплека всей этой иронии.

Фермер Блейз вздернул подбородок и злобно усмехнулся.

— Это вам-то еще говорить «пожалуйста», сэр? Послушай-ка, милый, у тебя такой вид, как будто тебе дела нет до того, что с твоим носом станется. Ты, вижу, облавщик бывалый. Послушай-ка, что я тебе скажу!

Тут он перешел к делу:

— Фазан этот мой! Отдавайте его сейчас же и проваливайте отсюда, негодяи вы этакие! Знаю я вас! — тон его сделался оскорбительным, и он принялся поносить Феверелов.

Ричард посмотрел на него широко открытыми глазами.

— Коли хотите, чтобы я вас отхлестал, стойте на месте, — продолжал фермер, — знайте, что Джайлз Блейз баловства не потерпит!

— В таком случае мы остаемся, — промолвил Ричард.

— Ладно же! Коли вы того хотите, так нате, получайте!

В качестве подготовительной меры фермер Блейз ухватился за крыло фазана, в которого оба мальчика отчаянно вцепились и удерживали его, — в руке у нападавшего осталось только крыло.

— Вот ваша дичь! — вскричал фермер. — Отведайте-ка хлыста. Баловства я не терплю! — И тут он с размаху принялся наносить им удар за ударом. Приятели пытались подойти поближе. Сохраняя расстояние, он, однако, продолжал немилосердно хлестать того и другого. В этот день фермер Блейз возжег огонь ненависти. Как мальчики ни храбрились, им то и дело приходилось корчиться от боли. Словно перед ними извивалась змея и нещадно их жалила, и от этого яда они обезумели. Может быть, унизительность того, что с ними происходило, они ощущали еще сильнее, но и боль сама была нестерпима, ибо у фермера была твердая рука и ему казалось, что всего этого еще мало, пока он не выбился из сил. Его и без того красное лицо еще больше налилось кровью. Наконец он остановился, и в это время в лицо ему полетело то, что осталось от фазана.

— Забирайте вашу поганую птицу! — вскричал Ричард.

— Денежки мне за нее платите, молодые люди, да, платите, — прогремел фермер и снова взялся за хлыст.

Как ни позорно бежать, это было единственное, что им оставалось. Они решили покинуть поле сражения.

— Ну, берегись, скотина, — Ричард потряс в воздухе ружьем, голос его охрип от волнения, — будь оно заряжено, я уложил бы тебя на месте. Помни! Доведись мне встретить тебя с заряженным ружьем, я застрелю тебя, подлеца!

Угроза эта, столь необычная в устах англичанина, переполнила чашу терпения фермера Блейза, и он погнался за ними и нанес еще несколько последних ударов, в то время как они со всех ног удирали с его участка. Возле ограды они еще перекинулись кое-какими словами: фермер спросил, хорошо ли он их отлупцовал и удовлетворены ли они, и добавил, что если им этого мало, то пусть придут еще раз на ферму Белторп — там они получат сполна все, что он им недодал; мальчики меж тем грозились отомстить ему, но фермер не стал их слушать и презрительно повернулся к ним спиной. Риптон успел уже собрать целую горсть камней, чтобы немного поразвлечься и отплатить обидчику. Ричард, однако, тут же вышиб их у него из рук.

— Нет! — вскричал он. — Джентльменам не пристало кидаться камнями; пусть этим занимаются уличные мальчишки.

— Разок бы только в него попасть! — молил Риптон, глядя на грузную фигуру фермера Блейза и приходя в упоение от неожиданно осенившей его мысли о преимуществе легкой артиллерии перед тяжелой.

— Нет, — твердо сказал Ричард, — никаких камней. — И он быстрыми шагами пошел по направлению к дому. Вздохнув, Риптон последовал за ним. Такого великодушия со стороны его патрона он был не в силах понять. Хорошенько саданув фермера камнем, мастер Риптон испытал бы облегчение; Ричарда Феверела же это нисколько не утешило бы в том унижении, которое ему пришлось испить. Риптон был хорошо знаком с розгой — чудищем, которое становится менее страшным, когда узнаешь его ближе. Мальчик этот уже переболел «березовой лихорадкой». Жгучий стыд, недовольство собой, ненависть ко всем на свете, бессильная жажда мести, как будто тебя столкнули в темную яму, — чувство, которое овладевает человеком храбрым, когда ему приходится впервые испытать всю горечь физической боли и выстрадать осквернение всего самого для него дорогого, в Риптоне уже выветрилось и позабылось. Он был стреляным воробьем, существом, умудренным уже известным опытом; он не оставался безразличным к наказанию, как то случается с иными мальчиками, и вместе с тем в нем не было той чувствительности к бесчестью, которая причиняла столь тяжкие страдания его другу.

Кровь Ричарда была отравлена ядом. Он весь кипел от негодования. Он не мог позволить себе кидаться камнями, потому что привык презирать этот вид нападения. Чисто джентльменские соображения на этот раз в какой-то степени спасли фермера Блейза, однако во взбудораженном мозгу его противника носились другие, отнюдь не джентльменские планы; если ему пришлось отказаться от этих грозных намерений, то случилось это потому лишь, что, как он ни был разгорячен ими, Ричард все же сообразил, что осуществить их ему все равно не удастся. Удовлетворить его могло только одно: ему надо было решительно отомстить за свой позор и довести отмщение до конца. Необходимо было предпринять что-то очень страшное и ни минуты не медлить. Мелькнула мысль перерезать у фермера весь скот; вслед за нею другая — убить его самого; вызвать его на поединок и драться с ним, выбрав оружие, так, как принято у людей благородного звания. Но фермер же трус, он ни за что на это не согласится. Тогда он, Ричард Феверел, подкрадется ночью к его кровати, разбудит его и заставит стреляться с ним в его же собственной спальне; он задрожит от страха, но отказаться все равно не посмеет.

— Господи! — вскричал простодушный Риптон, в то время как эти кипучие замыслы бушевали в голове его друга, то вспыхивая ярким огнем и взывая к немедленным действиям, то погружаясь в темные глухие глубины, когда от всех надежд не оставалось следа. — Как жаль, что ты не дал мне его подбить, Ричи! У меня ведь верный глаз. Я никогда бы не промахнулся. Я бы уж повеселился, доведись мне его раздраконить! Мы бы ему показали! Честное слово! — Вдруг ему что-то вспомнилось, и воспоминание это вернуло мысли его к собственной персоне.

— Хотел бы я знать, в самом ли деле нос мой так уж разбит. Где же мне на себя взглянуть?

Ко всем этим излияниям Ричард оставался глух и продолжал идти вперед, сосредоточенно думая о своем.

Когда наконец они преодолели бесчисленные изгороди, перескочили через канавы, пробрались сквозь заросли куманики и шли расцарапанные, ободранные и изможденные, Риптон очнулся от разжигавших его воображение навязчивых мыслей — о фермере Блейзе и о том, что его собственный нос разбит: все это вытеснил теперь голод. С каждой минутой он становился все острее и наконец достиг такого предела, что, не будучи в силах терпеть далее, он отважился спросить своего спутника, куда же они в конце концов идут. Рейнема было не видать. Они спустились далеко вниз по долине и находились теперь на расстоянии нескольких миль от Лоберна, среди гнилых болот, ржавых ручьев, ровных пастбищ, унылых вересковых полей. Кое-где бродили одинокие коровы; по небу стлался поднимавшийся из глинобитной хижины дым; по дороге тащилась повозка с торфом; пасшийся на свободе осел, как видно, начисто позабыл о том, что на свете есть зло; возле пруда гоготали гуси, так же как и до появления на земле человека. В юном существе, которому нечем было утолить голод, окружающее вызывало одно только раздражение. Риптон не знал, что делать.

— Куда же мы все-таки идем? — спросил он, и в голосе его слышалось, что спрашивает он об этом в последний раз. Он решительно остановился.

— Все равно куда, — произнес Ричард, нарушив свое молчание.

— Все равно куда! — механически повторил эти безотрадные слова Риптон. — Но ты что, разве не проголодался? — Он порывисто вздохнул, как бы показывая этим, что в желудке у него пусто.

— Ничуть, — отрезал Ричард.

— Не проголодался? — замешательство Риптона сменилось яростью. — Но ведь ты же с самого утра ничего не ел! Не проголодался? Я так умираю с голода. Меня так поджимает, что я мог бы есть сейчас сухой хлеб с сыром!

Ричард усмехнулся — совсем по иным причинам, нежели те, что вызвали бы подобную усмешку в истом философе.

— Послушай, — вскричал Риптон, — ты все-таки скажи мне, где же мы с тобой остановимся.

Ричард повернулся к нему, собираясь что-то резко ему ответить. Но представшее глазам его несчастное исполосованное лицо друга совершенно его обезоружило. Нос Риптона, хоть и не окончательно посинел, но все же основательно изменился в цвете. Он понял, что упрекать своего спутника в Слабости было бы жестоко. Ричард поднял голову, осмотрелся.

— Вот здесь! — вскричал он и уселся на выжженном солнцем склоне, предоставив Риптону вдумываться в происходящее, как в загадку, решить которую становилось все труднее.

ГЛАВА III

Магическое противоборство[13]

У мальчишек существуют свои законы чести и свой рыцарский кодекс; он нигде не записан, ему не обучают ни в каких школах, он всем понятен без слов, и те, кто правдив и предан, неукоснительно ему следуют. Не надо забывать, что это существа, которых цивилизация никак не коснулась. Поэтому не пойти за вожаком, куда бы он ни нашел нужным вас повести, увильнуть от участия в предприятии оттого только, что неизвестно, к чему оно приведет и которое причиняет пока что одни только неприятности, бросить товарища в пути и вернуться домой без него — все это поступки, на которые мальчик храбрый никогда не способен пойти, в какую бы беду его это ни вовлекало. Лучше уж в беду, лишь бы собственная совесть не осудила тебя потом как труса и подлеца. Есть, однако, и такие, что ведут себя достаточно смело, и собственная совесть их нисколько не мучит, ее восполняют взгляды и слова товарищей. Делают они все с таким же неотступным и даже с еще более назойливым упорством, как и те, кто слушает свой внутренний голос, и, если само испытание не слишком уж сурово и тяжко, в конечном итоге все сводится к тому же. Вожак может вполне положиться на своего подручного: товарищ его поклялся, что будет ему служить верой и правдой. Мастер Риптон Томсон был поистине предан своему другу. Мысль о том, чтобы покинуть его и вернуться домой, никак не могла прийти ему в голову, при том, что положение его действительно было отчаянным, а означенный друг вел себя как умалишенный. Он несколько раз напоминал ему, что они опоздают к обеду. Ричард не шевельнулся. Обед для него ровно ничего не значил. И он преспокойно лежал, пощипывая траву, гладя морду своего старого пса, и, казалось, был не в состоянии даже вообразить, что такое голод. Риптон прошелся несколько раз взад и вперед и в конце концов растянулся сам рядом с погруженным в молчание другом, решив разделить с ним его участь.

И вот судьба, которая иногда помогает делу, послала на закате отменный ливень; это он заставил двух путников укрыться за изгородью возле того места, где расположились мальчики. Один из них был бродячий жестянщик; он сразу же раскрыл порыжевший зонтик и закурил трубку. Другой был дородный поселянин, у которого не было ни зонтика, ни трубки. Они поздоровались с мальчиками кивком головы и тут же завели между собой разговор о погоде, о происшедших в ней за день переменах и о том, как все это повлияло на их дела и в какой степени им удалось что-то предвидеть. Оба они, оказывается, предсказывали, что к ночи непременно будет дождь, и оба с удовлетворением отмечали, что так оно и случилось. Это было монотонное, перемежавшееся паузами гудение, которое, казалось, вторило стоявшему в воздухе приглушенному гулу. От погоды собеседники перешли к благодетельному действию табака; они говорили о том, что табак — и друг, и утешитель, и успокоение, и опора, что с ним человек ложится вечером спать и утром тянется к нему, едва откроет глаза.

— Лучше любой жены! — хихикнул жестянщик. — Трубка не станет тебе за все выговаривать. Она не зануда.

— Точно, — подхватил другой, — трубка не станет у тебя все карманы вытрясать по субботам.

— На, затянись, — сказал разомлевший от удовольствия жестянщик, протягивая свою прокопченную глиняную трубку. Пахарь взял у него из рук кисет и, насыпав в трубку табак, принялся расточать ей новые похвалы.

— Пенни в день, а радости-то сколько! Больше, чем от жены. Ха-ха!

— Главное, что ничего не стоит ее и побоку, коли хочешь и когда хочешь, — добавил жестянщик.

— Как пить дать! — поддержал его пахарь. — Только сам с ней не захочешь расстаться. Почитай, совсем другое это дело. Трубка, говорю.

— А еще вот что, — продолжал жестянщик в полном единодушии с ним, — после-то ведь никогда не пожалеешь.

— Что правда, то правда! И к тому же, — тут пахарь прищурился, — подешевле обходится, она и половины того не съест, трубка-то.

Тут наш пахарь поднял обе руки в подтверждение главного довода, с которым жестянщик, разумеется, согласился, после чего, завершив обсуждение столь серьезного вопроса и высказав по этому поводу все, что надлежало высказать, оба какое-то время молча курили под мерный шум продолжавшегося дождя.

Наблюдая их сквозь кусты шиповника, Риптон немного отвлекся от мучивших его мыслей. Он увидел, что жестянщик гладит белую кошку и то и дело обращается к ней как к человеку, словно испрашивая ее мнения или прося ее что-то подтвердить; мальчику это показалось забавным. Пахарь вытянулся во всю длину; по башмакам его хлестал дождь; голову он уткнул в сваленные в кучу кастрюли и в глубокой задумчивости курил. Казалось, что серые клубы дыма, попеременно вырывающиеся из их ртов, мерно отсчитывают минуты.

Жестянщик первым возобновил прерванный разговор.

— Худые времена! — произнес он.

— Да уж хуже некуда, — согласился пахарь.

— Ничего, все образуется, — изрек жестянщик. — Нечего бога гневить. Сдается мне, что в свете так все ладно выходит. Хожу вот я по округе. Дело мое такое. А на днях вот привелось и в Ньюкасл попасть!

— За углем, что ли? — протянул пахарь.

— За углем! — повторил жестянщик. — Ты, может, спрашиваешь, зачем я туда езжу? Не твоего это ума дело. При моей работе хоть жизнь повидаешь. Дело же не в угле. Да и не вожу я туда никакого угля[14]. Что бы там ни было, я вот вернулся. Дальше Лондона все равно делать нечего. На море попасть захотелось. Думаю, хоть краем глаза да погляжу, вот и на угольщик занесло. Мы же намедни в такую бурю попали, что твой апостол Павел[15].

— А кто он такой? — поинтересовался пахарь.

— Библию надо читать, — ответил жестянщик. — Кидало нас вверх и вниз, на море-то ведь совсем другое дело, не то что на суше, будь уверен! Ну, думаю, ко дну идем, молись, Боб Тайлз! И ноченька же была, хоть глаз выколи. Только господь все-таки дьявола одолел, и, как видишь, я жив.

Пахарь повернулся на другой бок и посмотрел на него равнодушным взглядом.

— И ты что, говоришь, что таков закон? Ну уж нет, не всегда так, не то я бы не шатался тут без работы и, что того хуже, не голодал бы. Послушай-ка, счастье-то счастьем, а бывает и наоборот. Намедни тут у фермера Боллопа скирда сгорела. А на другую ночь сгорел и амбар. Так что ж он сделал? Взял да и удавился. А нас с фермы вон. Тут уж, думаю, не бог это, а черт, коли только я хоть что-нибудь разумею.

Жестянщик откашлялся и сказал, что это худое дело.

— Хуже и не придумаешь. Ей богу же! Провалиться мне на этом месте! — вскричал пахарь. — Послушай-ка, вот тебе еще одно проклятущее дело. Я тут у фермера Блейза молотил, у Блейза, что в Белторпе, еще перед тем, как к фермеру Боллопу наняться. У фермера Блейза зерно пропало. Поди ж ты, кричит, будто наши ребята у него стянули. Выходит, я его уворовал. И что же он делает? И меня, и товарища моего берет и гонит в шею, вышвыривает на улицу, ты хоть с голода помирай, ему на все наплевать. Опять, думаю, не бог такое сотворил, а черт. Никак уж не скажешь, что это господня воля.

Жестянщик покачал головой и подтвердил, что худое это дело.

— И ведь ничем этого не поправишь, — добавил пахарь. — Что худо, то худо. Только вот что я тебе скажу, хозяин. За худое худым надо платить. — Кивнув головой, он лукаво подмигнул.

— По мне, так за зло платить надо, как и за добро. К фермеру Боллопу у меня нет обиды. А к фермеру Блейзу есть. И не худо бы как-нибудь ночью, когда сухо будет да ветрено, подпустить ему красного петуха. — Лицо пахаря злобно перекосилось. — Надо его как следует проучить, в подвздошье ему дать, где деньги у него. И завопит же он тогда: «Господи, спаси меня!» Да как еще завопит! Сдается, ничем ведь фермера Блейза не одолеть, коли не этим, так, чтобы на больную мозоль…

Жестянщик поспешно выпустил изо рта один за другим клубы белого дыма и ответил, что дело это худое и пуститься на такое значит стать слугой дьявола. Пахарь решительно заявил, что если на одной стороне будет фермер Блейз, то он все равно станет на другую.

Совсем близко от него оказался наш юный джентльмен, он думал о том же. Наследник Рейнема все это время небрежно, почти вынужденно слушал происходивший у него под боком разговор, в котором простой работник и бродячий жестянщик судили и рядили, обсуждая один из вековечных вопросов, касавшихся существования высшей силы и того, как она влияет на наши мирские дела. И вот он вскочил и, пробравшись сквозь кусты шиповника, спросил у одного из них, как им ближе всего дойти до Берсли. Жестянщик между тем под своим рыжим зонтом уже заварил чай. Он вытащил краюху хлеба, на которую сразу же жадными глазами воззрился Риптон. Пахарь разъяснил, что до Берсли отсюда добрых три мили, а от Берсли до Лоберна еще добрых миль восемь.

— Хочешь полкроны за хлеб, любезный?

— Цена неплохая, — ответил жестянщик, — что ты на это скажешь, сударыня моя?

В ответ кошка вся изогнулась и зашипела на собаку.

Ему выложили полкроны, и Риптон, который как раз к этому времени успел выбраться из шиповника, весь в колючках, как еж, схватил хлеб.

— Барчуки, видать, здорово проголодались, — сказал жестянщик товарищу. — Пойдем-ка и мы с тобой в Берсли, там и потолкуем за кружкой пива.

Пахарь не стал возражать, и вскоре оба они уже шагали следом за мальчиками по дороге в Берсли, меж тем как на западе пожелтевший кустарник озарился пробившейся алою полосой.

ГЛАВА IV

Поджог

Пропавших мальчиков принялись искать по всем окрестностям Рейнема, и сэр Остин не на шутку встревожился. Никто их нигде не видел, кроме Остина Вентворта и мистера Мортона. Баронет выслушал рассказ обоих о том, как приятели пустились бежать, когда те их окликнули, и истолковал поступок сына как неповиновение и бунт. За обедом он пил здоровье юного наследника Рейнема в зловещем молчании. Адриен Харли поднялся, чтобы провозгласить тост. Речь его была исполнена блеска. Произнося ее, он воодушевился и, следуя примеру Цицерона, кончил тем, что стал обращаться к неодушевленным предметам как к живым существам, призывая салфетку Ричарда и его опустевший стул уподобиться его отцу и не посрамить достоинства и чести рода Феверелов. Остину Вентворту, которому после смерти отца-солдата надлежало заступить его место и поддержать тост, после всех красноречивых излияний оставалось только молчать. Однако тех слов благодарности, которые должен был произнести в ответ юный Ричард, на этот раз не последовало. Красноречие Адриена оживило салфетку и стул всего лишь на несколько мгновений. Общество высокоуважаемых друзей и всех теток и дядей и дальних родичей радо было поскорее встать из-за обеденного стола и развлечься музыкой и чаем. Сэр Остин всячески старался быть радушным хозяином и приглашал гостей потанцевать. Если бы он пригласил их посмеяться, они бы столь же покорно приняли его приглашение.

— Как это все грустно! — сказала миссис Дорайя Фори, обращаясь к лобернскому викарию, в то время как сей по уши влюбленный в нее ходячий манекен увивался возле нее, стараясь в то же время сохранить присущую его профессии чопорность.

— Человеку, не испытавшему страданий, трудно бывает пойти на уступки, — ответил согретый ее сиянием викарий.

— Ах, вы так добры! — воскликнул предмет его обожания. — Взгляните на мою Клару. В день рождения своего кузена она не станет танцевать ни с кем другим. Что же нам делать, чтобы хоть немного развеселить гостей?

— Увы, сударыня, то, что вы делаете для одного, невозможно делать для всех, — вздохнул викарий и, о чем бы она не заводила речь, шелковыми нитями своих словес стремился привлечь внимание миссис Фори к своей влюбленной душе.

Он был единственным из гостей, кому сейчас было радостно в этом доме. У всех прочих были вполне определенные виды на юного наследника. Леди Эттенбери из Лонгфорд-Хауса привезла с собой диковину собственного изготовления — леди Джулиану Джей: она намеревалась представить ему сию девицу, ибо полагала, что юный Феверел уже достиг возраста, когда он может оценить ее черные глаза и очаровательный ротик и даже затосковать по ним. Леди Джулиану в этот вечер развлекал щеголь Пепуорт, и по этому случаю матери приходилось выслушивать любезности сэра Майлза, который без умолку толковал о земельных угодьях и о паровых машинах, пока ей наконец не сделалось от этого дурно. Тогда она прибегла к резкости, чтобы себя от него защитить. Прелестная вдовушка, леди Блендиш сидела в стороне в обществе Адриена и наслаждалась его язвительными замечаниями по поводу того или иного из гостей. К десяти часам вечера это убогое торжество закончилось, и комнаты погрузились во мрак, столь же беспросветный, сколь и чаяния касательно того, как сложится будущее наследника Рейнема, на что не раз намекали разочарованные и пришедшие в уныние гости. Маленькая Клара поцеловала мать, присела перед не отходившим от той викарием и отправилась спать, как и подобает благовоспитанной девочке. Но едва только уложившая ее горничная вышла из комнаты, как Клара поднялась и осторожно оделась. Она всегда считалась послушною дочерью. Ей позволяли еще полчаса не гасить свечу, чтобы ей не было страшно одной в темноте. И вот она взяла эту свечу и на цыпочках подкралась к комнате Ричарда. Комната была пуста. Тогда она сделала еще шаг в комнату. Но вдруг услыхала шуршание штор и поспешила вернуться к себе. Не то чтобы она испугалась; просто, понимая, что совершает нечто недозволенное, она не хотела, чтобы кто-нибудь ее застал за этим занятием. Немного погодя она уже снова пробиралась по коридору. Ричард вел себя с этой маленькой леди пренебрежительно, обидел ее, и ей непременно надо было спросить его, не раскаивается ли он в своем поведении; спрашивать его, почему он не дал ей поцеловать себя по случаю дня своего рождения, она не будет: уж если он не помнит об этом сам, то мисс Клара ни за что не станет ему напоминать, но сегодня вечером у него еще есть последняя возможность с ней помириться. Все это она обдумывала, сидя на ступеньке лестницы, как вдруг снизу из зала послышался голос Ричарда: он кричал, чтобы ему подали ужин.

— Мастер Ричард вернулся, — торжественно возвестил сэру Остину старик Бенсон.

— Ну и что же? — спросил баронет.

— Он жалуется, что проголодался, — нерешительно произнес дворецкий; лицо его выражало недовольство.

— Дай ему поесть.

Грузный Бенсон еще больше заколебался и сказал, что мальчик потребовал, чтобы ему принесли вина. Это уже было ни на что не похоже. Сэр Остин нахмурил брови, но Адриен заметил, что сыну его, может быть, хочется выпить — ведь это все-таки день его рождения, и тогда он разрешил принести ему бутылку бордо.

Ужин был в самом разгаре, когда Адриен сошел вниз: мальчики уплетали пирог с куропаткой. Теперь они переменились ролями. Ричард был возбужден. Поднимая бокал, он каждый раз произносил тосты; щеки у него раскраснелись, глаза блестели. Риптон очень походил на мошенника, который боится, что вот-вот все раскроется, однако его вполне добропорядочный голод и пирог с куропаткой послужили ему на некоторое время защитой от пронзительного взгляда Адриена. Тот решил, что случившееся — предмет во всяком случае достойный его внимания: достаточно было увидеть перемену, происшедшую с носом мастера Риптона, чтобы захотеть узнать все обстоятельства дела.

— На славу поохотились, молодые люди, не так ли? — со спокойной иронией заметил он, в ответ на что Ричард расхохотался.

— Ха-ха! Послушай-ка, Рип: «На славу поохотились, молодые люди?» Что ты на это скажешь? Фермера помнишь? Ваше здоровье, пастор! Охота у нас пока еще и не начиналась. Но мы еще поохотимся, и вволю! Что там говорить! Дичью мы похвастать не можем. Стреляли мы так, для забавы, а дичь вернули владельцам земель. Риптон отменный стрелок в местах, которые наш кузен Остин называет «Царством поздних сожалений и упущенных случаев». Птицы вспорхнули, а Рип кричит: «Зарядить забыл!» Ну и ну. Рип, подлей-ка себе вина. Черт с ним, с носом. Ваше здоровье, Риптон Томсон! Птицы повели себя непозволительно, им бы чуточку подождать; поэтому, пастор, если к вашим ногам не брошена дюжина фазанов, это их вина, а никак не Рипа. Чем вы тут занимались, кузен Реди?

— Играли Гамлета в отсутствие датского принца. День, проведенный без тебя, дорогой мой, не может не быть скучным.

— Говорит он: а вдруг все обман и ошибка?

Чересчур уж похожа на усмешку улыбка.

Стих Сендо! Ты помнишь эти строки, мистер Реди? Почему бы мне не процитировать Сендо? Признайся, ты же его любишь, Реди. Только если вам действительно меня не хватало, то простите меня. Мы с Рипом провели необыкновенный день. Мы завели новые знакомства. Мы свет повидали. Я — та мартышка, которая побывала в свете, и я вам о нем расскажу. Во-первых, есть тут некий джентльмен, который наместо охотничьего ружья берет простое. Потом есть фермер, который гонит всех, будь то джентльмены или нищие, со своих угодий. И еще, жестянщик и пахарь, которые убеждены, что бог всегда борется с дьяволом, который хочет завладеть всеми царствами земными. Жестянщик уверен, что победит бог, а пахарь…

— За твое здоровье, Ричи, — прервал его Адриен.

— Совсем забыл, мой почтенный друг. А что тут плохого, Адриен? Я ведь только говорю то, что слышал.

— Плохого ничего и нет, мой милый, — подтвердил кузен. — Я глубоко убежден, что Зороастр не умер. Ты просто слышал то, во что верят простые люди. Давай-ка выпьем за огнепоклонников[16], если хочешь.

— Ну так выпьем сейчас за Зороастра! — воскликнул Ричард. — Право же, Риппи! За огнепоклонников мы еще успеем сегодня выпить, не правда ли?

Брови мистера Риптона нахмурились, его подвижное лицо приняло грозное выражение, какое бывает у заговорщиков и, вероятно, было у Гвидо Фокса[17].

Ричард весь сотрясался от хохота.

— Так что же ты такое говорил о Блейзе, Риппи? Что есть чем позабавиться, не так ли?

Риптон ничего не ответил, только еще больше нахмурился; взгляд его призывал к молчанию. Адриен внимательно следил за обоими скромниками: он был убежден, что под столом в это время между ними идет совсем иной диалог.

«Подумать только, — рассуждал он про себя, — мальчик этот едва успел коснуться сегодня жизни, и он уже говорит так, как умудренный опытом муж, да, как видно, не только говорит, но и поступает!»

«Уважаемый патрон, — обратился он мысленно к сэру Остину, — горючее становится еще опаснее, если его сдерживать. Стоит только дать этому мальчику волю, и в нем пробудится такая жажда опустошения, что он очень скоро превратит всю доставшуюся ему долю Земли в такую же неразбериху, как вот этот пирог!» Пророчества этого Адриен не стал, однако, высказывать вслух.

Дядюшка Алджернон приковылял, чтобы взглянуть на племянника еще в то время, как тот ужинал, и его более мягкое обхождение с ним в какой-то степени прояснило то, что было у мальчика на уме.

— Скажите-ка, дядя, — сказал Ричард, — вы бы позволили, чтобы какой-нибудь фермер, грубиян и наглец, побил вас и остался без наказания?

— Думается, я бы ему за все отплатил, мальчик мой, — ответил тот.

— Разумеется, вы бы ему этого не простили! Не прощу и я. И он у меня поплатится. — Ричард был разъярен, и дядюшка одобрительно похлопал его по плечу.

— Я прибил его сына, прибью и его самого, — сказал Ричард, крикнув, чтобы ему принесли еще вина.

— Что ты говоришь, мальчик мой! Выходит, это старик Блейз тебя обидел?

— Ничего, дядя! — Ричард загадочно тряхнул головой. «Подумать только, — прочел Адриен на лице Риптона, — он говорит «ничего», а сам выдает себя с головой».

— Ну как, побили мы их, дядя?

— Да, мальчик мой, и побьем еще не раз. Я их и на одной ноге одолею. Из них разве что Наткинс и Федердин еще чего-то стоят.

— Мы победили! — вскричал Ричард. — По этому случаю пусть нам принесут еще вина, и мы выпьем за их здоровье.

Он позвонил, заказал вина. Является грузный Бенсон и говорит, что вина больше нет. Осталась только одна бутылка. Капитан озадаченно свистнул; Адриен только пожал плечами.

Однако именно Адриен сумел раздобыть оставшуюся бутылку. Ему нравилось наблюдать, как ведут себя мальчики, опьянев.

Во время всего этого кутежа Ричард упорно что-то таил в душе. Гордость мешала ему спросить, как воспринял его отсутствие отец, он сгорал от нетерпения узнать, не навлек ли он на себя его немилость. Он старался навести Алджернона и Адриена на разговор об этом, однако оба неизменно уклонялись от прямого ответа. И когда наконец Ричард сказал, что хочет пойти пожелать отцу спокойной ночи, Адриен вынужден был ответить, что ему надлежит сразу же из-за стола идти к себе и ложиться спать. При этих словах Ричард сразу же помрачнел, и от веселья его не осталось и следа. Не проронив больше ни слова, он удалился к себе.

Адриен очень осмотрительно доложил сэру Остину о поведении сына и о том, что с ним приключилось за день; при этом он подчеркнул, каким внезапно наступившим молчанием встретил Ричард известие о том, что отец не желает его видеть. Мудрый юноша сквозь неподвижную маску сумел разглядеть, что сердце его патрона смягчилось, и, оставив сэра Остина у него в кабинете, он ушел к себе, чтобы кинуться в постель и — в Горация. Баронет долго сидел там один. Обычно сходившиеся в доме по вечерам Феверелы в этот вечер не появлялись. Остин Вентворт остался в Пуэр Холле и. заглянул к ним только на час.

К полуночи в доме все стихло. Сэр Остин надел плащ и шляпу и, взяв фонарь, начал свой обход. Вообще-то говоря, у него не было причины чего-то бояться, но никогда не покидавшая его тревога превратила его в ночного сторожа Рейнема. Он миновал комнату, где почивала двоюродная бабка Грентли, которая должна была приумножить будущее состояние Ричарда и тем самым исполнить главное предназначение свое на земле. Проходя мимо ее двери, он прошептал:

— Добрая душа! Ты спишь с сознанием исполненного долга, — и пошел дальше, размышляя: «Она сумела не сделать свое состояние яблоком раздора», и он благословил ее. Некие мысли возникли у него и возле безмолвной двери в комнату Гиппиаса, и не нашлось бы никого, кто бы с ними не согласился.

«Маньяк, который гуляет на свободе и подглядывает за погруженными в сон нормальными людьми», — думает Адриен Харли, заслышав шаги сэра Остина. И, действительно, это было странное зрелище. Но где та крепость, в которую не было бы скрытой лазейки? Есть ли человек, который мыслил бы во всех отношениях здраво? Право же, думает лежащий в постели циник, каждый, должно быть, по-своему сходит с ума! Благоприятные обстоятельства — свежий воздух, милое общество, несколько спасительных правил, которым они следуют, избавляют людей от Бедлама. Но если они охвачены буйством страстей, то не станет ли тогда для них тот же Бедлам самым надежным прибежищем?

Сэр Остин поднялся по лестнице и неторопливо направил свои шаги к находившейся в левом крыле дома спальне сына. В конце открывшейся перед ним галереи он заметил едва мерцающий свет. Решив, что ему это, может быть, только привиделось, сэр Остин ускорил шаги. Об этом крыле замка и в прежние времена ходила дурная слава. Несмотря на то, что за прошедшие с тех пор долгие годы все худое обитатели замка как будто уже забыли, прислугу Рейнема невозможно было разубедить, и память челядинцев хранила рассказы о появляющихся в этих комнатах привидениях, которые, разумеется, делали их страшными в глазах особенно впечатлительных по молодости своей горничных и поварят, и страхи эти были так велики, что грешникам было не до сна. Сэру Остину доводилось слышать ходившие среди его слуг предания. Втайне он, может быть, верил в них и сам, но ни за что не хотел признавать этого права за домочадцами, и порочить комнаты левого крыла считалось в Рейнеме тяжким грехом. Продолжив свой путь, баронет убедился, что вдалеке, действительно, горел свет. Сойдя несколько ступенек вниз, он обнаружил возле комнаты сына маленькую, зажженную человеческой рукой свечку. В ту же минуту одну из дверей поспешно закрыли. Он вошел в комнату Ричарда. Сына его там не было. Постель оставалась неразобранной; никакой одежды; никаких признаков того, что мальчик в этот вечер туда заходил.

В душу сэра Остина закрались смутные опасения. «Может быть, он пошел ко мне и ждет меня там?» — подсказывало ему отцовское сердце. Нечто похожее на слезу блеснуло в его сухих глазах, когда он подумал об этом и в душе у него затеплилась надежда, что, может быть, Ричард действительно сидит у него в комнате. Его собственная спальня находилась как раз напротив комнаты сына. Ободренный этой мелькнувшей надеждой, он направился прямо туда. Спальня была пуста. Тревога мигом вытеснила из его ревнивого сердца владевший им гнев, и страх, что случилась беда, обрушился на него целым вихрем вопросов, которые повисали в воздухе. Несколько раз пройдясь по комнате взад и вперед, он решил расспросить мальчика Томсона, как он называл Риптона, не знает ли что-нибудь тот.

Комната, отведенная мастеру Риптону Томсону, находилась в северном конце коридора и выходила на Лоберн и на Запад, где расстилалась долина. Кровать стояла между окном и дверью. Дверь оказалась распахнутой настежь, и в комнате было темно. К его великому удивлению, постель Томсона, которую он осветил фонарем, была тоже нетронута. Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг услыхал доносившийся из глубины комнаты шепот. Сэр Остин прикрыл фонарь и неслышно направился к окну. Он увидел головы Ричарда и его товарища Томсона, склоненные возле окна: мальчики о чем-то возбужденно говорили друг с другом. Сэр Остин стал вслушиваться, но содержание их разговора от него ускользало. Речь шла о пожаре и о промедлении: о том, какой это было бы неожиданностью для владельца земли, в какую ярость бы пришел фермер; о насилии, которое он учинил над благородными людьми, и о мести; слова их вылетали порывами, это были только отдельные звенья цепи, соединить которые воедино было невозможно. Но так или иначе они возбуждали в услыхавшем их любопытство. Баронет позволил себе подслушивать собственного сына.

Над Лоберном и притихшей долиной простиралось усеянное бесчисленными звездами черное небо.

— Какое у меня сейчас чудесное настроение! — воскликнул Риптон, воодушевившись от выпитого вина; потом, насладясь минутным молчанием, продолжал:

— Как видно, этот парень прикарманил нашу гинею и удрал.

Ричард какое-то время молчал, и все это время баронет тревожно ждал, когда же наконец снова раздастся его голос, и когда он раздался, едва узнал его изменившееся звучание.

— Если это действительно так, то я пойду и все сделаю сам.

— Ты способен это сделать? — поразился Риптон. — Черт возьми! Послушай, но если ты ввяжешься в эту историю сам, тебе потом здорово нагорит! Может, он просто не мог найти место, где спрятаны спички? По мне, так он струсил. Пожалуй, лучше было вовсе не браться за это дело, не правда ли? Погляди-ка, что это такое? Или мне только показалось? Послушай, а что если когда-нибудь все раскроется?

Все эти отрывистые вопросы мастер Риптон задавал совершенно спокойно и серьезно.

— Я об этом не думаю, — сказал Ричард; все внимание его было устремлено на Лоберн, откуда им должны были подать знак.

— Нет, но все-таки, — настаивал Риптон, — что, если мы попадемся?

— Если такое случится, отвечать буду я.

Услыхав эти слова, сэр Остин вздохнул с облегчением. Он начинал уже что-то понимать в происходящем меж ними диалоге. Сын его был участником какого-то заговора, больше того, он его возглавлял.

— Как зовут этого парня? — спросил Риптон.

— Том Бейквел, — ответил его товарищ.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал Риптон, — ты же ведь обо всем проговорился за ужином дяде своему и кузену… А как все же это здорово, бордо и пирог с куропаткой! И поел же я вволю! А ты заметил, как я тогда нахмурился?

Юный чревоугодник все еще предавался восторгам после недавнего ужина и по малейшему поводу возвращался к нему мыслями.

— Да, и я все понял, когда ты пихнул меня под столом. Это неважно. Реди человек надежный, а дядя никакой не болтун, — сказал Ричард.

— Знаешь, я решительно хочу, чтобы все это оставалось в тайне. Никогда нельзя быть уверенным, что кто-нибудь не выдаст. Никогда еще мне не случалось выпить столько бордо, — снова восхитился Риптон, — теперь-то уж я от него не отступлюсь! Бордо — мое самое любимое вино. Знаешь, когда-нибудь все может открыться, и тогда мы с тобой пропали, — довольно нескладно добавил он.

Из всей беспорядочной болтовни своего друга Ричард подхватил одну только, прямо относившуюся к их делу нить и ответил:

— Если это и будет, тебя все равно ничто не коснется.

— Как это, не коснется! Я, правда, сам не подсовывал спички, но все равно участвовал в этом деле, тут не может быть никаких сомнений. К тому же, — продолжал Риптон, — неужели ты думаешь, что я могу бросить тебя и все на тебя свалить? Говорю тебе, Ричи, я не из таких.

Мальчик Томсон вырос в глазах сэра Остина. Но как бы там ни было, весь этот мерзкий разговор и происшедшая в его сыне перемена неприятно его поразили. Мальчик был совсем не тем, что вчера. Сэру Остину показалось, что между ними внезапно разлилось бескрайнее море. Мальчик отплыл от берега и теперь несся по волнам жизни на своем собственном судне. Пытаться его вернуть было бы столь же бесплодно, как пытаться стереть решение Страшного суда, которое Вечность начертала человеческой кровью! Дитя, за которое он так смиренно, так ревностно молился ночами, было окружено опасностями; искушения грозили ему со всех сторон, а кораблем его правил сам дьявол. Если он мог так перемениться всего за один день, то что же станется с ним за годы? Неужели все его молитвы и старания уберечь сына от беды так ни к чему и не привели?

Несчастного отца охватила безмерная грусть; ему казалось, что, борясь за любимое дитя, он вступает в поединок с судьбою.

Он едва было не решил задержать обоих заговорщиков сию же минуту и заставить их покаяться и во всем признаться; но потом он подумал, что лучше все же следить за сыном издали — и так, чтобы тот об этом не знал; прежняя Система сэра Остина одержала верх.

Адриен метко охарактеризовал эту Систему, сказав, что сэр Остин хочет быть для своего сына Провидением.

Если бы безмерная любовь была тем же, что и совершенная мудрость, одно человеческое существо могло бы почти олицетворить Провидение для другого. Увы! Как ни божественна любовь, она может всего лишь озарить собою свой дом; она должна бывает принять его форму, подчас даже усугубляя его тесноту, она может воодушевить прежних обитателей его как верхнего, так и нижнего этажа, проживших в этом доме весь век, но никак не в силах изгнать их оттуда.

Сэр Остин решил, что будет и дальше хранить молчание.

Долина была все еще окутана тьмой, светили большие осенние звезды, а разговор мальчиков становился все более горячим и нетерпеливым. Вскоре один из них стал уверять, что видит, как вдали что-то блеснуло. Но это было совсем не там, где они ожидали. Но вот блеснуло еще что-то. Оба вскочили. На этот раз огонь вспыхнул именно там, где они его ждали.

— Дело сделано! — в страшном волнении вскричал Ричард. — Теперь-то уж можно сказать, что старик Блейз отведал красного петуха, Рип. Он, верно, спит.

— Ясное дело, храпит! Погляди-ка! Как быстро все занялось. Все сухое. Все сгорит дотла. Послушай, — голос Риптона снова сделался серьезным, — как, по-твоему: могут они на нас подумать?

— А даже если подумают? Надо все выдержать!

— Ну конечно же, выдержим. Только вот что! Жаль все-таки, что ты навел их на след. Я хочу быть в глазах всех ни в чем не повинным. А никак это не получается, когда меня начинают подозревать. Боже ты мой! Погляди! Начинает разгораться!

Действительно, угодья фермы стали постепенно выделяться из окружавшего их мрака.

— Сбегаю-ка я сейчас за подзорной трубой, — сказал Ричард. Риптону, однако, не хотелось оставаться в комнате одному, и он его удержал.

— Нет, не уходи, самое интересное пропустишь. Сейчас я открою окно, мы все увидим.

Окно распахнулось, и оба они тотчас же высунулись наружу. Казалось, что Риптон пожирает полыхающее пламя ртом, а Ричард — глазами.

Темная фигура баронета за их спиной застыла в неподвижности, словно изваянная из камня. Ветер был слабый. Клубы густого дыма висели среди извивавшихся меж ними огненных змеек, а над рощей зарделся зловещий свет. Людей было не видать. Скорее всего, пламя не встретило на своем пути никаких преград: его страшные языки бурно полыхали во тьме.

— Ах! — вскричал Ричард, сам не свой от волнения.–

Мне бы сейчас мою подзорную трубу! Надо достать ее! Подожди, я сейчас сбегаю за нею! Пусти меня!

Мальчики сцепились, не уступая друг другу, и сэр Остин подался назад. В это время в коридоре послышался крик. Он поспешил выйти из комнаты, закрыл за собою дверь и натолкнулся на маленькую Клару, лишившуюся чувств и простертую на полу.

ГЛАВА V

Адриен ставит западню

Ночь минула, а поутру между Рейнемом и Лоберном поползли неодолимые толки. В деревне рассказывали, как у владельца Белторпа фермера Блейза какие-то злоумышленники подожгли скирду; хлевы его вспыхнули, и сам он едва не сгорел заживо, пытаясь спасти скотину, которой немало погибло в огне.

В Рейнеме же люди наперебой рассказывали о привидении, которое мисс Клара своими глазами видела в левом крыле замка — это была фигура женщины, одетой в глубокий траур; на лбу у нее был шрам, а на груди окровавленный платок, и на нее было страшно смотреть; не удивительно, что девочка до смерти перепугалась и лежала без чувств до тех пор, пока не приехали вызванные из Лондона врачи. Разнесся также слух, что все слуги замка пригрозили, что сразу же возьмут расчет, и для того чтобы успокоить их, сэр Остин, как истый джентльмен, обещал снести до основания левое крыло дома; ведь весь Лоберн был убежден, что ни один порядочный человек не согласится жить в доме с привидениями.

На этот раз в распространившихся слухах было больше правды, чем то бывало обычно. Бедная девочка Клара действительно заболела, а бедствие, постигшее фермера Блейза, у которого спалили скирду, тоже было не слишком преувеличено. Сэр Остин приказал подробно донести ему о случившемся за завтраком и с такой тщательностью расспрашивал о потерях, которые понес фермер, что грузный Бенсон отправился сам на место происшествия. Он вернулся и, последовав коварному совету Адриена, написал по всем правилам донесение о случившейся катастрофе, в котором фигурировали даже штаны фермера и наложенные на некую часть его тела повязки. Читая все это, сэр Остин даже не улыбнулся. Он воспользовался присутствием мальчиков и прочел им полученный отчет вслух; они приняли все совершенно спокойно, словно речь шла о самом обыкновенном происшествии, о каком узнают из газет; и только когда дело дошло до пострадавших от огня предметов одежды и того непривычного и прискорбного положения, в котором очутился лежавший в постели фермер Блейз, мастер Риптон принялся отчаянно чихать, а Ричард закусил губу, но все равно не мог удержаться от смеха, к которому присоединился и Риптон, не думая о том, что этим смехом они себя выдают.

— Надеюсь, ты сочувствуешь этому бедняге, — строго сказал сэр Остин, обращаясь к сыну. Никаких признаков сочувствия он, однако, в нем не увидел.

Сэру Остину было нелегко говорить с наследником Рейнема так, как прежде, после того как он узнал, что тот был соучастником поджога, и он решил, что совершено это без всякой причины, а просто из озорства. Однако он был убежден, что должен поступать именно так, для того чтобы мальчик в конце концов осудил себя сам. К тому же, надо сказать, баронету в какой-то мере льстило то, что ему удалось проведать тайну сына. Это позволяло ему не только действовать, как Провидение, но в известной степени и вообще уподобиться ему; он получал возможность наблюдать за тем, как ведут себя человеческие существа во мраке и даже направлять их движения. Поэтому он старался вести себя с сыном как обычно, и Ричарду, который не заметил в отце ни малейшей перемены, и в голову не могло прийти, что его в чем-то подозревают.

С Адриеном мальчику было гораздо труднее. Тот не был ни охотником, ни рыболовом. Он не делал никаких сознательных усилий, чтобы дать выход инстинкту разрушения или как там его ни называть, заложенному в природе человека; поэтому двум попавшим ему в руки провинившимся мальчикам не приходилось рассчитывать, что он проявит к ним милосердие и ласку; Ричард и Риптон расплачивались теперь за множество форелей и куропаток, которых он пощадил. Какое-нибудь случайно брошенное слово или замечание Адриена вгоняло Риптона в жар: ему начинало казаться, что разоблачение неизбежно. Он был как рыба, в жабрах у которой сидит крючок, неведомо как туда угодивший, ибо она не клюнула; в какие бы глубины он ни нырял, он не мог избавиться от ощущения, что некая сила непрестанно выталкивает его на поверхность, где все станет явным, и всю неотвратимость этого он ощутил, как только зазвонили к обеду. За столом только и было разговору, что о фермере Блейзе. Стоило ему прерваться, как Адриен снова возвращался к тому же, и ласка, с которой он обращался к Риптону, походила на чувство, которое охотник испытывает к дичи, которая признала его превосходство и появляется для того, чтобы в этом убедился весь мир. Сэр Остин понял эту игру и восхищался проницательностью Адриена. Но он видел, что надо обуздать ретивого обвинителя, ибо скрытое следствие, которое тот вел в отношении Ричарда, становилось уже опасным. Ричард тоже был рыбой, в жабрах у которой застрял крючок, но, должно быть, как щука, умудрился жить в других водах, где были старые пни и черные корни, за которыми можно было укрыться и не дать себя ни вытащить одним рывком, ни вкрадчиво выманить. Иначе говоря, по некоторым признакам можно было заключить, что Ричард склонен прибегнуть к спасительной лжи.

— Ты знаешь эти места, милый мой мальчик, — заметил Адриен. — Скажи мне, как, по-твоему: легко ли пробраться к скирде так, чтобы тебя никто не заметил? Я слышал, что подозрение падает на одного из работников, которых фермер прогнал.

— Говорю тебе, не знаю я этих мест, — угрюмо ответил Ричард.

— Не знаешь? — Адриен со всей учтивостью изобразил на своем лице удивление. — Насколько я понял из слов мастера Томсона, вы с ним были там как раз вчера.

Обрадованный тем, что может сказать правду, Риптон поспешил заверить Адриена, что он этого не говорил.

— Не говорил?.. На славу поохотились, молодые люди, не правда ли?

— Ну да! — пробормотали несчастные жертвы, краснея от того, что слова, которые Адриен растягивал, подражая этим деревенской речи, живо напомнили им слова фермера Блейза.

— К тому же, разве вас не было этой ночью в числе огнепоклонников? — настаивал Адриен. — Я слышал, что есть страны, где принято охотиться по ночам и загонять дичь при свете факелов. Должно быть, это красивое зрелище. Право же, в этой глуши скучно было бы жить; тут только и радости, что с кем-нибудь повздорить да кого-нибудь на пари подпалить.

— На пари подпалить! — рассмеялся Ричард, вызвав этим замечанием недовольство и явную тревогу своего друга. — Уж не намекаешь ли ты на Рипа?

— Чтобы мастер Томсон подпалил ригу? Да я бы с тем же успехом мог заподозрить и тебя, мой милый. Вы же понимаете, молодые люди, что это дело не шуточное, не правда ли? В этих краях, как вы знаете, испокон веку законы на стороне землевладельца. Кстати, — продолжал Адриен, делая вид, что хочет перевести разговор на другой предмет, — вчера вот во время ваших странствий по лесу вы повстречали двух прохожих, двух волхвов. Так знайте же, доведись мне быть здешним судьей, мои подозрения скорее всего пали бы как раз на эту пару. Помнится, вы говорили, что это были жестянщик и пахарь. Нет? Так значит два пахаря.

— Скорее уж два жестянщика, — сказал Ричард.

— Ах, так вам хочется исключить из этого дела пахаря, но ведь его же выгнали с фермы. — Адриен пристально посмотрел на Риптона, и тот смущенно пробормотал, что действительно, так оно и было.

— Так кого же все-таки, жестянщика или пахаря?

— Паха… — простосердечный Риптон огляделся вокруг, словно для того, чтобы сообразить, когда он сможет вставить в этот разговор толику правды, и, прочтя в глазах Ричарда осуждение, проглотил остаток сорвавшегося с его уст слова.

— Пахаря! — весело подхватил Адриен. — Итак, у нас уже есть пахарь, которого выгнали с фермы. Оказывается, стоило только его выгнать, и скирду спалили. Ее подожгли из мести, а выгнанный пахарь — существо мстительное. Сожженная скирда и уволенный пахарь — тут само собой напрашивается сопоставление. Теперь, когда мы установили мотив, остается только доказать, что сообщниками они стали именно в этот час, и нашего пахаря спровадят на каторгу.

— А разве за поджог скирды грозит каторга? — испуганно спросил Риптон.

— Прежде всего человеку обреют голову, — торжественно провозгласил Адриен. — Потом наденут наручники. Посадят на черствый плесневелый хлеб и на корки сыра. На работу придется ходить человек по двадцать или по тридцать, прикованными к одной цепи. В знак того, что он каторжник, на спине его будет выжжена огромная буква «К». Единственным чтением, и только для тех, кто будет примерно себя вести и этого заслужит, будут богословские книги. Подумайте только о том, какая доля ждет этого несчастного! И все это расплата за месть! А ты знаешь, как его зовут?

— Откуда мне это знать? — спросил Ричард, стараясь принять недоумевающий вид, что, однако, плохо ему удавалось.

Сэр Остин заметил, что скоро, должно быть, все прояснится, и Адриен понял, что не должен его разубеждать, немного при этом удивляясь, что баронет не хочет видеть того, что уже не вызывает ни малейших сомнений. Разумеется, сам он ему ничего не скажет — ведь это может погубить все его дальнейшее влияние на Ричарда; и вместе с тем ему хотелось, чтобы всю его преданность и проницательность сразу же оценили по достоинству. Пообедав, мальчики поднялись из-за стола и долго совещались, после чего окончательно определили для себя линию поведения: они будут оба громко выражать свое сочувствие фермеру Блейзу и постараются выглядеть так, как все остальные, насколько это вообще возможно для двух юных злоумышленников, один из которых уже ощущал у себя на спине огромную букву «К», отлучавшую его навеки от человечества и яростно пожиравшую его, как орел — Прометея. Адриен принял их новую тактику с надлежащим вниманием и дал им высказать до конца все слова сочувствия фермеру Блейзу. Что бы они ни делали, они уже у него на крючке. Хлыст фермера заставил их корчиться от физической боли; но все это были пустяки в сравнении с теми душевными корчами, какие заставил их теперь испытывать своими хитрыми расспросами Адриен. Риптон очень скоро оказался трусом, а Ричард — лжецом, стоило только наутро Остину Вентворту вернуться из Пуэр Холла с сообщением, что некто Томас Бейквел, пахарь, арестован по подозрению в поджоге, посажен в тюрьму и должен будет ждать, пока судья сэр Майлз Пепуорт соизволит заняться его делом. Сообщая эти устрашающие известия, Остин не сводил с Ричарда глаз. Наследник Рейнема с невозмутимым спокойствием встретил этот пристальный взгляд, и у него еще хватило присутствия духа не обернуться в эту минуту в сторону Риптона.

ГЛАВА VI

Юношеские ухищрения

Как только мальчикам представилась возможность уйти, они устремились в темный угол парка и принялись обсуждать вдвоем отчаянное положение, в которое они попали.

— Что же нам теперь делать? — спросил Риптон у своего вожака.

Охваченному огненным кольцом скорпиону[18] вряд ли было труднее, чем бедному Риптону, когда занявшееся не без его участия пламя охватило его и кольцо все сужалось и сужалось.

— Есть только один выход, — сказал Ричард, остановившись и решительно скрестив на груди руки.

Товарищ его принялся настойчиво допытываться, какой же это выход он имеет в виду.

Ричард впился глазами в камушек и ответил:

— Мы должны вызволить этого парня из тюрьмы.

Риптон посмотрел на своего вожака и в изумлении отпрянул:

— Милый мой Ричи, но как же нам это сделать?

Продолжая разглядывать камушек, Ричард ответил:

— Мы должны как-нибудь раздобыть для него напильник и веревку. Говорю тебе, все это можно устроить. Мне все равно, что мне за это будет. Я ничего не боюсь. Его надо освободить.

— Провалиться бы этому проклятому Блейзу! — вскричал Риптон, сняв свой берет и вытирая им покрывшийся потом лоб, и снова дал повод другу своему его упрекнуть.

— К черту старого Блейза. И ты еще смеешь думать, что я проговорился! Погляди-ка ты на себя. Мне за тебя просто стыдно. И ты еще смеешь говорить о Робин Гуде и о короле Ричарде[19]! А у самого нет ни капли отваги. Пойми же, ты каждую минуту только и делаешь, что нас выдаешь. Стоит только Реди заговорить, ты опять за свое. Я вижу, как тебя всего прошибает пот. Ты что, струсил? К тому же, ты то и дело себе противоречишь. Начинаешь с одного, а потом сбиваешься на другое. Послушай: мы должны все поставить на карту, чтобы освободить его из тюрьмы. Помни об этом! Постарайся не попадаться Адриену на глаза. И держись чего-нибудь одного.

После этих глубокомысленных наставлений юный вожак повел своего сообщника посмотреть тюрьму, где Том Бейквел все это время, сокрушаясь, думал о том, к чему привели ни с чем не сообразные распри, жертвой которых он оказался.

В Лоберне Остин Вентворт считался другом всех обездоленных; славу эту он приумножил еще до того, как обрел награду, которой один только господь может увенчать эту высшую добродетель. Миссис Бейквел, мать Тома, узнав, что сына ее посадили в тюрьму, кинулась утешить его и помочь, чем только могла; но это были все лишь вздохи, и слезы, и причитания. Все это только приводило в замешательство бедного Тома, который умолял оставить его в покое и не смотреть на него как на отъявленного злодея. На это его мать отвечала, что ему надо только собраться с духом, и истинный утешитель ему поможет.

— И хотя тот, кто придет к тебе, Том, джентльмен и никогда не оставляет бедных в беде, — говорила миссис Бейквел, — он к тому же еще настоящий христианин! И господь бог знает, что делает, когда посылает его к тебе, ибо и видеть его, и слышать — всегда благо.

Том был вовсе не расположен выслушивать поучения и даже рассердился, когда Остин вошел к нему в камеру, встретил его, как рассерженный пес. Однако по прошествии получаса он поразился тому, что мог так легко втянуться в откровенный разговор с джентльменом и христианином. Когда Остин поднялся, чтобы уйти, Том попросил позволения пожать ему руку.

— Передайте молодому господину в Абби, что я ничего не разболтаю. Это настоящий джентльмен, и он любого заставит поступить, как захочет. Это горячая голова. А я так просто осел! Что верно, то верно. Только я не доносчик. Так и скажите ему, сэр!

Вот почему Остин так пристально смотрел Ричарду в глаза, когда рассказывал новости в Рейнеме. Мальчик стеснялся Остина больше, нежели Адриена. Он не знал, почему это так, но он старался всячески увильнуть от встречи с ним с глазу на глаз, а столкнувшись с ним, тут же помрачнел. Остин был не так сообразителен, как Адриен: ему трудно было поставить себя на место другого, и он всякий раз говорил то, что думал, прямо, не прибегая к обинякам. И вместо того чтобы подойти к делу издалека и насторожить залгавшегося мальчика, он сказал:

— Том Бейквел просил передать, что доносить на тебя он не станет, — и тут же вышел.

Ричард повторил это обещание Риптону, который не мог удержаться и крикнул, что Том молодчина.

— Он не должен за это страдать, — сказал Ричард, упорно думая о том, как достать веревку потолще и напильник поострее.

— А твой кузен не проговорится? — нерешительно спросил Риптон.

— Это он-то? — Ричард презрительно усмехнулся. — Простой пахарь, и тот не соглашается стать доносчиком, а ты еще спрашиваешь, не пойдет ли на это мой родич.

В двадцатый раз Риптона упрекнули — и все в том же. Мальчики обследовали наружные стены тюрьмы и пришли к выводу, что побег Тома вполне осуществим, если тот не струсит и им удастся тем или иным способом передать ему веревку и напильник. Но для этого кто-то должен быть допущен к нему в камеру, а на кого же им положиться?

— Уговори своего кузена, — после долгих раздумий предложил Риптон.

Ричард улыбнулся и спросил, не Адриена ли он имеет в виду.

— Да нет же, — поспешил его заверить Риптон, — Остина.

Мысль эта приходила в голову и Ричарду.

— Давай сначала достанем веревку и напильник, — сказал он, и оба направились в Берсли купить необходимые орудия, которые помогли бы им бросить вызов Закону. В одной лавке Риптон купил напильник, а Ричард веревку — в другой, и проделали они все это с таким искусством и так хитро, что начисто исключили всяческую возможность их выследить. А для того, чтобы никто об этом не проведал, едва только они покинули Берсли и очутились в лесу, Ричард снял рубашку и обмотал веревку вокруг живота, ощутив потом все муки анахоретов и кающихся в грехах монахов, и все это — для того, чтобы соблюсти осторожность и обеспечить Тому успешный побег. Ночью, когда сын спал, сэр Остин заметил следы этой веревки у него на теле под откинувшейся ночной рубашкой.

Для них было тяжелым ударом, когда после тщательно продуманной подготовки и всех их бесконечных волнений Остин отказался исполнить то, о чем мальчики его горячо просили. Медлить было нельзя. Пройдет несколько дней, и несчастный Том должен будет предстать перед грозным Майлзом, и его непременно осудят, ибо по Лоберну уже ползли слухи о том, что вина его доказана и теперь ему не уйти от возмездия, а ярость фермера Блейза не знает границ. Снова и снова Ричард просил Остина уберечь его от бесчестия и помочь ему в его отчаянном положении. Тот в ответ только улыбался.

— Милый мой Ричи, — сказал он, — чтобы выйти из неприятного положения, есть два пути: один долгий, другой короткий. Когда ты испробуешь все окольные тропы и потерпишь неудачу, приходи ко мне, и я научу тебя, как надо действовать прямо.

Ричард был слишком поглощен мыслями о кружном пути, для того чтобы отнестись к этому совету серьезно, и, получив от Остина суровый отказ, только бессильно заскрежетал зубами.

В последнюю минуту вожак сообщил Риптону, что им все придется делать самим, на что тот, хоть и не очень охотно, но согласился.

Накануне того дня, когда Том должен был предстать перед судом, у старухи Бейквел было свидание с Остином, который сразу же направился в Рейнем и стал советоваться с Адриеном о том, как им следует поступить. Едва только мудрый юноша услышал о том, что придумали эти два сорванца, как он разразился гомерическим хохотом; а узнал он то, как они явились в лавчонку, которую держала старуха Бейквел, как покупали там чай, сахар, свечи и засахаренные фрукты до тех пор, пока все покупатели не разошлись; как тогда они поспешно увели ее в заднее помещение и как Ричард, распахнув рубашку, показал ей обмотанную вокруг тела веревку, Риптон же извлек из узенького кармана куртки напильник; как они потом объявили ошеломленной матери, что веревка и напильник, которые она видит, — не что иное, как орудия для освобождения ее сына; что на свете не существует другого способа его спасти, что они, мальчики, испробовали уже все, но — безуспешно; как после этого Ричард пытался уговорить старуху раздеться и обвить эту веревку вокруг тела, а Риптон употребил все свое красноречие, чтобы убедить ее спрятать напильник; как, когда она наотрез отказалась от веревки, мальчик все еще продолжал навязывать ей напильник.

— Нечего сказать, — заключила старуха Бейквел, — хорошо бы я отблагодарила сэра Майлза Пепуорта за его милостивое разрешение посетить сына в тюрьме, если бы ввергнула парня в искушение убежать от суда. Только, благодарение богу, — добавила она, — Том решительно отказался от напильника. А когда она сообщила об этом мастеру Ричарду, тот выругался так, как джентльменам не подобает ругаться.

— Мальчишки все равно что обезьяны! — воскликнул Адриен. — Это актеры, исполняющие всерьез самые бессмысленные фарсы, какие только существуют на свете. Да не приведется мне никогда быть там, где не будет мальчишек! Пара мальчишек, предоставленных самим себе, способна больше рассмешить, чем целая труппа заправских комедиантов. Да что там говорить, нет ведь такого искусства, которое могло бы сравниться с безыскусственностью самой природы. Обезьяну-то ведь сыграть невозможно. Все наши гримасы навевают одну только скуку. В них нет той прелестной непосредственности, которая есть у зверя. Ты только погляди на этих двоих! Подумай о том, сколько всего им приходится переживать за день. Они ведь прекрасно понимают, что я все знаю, и вместе с тем всякий раз умеют сохранить в моем присутствии невинный вид. Ты с грустью думаешь о том, чем окончится все это дело, Остин? Я тоже! Мне становится страшно при мысли, что занавес может опуститься. Вообще-то говоря, для Ричи все это очень полезно. Лучший из уроков — тот, который дает сама жизнь.

— Такой урок глубже всего западает в душу, — ответил Остин, — но пойдет ли он ему на пользу или на вред — еще вопрос.

Адриен развалился в кресле.

— Это будет для него первой крупицей опыта, выращенного стариком-временем плода, вкус которого так не нравится молодости. А ведь ее-то он только и питает! Опыт! Помнишь замечательное сравнение Кольриджа[20]? Поздние сожаления? Ну, разумеется, всякая мудрость исполнена сожалений. Вот почему, друг мой, мудрецы так привержены музе Смеха. Если бы они занимались одними только высокими материями, они бы погибли. Что ни вечер, ты непременно встречаешь больших поэтов, проникновенных философов; они улыбаются, видя освещенные желтыми огнями, искривленные гримасами говорящие маски. Почему такое бывает? Да по той простой причине, что дома у них темно. Театр — это любимое развлечение для высоких умов. Потому-то он сейчас и в загоне. Мы живем в век ползучих мелких душонок, мой милый Остин! Как мне ненавистны все эти ханжеские разглагольствования о том, что это Век Труда — со всеми вашими Мортонами и пасторами Бронли; все вы отъявленные радикалы и низменные материалисты. Помнишь, как Дайпер Сендо говорит о вашем Веке Труда? Вот послушай:

Наш Век — погрязший в мелочах

И в умствованьях нудных!

Наш Век — шипящий с пивом чан

Средь сутолоки людной.

Он сердцем сух, но сколько в нем

Благих посулов блуда!

Кривлянье, ханжество, вранье

И спесь невесть откуда.

На скакуне железном[21] взвит,

Он на краю обрыва

Кичиться Силой норовит,

А Сильным — льстит трусливо.

Век квакеров[22], в мирской пыли

Зачатых от Маммоны.

Безумью Гамлета внемли!

Зри чистогана троны!

И Завтра — в чаще ивняка,

В водоворотном шуме —

Офелией сквозь все века

Грядет, ополоумев.

Пробурчав: «Пусть твой пастор Бронли и держит за это ответ!», Адриен заложил ногу за ногу и улыбнулся. Вопрос о том, куда идет Век, был у них с Остином постоянным предметом спора.

— Мой пастор Бронли, как ты его называешь, на этот вопрос уже ответил, — сказал Остин. — Не уповать на лучшее, отчего, может быть, на радость тебе, и в самом деле Век сошел бы с ума, но делать это лучше. И он ответил и ответит твоему Дайперу Сендо, превзойдя его и в стихах так же, как он превзошел его в жизни.

— Тебе никак не понять всей глубины мысли Сендо. Вдумайся только в эти слова: «Офелией сквозь все века!» Разве Бронли, подобно десятку других властителей дум — кажется, именно так вы их называете, — не есть как раз тот самый метафизический Гамлет, который ввергает ее в безумие? Ей, несчастной, хочется стать его женой и рожать веселых деток, а милорд, ее возлюбленный, вопрошает бесконечность и обращает высокопарные слова свои к непостижимому.

— Семейную жизнь и веселых деток она получила бы вдосталь, если бы законы издавал Бронли, — со смехом сказал Остин. — Тебе просто надо с ним познакомиться. Скоро он приедет в Пуэр Холл, и ты увидишь, что такое человек нашего Века. Ну, а сейчас, прошу тебя, посоветуй, что мне делать с этими мальчишками.

— Ох, уж мне эти мальчишки! — Адриен только махнул рукой. — Так выходит, на мальчишках та же печать Века, что и на взрослых? Или нет? В таком случае, мальчишки лучше, чем мужчины: они — те же самые во все времена. Подумай только, Остин, они, оказывается, читали «Побег» Латюда[23]. Я нашел эту книгу в комнате Ричи раскрытой, а под ней другая, с рассказом о Джонатане Уайлде[24]. Джонатан Уайлд умел хранить секреты своего ремесла и ничем с ними не поделился. И вот теперь они собираются сделать из мастера Тома Бейквела — Латюда. Он будет бастильским Бейквелом, хочет он этого или нет. Ну и пусть. Дайте жеребятам побегать на воле! Тут уж ничего не поделаешь.

Остается только наблюдать, иначе мы можем испортить всю игру.

Адриен всегда любил подкармливать капризного зверя, имя которому нетерпение, шутками — не очень-то подходящей пищей; даже Остину, терпеливейшему из людей, и то становилось трудно совладать с собою.

— Ты говоришь так, как будто Время принадлежит тебе одному, Адриен. В нашем распоряжении считанные часы. Шутки в сторону, надо заниматься делом. Сейчас ведь решается судьба мальчика.

— Решается судьба каждого из нас, милый мой Остин! — позевывая, протянул эпикуреец.

— Да, но мальчика этого поручили нам, в первую очередь тебе.

— Пока еще нет! Пока еще нет! — лениво протянул Адриен. — Когда он попадет в мои руки, я сумею его приструнить, со всеми неприятностями будет покончено. По песику — ошейник! Жеребенку — узда! Я ни за что не отвечаю сейчас.

— Если ты так думаешь, то не попал бы он в твои руки совсем другим.

— Я принимаю своего юного принца таким, каков он есть, друг мой: будь он Юлианом или Каракаллой, Константином или Нероном[25]. И если ему предстоит играть какую-то роль при пожаре, он сыграет ее хорошо, если же ему надлежит быть упрямым отступником, то он по крайней мере приобретет знание логики и людей и привычку молиться.

— Так, значит, ты предоставляешь делать все мне одному, — сказал Остин, вставая.

— Ничем тебе не мешая! — плавным движением руки Адриен дал понять, что он готов уступить и уйти. — Я уверен, что ты не станешь причинять ему никакого вреда, и еще больше уверен, что и не можешь. И попомни мои провидческие слова: что бы там ни было, от старика Блейза надобно откупиться. Это сразу же решит исход дела. Должно быть, придется мне все-таки сегодня вечером отправиться к судье и обговорить все это самому. Нельзя допускать, чтобы этого несчастного осудили, хотя, вообще-то говоря, нелепо же думать, что зачинщиком оказался мальчишка.

Остин взглянул на мудрого юношу, томного и самодовольного, и то немногое, что он знал о людях, в достаточной степени убеждало его, что он может говорить целую вечность, но тут его все равно не поймут. Уши его кузена были забиты его собственной мудростью, и другого он ничего не слышал. Ясно было, что он боится только одного — правосудия.

Когда он уже уходил, Адриен вдруг его окликнул:

— Послушай, Остин! Полно, нечего волноваться! Всегда-то ты смотришь на вещи мрачно. Кое-что я все-таки сделал. Неважно, что. Если ты поедешь в Белторп, то будь там учтив, но не принимай похоронный вид. Помнишь, какую тактику применил Сципион Африканский против пунических слонов[26]? Так знай, говорю тебе по секрету, я повернул слонов мистера Блейза вспять. Если они вдруг нападут, то это будет ложным выпадом и прорвет его сомкнутые ряды! Ты меня понял. Нет? Ну и не надо. Только пусть никто не говорит, что я сижу сложа руки. Если мне и надо будет с ним повидаться, то я пойду туда убежденный, что мы не станем плясать по его указке.

Мудрый юноша зевнул и протянул руку, чтобы схватить первую попавшуюся книгу. Остин отправился на поиски Ричарда.

ГЛАВА VII

Приют Дафны[27]

Маленький, укрывшийся под сенью лавров белый мраморный храм возвышался над рекою, на холме, среди рейнемских буковых лесов. Адриен прозвал его Приютом Дафны. Там-то Остин и обнаружил Ричарда. Мальчик сидел, обхватив голову руками, и являл собой картину отчаяния, когда последняя надежда пропала. Он позволил Остину поздороваться с ним и сесть рядом, но так и не поднял опущенной головы. Может быть, ему не хотелось, чтобы тот увидел на глазах его слезы.

— Где же твой друг? — начал Остин.

— Уехал! — был ответ, глухо словно из пещеры прозвучавший сквозь копну волос и сжатые пальцы. Мальчик тут же добавил, что товарища его утром вызвал к себе мистер Томсон и что вопреки своему желанию Риптон вынужден был уехать.

Риптон и в самом деле упорствовал; он сказал, что не находит нужным слушаться отца и что ввиду трудных обстоятельств, в которых они очутились, и нависшей над ними опасности он не вправе покинуть своего друга. Сэр Остин, однако, заявил, что мальчик обязан беспрекословно повиноваться родительской воле, и в подтверждение своих слов приказал Бенсону уложить вещи Риптона и к полудню собрать его в дорогу. Готовность Риптона согласиться со взглядами баронета касательно сыновних обязанностей была столь же непритворна, как и его сделанное перед этим Ричарду предложение махнуть на эти сыновние обязанности рукою. Он радовался тому, что судьба уводит его далеко от всех подстерегающих его в Лоберне опасностей, и вместе с тем, как всякий порядочный мальчик, скорбел по поводу того, что оставляет товарища одного в беде. Они расстались друзьями, да иначе оно и быть не могло, ибо Риптон поклялся в верности всем Феверелам так, как клянутся вассалы, объявив, что считает своим долгом явиться в любой час и в любое назначенное место, чтобы сразиться с фермерами всей Англии, если наследник замка Феверелов ему прикажет.

— Итак, ты теперь один, — сказал Остин, глядя на пышные волосы мальчика. — Ну что же, я этому только рад. Человек никогда не знает, каков он, пока не останется один.

Ответа на эти слова не последовало. В конце концов, однако, голос тщеславия возобладал:

— Большой помощи от него все равно не было.

— Теперь, когда человек уехал, надо вспоминать о нем только хорошее, Ричи.

— Он был мне предан, — пробурчал мальчик.

— Ну вот, видишь, а преданного друга не так-то легко сыскать. Скажи, а ты пытался сам как-нибудь все уладить, Ричи?

— Я все испробовал.

— И ничего не достиг?

Наступило молчание, а за ним — уклончивые слова:

— Том Бейквел — трус!

— Надо думать, — со свойственной ему мягкостью заметил Остин, — бедняга не хочет увязать еще глубже. По мне, так он вовсе не трус.

— Нет, трус, — вскричал Ричард. — Да будь у меня при себе напильник, неужели бы я остался сидеть в тюрьме? В первую же ночь бы удрал! Он мог получить еще и веревку, достаточно толстую, чтобы выдержать двоих мужчин такого же роста и веса, как он. Мы повисли на ней втроем — Рип, я и Нед Маркем — и провисели целый час, и она нас выдержала. Он трус и заслужил того, что его теперь ожидает. Трусов я не жалею.

— Я тоже, — сказал Остин.

В самом разгаре своих направленных против несчастного Тома инвектив Ричард вдруг поднял голову. Если бы он мог прочесть в ясном взгляде Остина, что тот в эту минуту думал, он бы спрятал лицо.

— Ни разу в жизни мне не случалось встретить труса, — продолжал Остин, — мне только раз или два рассказывали о них. Один, например, погубил невинного человека.

— Какая низость! — вскричал мальчик.

— Да, он поступил худо, — согласился Остин.

— Худо! — Ричард презрительно усмехнулся. — Да я бы его возненавидел! Это самый последний трус!

— Если не ошибаюсь, он в оправдание свое ссылался на чувства своих близких и пытался сделать все, что возможно, чтобы освободить этого человека. Мне довелось также читать в исповеди одного знаменитого философа[28], как тот в юные годы что-то украл и обвинил в содеянной им самим краже служанку, которую за это рассчитали и наказали и которая простила причинившего ей это горе.

— Какой же это был подлый трус! — воскликнул Ричард. — И он открыто в этом признался?

— Ты можешь прочесть это сам.

— Он что, написал обо всем, а потом это напечатали?

— Книга эта есть в библиотеке твоего отца. А ты бы решился сделать такое?

Ричард заколебался. Нет! он никогда бы не мог в этом признаться другим.

— Так кто же решится назвать этого человека трусом? — сказал Остин. — Он искупил свою трусость, как должен сделать каждый, кто поддался минутной слабости и кто в душе никакой не трус. Трус тот, кто думает так: «Бог меня не видит. Все обойдется». Тот, кто в душе не трус, а просто оступился, знает, что бог все видел, и ему не так уж трудно открыть свое сердце всем и каждому. На мой взгляд, куда хуже бывает сознавать, что ты обманщик, когда люди тебя хвалят.

Глаза Ричарда обегали серьезное и доброе лицо Остина. Вдруг они остро и напряженно остановились на одной точке, и мальчик опустил голову.

— Поэтому ты не прав, Ричи, когда называешь беднягу Тома трусом оттого, что он не хочет воспользоваться предложенным тобою способом бежать из тюрьмы, — закричал Остин. — Трус, тот особенно не сопротивляется и чаще всего своих сообщников выдает. А если замешанное в деле лицо принадлежит к знатному роду, а бедный парень по доброй воле решил не выдавать его, то, по мне, трусом его никак уж не назовешь.

Ричард безмолвствовал. Начисто отказаться от напильника и веревки означало для него принести страшную жертву, после того как он потратил на эти два спасительных предмета столько времени и сил, испытал из-за них столько волнений. Признав, что Том ведет себя мужественно, Ричард Феверел попадал в совершенно новое положение. Меж тем, продолжая считать его трусом, Ричард Феверел оказывался оскорбленною стороною, а выглядеть оскорбленным — это всегда приятно, а порою даже и необходимо, как для мальчика, так и для мужчины.

Сердце Остина не могло бы терзаться долго в этом противоборстве. Он только смутно представил себе, с какою силой бушуют в юном Ричарде противоречивые страсти. К счастью для мальчика, Остин по натуре своей был чужд духу проповедничества. Одного-единственного примера, единственной ходячей фразы, произнесенной в назидательном тоне, было бы достаточно, чтобы все погубить, вызвав в Ричарде давнее и глубоко затаенное чувство противоречия. В прирожденном проповеднике мы всегда инстинктивно ощущаем врага. Его влияние, может быть, и скажется в известной степени благотворно на несчастных, которые умирают медленной смертью; в людях сильных он встречает противодействие. Характер Ричарда был таков, что его надо было предоставить самому себе, и тогда, пожалуй, достаточно было одного намека. И когда он спросил:

— Скажи, Остин, что мне теперь делать? — видно было, Что он уже побежден. Голос его звучал покорно. Остин положил ему руку на плечо.

— Ты должен пойти к фермеру Блейзу.

— Ах вот оно что! — вскричал Ричард, осененный горькой догадкой, что ему предстоит принести покаяние.

— Когда ты увидишь его, ты сам поймешь, что ты должен ему сказать.

Мальчик закусил губу и нахмурился.

— Просить милости у этой грубой скотины, Остин? Нет, не могу!

— Ты просто расскажешь ему, как все было, и заверишь его, что не собираешься оставаться в стороне и спокойно смотреть, как несчастный парень страдает и никто не вызволит его из беды.

— Послушай, Остин, — взмолился мальчик, — мне же придется просить его выручить Тома Бейквела! Как же я буду его о чем-то просить, если я его ненавижу?

Остин сказал, чтобы он шел и не думал ни о каких последствиях, прежде чем не окажется там.

— В тебе нет ни малейшего самолюбия, Остин, — простонал Ричард.

— Очень может быть.

— Ты не знаешь, что это такое, просить милости у скотины, которую ненавидишь.

Ричард настаивал на этой мысли, и тем упорнее, чем неодолимее ощущал, что ему все равно предстоит безотлагательно это сделать.

— Как же мне быть? — продолжал он. — У меня же руки чешутся, чтобы ему влепить!

— А ты не находишь, что с него хватит и того, что он получил, мальчик мой? — спросил Остин.

— Он же меня бил! — губы Ричарда задрожали. — Он ведь не посмел дать волю рукам! Он кинулся на меня с хлыстом. Теперь он всем и каждому станет говорить, что отхлестал меня и что я же потом пришел просить у него прощения! Чтобы Феверел просил прощения! Ну уж, будь на то моя воля!..

— Он же зарабатывает свой хлеб, Ричи. Ты браконьерствовал на его угодьях. Он выдворил тебя оттуда, а ты взял да поджег его сено.

— Что же, я за это ему готов заплатить. И больше я делать ничего не стану.

— Только потому, что ты не хочешь просить у него милости? — Остин пристально посмотрел на мальчика: — Ты предпочитаешь, чтобы милость была оказана тебе — и чтобы оказал ее несчастный Том Бейквел?

Едва только Остин назвал вещи своими именами, Ричард поднял голову. Что-то стало постепенно для него проясняться.

— Милости от Тома Бейквела, деревенского парня? Что ты этим хочешь сказать, Остин?

— Чтобы уберечь себя от неприятного разговора, ты соглашаешься на то, чтобы деревенский парень ради тебя принес себя в жертву? Должен признаться, что во мне такой гордости нет.

— Гордости! — вскричал Ричард, задетый его ядовитой насмешкой, и принялся вглядываться в голубые вершины холмов.

Не зная, чем еще он может воздействовать на него, Остин постарался описать камеру, где сидел сейчас Том, и повторил ему то, что от него слышал. Представив себе все это так, как Остин вовсе и не хотел, наделенный куда более острым чувством юмора, Ричард не мог подавить охватившее его отвращение. Образ мужлана с тупо улыбающимся лицом, косматого, неуклюжего, косолапого, вставал перед ним и вызывал в нем очень странное чувство: он виделся ему гнусным и смешным, и наряду с этим вызывал к себе жалость и пробуждал раскаяние; чувства эти неразрывно между собой перевились. В камере сидел Том, увалень Том! Жевавшее бекон и хлебавшее пиво животное. И вместе с тем это был человек; несмотря ни на что, в нем билось доброе, мужественное, благородное сердце. В душе мальчика зазвучали какие-то новые струны; в воображении его вставала жалкая фигура незадачливого болвана Тома, окруженная мученическим ореолом, и видеть ее было для него отрадой. Все услышанное задело его за живое. Дотоле неведомые чувства хлынули на него потоком, словно из открывшегося где-то в небе окна: непривычная нежность, добродушие, безграничная восхищенность. Все эти чувства теснились теперь у него в груди, и сквозь чащу их — все тот же Том, каким он был: неотесанный, грубый, косматый и грязный Том, как некий указующий перст, пробуждающий в нем раскаяние и тягостный стыд; Том, к которому он, однако, испытывал сейчас такую привязанность и любовь, каких дотоле не испытывал ни к одному существу на свете. Он смеялся над ним и проливал о нем слезы. В душе его происходила спасительная борьба ангельского начала с земным. Ангел оказывался сильнее и одерживал верх: он гасил в этой душе неприязнь, смягчал насмешливость, преображал гордость — ту гордость, из-за которой все время выглядывали штаны нескладного Тома и которая призывала Ричарда ироническими нотками в голосе Адриена: «Погляди-ка на своего спасителя!»

Остин уселся рядом с мальчиком, не подозревая даже, порывы какой высокой бури он поднял в его душе. Мало что из этого можно было прочесть в лице Ричарда. Губы его были плотно сжаты, глаза — устремлены в пространство. Несколько минут он пребывал в неподвижности. Наконец он вскочил.

— Сейчас же пойду к старому Блейзу и все ему расскажу! — вскричал он.

Остин взял его за руку, и они вместе вышли из Приюта Дафны и направились в сторону Лоберна.

ГЛАВА VIII

Чаша горечи

Ричард был убежден, что фермера Блейза его появление удивит, однако этого не случилось. Фермер сидел в кресле в низенькой гостиной своего старинного деревенского дома; на столе перед ним лежала длинная глиняная трубка, у ног его разлегся старый пойнтер; к этому времени хозяин его уже успел принять у себя троих выдающихся представителей рода Феверелов, которые приходили к нему порознь, причем приход каждого из них должен был храниться в тайне от всех остальных, невзирая на то, что все трое приходили по одному и тому же поводу. Утром явился сам сэр Остин. Не успел он уйти, как фермера посетил Остин Вентворт; следом за ним — Алджернон, которого в Лоберне вся округа прозвала Капитаном и который снискал к себе расположение всех тех, кто его знал. Фермер Блейз сидел, откинувшись назад, и пребывал в отличном расположении духа. Всех этих высокопоставленных людей ему удалось принизить. Принимал он их радушно, как и надлежало уважающему себя английскому фермеру, однако не отступил ни на шаг от поставленных им требований и был тверд — и с баронетом, и с Капитаном, и с добрым мистером Вентвортом. Дело в том, что фермер Блейз был истым бриттом, поэтому, услыхав из уст баронета откровенное признание того, что они у него на привязи, решил, что он эту привязь ослабит только в том случае, если получит за этот шаг некие ощутимые блага — денежное возмещение за причиненный ущерб, за оскорбление, нанесенное его личности и в еще большей степени — его достоинству; все вместе взятое состояло в круглой сумме в триста фунтов и устном извинении, которое должен был принести главный обидчик, молодой мастер Ричард. Но при этом делалась еще одна оговорка. Фермер заявил, что согласится на упомянутую сделку лишь при условии, что никто из заинтересованных лиц не станет пытаться подкупить кого-либо из свидетелей. В противном случае фермер Блейз пригрозил, что откажется от денег и добьется того, что Тома Бейквела сошлют на каторгу, как он ранее обещал. Да и с сообщниками его Закон ведь не станет особенно церемониться, добавил фермер, небрежно выколачивая трубку. Он, правда, не хочет никому причинять неприятности; он преисполнен уважения к обитателям Рейнем-Абби, как тому и положено быть; ему бы очень не хотелось причинять им неприятности. Так пусть же и они не трогают его свидетелей. Сам он на стороне Закона. Положение человека — это много; деньги — тоже немало, однако Закон превыше всего. В королевстве Закон ведь превыше самого государя. Пытаться окрутить вокруг пальца Закон — все равно, что изменить королю.

— Я сразу же пришел к вам, — признался баронет. — Расскажу вам откровенно, как я узнал, что мой сын замешан в этом злосчастном деле. Обещаю, что вам возместят все ваши потери и принесут извинения, которые, надеюсь, удовлетворят вас, и заверяю, что подкупать свидетелей ни один Феверел себе не позволит. Я прошу только об одном — не настаивать на обвинении. Сейчас это зависит от вас. Я считаю себя обязанным сделать все, что только в моей власти, чтобы помочь этому малому, посаженному в тюрьму. Что побудило моего сына склонить его на такие действия или самому участвовать в них, я сказать не могу, потому что не знаю.

— Гм! — буркнул фермер. — Сдается, я-то знаю.

— Вы знаете, почему он это сделал? — изумился сэр Остин. — Так будьте же добры, расскажите.

— Как-никак, а я кое-что маракую, — сказал фермер. — Мы не очень-то ладим, сэр Остин, не терплю я, когда молодые люди балуют без позволения у меня на угодьях. Особливо, когда у них на своих дичи полным-полно. Видать, он как раз из таких. Ну так вот, мне и пришлось за хлыст взяться, все равно что на скачках. Словом, задал я им жару и кое-кого проучил как надо. Прошу прощенья, но что было, то было.

Сэр Остин возвратился домой, чтобы переговорить с сыном, если его найдет.

Встреча с Алджерноном прошла за кружкой пива и сопровождалась множеством обещаний. Он в свою очередь заверил фермера Блейза, что оговорка его не может иметь отношение ни к кому из Феверелов.

То же самое повторил и Остин Вентворт. Фермер был удовлетворен.

«Деньги-то я получу наверняка, — подумал он, — а вот как быть с извинением?» — И фермер Блейз вытянул ноги еще больше вперед, а голову откинул назад.

Фермер, разумеется, решил, что все три его посетителя в сговоре между собой. Однако откровенность, с которой с ним говорил баронет, и то, что тот обошел третий и последний пункт, смущали его. Он все еще раздумывал, были ли у сэра Остина для этого серьезные основания, или тут играли роль какие-то ничего не значащие обстоятельства, как вдруг ему доложили, что пришел Ричард.

Прелестная девочка лет тринадцати, со свежим румянцем на щеках и пышными белокурыми локонами, вбежавшая в комнату перед ним, прильнула к креслу, в котором восседал фермер, чтобы посмотреть оттуда украдкой на явившегося к ним в дом красавца. Фермер представил ее Ричарду как свою племянницу, Люси Десборо, дочь лейтенанта Королевского флота и, что было еще того важнее, хоть говоривший произнес это не столь громко, девочку очень славную.

Однако ни достоинства его племянницы, ни ее положение нимало не побудили Ричарда к ней приглядеться. Он неловко поклонился ей и сел.

Глаза фермера заблестели.

— Ее отец, — продолжал он, — погиб, сражаясь за родину. Тот, кто сражается за отечество, вправе держать голову высоко — да — с любым у себя в стране… Десборо из Дорсета! Доводилось вам слышать эту фамилию, мастер Феверел?

Ричард никого из этой семьи не знал и, по всей видимости, не испытывал ни малейшего желания знакомиться с их отпрысками.

— Мастерица она у меня печь пудинги да пироги, — продолжал фермер, не обращая никакого внимания на мрачный вид своего собеседника. — В ней есть благородство и она ничуть не хуже всех знатных дам. Что из того, что они католики[29],— Десборо из Дорсета истые джентльмены. И она еще вдобавок играет на фортепьяно! Бренчит мне по вечерам. Только вот дело-то какое, мне больше по душе старинные песни, а ей — новые. Словом, настоящая барышня! Покуда она при мне, я еще много чему ее научу. Она может и поболтать с вами на французском и потанцевать — два года ведь во Франции жила. Только по мне, так лучше пела бы, чем болтала. Ну-ка, Люси, спой нам. Что, не хочешь? Эту вот песню про Виффендир[30]… ну, про женщину… — фермер Блейз попытался вольно перевести заглавие, — ту, что носит, ну, сами знаете, что… и шагает вместе с французскими солдатами; и бесстыжая же девчонка, скажу я вам!

Мадмуазель Люси исправила дядюшкин французский язык, но просьбу его исполнить отказалась. Можно было подумать, что, когда она увидела этого статного сердитого мальчика, она потеряла способность выговорить и слово, петь же при нем она тем более не решалась. И вот, держась за спинку кресла, в котором сидел ее дядя, чтобы не упасть, она всячески отказывалась и только качала головой, не спуская меж тем глаз с незнакомца.

— Вот оно что! — рассмеялся фермер, отпуская ее. — Рано же они начинают соображать, кто старый, а кто молодой. Ступай-ка, Люси, учить уроки к завтрему.

Видно было, что дочери моряка Королевского флота совсем не хочется уходить. Однако она беспрекословно повиновалась. Дядюшка проводил ее глазами до самой двери, где она на мгновение замешкалась, чтобы еще раз бросить украдкой взгляд на хмурое лицо незнакомца, и скрылась.

Фермер Блейз только посмеивался.

— Не думайте, что она всегда у меня такая! Никак нельзя сказать, что она не ухаживает за мной, милашка моя, другой ведь такой не сыщешь! Вернешься с мороза домой, так она и почитает тебе, и чайку заварит, а захочешь, так и попоет тебе и нисколько не утомится. Девочка она хорошая! Да благословит ее господь!

Можно было подумать, что фермер расточает племяннице своей все эти панегирики для того, чтобы дать гостю время прийти в себя и завязать самый обыденный разговор. Однако это отступление только смутило и привело в еще большее замешательство снедаемого стыдом Ричарда. Он ведь собирался даже не переступать порога дома, вызвать фермера и громко и гордо объявить, что ответственность за все, в чем обвиняют Тома Бейквела, он берет на себя. По дороге в Белторп он более или менее овладел своими чувствами, но тут он понял, что войти в дом своего врага, сидеть на его кресле и вынести знакомство с членами его семьи — свыше его сил. Он начал уже морщиться, готовясь испить сполна эту страшную чашу, в которую промедление и радушие фермера добавляли невообразимую горечь. Фермер Блейз был в хорошем расположении духа, он нисколько не торопился. Он завел разговор о погоде и об урожае, о том, что последнее время творится в Абби; коснулся он и того, как в этом году идет игра в крикет; он выразил надежду, что больше никто из Феверелов не поплатится за эту игру ногой. Сквозь все его речи Ричард видел и слышал одно — поджог. Он все больше робел по мере того, как края чаши приближались к его губам. Улучив минуту, когда фермер умолк, он, едва переводя дыхание, вскричал:

— Мистер Блейз! Я пришел сказать вам, что это я поджег вчера ночью вашу скирду.

Лицо фермера искривилось странной гримасой. Он переменил позу.

— Ах, так вы это пришли мне сообщить, сэр? — промолвил он.

— Да, — решительно ответил Ричард.

— И это все?

— Да, — повторил Ричард. Фермер снова переменил позу.

— В таком случае, любезный, вы пришли для того, чтобы соврать!

Фермер Блейз посмотрел мальчику в глаза, словно не замечая вспыхнувшей в них ярости.

— Как вы смеете говорить, что я лгу! — вскричал мальчик, вскакивая со стула.

— Так знайте же, — отчеканил фермер и хлопнул себя по бедру, — все это ложь!

Ричард поднял сжатый кулак:

— Вы дважды меня оскорбили. Вы меня ударили; вы посмели меня обозвать лжецом. Я собирался попросить у вас прощения, чтобы только вызволить этого парня из тюрьмы. Да, я готов был унизиться перед вами, лишь бы из-за меня не пострадал другой…

— Вот это правильно! — заметил фермер.

— А вы пользуетесь этим и оскорбляете меня снова. Вы трус, сэр! Только трус оскорбляет другого у себя в доме.

— Присядьте, присядьте, молодой человек, — сказал фермер, указывая глазами на кресло и движением руки стараясь усмирить вспыхнувший в мальчике гнев. — Присядьте. Не спешите. Ежели бы вы не спешили в тот день, мы бы с вами оставались друзьями. Присядьте, сэр. Мне бы очень не хотелось считать вас, мастер Феверел, или кого другого, кто носит это имя, лгуном. Я уважаю вашего отца, хоть в политике мы с ним и не сходимся. Мне хочется хорошо о вас думать. Я утверждаю только одно: вы сказали неправду. Имейте это в виду! Ничего я против вас не имею. Но не так это было. Вот вам и весь сказ. И вы знаете это не хуже меня.

Ричард, считавший, что, выказав спокойствие, он унизит свое достоинство, уселся снова; на лице его был гнев. Фермер говорил дело, и мальчик после недавней встречи своей с Остином начинал понимать, что никакая взвихренная страсть не может оправдать дурное поведение.

— Ну так как, — продолжал фермер уже более мягким тоном, — что вам надо еще мне сказать?

Чашу горечи, которую Ричард однажды уже осушил, снова поднесли к его губам! О, до чего же все-таки жалок человек! Он согласен выпить до дна десяток чаш с губительной отравой, лишь бы избежать той единственной, что уготовило ему куда менее жестокое Провидение. Мальчик закрыл глаза и решился:

— Я пришел сказать вам, что сожалею о том, что отомстил вам за удары хлыстом.

Фермер Блейз кивнул головой.

— И это все, молодой человек?

Чаша наполнилась еще раз.

— Я был бы вам очень обязан, — церемонно начал Ричард, но тут присутствие духа ему изменило; отпивать это зелье маленькими глотками было для него мучительней всего; во рту у него оставался такой отвратительный вкус; он уже думал, что будет не в силах довести начатое покаяние до конца.

— Был бы очень обязан, — повторил он, — очень обязан, если бы вы были так добры, — и его вдруг осенило, что, произнеси он эти слова с самого начала, он бы выразил ими нечто более убедительное для фермера и менее унизительное для собственной гордости; в самом деле, это было бы честнее: от ощущения того, что слова его были лживы, он съежился и прикидывался униженным, чтобы только обмануть фермера и, чем больше он говорил, тем меньше понимал срывавшиеся с его уст слова, а, переставая их понимать, прибегал к выражениям еще более неестественным и высокопарным. — Так добры… — бормотал он, — так добры (подумать только, Феверел просит эту грубую скотину быть таким добрым!), что сделали бы мне одолжение (мне одолжение!) и постарались (и все это, чтобы угодить Остину), чтобы вы приложили все силы к тому… Черт побери! (Нет, сказать это невозможно!)

Чаша была полна до краев. Ричард бросился к ней снова.

— Я пришел спросить вас, не будете ли вы так любезны и не попытаетесь ли сделать то, что можете (какое неслыханное унижение быть вынужденным просить так!)… что можете сделать, чтобы спасти… чтобы уберечь… не будете ли вы так любезны…

Казалось, что проглотить это превыше всех человеческих сил. Содержимое чаши становилось все более и более отвратительным. Признаться, что ты был неправ, просить прощения за совершенный проступок — это еще куда ни шло. Но просить милости у того, кому ты нанес обиду, — это уже было таким самоуничижением, на какое ни один Феверел не мог бы ни за что согласиться. Гордость, однако, которой неизбежно приходится вступать в борьбу с самой собою, снова раздвинула перед ним завесу: глазам его предстала тюремная камера и в ней несчастный обездоленный Том, — и снова вскричала: «Взгляни на своего благодетеля!» И в то время, как слова эти горели у него в ушах, Ричард проглотил все до дна.

— Ну так вот, я хочу, чтобы вы, мистер Блейз, если вы ничего не имеете против… чтобы вы помогли мне снять с этого парня, Бейквела, обвинение.

Надо отдать должное фермеру, он с большим терпением выслушивал все, что говорил мальчик, хотя не совсем понимал, почему тот не изложил свою просьбу сразу.

— Ага! — произнес он, услыхав обращенные к нему слова и пораздумав немного над тем, чего от него хотят. — Гм! Гм! Отложим все до утра, там будет видно. Но ведь вы же знаете, ежели он в самом деле ни в чем не виноват, не станем же мы возводить на него поклеп.

— Поджег я! — объявил Ричард. Полушутливое лицо фермера слегка нахмурилось.

— Вот как, молодой человек! И вы сожалеете о том, что вы сотворили этой ночью?

— Я позабочусь о том, чтобы вам сполна возместили все ваши потери.

— Благодарю вас, — сухо сказал фермер.

— И если только этого несчастного завтра освободят, я не постою за ценой.

Фермер Блейз хранил молчание и только дважды покачал головой. «Это подкуп» — означал поворот влево; «это бесчестье» — означал поворот вправо.

— Вот что, — сказал он, наклонившись и уперев локти в колена, — простите за нескромность, но я хочу знать, откуда вы добудете эти деньги, хочу спросить, знает ли об этом сэр Остин.

— Отец мой ничего не знает, — ответил Ричард. Фермер откинулся назад в своем кресле. «Ложь номер два», — говорили его плечи, ожесточившиеся от чисто английского отвращения ко всякого рода тайным интригам и лжи.

— И что же, деньги вы уже приготовили, молодой человек?

— Я попрошу отца мне их дать.

— И он вам их даст?

— Ну конечно же!

Ричард не испытывал ни малейшего желания посвящать в эти дела отца.

— Это составляет добрых триста фунтов, вам это известно? — поинтересовался фермер.

Никакие уточнения касательно размеров причиненного им ущерба и потребной на его возмещение суммы денег не подействовали на юного Ричарда.

— Когда я скажу, сколько мне нужно, он не станет спорить, — дерзко выпалил он.

Не приходилось удивляться тому, что фермер Блейз с некоторой подозрительностью отнесся к заверению Ричарда, что отец сразу же выложит такую сумму, ничего предварительно не разузнав о том, на что она предназначена. В голосе Ричарда звучала такая уверенность, что ему казалось, что говорить так тот мог бы только, испросив уже позволения и получив согласие отца.

— Гм! — сказал он. — Почему же вы ему об этом раньше ничего не сказали?

В расспросах фермера сквозила нестерпимая для мальчика язвительность; она заставила Ричарда сжать губы и, закинув голову, вперить свой взгляд в потолок.

Фермер Блейз был твердо убежден — мальчик лжет.

— Гм! Так вы все же на своем стоите, что это вы подожгли скирду? — спросил он.

— Ответственность за это несу я! — изрек Ричард величественно, как древний римлянин.

— Э, нет! — поправил его прямодушный бритт. — Одно из двух: либо вы подожгли, либо нет. Так что же все-таки было?

Припертый к стене, Ричард пробормотал:

— Да, поджег я.

Фермер Блейз позвонил в колокольчик. Маленькая Люси тут же откликнулась на этот зов; он послал ее за неким жителем Белторпа, по прозвищу «Коротыш», и она вышла из комнаты так же быстро, как вошла, не сводя глаз с Ричарда.

— Знайте же, — сказал фермер, — таких уж я правил. Я человек прямой, мастер Феверел. Говорите мне правду, и я буду вам другом. Попробуйте только хотя бы раз меня обмануть, и вам будет нелегко со мной сторговаться. Отец ваш платит, вы приносите извинения. Мне этого достаточно! Пусть Том Бейквел оправдывается перед правосудием, по мне, так все одно. Правосудия в ту ночь там не было, верно ведь я говорю? А коли так, то оно никакой не свидетель. А я — был. Как-никак, Коротыш все это видел своими глазами! Неладное это дело, отпираться от того, что было. И для чего это вам понадобилось, сэр, спрашиваю я вас?

Какая вам от этого польза? Вы это или Том Бейквел — не все ли равно? Если я замну дело, то какая вам разница? Я хочу от вас правды! Вот где она, правда, — добавил фермер, видя, что мисс Люси привела Коротыша, несуразное существо, которое этой прелестной девочке пришлось для этого растормошить.

ГЛАВА IX

Тонкое различие

Походкой своей, осанкой и телосложением Джайлз Джинксон, иначе говоря — Коротыш, походил на пунического слона, которого полководцы враждующих станов — Блейзов и Феверелов — стремились использовать каждый в своих целях. В Джайлзе, должно быть, еще с детства метко прозванного Коротышом, во всем облике его и походке действительно было что-то от слона. Сама упитанность его свидетельствовала о том, что Джайлз был человеком надежным, во всяком случае тогда, когда он был сыт. Он работал добросовестно и с большой охотой, отдавая этой работе все свои силы на ферме, где его обильно кормили. Владелец же фермы, само собой разумеется, олицетворял в его глазах неиссякаемые запасы говядины и бекона, не говоря уже о пиве, которого в Белторпе было много, и притом — хорошего. Фермер Блейз хорошо это знал и понимал, что в его распоряжении есть существо, на которое он всегда может положиться — нечто среднее между собакой, лошадью и быком, принявшее подобие человека; существо, намного полезнее каждого из этих четвероногих и которое ему, соответственно, и дороже обходится, но в целом окупает затрачиваемые на него деньги; и поэтому, будучи человеком умным, фермер Блейз его ценил. Когда в Белторпе. стало известно о краже зерна, на Коротыша, молотившего вместе с Томом Бейквелом, пала та же тень подозрения, что и на его товарища. Однако, если у фермера Блейза и были колебания относительно того, кого из них заподозрить в краже, он ни секунды не раздумывал над тем, кого из них он уволит; и когда Коротыш сказал, что видел, как Том прятал пшеницу в мешок, фермер Блейз поверил ему и расстался с беднягой Томом, заметив, что тот еще должен радоваться: снисходительность хозяина избавляет его от явки в суд.

Маленькие заплывшие глаза Коротыша подмечали многое и, должно быть, как раз тогда, когда это было надо.

Разумеется, он был первым, кто донес владельцу фермы обо всех обстоятельствах ночного поджога, и из этого можно было заключить, что он видел, как несчастный Том крадучись покидал место преступления: во всяком случае, он уверял, что так оно все и было. Сельские жители недвусмысленно намекали на то, что в этом деле замешана некая молодая женщина; кроме того, рассказывали, как эти два молотильщика, состязаясь между собой, однажды накинулись друг на друга, причем каждый стремился доказать, что он-то молотит лучше; на теле у Коротыша оставались еще следы этого поединка, а на душе, говорили они, затаенная неприязнь. И вот он стоял теперь и теребил нависавшие надо лбом вихры, и если истина действительно в нем притаилась, то ей, как видно, было не по себе в этом на редкость неприютном убежище.

— Так вот, — веско сказал фермер, выдвигая вперед своего слона с уверенностью человека, который ходит с козырного туза. — Послушай, Коротыш, скажи-ка этому молодому человеку, что ты видел ночью, когда случился пожар!

Коротыш слегка поклонился своему хозяину, после чего, совершенно загородив его своим телом, повернулся к Ричарду.

Ричард опустил глаза, когда Коротыш начал свой рассказ на грубом простонародном наречии. Зная, что за этим последует, и набираясь сил, чтобы опровергнуть самое главное, Ричард слушал его варварскую речь, не вникая в смысл; но как только Коротыш принялся утверждать, что видел Тома Бейквела «своими глазами», Ричард взглянул на него и поразился, заметив, что тот делает какие-то гримасы и все время ему подмигивает.

— Что это значит? Для чего это ты рожи корчишь? — в негодовании вскричал мальчик.

Фермер Блейз вытянул шею, чтобы взглянуть на Коротыша, и прочел на его лице полнейшее равнодушие.

— Никаких я вам рож не корчу, — прорычал сей угрюмый слон.

Фермер приказал ему повернуться к нему лицом и кончать свой рассказ.

— Видел я Тома Бейквела, — продолжал Коротыш, и лицо его исказилось снова отвратительной гримасой, направленной в сторону Ричарда. Последнему оставалось только заключить, что этот увалень лжет. Он это и сделал и, набравшись смелости, вскричал:

— Не мог ты видеть, что Том Бейквел поджег скирду!

Коротыш поклялся, что видел, продолжая свои ужимки.

— Говорю тебе, — сказал Ричард, — подпалил все я сам.

Подкупленный слон поразился. Ему всячески хотелось дать молодому человеку знать, что он помнит о полученных им золотых монетах и что, верный данному им обещанию, он в надлежащем месте и в надлежащее время скажет все, что нужно. Почему же его вдруг заподозрили в чем-то другом? Почему не поняли сразу?

— Сдается мне, видал я кого-то, — пробормотал Коротыш, стараясь держаться середины.

Слова эти рассердили фермера, и он заорал:

— Сдается! Тебе сдается! Что это такое! Рассказывай все как было, и никаких «сдается». Сдается! Что это еще за чертовщина!

— А как он мог видеть, если тьма была такая, что хоть глаз выколи? — вставил Ричард.

— «Сдается!» — еще громче проревел фермер. — «Сдается…» Черт бы тебя побрал, ты же ведь тут клялся. Подумать только! Чего это ты мастеру Феверелу подмигиваешь? Послушайте, молодой человек, вы что, в сговоре, что ли, с этим парнем?

— Я? — возмутился Ричард. — Да я его и в глаза не видел.

Фермер Блейз уперся обеими руками в подлокотники кресла и подозрительно на него посмотрел.

— Ладно, — сказал он Коротышу, — говори, как все было, и пора с этим кончать. Говори, что ты видел, а не то, что тебе сдается. К чертям все, что сдается! Ты видел, как Том Бейквел поджег скирду? — фермер показал на стоявшие на окне горшки с цветами. — Чего это ты вздумал, что тебе сдается? Свидетель ты или нет? Бредни твои в счет не идут! Помни, то, что ты говоришь сейчас, ты должен будешь повторить завтра.

Услыхав, как его честят, Коротыш подтянул спадавшие с него штаны. Сообразить, чего от него добивается молодой человек, парню было не по силам. Не мог он поверить, что тот хочет угодить на каторгу! Но коль скоро ему заплатили за то, чтобы этому способствовать, — ну что же, он исполнит его желание. И прикинув, что все, что он говорит сегодня, он должен будет повторить завтра, он после долгих попыток распахать и разборонить непокорные копны волос решил, что не станет особенно уточнять, кого он в ту ночь видел. Может быть, тем самым он больше приблизился к истине, чем накануне; ночь-то ведь была такой темной, что и протянутой руки не увидишь, и хотя, по его словам, он был совершенно уверен, что кто-то там был, никак нельзя было клятвенно подтвердить, что это тот или другой, и пусть даже он и решил сначала, что это был Том Бейквел, и побожился, что это именно он, теперь он думает, что это также мог быть и молодой джентльмен, тем паче, что тот готов сам в этом побожиться.

Вот к чему свелись показания Коротыша.

Не успел он окончить, как фермер Блейз вскочил с кресла и пинком ноги попытался вытолкнуть его вон из комнаты. Ему это не удалось, и, снова опустившись в кресло, он зарычал от напряжения и досады.

— Все они врут, все до одного! — вопил он. — Врали, лжесвидетели, совратители!

— Стой! — крикнул он Коротышу, который уже крался к двери. — Ты ведь уже на все согласился! Ты побожился, что это так!

— Ни на что я не согласился, — упорствовал Коротыш.

— Ты же побожился! — снова вскричал фермер. Коротыш поскрипел ручкой двери и продолжал стоять на своем, говоря, что ни в чем не божился; этим он вдвойне противоречил себе и в конце концов привел фермера в неистовую ярость: тот заерзал в кресле и хриплым голосом в третий раз провозгласил, что Коротыш поклялся.

— Нее!.. — протянул Коротыш, наклоняя голову. — Нее! — повторил он тоном ниже; а потом, когда угрюмая усмешка, предвещавшая глупое смакование этой казуистической увертки, разъяла его челюсти, исторг: — Не божился я! — и при этом дернул плечами и выпятил локоть.

Фермер Блейз рассеянно поглядел на Ричарда, словно спрашивая его, какого он вообще будет мнения об английских крестьянах после того, как увидал такого, как этот. Ричард предпочел бы не смеяться, однако чувство собственного достоинства уступило в нем на этот раз чувству юмора и, не удержавшись, он прыснул со смеху. Фермеру же было отнюдь не до смеха. Широко раскрытыми глазами он смотрел на дверь.

— Его счастье! — воскликнул он, видя, что Коротыш был таков; у него уже руки чесались проучить эту упрямую голову.

— Послушайте, мастер Феверел! — запыхавшись от волнения, грозно произнес он. — Это вы подговорили моего свидетеля. Нечего отпираться! Говорю вам, сэр, это вы постарались или кто-нибудь из ваших. Мне дела нет до Феверелов! Свидетеля моего подкупили. Коротыша подкупили!

Вытряхивая трубку, он с силой ударил по столу.

— Подкупили! Я знаю! Могу побожиться, что это так!

— Можете побожиться? — спросил Ричард, и лицо его сделалось серьезным.

— Да, побожиться! — повторил фермер, не замечая дерзости мальчика. — Вот возьму Библию и побожусь! Вы его совратили, главного моего свидетеля! О, это хитро, чертовски хитро придумано, только ничего из этого не выйдет. Я упеку Тома Бейквела куда надо, будьте уверены. Кое-куда он у меня поедет. Жаль мне вас, мастер Феверел, жаль, что вы не поняли, как со мной ладить надо. Ни вы сами, ни все ваши. Деньги — это еще не все, да, далеко не все. Деньгами можно совратить свидетеля, но лиходея ими не обелить. Я бы простил вас, сэр! Вы еще мальчик и успеете уму-разуму научиться. Я ведь просил только платы и извинения; с меня этого было бы довольно, разумеется, ежели бы при этом свидетеля моего не трогали. Теперь вам остается одно — пытать счастья, да, всем вам.

— Очень хорошо, мистер Блейз, — ответил Ричард и встал.

— И ежели, — продолжал фермер, — Том Бейквел не потянет вас за собой, ну что же, ваше счастье; я надеюсь, что так оно и будет.

— Отнюдь не ради собственной безопасности хотел я сегодня этой встречи с вами, — гордо вскинув голову, ответил Ричард.

— Допустим, что это так, — ответил фермер, — допустим, что так! Вы смелый молодой человек, кровь, видно, такая! Только говорили бы правду! Отцу вашему я вот верю, верю каждому его слову. Хотел бы я также вот верить сыну и наследнику сэра Остина.

— Как? — вскричал Ричард, не в силах скрыть свое удивление. — Вы видели моего отца?

Фермер Блейз, у которого развилось такое чутье на ложь, что он мог обнаружить ее даже там, где ее не было, грубо пробурчал:

— Да что там говорить, он все знает!

Изумление мальчика было так велико, что для досады уже не оставалось места. Кто же это мог все ему рассказать? Прежний страх перед отцом пробудился в нем снова, пробудилось и прежнее бунтарство.

— Отец об этом знает? — очень громко крикнул он, пронизывая фермера взглядом. — Кто же это меня подвел? Кто меня выдал ему? Не иначе как Остин! Кроме него, никто об этом не знал. Да, Остин-то ведь и уговорил меня прийти сюда и претерпеть все эти унижения. Почему же он не сказал мне все откровенно? Никогда я больше ни в чем ему не поверю!

— А почему бы вам не быть откровенным со мной, молодой человек? — сказал фермер. — Если бы вы мне все рассказали, я-то бы уж вам поверил.

Ричард не уловил этой аналогии. Он сухо поклонился и попрощался с хозяином дома.

Фермер Блейз позвонил в колокольчик.

— Проводи молодого человека, Люси, — знаком показал он появившейся в дверях девочке. — Будь хозяйкой. А вы, мастер Ричард, вы могли бы найти во мне друга, и не поздно еще вам это сделать. Не такой уж я плохой, только ненавижу я всякую ложь. Вчерась еще я сына моего Тома высек, он постарше вас, — а за то, что он утаил от меня правду, верите или нет, велел ему стать перед этим креслом, ну и тут уж задал ему деру. Вот что, ежели вы придете ко мне перед судом, будь то даже за пять минут до начала, и скажете всю правду, или ежели сэр Остин — а это ведь настоящий джентльмен — даст мне слово, что никто не подкупал моих свидетелей, я костьми лягу, чтобы вызволить Тома Бейквела. И я рад, молодой человек, что вы печетесь о бедняге Томе, хоть это и простой человек. До свидания, сэр.

Ричард поспешно вышел из комнаты и прошел садом, даже не бросив взгляда на задумчивую маленькую проводницу, которая прильнула к ограде и внимательно следила за тем, как он шагал потом по тропе, в то время как все помыслы ее тянулись к этому мальчику, красивому и гордому.

ГЛАВА X

Ричард подвергается предварительному испытанию, и в связи с этим рождается афоризм

Решиться на поступок, в известной степени граничащий с геройством, и, совершая его, прибегнуть к заведомой лжи, и тем самым основательно задуманное дело начисто погубить — все это легко может показаться крайнею степенью падения, если только мы не вспомним о том, каким бывает человек в раннюю пору жизни. Юный Ричард покинул кузена Остина, бесповоротно решив принести покаяние и испить уготованную ему чашу горечи. И он действительно эту горечь испил, и не одну чашу, — и до самого дна, и, однако, все оказалось напрасным. Отстои снова всплыли наверх, плавали у самых краев и сделались в три раза горше. Если не считать благотворного влияния Остина, он оставался тем же самым мальчиком, который сунул в руку Тома Бейквела золотую монету и спички — в принадлежавшую фермеру Блейзу скирду. Нужно ведь много времени, чтобы доброе семя созрело; нельзя изменить характер мальчика за минуту. Достаточно уже того, что доброе семя было заложено. Дорогою в Рейнем он выходил из себя, вспоминая только что перенесенное унижение, и фигура толстого владельца Белторпа раскаленною медью врезалась ему в мозг, и ему становилось еще больнее от снисходительности фермера и от сознания, что правда была не на его стороне. Как уязвленная гордость ни слепила его внутренний взор, Ричард ясно это все понимал и еще больше ненавидел за это своего врага.

Грузный Бенсон звонил уже к обеду, когда Ричард вернулся в Абби. Мальчик кинулся к себе в комнату, чтобы переодеться. Случайно или нет, но книга изречений сэра Остина оказалась на туалетном столике и — раскрытой. Причесываясь второпях, Ричард заглянул в нее и прочел:

«Пес возвращается на блевотину свою; Лжец бывает вынужден пожинать плоды своей Лжи».

Внизу было приписано карандашом: «Речение дьявола!»

Ричард побежал вниз; у него было такое чувство, будто отец отхлестал его по лицу.

Сэр Остин заметил, что щеки его сына горят. Он пытался заглянуть ему в глаза, но Ричард опустил голову и, угрюмо уставясь в тарелку, продолжал жевать, всем видом своим являя жалкую копию с увлечением предававшегося этому же занятию Адриена. Да и мог ли он испытать все радости истого эпикурейца, если ему с трудом только что удалось проглотить «Речение дьявола».

Грузный Бенсон прислуживал за этим злосчастным обедом. Гиппиас, который обычно во время еды молчал, на этот раз, словно разбуженный этой неестественной тишиной, оживился, точно филин в ночи, и много говорил о своей книге, своем пищеварении и рассказывал виденные им сны, Алджернон и Адриен все это терпели. Он рассказал один странный сон: он видел себя молодым и богатым, неожиданно очутившимся в поле; он шел по этому полю и срывал росшие там бритвы и, как раз в ту минуту, когда изящными, как у француза — учителя танцев, шажками достиг середины поля, растерялся, обнаружив тропу, свободную от сих кровожадных растений из стали, по которой ему и следовало идти, если бы только он с самого начала ее разглядел; и он остановился перед этой тропою.

Братья Гиппиаса посмотрели на него, и глаза обоих недвусмысленно призывали его там и остановиться. Сэр Остин, однако, вытащил свою записную книжку и записал пришедшую ему в голову мысль. Сочинитель афоризмов может собирать цветы даже с выросших в поле бритв. Разве сон Гиппиаса не имел прямого отношения к тому, что происходило с Ричардом? Ведь стоило ему только пристальнее вглядеться, и он пошел бы по незаросшей тропе; он ведь тоже делал изящные шажки до тех пор, пока не оказался со всех сторон окруженным безжалостными лезвиями. На этом-то сэр Остин и построил свое поучение сыну, когда они остались вдвоем. Маленькая Клара чувствовала себя еще слишком слабой для того, чтобы ей разрешили остаться за десертом, и в столовой, кроме них двоих, никого больше не было.

Странная это была встреча. Можно было подумать, что они не видели друг друга целую вечность. Отец взял сына за руку; они не обмолвились между собою ни словом. Едва ли не все было сказано наступившим меж ними молчанием. Мальчик не понимал отца; тот очень уж часто противился его желаниям; временами ему казалось, что он ведет себя как-то нелепо; однако это отеческое пожатие руки красноречиво свидетельствовало о том, как горячо он любим. Раз, другой мальчик пытался отдернуть руку: он понимал, что вот-вот размякнет. Гордый и непокорный дух нашептывал ему, что он должен быть тверд, решителен, непреклонен. Твердым он вошел в кабинет отца; твердым посмотрел ему прямо в глаза. Сейчас ему уже было не выдержать этого взгляда. Отец тихо сел с ним рядом; он был даже ласков с сыном, так он его любил. Губы баронета шевелились. Про себя он молился за него богу.

Постепенно в груди мальчика пробудилось ответное чувство. Любовь — это та волшебная палочка, от прикосновения которой и каменное сердце начинает источать влагу. Ричард противился ей, отстаивая затаенное в его глубинах противоборство. На глазах у него выступили слезы; это были горячие слезы, и возведенные гордыней плотины были перед ними бессильны. Слезы эти начали падать с постыдною быстротою. Он больше уже не мог скрыть их, не мог подавить рыданий. Сэр Остин притянул его ближе, еще ближе к себе, пока голова мальчика не прильнула к его груди.

Через час Адриен Харли, Остин Вентворт и Алджернон Феверел были вызваны в кабинет сэра Остина.

Адриен явился последним. Было что-то одновременно властное и вместе с тем располагающее к себе в манерах мудрого юноши, когда он плюхнулся в кресло и, обхватив пальцами лоб, взирал сквозь них на своих пребывающих в заблуждении родичей. С беспечностью человека, который проницательностью своей предвидел опасность, а стараниями своими ее в последнюю минуту предотвратил, Адриен закинул ногу на ногу и, в то время как между остальными тремя завязывался разговор, иногда только вполголоса вставлял:

Риптон и Ричард — два удальца,

подражая при этом старинной балладе. Покрасневшие глаза Ричарда и взволнованный вид баронета убеждали его, что между отцом и сыном произошло объяснение и что они помирились. Это хорошо. Теперь баронет с легкой душою за все заплатит. Адриен успел подытожить свои соображения по этому поводу и лишь рассеянно слушал, когда баронет попросил присутствующих отнестись со всем вниманием к тому, что он должен им сообщить и что собравшиеся уже прекрасно знали, а именно: что был совершен поджог и сын его оказался замешан в этом злодеянии, что поджигатель сидит в тюрьме и что, по его убеждению, родные Ричарда должны теперь сделать все от них зависящее, чтобы его освободить.

Вслед за этим баронет заметил, что он уже побывал в Белторпе и сын его — тоже; добавив, что, по всей видимости, Блейз расположен пойти навстречу его желаниям.

Светильник, который надлежало поднять, дабы озарить все, что втайне друг от друга делали эти скрытные люди, постепенно ширил свои лучи; и по мере того, как одно признание следовало за другим, обнаружилось, что обстоятельства дела известны всем; все, оказывается, уже побывали в Белторпе; все, кроме мудрого юноши Адриена, который, соблюдая подобающую почтительность, все-таки саркастически пожал плечами и выразил свое несогласие с предпринятыми действиями, заметив, что тем самым они отдают себя в руки означенного Блейза. Мудрость его воссияла в произнесенной им речи, такой убедительной и лаконичной, что, если бы только в основу ее не было положено непризнание главенства чести, она могла бы поколебать сэра Остина. Но речь эта зиждилась на соображениях сугубо практических, и у баронета был наготове свой собственный более убедительный афоризм, чтобы ее опровергнуть: «Практические соображения — это человеческая мудрость, Адриен Харли. Мудрость господня — это поступать так, как нам велит справедливость».

Адриен подавил в себе желание спросить сэра Остина, находит ли он справедливым противодействие закону. Обитатели Рейнема избегали применять тот или иной афоризм на практике.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — Блейз согласен не настаивать на обвинении.

— Ну конечно же, не станет он этого делать, — заметил Алджернон. — Да черт с ним! Деньги свои он все равно получит, а чего ему еще надо?

— С этими землевладельцами не так-то просто сторговаться. Впрочем, если он действительно согласен…

— Он мне обещал, — сказал баронет, гладя сына по голове.

Юный Ричард посмотрел на отца; ему, как видно, хотелось что-то сказать, но он промолчал; сэр Остин счел это молчание немым принятием его ласки и сделался с ним еще ласковее. От Адриена же не укрылась некоторая сдержанность мальчика, и, так как мудрый юноша был не особенно доволен, что хозяин дома видит в нем одну только праздность и не ценит ни проницательности его, ни остроты ума, он приступил к перекрестному допросу мальчика, стремясь выведать у него, кто говорил с владельцем Белторпа последним.

— Должно быть, я, — пробормотал Ричард и отдернул руку.

Адриен нацелился на добычу:

— И ты ушел от него, убежденный в его дружелюбии?

— Нет, — ответил Ричард.

— Нет? — в один голос переспросили изумленные Феверелы.

— Нет, — стыдливо повторил Ричард и отодвинулся от отца.

— Так что же, он встретил тебя враждебно? — осведомился Адриен, улыбаясь и потирая руки.

— Да, — признался мальчик.

Все теперь представало в ином свете. Внимательно следивший за каждым словом своего подопечного, Адриен восторжествовал — оттого что свет этот пролил он и, повернувшись к Остину Вентворту, сказал, что тот не должен был заставлять мальчика идти в Белторп. Остин огорчился. Он подумал, что у Ричарда не хватило решимости все довести до конца.

— Я считал, что он был обязан пойти туда, — промолвил он.

— Да, обязан, — решительно подтвердил баронет.

— Но вы же видите, к чему это привело, — вступился Адриен. — Повторяю, с этими землевладельцами не так-то легко сторговаться. Что до меня, то я бы предпочел попасть в руки полицейского. Мы теперь в полной зависимости от этого Блейза. Что же он тебе говорил, Ричи? Скажи. Как он это выразил на своем фермерском языке?

— Он сказал, что упечет Тома Бейквела на каторгу.

Адриен потер руки и улыбнулся еще раз. Раз так, то они могут позволить себе бросить вызов мистеру Блейзу, многозначительно сообщил он и, снова таинственно намекнув на пунического слона, попросил своих родственников не волноваться. На его взгляд, они придают слишком большое значение соучастию Ричарда в этом деле. Парень тот удивительный тупица; свет еще не видывал таких поджигателей: скорее всего он обошелся без всяких сообщников. Такого случая еще не было в анналах деревенских поджогов. Право же, никакой суд не согласится со столь безрассудным утверждением, будто четырнадцатилетний мальчик подговорил взрослого детину поджечь скирду. Если стать на эту точку зрения, то окажется, что мальчик и впрямь «родитель взрослого мужчины»[31], а судьи ведь не склонны вдаваться в метафизику и поэзию; скорее всего они обратятся к здравому смыслу.

Как только он кончил говорить, Остин со свойственной ему прямотою спросил, что он считает нужным сделать.

— Должен признаться, Адриен, — сказал баронет, услыхав, как тот осуждает Остина за его недомыслие, — я так просто не знаю, как поступить. Я слыхал, что этот парень Бейквел твердо решил не впутывать в дело моего сына. Не помню, что и когда так порадовало меня, как это известие. Это свидетельствует о том, что этот простолюдин являет пример врожденного благородства, какого недостает подчас многим джентльменам. Мы обязаны сделать для него все, что только окажется в наших силах.

И сказав, что считает нужным еще раз сходить в Белторп, чтобы узнать о причинах происшедшей в фермере разительной перемены, сэр Остин поднялся с кресла.

Он еще не успел уйти, когда Алджернон спросил Ричарда, соизволил ли фермер представить какие-либо доводы, и тогда мальчик рассказал о «сговоре со свидетелями» и о словах Коротыша: «К присяге я не пойду», при которых Адриен покатился со смеху. Даже баронет, и тот улыбнулся этому тонкому различию между тем, чтобы присягнуть и пойти к присяге.

— До чего же эти люди плохо понимают друг друга! — воскликнул он. — В их представлении различие в словах превращается бог весть во что. Я разъясню это Блейзу. Пусть он знает, что это непонимание у них в крови.

Ричард увидел, что отец его все еще взволнован. Адриену тоже было не по себе.

— Идти опять в Белторп — это значит все испортить, — сказал он. — Дело решится завтра и без этого; у Блейза нет никаких свидетелей. Этот старый пройдоха хочет только вытянуть из нас побольше денег.

— Нет, — возразил Ричард, — дело тут вовсе не в деньгах. Не иначе как он убежден, что мы подкупили его свидетелей, как он это называет.

— А что, если так оно и есть, мальчик мой? — выпалил Адриен. — Фермер потерял к нам доверие.

— Блейз сказал мне, что если мой отец даст слово, что никакого подкупа не было, он поверит. А отец это слово даст.

— В таком случае, — сказал Адриен, — надо уговорить его туда не ходить.

Остин испытующе посмотрел на Адриена и спросил, действительно ли он думает, что подозрения фермера обоснованны. Мудрого юношу нельзя было сбить с толку. Ему, оказывается, стало известно, что свидетели говорили довольно неуверенно и, подобно Коротышу, готовы были побожиться, но отказывались идти к присяге. О том, откуда ему это стало известно, он предпочел умолчать, однако еще раз повторил, что надо помешать баронету идти в Белторп.

В то время как сэр Остин уже шел туда по тропе, он вдруг услыхал, что кто-то бежит за ним вслед. Было темно, и, не узнав сына, он грубо оттолкнул коснувшуюся его плаща руку.

— Это я, сэр, — едва переводя дух, произнес Ричард. — Простите меня. Вам не надо идти туда.

— Но почему? — спросил баронет, обнимая сына.

— Только не сейчас, — продолжал мальчик. — Вечером я вам все расскажу. Мне надо повидать фермера самому. Это была моя вина, сэр. Я… я солгал ему, а солгавший должен сам пожинать плоды своей лжи. Простите меня за то, что я вас так опозорил, сэр. Я это сделал… я думал, что спасу этим Тома Бейквела. Позвольте, я пойду к фермеру один и скажу ему всю правду.

— Ступай, а я подожду тебя тут, — ответил отец.

Ожидая сына, баронет около получаса расхаживал взад и вперед в темноте; верхушки старых вязов клонились долу, в воздухе трепетали сухие листья; на шепот их откликалось теперь его сердце. Наполнявшая его высокая радость передавалась природе. Сквозь проносившееся над ним дыхание осени, сквозь скорбные стенания Матери-Природы на этой опустошенной земле[32] он слышал звуки, утверждавшие благостность распорядка вселенной, и эта благостность открылась ему в человеческой доброте, в сердце обожаемого им сына, который только что был с ним; она утвердила его веру в конечную победу добра внутри нас, без которой природа теряет гармоничность свою и смысл и становится скалою, камнем, деревом — и больше ничем.

В этом мраке, в то время как сухие листья били его по лицу, родилось новое изречение.

«Существует один-единственный путь, которым душа постигает счастье: ей надо взойти на вершину мудрости, и она увидит оттуда, что все в этом мире имеет свое назначение и служит на благо человеку».

ГЛАВА XI,

повествующая о том, как последний акт Бейквелской комедии находит себе завершение в письме

Из всех главных действующих лиц Бейквелской комедии хуже всего пришлось мастеру Риптону Томсону: он совершенно пал духом в ожидании рокового утра, которое должно было решить судьбу Тома, и не находил себе места от страха. Перед тем как расстаться с ним, Адриен, воспользовавшись удобным случаем, рассказал ему о положении преступников в современной Европе и заверил его, что Международный Договор творит теперь то, что некогда творила Великая Империя, и что среди населяющих острова Атлантического океана варваров каторжнику приходится не легче, чем пленнику в стане скифов.

Очутившись в отцовском доме, под кровом правосудия, и лишенный поддержки своего безрассудного юного вожака, Риптон ужаснулся при мысли о том, какое злодеяние он совершил и какой он теперь преступник. Сейчас только он впервые все это понял.

«Это почти что убийство!» — криком вырвалось из его смятенной души, и он бродил по дому, в то время как по телу его пробегала колючая дрожь. Он стал думать о побеге в Америку; мысли о том, что там можно начать жизнь сначала, как будто ничего не произошло, носились в его разгоряченном мозгу. Он написал другу своему Ричарду, предлагая ему собрать сколько можно денег и, в случае, если Том нарушит свое слово или если все вдруг раскроется, уплыть с ним за океан. Он не решался посвятить в свою тайну родных, ибо вожак строго наказал ему не поддаваться порывам слабости, а так как по натуре Риптон был общителен и прямодушен, для него запрет этот был очень чувствителен, и мальчик впал в уныние. Его мать решила, что сын влюбился. Дочери адвоката поддразнивали его; они думали, что предметом его любви сделалась мисс Клара Фори. Письма, которые он то и дело посылал в Рейнем, его молчание касательно всего, что относилось к этому дому и его обитателям, нервозность его и та легкость, с какой он теперь краснел, домашние его сочли за явные признаки влюбленности. Мисс Летицию Томсон, самую хорошенькую и наименее чопорную из сестер, ее родитель прочил в жены наследнику Рейнема, и, прекрасно понимая, какое блестящее будущее ее ожидает, она в чаянии этого будущего, с тех пор как Риптон уехал туда, старалась получше приодеться и гримасничала перед зеркалом, и понижала голос с таким успехом, что, хоть ей и не было пятнадцати лет, она уже томничала перед своей служанкой и растопила сердце мальчика на посылках. Мисс Летти, чью неуемную жажду выведать все подробности касательно юного наследника Риптон удовлетворить не мог, в отместку непрестанно терзала брата, и однажды дело неожиданно приняло страшный для мальчика оборот. После обеда, когда мистер Томсон, усевшись возле камина, погрузился в чтение газеты и, по обыкновению, готовился ко сну, а миссис Томсон и ее послушные дочери ловкими движениями направляли стремительные взмахи и выверты иглы, без умолку при этом болтая, мисс Летти подкралась к креслу Риптона, где он сидел за раскрытой книгой, и, став у него за спиной, сунула ему под нос листок бумаги, на котором была начертана и разукрашена некая буква, с которой, она была убеждена, и начиналось имя девушки, в которую брат ее влюблен. Неожиданно представшее перед ним изображение этой сверкающей и неотвязной избранницы алфавита, буквы «К», заставило Риптона растерянно откинуться на спинку кресла, в то время как вина, которая никогда не знает, в какой цвет ей себя окрасить, когда ее обнаружат, из красной становилась белой, а из белой — еще раз красной, и удрученное лицо его то пылало, то снова бледнело. Летти торжествующе смеялась. «Клара», слово, которое было у нее на уме, воображение его незамедлительно превратило в другое — «Каторга».

Однако, когда мастеру Риптону принесли письмо, она получила возможность узнать нечто новое и куда более похожее на правду. Едва только погрузившись в чтение упомянутого послания, он пришел в такое смятение, в какое сама эта, хоть и выросшая на томных вздохах, но вполне владеющая собой девица пришла бы разве что от известия о том, что наследник Рейнема просит ее руки. Мальчик сразу же выскочил из-за стола. Мгновенно сообразив, что он не один, он кинулся к себе в комнату. И тут сестра его употребила всю свою хитрость на то, чтобы завладеть письмом. Ей это, разумеется, удалось, ибо охотницу совесть не сдерживала, а дичь оказалась беспечной. В изумлении она прочла непонятную для нее эпистолу.

«Милый Риптон, если бы Тома осудили, я бы застрелил старика Блейза. Знаешь, оказывается, отец мой стоял за нашей спиной в ту ночь, когда кузине Кларе явилось привидение, и слышал весь наш с тобой разговор, перед тем как загорелась скирда. Совершенно бессмысленно от него что-то скрывать. Зная, что ты сейчас ужасно этим расстроен, расскажу тебе, как все было. После того как ты уехал, Риптон, у меня был разговор с Остином, и он уговорил меня пойти к старику Блейзу и попросить его помочь нам вызволить из тюрьмы Тома. Я пошел, я бы, кажется, сделал все что угодно ради Тома, после того что парень этот сказал Остину, и я не хотел, чтобы старый хрыч на нем отыгрался. И вот фермер сказал, что если отец заплатит ему и никто не станет подкупать его свидетелей, он согласится, чтобы Тома освободили, и призвал главного своего свидетеля, по прозванию Коротыш, на мой взгляд, очень похожего на своего хозяина; и, представь себе, этот Коротыш начинает мне вдруг отчаянно подмигивать и при этом говорит, что видел там Тома Бейквела, но что к присяге он не пойдет. Это значит, что он не станет присягать на Библии. Я расхохотался, но поглядел бы ты только, как разъярился старик Блейз. Веселая это была картина. После этого мы совещались у нас дома — Остин, Реди, мой отец, дядя Алджернон, который к нам снова вернулся, и твой друг в радости и в горе Р.Д.Ф. Отец сказал, что пойдет на ферму и даст Блейзу слово джентльмена, что никакого подкупа свидетелей не было, и когда он уже ушел, мы продолжили наш разговор, и тут Реди говорит, что отцу совершенно незачем идти к фермеру. Я убежден, что Коротыша подкупил именно Реди. Ну так вот, я побежал и догнал отца и попросил его не ходить к Блейзу, убедил его, что пойти к нему должен я сам, принести повинную и рассказать ему всю правду. Отец ждал меня на тропе. Не буду говорить о том, что было между мною и стариком Блейзом. Он заставил меня упрашивать себя не прижимать Тома, а потом в довершение всего привел девочку, племянницу свою, и говорит, что она за меня заступается, и велел мне ее поблагодарить. Девочке этой лет двенадцать. Чего это ради она лезет в мои дела! Помни, Риптон, где что дурное бывает, там без девочек не обходится. Она была так дерзка, что обратила внимание на мой печальный вид и стала просить меня не огорчаться. Разумеется, я был с ней учтив, но смотреть мне на нее совсем не хотелось. И вот наступает утро, и Тома должны привести к сэру Майлзу Пепуорту. Помогло то, что у сэра Майлза в тот день обострилась подагра, если бы не это, Тома привели бы к нему раньше, чем мы успели бы что-то сделать. Адриен был против того, чтобы я шел на суд, но отец велел мне идти с ним и все время держал меня за руку. Постараюсь больше никогда в такие истории не попадать. Когда совершишь какой-нибудь хороший поступок, то потом больше о нем и не вспомнишь, но стоит только угодить в полицию или суд, как начинаешь стыдиться самого себя. Сэр Майлз был очень внимателен к отцу и ко мне, к Тому он был безжалостен. Мы сидели с ним, когда Тома ввели. Сэр Майлз заявил отцу, что нет большей низости, чем поджечь чужое добро. Что ты на это скажешь? Я смотрел ему прямо в глаза, и он объявил, что еще окажет мне услугу тем, что осудит Тома и очистит наш край от таких проходимцев… И тут Реди расхохотался. Ненавижу я Реди. Отец сказал, что сын его не торопится вступать в права наследства и становиться владельцем поместий, за которыми придется смотреть, и тогда сэр Майлз в свою очередь рассмеялся. Поначалу я думал, что все раскрылось. Потом стали допрашивать Тома. Первым свидетелем был жестянщик, и он показал, что Том ругал старика Блейза и даже говорил о том, что не худо бы поджечь у него скирду. Хотел бы я встретиться с ним где-нибудь по дороге в Берсли один на один. Местный адвокат, которого мы наняли защищать Тома, стал задавать свидетелю перекрестные вопросы, и тогда тот ответил, что не может привести в точности слова, которые ему говорил Том, и подтвердить их под присягой. Понятно, что не может. Потом явился еще один; тот поклялся, что видел, как Том в ту ночь крадучись пробирался куда-то на угодьях фермера. Третьим был Коротыш, и я видел, как он воззрился на Реди. Я ужасно волновался, и отец все время держал меня за руку. Вообрази только, каково мне было чувствовать, что одно только слово этого парня может сделать меня несчастным на всю жизнь и что ему приходится давать ложные показания для того, чтобы меня выручить. Вот что значит давать волю чувствам. Отец говорит, что позволять себе такое все равно, что продать душу дьяволу. Итак, Коротышу было велено рассказать все, что он видел. Не успел он начать, как сидевший рядом со мною Реди весь затрясся, и я знаю, что его разбирал смех, хотя лицо его оставалось все время таким же серьезным, как у сэра Майлза. Невозможно даже вообразить, какую несусветную чепуху он нес, Рип, но мне было не до смеху. Он сказал, что уверен в том, что видел кого-то возле скирды, и что не знает никого, кто бы таил зло против фермера Блейза, кроме Тома Бейквела, и что если бы виденный им человек был чуть выше ростом, он не стал бы раздумывать и присягнул бы, что это именно Том, потому что был уверен, что это Том; только тот, кого он видел, был меньше ростом, а темно было так, что хоть глаз выколи. Его спросили, в котором часу он видел человека, что крался прочь от скирды, и тогда он принялся чесать затылок и сказал, что это было время ужина. Тогда его спросили, в котором часу он ужинает, и он ответил, что в девять, а нам удалось доказать, что в девять часов Том находился в Берсли, в кабачке, где распивал эль вместе с жестянщиком, и тогда сэр Майлз выругался и сказал, что боится, что не сможет осудить Тома, а когда Том услыхал это, он поглядел на меня, и, знаешь, я должен тебе сказать, он прекрасный парень, и пока я жив, я никому не позволю над ним глумиться. Запомни это. Кончилось тем, что сэр Майлз пригласил нас с ним отобедать; Тома оправдали, и если я захочу, я могу обучить его и взять потом к себе в услужение, что я и не премину сделать. И я дам денег его матери, и она станет богатой, и он никогда не пожалеет о том, что пути наши скрестились. Послушай, Рип. Видел-то Коротыш, должно быть, меня. Это было как раз тогда, когда я прятал спички. В тот вечер мы все вместе возвращались от сэра Майлза домой; у него столько краснощеких дочек, но я не танцевал ни с одной, хоть и играла музыка и все веселились, — я ничего этого вообще и не слышал — так радостно было у меня на душе. Когда мы распрощались с ними и ехали домой, Реди сказал отцу, что Коротыш не такой уж дурак, каким его все считали, отец же ответил, что только не владеющий собой человек способен наградить другого такою кличкой, и тогда Реди прикусил язык, а я от радости пришпорил моего пони. Должно быть, отец догадывается о том, что сделал Реди, и не одобряет его поступок. В самом деле, ему не следовало на это идти, он ведь мог этим все испортить. Я был вынужден попросить его не называть меня больше Ричи, он ведь не договаривает последней буквы, и тогда каждому ясно, что он имеет в виду. Мой милый Остин уезжает в Южную Америку. Мой пони чувствует себя отлично. На свете нет человека умнее и лучше, чем мой отец. Я так счастлив! Надеюсь, мы скоро с тобою увидимся, мой милый Рип, и больше уже никогда не попадем в такую ужасную историю. Остаюсь твоим верным и закадычным другом.

Ричард Дорайя Феверел.

Р. С. У меня будет славная речная яхта. До свидания, Рип. Помни, что тебе надо научиться боксу. Помни, что ты не должен показывать это письмо никому из твоих друзей, мне это было бы до крайности неприятно.

Леди Б. очень рассердилась, когда я рассказал, что решил к ней не обращаться. Она говорит, что сделала бы для меня все на свете. После отца и Остина я люблю ее больше всех.

Прощай, старина Рип».

Бедная Летиция после троекратного чтения этой хитроумной эпистолы, столь явно презревшей все правила пунктуации, водворила ее в один из карманов лучшей курточки Риптона, пораженная беспечностью того, кто ее писал. Этим и завершился последний акт Бейквелской комедии, причем занавес опускается на том, что сэр Остин обращает внимание своих друзей на действие в ней Системы и на то, сколь благотворна она с начала и до конца.

ГЛАВА XII

Пора цветения

Появление в доме привидений — дело, вообще-то говоря, немаловажное, и коль скоро загадку привидения, напугавшую маленькую Клару, никак нельзя было решить на самой сцене Рейнема в свете разыгравшихся там событий, когда ужас объял всех обитателей Абби, давайте заглянем на мгновение за кулисы. При том, что душа баронета отнюдь не была свободна от предрассудков, весь образ мыслей его был таков, что он никак не мог допустить какого-либо вмешательства духов в дела людей, и как только тайна раскрылась, он испытал известное облегчение, освободившись от тяготившей его слабости, и восстановил поколебавшееся было душевное равновесие; словом, с этого времени он вернулся к своей прежней сути, позволявшей ему более отчетливо представлять себе великую истину, гласившую, что этот мир разумно устроен. Больше того, он способен был смеяться, даже слыша, как Адриен, вспоминавший неудачу, постигшую одного из членов семьи, называл бродившего по дому призрака Ногой Алджернона.

Миссис Дорайя почувствовала себя оскорбленной. Она утверждала, что ее дочь видела… Не поверить ей в этом было все равно, что украсть у нее принадлежавшую ей вещь. Тщательно изучивший на ее примере знакомое ему самому в прежнее время душевное состояние, сэр Остин, проникшись жалостью к ней, отвел ее однажды в сторону и показал, что привидение, как выяснилось, умеет писать чернилами на бумаге. Это было письмо несчастной матери Ричарда — лаконичные холодные строки, ставящие его в известность, что она больше не будет появляться у него в доме. Это были холодные строки, но с каким близким к отчаянию самоотречением они были написаны, какая за ними слышалась щемящая сердце тоска! Как и большинство людей, которым случалось узнать баронета, леди Феверел считала своего мужа человеком предельно суровым и беспощадным, и она поступила так, как обычно поступают люди неумные, вообразившие, что в жизнь их вмешался рок: она не предъявляла своих прав, ничего не требовала, ни о чем не просила; она пыталась умиротворить свое исстрадавшееся сердце украдкой, втайне от всех. Миссис Дорайя, которая, как-никак была отзывчива и добра, содрогнулась, узнав, что брат ее так спокойно принял от бывшей своей жены эту жертву; в ответ он только попросил ее задуматься над тем, в какое смятение будет ввергнут мальчик, если он узнает о том, как сложились отношения между матерью и отцом. Пройдет еще несколько лет, и, став мужчиной, он все узнает, и рассудит сам, и полюбит ее. «Пусть это станет для нее покаянием, которое наложил не я!»

Миссис Дорайя согласилась распространить Систему на другую женщину; у нее и в мыслях не было, что и для нее самой пробил час ей безропотно подчиниться.

Заглянув еще дальше за кулисы, мы увидим Риччо и Марию состарившимися, разочаровавшимися друг в друге: ее — развенчанную, растрепанную; его — с узловатыми подагрическими пальцами, перебирающими струны засаленной гитары. Подававший большие надежды, Дайпер Сендо разменивает свое перо на мелочи, чтобы хоть что-нибудь заработать. Звезда его закатилась, зато заметно вырос живот. Он все еще любит говорить о том, что он может создать и что непременно создаст; меж тем ему нужно пить сок можжевельника, и кажется, что без него он не в силах заработать даже эти ничтожные деньги. Вернувшись из своей несчастной поездки под свой еще более несчастный кров, дама эта вынуждена была выслушивать вкрадчивый упрек беспечного Дайпера — он был до того вкрадчив, что легко уложился в белые стихи, ибо, почти отвыкший писать стихами, поэт наш стремился все же как-то излить душу. Сочувственно прослезившись, он принялся вразумлять ее, говоря, что подобными поступками она ущемляет их интересы; он даже не постеснялся разъяснить ей, в чем именно. На мясистых губах его заиграла улыбка, и он сказал, что женщине, получившей благородное воспитание, никак не пристало жить в той нищете, которая сейчас ее окружает, и что у него есть основания думать — и он в этом уверен, — что муж ее готов ежегодно выплачивать ей определенную сумму. Когда он сообщил ей это известие, проступившая на его лице улыбка расцвела пышным цветом. Она узнала, что он позволил себе обратиться к ее мужу с просьбою о деньгах. А как тягостно, когда претерпевающего крестные муки человека стараются лишить последнего оплота — чувства собственного достоинства. В течение пяти минут за кулисами между ними происходил трагический разговор — трагический прежде всего для Дайпера, который лелеял надежду понежиться на солнце, каким должна была стать эта ежегодная рента, и вырваться из прозябания и нищеты. Тогда-то и было написано письмо, которое сэр Остин потом дал прочесть сестре.

В той атмосфере, которая сейчас стоит за кулисами, дышится нелегко, и поэтому, вызвав привидение, мы вернемся назад и взглянем на занавес.

Сэр Остин решил, что та бесконечно малая доля общения с миром, которую предоставил Системе мастер Риптон Томсон и которая возымела столь неожиданный и поразительный эффект, сделала свое дело и что этого пока вполне достаточно; поэтому Риптона больше уже не приглашали в Рейнем, и Ричард лишился друга и наперсника, на которого направлялся избыток его жизненных сил, да и сам понял, что тот ему больше не нужен. Ему хватало теперь одного Тома Бейквела. К тому же, между ним и отцом установились теперь сердечные отношения. Душа мальчика раскрылась и, преисполненная уважения и любви, тянулась к отцу. В тот период, когда юный дикарь становится восприимчивым к влияниям более высокого порядка, склонность к обожанию в нем преобладает. Именно в этот период иезуиты формируют вверенные им души[33], и все те, кто воспитывают подростка по Системе и пристально следят за его развитием, знают, что в эту пору юные души бывают всего податливее и мягче. Мальчики, обладающие известной умственной и нравственной силой, позволяющей им избрать то или иное направление, именно тогда определяют свой жизненный путь; или, если кто-то главенствует над ними, следуют примеру, который видят перед собой, и идут по проторенной другими тропе, чаще всего уже не сбиваясь с нее, и только в очень редких случаях расстаются с ней навсегда.

В записной книжке сэра Остина можно было прочесть: «Между детством и отрочеством — порой Цветения, на пороге возмужалости есть некая пора Бескорыстия — иначе говоря, время духовного посева»[34].

Он постарался заложить в Ричарда доброе семя и сделать так, чтобы самое плодоносное из семян, а именно — Пример, могло произрасти в нем в виде любви ко всем проявлениям благородства.

«Единственное, чего я добиваюсь, это сделать моего сына христианином», — сказал он, отвечая упорным противникам Системы. Давая эти наставления, он ставил определенную цель. «Прежде всего, ты должен быть добродетелен, — говорил он сыну, — а потом уже душою и сердцем служить стране». Мальчику прививались честолюбивые стремления сделаться государственным деятелем, и вместе с отцом они читали речи британских ораторов, произнесенные на тот или иной случай; и вот однажды сэр Остин увидел, как, положив ногу на ногу и подперев подбородок рукой, Ричард сидит, прислонившись к пьедесталу, на котором высится бюст Четема[35]; в то время как он созерцал лицо прославившего наш парламент героя, на глазах у него были слезы.

Говорили, что, отдавая во всем предпочтение Примеру, баронет дошел до того, что удерживал своего любящего выпить и страдающего диспепсией брата Гиппиаса в Рейнеме, дабы мальчик мог воочию увидать, какая горькая расплата ожидает человека невоздержанного; на несчастного Гиппиаса смотрели как на ходячий недуг. На самом деле это было не так, однако несомненно то, что баронет пользовался каждым удобным случаем для того, чтобы на примере окружающих его людей от чего-то отвратить сына или, напротив, на что-то его воодушевить, и в этом отношении не пощадил даже собственного брата, которого Ричард все больше презирал, все больше восхищаясь отцом, и в негодовании своем доходил до крайностей, которые сэру Остину приходилось смягчать.

По утрам и по вечерам мальчик молился вместе с отцом.

— Скажите, сэр, — спросил он однажды вечером, — почему мне не удается склонить Тома Бейквела к молитве?

— А что, он не хочет молиться? — спросил сэр Остин.

— По всей видимости, он этого стыдится, — ответил Ричард. — Он хочет понять, в чем смысл молитвы. И я не знаю, что ему на это ответить.

— Боюсь, тут уж ничего не поделать, — сказал сэр Остин. — И до тех пор, пока ему не случится пережить настоящее горе, у него не возникнет потребности искать утешение в молитве. Сын мой, когда ты будешь представлять народ, делай все, что можешь, чтобы содействовать его воспитанию. Сейчас от понимания происходящего он отделен непроницаемою завесой. Просветиться означает приблизиться к небесам. Расскажи ему, сын мой, если он тебя когда-нибудь спросит об этом, как убедиться в действительности молитвы и в том, что она услышана; расскажи ему (он процитировал «Котомку пилигрима»): «Если, помолившись, ты чувствуешь, что сделался лучше, это значит, что молитва твоя услышана».

— Я непременно ему это скажу, — ответил Ричард и, ложась спать, почувствовал себя счастливым.

Счастье дарил ему отец, счастье научился он теперь находить и в себе самом. В нем начала пробуждаться совесть, и он привыкал нести ее груз, хорошо знакомый людям зрелым, но вместе с тем груз этот оказывался таким неудобным, что все время клонил его тело то на один бок, то на другой.

Мудрый юноша Адриен с трезвым цинизмом наблюдал за тем, как постепенно развивался его ученик. Он повиновался наложенному сэром Остином запрету и больше не подтрунивал над ним; язвительность его, вызванная тем, что воспитанника его из злодея — поджигателя скирды — превратили едва ли не в святого, находила выход в том, что, делая вид, что этому превращению сочувствует, он со всей пунктуальностью отмечал не очень далеко отстоявшие одна от другой во времени даты происходивших в Ричарде перемен. Период сидения на хлебе и на воде продолжался недели две; период религиозного проповедничества (когда он поставил себе целью обратить в христианскую веру язычников Лоберна и Берсли и рейнемских слуг, в том числе Тома Бейквела) — еще дольше, и перенести его Адриену было особенно трудно: ведь делались попытки обратить и его самого! Все это время Тома заставляли исполнять все, что положено новобранцу. Ричард специально нанял для него сержанта из ближайших казарм, для того чтобы парень постепенно приобретал уверенность в себе; он испытывал огромное удовлетворение, видя, как тот марширует по его указке, и наряду с этим до крайности огорчался, тщетно стараясь приобщить этого нескладного олуха к начаткам грамоты; он ведь возлагал на Тома неимоверные надежды, полагая, что тот рано или поздно станет героем.

Ричарду пришлось также отбросить собственную гордость. Он прикидывался скромником и в глубине души был уверен, что и на самом деле таков.

Но вот Адриен как бы невзначай поставил его перед фактом, что люди — животные и что он такое же животное, как и все остальные.

— Это я-то животное! — вскричал Ричард в негодовании, и на протяжении многих недель эти начатки познания себя самого приводили его в не меньшее смятение, чем Тома — начатки правописания. Для того чтобы помочь сыну вернуть потерянное уважение к себе, сэр Остин приобщил его к диковинам анатомии.

Таким образом, пора посева миновала легко, и на смену ей пришла юность; его кузина Клара ощутила, что значит принадлежать к другому полу. Она тоже взрослела, однако никому не было дела до того, как она росла. Казалось, даже ее собственная мать устремила все свое внимание на крепнущий побег древа Феверелов; Ричард же так привык каждый день видеть Клару, что просто ее не замечал.

Леди Блендиш по-настоящему любила мальчика. Она говорила ему: «Будь я девочкой, я бы непременно вышла за тебя замуж». На что он со свойственной его возрасту прямотой отвечал: «А откуда вы знаете, что я бы на вас женился?» Тогда она смеялась и называла его глупеньким мальчиком, не слышал он разве, как она сказала, что этого бы хотела она? Страшные слова, смысла которых он не понял!

— Ты не читаешь книгу своего отца, — сказала леди Блендиш. Принадлежавший ей экземпляр этой книги в пурпурном бархатном переплете и с золотым обрезом видом своим походил на книги более благочестивого содержания, какие бывают у светских дам, и она всюду носила его с собой, и цитировала, и (как Адриен выразился в разговоре с миссис Дорайей) охотилась за благородною дичью, иначе говоря, имела на баронета определенные виды; миссис Дорайя поверила в это и жалела о том, что ее брат не держится настороже.

— Вот прочти, — сказала леди Блендиш, отчеркивая своим миндалевидным коготком один из афоризмов, гласивший, что возраст и невзгоды должны сдерживать нас до тех пор, пока мы не научимся решительно противостоять чьему бы то ни было притягательному влиянию на нашем пути. — Ты можешь это понять, дитя мое?

Ричард ответил, что, когда она читала, он понимал.

— Ну раз так, сударь мой, — тут она коснулась его щеки и взъерошила ему волосы, — то как можно скорее научись не разбрасываться и не метаться в разные стороны, гоняясь за всем множеством соблазнов, как то было со мной, пока я не встретила человека мудрого, указавшего мне истинный путь.

— А что, мой отец действительно очень мудр? — спросил Ричард.

— Думаю, что да, — леди Блендиш постаралась подчеркнуть, что она-то во всяком случае в этом убеждена.

— А разве вы… — начал было Ричард, и сердце его вдруг забилось.

— Разве я… что? — спокойно спросила она.

— Я хотел сказать, разве вы… Знаете, я ведь так его люблю.

Леди Блендиш улыбнулась и слегка покраснела.

Они часто возвращались потом к этой теме и неизменно от нее отступали; и всякий раз сердце Ричарда начинало биться, и вслед за тем появлялось ощущение некой скрытой за всем этим тайны, которая, правда, по-настоящему его не тревожила.

В Рейнеме для него была создана очень приятная жизнь, ибо в принципы воспитания, которыми руководствовался сэр Остин, входило, чтобы мальчик был неизменно радостен и счастлив, и всякий раз, когда сведения, которые давал Адриен об успехах своего ученика, бывали удовлетворительными — а тот не скупился на похвалы, — для Ричарда затевались развлечения, подобно тому, как лучших учеников в школе поощряют наградами; если он учился прилежно, он вполне мог рассчитывать на то, что все его желания будут удовлетворены. Система процветала. Высокий, сильный, пышущий здоровьем, он был вожаком среди своих товарищей — на суше и на воде, и в услужении у него состоял не один покорный раб, помимо Риптона Томсона — мальчика, у которого не было предназначения! Может быть, тот, у кого это предназначение все отчетливее обозначалось, был в известной степени склонен его переоценивать. В великодушии Ричарда по отношению к его случайным товарищам было нечто аристократическое, но в том, как он его проявлял, аристократизм этот становился несколько непомерным; как он ни презирал простолюдинов, ему легче было простить им их низкое происхождение, чем обиду, наносимую его гордости. Стоило этой гордости пробудиться в нем, как она потребовала от людей беспрекословного повиновения. У Ричарда были не только сторонники, но и враги. Пепуорты раболепствовали перед ним, как и Риптон, однако юный Ралф Мортон, племянник мистера Мортона и соперник Ричарда во многих областях, в том числе и в благородном искусстве кулачного боя, — тот открыто высказывал все, что думал, и к тому же никогда не позволял себя унизить. Всем товарищам Ричарда приходилось выбирать между высокой дружбой и беспрекословным подчинением. Третьего быть не могло. Он был начисто лишен тех космополитических привычек и чувств, которые позволяют как мальчикам, так и взрослым мужчинам, поддерживать отношения, не думая друг о друге. И, как всякий живущий особняком индивид, он приписывал эту особенность свою, которую сам отлично сознавал, тому, что он выше всех, кто его окружает. Юный Ралф был многословен, поэтому Ричард в тщеславии своем решил, что он не умен. Он был учтив, а значит, и легкомыслен. Женщинам он нравился — значит, был вертопрах. Словом, юный Ралф пользовался всеобщим расположением, и наш гордец, лишенный возможности презирать его, кончил тем, что стал его ненавидеть.

Давно еще, когда они тягались между собой за право верховодить, Ричард понял, что напускать на себя презрение к своему сопернику было верхом нелепости. Ралф учился в Итонском колледже[36] и поэтому хорошо плавал, был физически развит, играл в крикет. К пловцам же и крикетистам у их юных сверстников презрения быть не может. Видя, что старания его ни к чему не приводят, Ричард как-то раз или два решил сыграть на своем богатстве и знатности; однако вскоре он должен был оставить эту попытку, во-первых, потому, что его тонкая натура подсказывала ему, что он легко может оказаться в смешном положении, а во-вторых, потому, что у него для этого было слишком благородное сердце. И вот он оказался втянут Ралфом в различные состязания и согласился попытать в них счастья. По игре в крикет и нырянью победителем вышел Ралф; пущенный Ричардом шар ударом своим сотрясал спицы средних ворот; и лишь изредка ему удавалось, нырнув, подобрать со дна больше трех яиц, в то время как Ралф легко доставал целых полдюжины. Победили его и в прыжках, и в беге. Чего это ради глупые люди выбиваются из сил, чтобы в чем-то добиться первенства? Или почему, когда один из них этого первенства добился, ему не хватает великодушия и благородства сразу же все оставить и зажить спокойною жизнью? Уязвленный понесенными поражениями, Ричард послал одного из послушных ему Пепуортов в Пуэр Холл с вызовом Ралфу Бартропу Мортону; он брался переплыть Темзу туда и обратно один раз, и два, и три — быстрее, чем это успеет сделать его соперник Ралф Бартроп Мортон. Вызов был принят, и он получил ответ, составленный по форме и тоже содержавший все имена обоих участников и гласивший, что Ралф Бартроп Мортон принимает вызов Ричарда Дорайя Феверела и готов помериться с ним силами. Состязание это произошло летним утром; судьею согласился быть Капитан Алджернон. Сэр Остин наблюдал за ходом его из-за деревьев на берегу реки так, что сын его об этом не знал, и, начисто пренебрегшая могущими возникнуть по этому поводу сплетнями кумушек, леди Блендиш была в этот день с ним. Он сам ее пригласил и был очень доволен, когда она, повинуясь велению сердца и памятуя о том, что в «Котомке пилигрима» говорится о ханжах, сразу же согласилась смотреть это состязание вместе с ним. Не делало ли ее это одно женщиной, достойною Золотого Века? Той, что могла смотреть на мужчину как на творение господне, не поддаваясь в то же время на соблазны и уговоры змия! Такие женщины встречались нечасто. Сэр Остин не стал смущать ее комплиментами. Она чувствовала, что он одобряет ее — уже по тому, что обращение его сделалось еще мягче, а в голосе появились совершенно особые нотки, возникающие только тогда, когда говорят с человеком близким, что с его стороны было уже высочайшею похвалой. Когда оба юноши ожидали сигнала, готовясь прыгнуть с поросшего дерном крутого склона в сияющие воды реки, сэр Остин обратил ее внимание на то, как оба они статны, и она вместе с ним восхитилась их телосложением и даже слегка подняла голову над его плечом, чтобы лучше их разглядеть. В это время и как раз тогда, когда состязание началось, Ричард заметил в кустах дамскую шляпу. Пятки юного Ралфа сверкнули в воздухе прежде, чем соперник его успел сдвинуться с места; потом он тяжело плюхнулся в воду. Он был опережен на несколько взмахов.

Результат состязания поразил присутствующих, и друзья Ричарда принялись единодушно уговаривать его обжаловать фальстарт. Однако он ничего этого делать не стал, возомнив, что плавает лучше, нежели его соперник, по силе равен ему, но он жестоко ошибся в своих расчетах и кончил тем, что проиграл Ралфу свою речную яхту. Победил его не Ралф, а именно эта мелькнувшая перед ним на миг шляпа; это при виде нее сердце его так неистово забилось; это она оказалась его милым и в то же время ненавистным врагом.

И теперь, когда он от одного настроения переходил к другому, честолюбие направило его на такое поприще, где Ралф осилить его уже не мог, туда, где носительница шляпы становилась существом бесплотным, воцарялась над ним в вышине. Уязвленная гордость мальчика не раз еще будет наталкивать его на заложенные в глубинах его души сокровенные силы. Ричард порвал с товарищами, как с покорными, так и с противившимися ему, и замкнулся в себе — там, где в его владении были необъяснимые царства, где служанкой его была красота, а наставницею — история, где седое Время перебирало струны арфы и где его нареченной была поэзия; там он расхаживал по державе, ширью и роскошью своей превосходившей великие державы Востока; там его окружали прославившие себя в веках герои. Ибо никакие сказочные богатства, никакое величайшее наследство не могут сравниться с сокровищами, какими мы все бываем наделены в юности, когда кипящая кровь воспламеняет наше воображение и мир видится сквозь цветной туман безымянных и беспредметных желаний; когда мы томимся по счастью, и это счастье приходит; когда каждый пейзаж, открывшийся на повороте пути, каждый доносящийся до нас звук несут в себе особое очарование и становятся ключом к безграничному просветленному наслаждению. Страсти тогда — всего-навсего резвящиеся звереныши; они не успели еще превратиться в прожорливого хищника. У них, правда, уже есть зубы и когти, но они еще не научились вгрызаться в свою добычу и раздирать ее в клочья. Они пока еще послушны пробуждающемуся уму и чуткому сердцу. Вся эта сладостная гармония сродни музыке.

Замысел сэра Остина предусматривал, что в душе его сына должны произойти известные перемены, и то, что в нем проявлялось сейчас, было близко к задуманному. Краска смущения на лице, его долгие ночные бдения, тяготение к одиночеству, его рассеянность, его задумчивый, однако отнюдь не грустный вид — все это наполняло радостью сердце отца, стремившегося предугадать каждый его шаг.

— Ведь причиной тому, — сказал он жившему в Лоберне доктору Клиффорду, выслушав медицинское заключение, заверявшее, что мальчик совершенно здоров, — ведь причиной тому его на редкость крепкий организм, у него здоровое тело, возвышенная душа; они не толкают друг друга вниз; напротив, по мере того как он мужает, то и другое стремит его к совершенству. Если к наступлению зрелости он останется чист, сохранив всю полноту заложенных у него природой сил, я действительно смогу назвать себя счастливым отцом! Но одним он все-таки будет обязан мне: тем, что в некую пору своей жизни он вкусил райское блаженство и сумел прочесть здесь, на земле, слова, начертанные Всевышним! А вот что сказать о тех мерзких существах, которых вы называете преждевременно развившимися мальчиками, обо всех этих маленьких чудовищах, доктор? Можно ли после этого удивляться, что мир стал тем, чем он есть, если их развелось так много? Ведь если им некогда оглянуться назад, на прожитую жизнь, если на их долю не достается этих светлых минут, то скажите, откуда им взять веру в невинность и доброту, как им не стать себялюбцами, исчадиями ада? А вот для моего мальчика, — тут голос баронета дрогнул и сделался тихим и задушевным, — для моего мальчика, даже если его ждет падение, это будет падение с высот, где лежат снега и воздух чист. Сомневаться насчет него не приходится. В какую бы тьму ему ни привелось погрузиться, память станет ему путеводной звездой. И свет ее не даст ему заблудиться.

Болтать о пустяках, или о поэзии, или — избрав нечто среднее между тем и другим — глубоко и проникновенно возвещать свое несогласие с общепринятым мнением с такою категоричностью, что собеседник примет это едва ли не за душевное прозрение, — это особый дар, с помощью которого маньяки, убедив прежде всего себя самих, умудряются повлиять на ближних своих, а через них одержать победу над доброй половиной всего человечества, обратив ее на благо или во зло. У сэра Остина дар этот был. Говорил он так, как будто видел перед собою истину, и так долго и упорно отстаивал свою убежденность, что тот, кто не понимал сути сказанного им, все равно проникался верой в его правоту, а тому же, кто понимал, оставалось только молчать.

«Что ж, посмотрим», — к этому сводились доводы доктора Клиффорда и других скептически настроенных людей.

До сих пор, разумеется, проводимый им опыт был увенчан удачей. Мальчик был на редкость хорошо воспитан, и храбр, и добросердечен. Он свято исполнял однажды данное слово. К тому же, хотя корабль стоял сейчас на рейде и пока еще не был испытан в открытом море буйством стихий, некий пробный путь он все же проделал и выдержал натиск бури, свидетельством чему была разыгравшаяся в Рейнеме Бейквелская комедия. Она предвещала исполнение самых высоких надежд. В самом деле, до чего жестокой должна быть судьба, до чего суровым — испытание, до чего мрачным — предназначение, чтобы испортить такую радостную весну! Впрочем, как ни радостна она была, баронет не позволял себе ни на минуту ослабить свою бдительную опеку.

— В каждом поступке, в каждой развивающейся склонности, едва ли не в каждой мысли, рожденных в пору цветения, — говорил он своим близким, — заложены семена грядущего. За растущим деревом теперь приходится непрестанно наблюдать. — И, следуя этому положению, сэр Остин действительно наблюдал. Мальчика подвергали проверке каждый вечер перед отходом ко сну; делалось это якобы для того, чтобы он отчитался в своих занятиях, на самом деле от него хотели узнать, чем обогатился за день его нравственный опыт. Ему не стоило труда отчитаться, ибо помыслы его были чисты. Всякий порыв неистовства, который замечал в нем отец, всякий взлет его не знающей удержу фантазии считались характерными чертами поры цветения. Ничто так не сужает кругозор человека мудрого, как созданная им теория. Как строго сэр Остин ни опекал мальчика и как пристально ни следил за каждым его шагом, сына своего он знал меньше, чем любой живущий у него в доме лакей. И он был не только слеп, но и глух. Адриен счел своим долгом сообщить ему, что юноша все время что-то пишет. Вместе с тем леди Блендиш в свою очередь намекала на его склонность предаваться мечтаниям. Глядевший на сына с высокой сторожевой башни Системы, сэр Остин это предвидел — так он во всяком случае утверждал. Но когда ему сообщили, что мальчик пишет стихи, известие это вызвало в его истерзанном сердце вполне обоснованную тревогу.

— Не может быть, чтобы вы не знали, — сказала леди Блендиш, — что он марает бумагу.

— Но это же совсем не то, что писать стихи, — ответил баронет. — Ни один из Феверелов никогда не писал стихов.

— Не думаю, чтобы это свидетельствовало о вырождении, — заметила леди Блендиш. — По мне, так это совсем не плохие стихи.

Лондонский френолог и профессор Оксфордского университета, с которым сэр Остин был в дружбе, рассеяли опасения баронета.

Френолог установил, что мальчик начисто лишен способности к подражанию; профессор же заверил, что не лучше у него обстоит дело и с чувством ритма, и привел несколько утешительных тому примеров, обнаруженных им в тех немногих стихотворных опытах, которые были представлены ему на рассмотрение. К тому же сэр Остин сообщил леди Блендиш, что Ричард, по счастью, сделал то, на что, как известно, ни один поэт еще не решался: собственными руками бросил свое только что созданное творение в огонь. На это леди Блендиш со вздохом сказала:

— Бедный мальчик!

Убивать любимое дитя — как это тяжело! Потребовать от юноши, находящегося в самом разгаре поры цветения, считающего себя поэтом, чтобы он уничтожил первое свое творение без всяких на то оснований (хотя думать, что для этого могут найтись какие-то основания, уже само по себе было бы издевательством), — неслыханный деспотизм; все, что успело к тому времени расцвести в сердце Ричарда, было растоптано и погибло. Его познакомили с каким-то странным человеком, который уверенными и жесткими пальцами принялся вдоль и поперек рассекать его черепную коробку и раздавил ему душу, безапелляционно объявил ему, что он животное, заставив его почувствовать себя таким вот животным! Мало того, что увяли успевшие распуститься цветы, — все существо его, казалось, вобрало в себя выросшие было вокруг побеги и ветки. И, когда потом они остались с отцом один на один (странный человек, сделав свое дело, уехал), нежно приласкав его — он это отлично умел, — сэр Остин объявил сыну, что ему хотелось бы видеть эти вот преждевременные, решительно ничего не значащие писания обращенными в пепел, и тогда последние из еще трепетавших в душе юноши лепестков сразу же облетели. Душа его оголилась. Возражать Ричард не стал. Достаточно уже было, что от него этого захотели! Он не станет медлить ни единой минуты. Попросив отца пойти с ним, он повел его к себе в комнату и там, открыв один из ящиков шифоньера, где под чистым бельем у него был тайник, о котором сэр Остин и не подозревал, наш скрытный юноша принялся вытаскивать оттуда пачку за пачкой; каждая была тщательно перевязана, надписана и пронумерована; одну за другою он швырнул их в огонь. Итак, простимся же с юным честолюбием! А вместе с ним простимся и с доверием, которое было между отцом и сыном.

ГЛАВА XIII

Магнетический возраст

Теперь наступил, — сэр Остин так это и записал, — магнетический возраст: возраст неистовых увлечений, когда услышать одно упоминание о любви становится опасным, а увидеть ее самое означает заразиться этим недугом. Все живущие в Рейнеме были на этот счет предупреждены баронетом, и мудрость его, которую все за ним признавали, подверглась жестокой переоценке, как только Люди узнали о том, к каким мерам воздействия он нашел возможным прибегнуть, распространив эти меры не только на дворецкого и экономку, но и на прочих слуг, и все это для того, чтобы сыну его нигде не случилось увидать ни малейшего проявления страсти. Говорили, что он даже рассчитал двух горничных и лакея из-за того, что, как ему доложил грузный Бенсон, они то ли поддались этому запретному чувству, то ли были близки к тому, чтобы поддаться. По этому случаю кухарка и доильщица сами попросили их рассчитать, заявив, что «не надо им никаких молодых парней, но терпеть, чтобы порядочных девушек выслеживал этот старый хрыч — имея в виду грузного дворецкого — это уж чересчур для сердца истой христианки». И тут они допустили нескромность: они позволили себе вспомнить о неудачной семейной жизни самого Бенсона и намекнуть на то, что иногда люди как-никак и получают по заслугам. Соглядатайство Бенсона сделалось до того невыносимым, что Рейнем, может быть, вообще остался бы без женской прислуги, если бы в дело не вмешался Адриен, обративший внимание баронета на то, каким опасным оружием потрясает его дворецкий. Узнав об этом, сэр Остин помрачнел.

— Это лишний раз подтверждает, что с женщинами в доме невозможно соблюсти никакого порядка! — вразумительно и едко заметил он. — Кстати, я ничего им не запрещаю, — добавил баронет. — Я думаю, что достаточно справедлив; я и не собираюсь заставлять их противиться своей природе. Все, о чем я прошу их, это быть сдержанными.

— Ах вот оно что! — воскликнул сам на удивление сдержанный Адриен.

— Чтобы они не бродили здесь парочками, — продолжал баронет, — чтобы не целовались на людях. Такого бесстыдства ни один мальчик не должен видеть. Когда мужчина и женщина оказываются вместе, они глупеют; а когда они хорошо питаются, не получили никакого воспитания и мало заняты, это вполне естественно. Пусть же знают, что я требую только одного — сдержанности.

В соответствии с этим сдержанности было предписано водвориться в Рейнеме. Под умелым попечительством Адриена даже наиболее хорошенькие служанки усвоили эту добродетель.

Равным образом проявлять сдержанность было предписано всем, жившим в доме. Ранее не обращавший внимания на безнадежную влюбленность лобернского викария сэр Остин теперь потребовал, чтобы миссис Дорайя запретила ему бывать в Рейнеме или, по крайней мере, не поощряла его посещений, ибо человек этот только и делал, что вздыхал и томился в тоске.

— Право же, Остин, — воскликнула миссис Дорайя, пораженная тем, что брат ее оказался еще более подозрителен, чем она могла думать, — я ведь никогда не давала ему ни малейшего повода на что-то надеяться.

— В таком случае пусть он это поймет, — ответил баронет, — пусть он это поймет.

— Человек этот меня развлекает, — сказала миссис Дорайя. — Знаешь, у нас, у существ низшего порядка, здесь не так-то уж много развлечений. Должна признаться, слушать шарманку мне было бы, наверно, приятнее; она напомнила бы мне город и оперу; к тому же ведь она не будет играть все время одну и ту же мелодию. Но как бы там ни было, если ты находишь, что мое общество плохо на него действует, я готова его больше не принимать.

Терпеливой и кроткой, какою только может быть приучившая себя к самопожертвованию женщина, сделалась она, когда разговор зашел об ее дочери Кларе и связанной с нею цели ее жизни. Материнское сердце миссис Дорайи втайне помолвило уже кузена с кузиной, Ричарда с Кларой; воображение ее уже видело их мужем и женой и видело даже детей, которые должны были родиться от этого брака. Ради этого она отказалась от всех удовольствий городской жизни; ради этого добровольно заточила себя в стенах Рейнема; ради этого мирилась со всеми бесчисленными причудами, требованиями, неудобствами — со всем тем, что было ей отвратительно, и бог знает с какими формами муки и самоотречения, теми, что умеет переносить величайшая из добровольных мучениц — мать, у которой есть дочь на выданье. Если, будучи женщиной привлекательной и миловидной, вдова эта так и не вышла вторично замуж, то она не сделала этого из-за дочери своей Клары. Такими пышными волосами, как у нее, любая женщина могла бы гордиться. Не проходило и дня, чтобы горничная ее не возвращалась вновь и вновь к этому чуду — к окружавшему ее лицо естественному ореолу. Это была женщина живая, остроумная, еще достаточно молодая, чтобы рассчитывать на успех у мужчин; и вот она пожертвовала собственным будущим для того, чтобы будущее было у ее дочери! Единым ударом она героически отсекла все — волосы, остроумие, веселость… не станем лучше перечислять, сколького она себя лишила! Этого все равно не расскажешь. А ведь она была всего лишь одною из тысяч; из тысяч тех, кому не достается ни толики от лавров героя; ведь это он может рассчитывать на рукоплескания, и на сочувствие, и на симпатию, и на честь; тогда как их, несчастных рабынь, ожидает только противодействие остальных женщин и насмешки мужчин. О, сэр Остин! Если бы вы не были до такой степени ослеплены, то подумайте, какой афоризм мог бы вырасти из одного этого наблюдения! Брат миссис Дорайи безучастно дал ей понять, что в магнетический период присутствие ее дочери в Рейнеме нежелательно. Она не обиделась, однако стала думать о том, какую гору предрассудков ей теперь придется одолевать. Прощаясь с ним, она сказала, что дочери ее необходимо дышать морским воздухом — она ведь еще до сих пор окончательно не оправилась от волнения, пережитого в ту ужасную ночь. Миссис Дорайя поинтересовалась, как долго может длиться этот пресловутый период.

— Как сказать, — ответил сэр Остин. — Может быть, год. Он же ведь еще только начинается. Мне будет очень вас не хватать, Хелин. А сколько сейчас лет Кларе?

— Семнадцать.

— Она уже невеста.

— Невеста? Да что ты, Остин! Это в семнадцать-то лет! Не говори мне таких слов. Я не хочу лишать мою дочь радостей девичества.

— У нас в роду девушки рано выходят замуж, Хелин.

— С моей дочерью этого не случится!

Баронет на минуту задумался. Ему действительно не хотелось расставаться с сестрой.

— Если ты держишься такого мнения, Хелин, — сказал он, — то, может быть, мы все же что-то предпримем, чтобы ты пожила у нас. Не думаешь ли ты, что неплохо было бы определить ее — это приучило бы ее к дисциплине — на несколько месяцев в какое-нибудь закрытое учебное заведение?

— В приют, Остин? — вскричала миссис Дорайя, всеми силами стараясь совладать с охватившим ее негодованием.

— В какой-нибудь из лучших институтов для благородных девиц, Хелин. Такие существуют.

— Остин, — воскликнула миссис Дорайя, и на глазах у нее заблестели слезы, которым она не хотела дать воли. — До чего же это несправедливо! До чего нелепо! — прошептала она. Баронет же, со своей стороны, считал вполне естественным, чтобы Клара сделалась либо невестой, либо институткой.

— Я не могу покинуть мое дитя, — миссис Дорайя вся задрожала. — Где будет она, там буду и я. Я прекрасно понимаю, что, коль скоро она родилась женщиной, для человечества она ничего не значит, но ведь это же мое дитя. Я послежу за тем, чтобы бедная девочка ничем не навлекла на себя твоего недовольства.

— А я-то думал, что ты согласна с моими взглядами касательно моего сына, — заметил сэр Остин.

— Вообще-то говоря, да, — ответила миссис Дорайя и не могла простить себе, что ни раньше, ни теперь не решилась сказать брату, что он сотворил себе в доме идола, идола из плоти и крови! Идола, более отвратительного и страшного, чем те, что из дерева, золота или меди. Но она слишком долго поклонялась этому идолу сама — она слишком категорично убедила себя, что, только раболепствуя перед ним, она может достичь своей цели. Хоть и смутно, она начинала уже замечать, что совершила еще большую тактическую ошибку тем, что научила поклоняться этому идолу и свою дочь. Такого рода любовь принималась Ричардом как нечто должное. Светившаяся в глазах Клары ласка оставляла его равнодушным. Когда он простился с нею, поцелуй его был именно таким, каким хотелось бы его отцу — сухим и холодным. Говоря с сыном, сэр Остин красноречиво прославлял теперь все, чем пристало заниматься мужчинам; однако Ричарду красноречие это казалось скучным, все попытки стать с ним на дружескую ногу — неуклюжими, а мужские занятия и устремления, да и сама жизнь — чем-то ненужным и пустым. «Зачем все это?» — вздыхал разочаровавшийся юноша и всякий раз, уходя от отца, спрашивал себя, какой смысл поступать так или иначе. Что бы он ни делал, какую бы стезю ни выбирал, все неизменно возвращало его в Рейнем. И что бы он ни делал, какими бы своенравными и дурными ни становились его поступки — все только еще больше убеждало сэра Остина в том, что предсказания его были верны. Том Бейквел, которого Ричард теперь нанял себе в лакеи, обязан был сообщать баронету, равно как и Адриен, обо всем, что делает его молодой господин, и в тех случаях, когда это не могло повлечь за собою дурных последствий для Ричарда, Том действительно говорил все как было.

— Каждый день он что есть мочи скачет на Пигс Снаут, — говорил Том, — это был самый высокий из соседних холмов, — и встанет там, и смотрит, и смотрит, а сам не шевельнется, ровно чумной. А там — опять домой, и тащится едва-едва, так, будто его там побили.

«Никакая женщина тут не замешана! — думал баронет. — Он бы ведь тогда и домой скакал так же быстро, как туда, — заключал глубокомысленный сердцевед, — если бы здесь была замешана женщина. Он стал бы избегать больших пространств, он искал бы тени, уединения, тишины. Стремление к просторам говорит о душевной пустоте и о беспредметной жажде: когда нами овладевает любимый образ, хочется мчаться вперед и, как вору, укрыться где-нибудь в лесной чаще».

Адриен в очередном донесении обвинил своего ученика в неистово проявившемся вдруг цинизме.

— Этого следовало ожидать, — сказал баронет, — все это я предвидел. В этот период необузданный аппетит сочетается с привередливым вкусом. Только лучшее из лучшего и притом без каких-либо ограничений утолит этот голод. А по сути дела его утолить нельзя. Отсюда и вся горечь. Жизнь не в состоянии предоставить ему подходящую пищу. Заложенные в нем начала силой своей и чистотой достигают едва ли не божественных высей и бродят там, окруженные необъятным пространством. Поэзия, любовь и тому подобное — все это лекарства, которые земля может предложить возвышенным натурам, тогда как натурам низменным она предлагает распутство. Горечь эта — знак того, что тот утилитаризм, который сейчас в воздухе, не властен над ним. И надо, чтобы он его не коснулся!

Перед титанами, которым предстояло приступом взять Олимп, стояла, должно быть, менее трудная задача. Пока, во всяком случае, никак нельзя было сказать, что Система сэра Остина потерпела фиаско. Напротив, она возвышала юношу, он был статен, умен, воспитан и, как многозначительно замечали дамы, неиспорчен.

— Где вы найдете еще другого такого? — спрашивали они.

— Ах, если бы, — сказала, обращаясь к сэру Остину, леди Блендиш, — если бы мужчины не были испорчены перед тем, как соединить свою судьбу с женщиной, насколько иначе выглядели бы многие браки! Счастлива будет та девушка, которая сможет назвать Ричарда своим мужем.

— Да, она будет счастлива! — воскликнул язвительный баронет. — Но где же мне найти невесту, что была бы достойна моего сына?

— Я, например, была не испорчена в мои девические годы, — заметила его собеседница. Сэр Остин только поклонился: на этот счет у него было особое мнение.

— По-вашему, что же, невинных девушек не бывает?

Сэр Остин любезно заявил, что девушка не может не быть невинной.

— Ну уж нет, вы отлично знаете, что это не так, — сказала леди Блендиш, топнув ножкой, — и тем не менее я все же уверена, что они менее испорчены, чем юноши.

— Это потому, что их так воспитали, сударыня. Теперь вот вы видите, как много значит для юноши воспитание. Может статься, когда моя Система увидит свет, или же — выразимся скромнее — когда она найдет себе применение, равновесие восстановится, и наши юноши будут высоконравственными.

— Мне уже поздно надеяться, что один из них станет моим мужем, — ответила леди Блендиш и, надув губки, рассмеялась.

— Для женщины красивой никогда не бывает поздно пробудить в мужчине любовь, — возразил баронет, и оба они немного по этому поводу пошутили. Они приближались к Приюту Дафны; потом зашли внутрь и сидели там, наслаждаясь прохладой летнего вечера.

Баронет был, по всей видимости, в шутливом настроении, в то время как собеседницу его влекло к серьезному разговору.

— Я буду снова верить в рыцарей короля Артура, — сказала она. — Когда я была девочкой, я о таком мечтала.

— И что же, рыцарь этот странствовал в поисках Святого Грааля[37]?

— Если хотите, да.

— И выказал хороший вкус, свернув в сторону ради более реальной святой Блендиш?

— Конечно же, вы ведь даже не в состоянии представить себе, что все могло сложиться иначе, — вздохнула леди Блендиш, начиная раздражаться.

— Я могу судить только по нашему поколению, — сказал сэр Остин, почтительно склонив голову.

Леди Блендиш поджала губки.

— То ли мы, женщины, обладаем большим могуществом, то ли вы, мужчины, очень слабы.

— И то и другое, сударыня.

— Но каковы бы мы ни были — пусть даже мы гадкие, да, гадкие! — мы любим в мужчинах и прямоту, и силу, и душевное благородство, и когда мы встречаем в них эти качества, мы бываем верны и готовы умереть за них… да, умереть. Но что там говорить! Мужчин вы знаете, а женщин нет.

— Наделенные такими достоинствами рыцари, смею заметить, должны быть людьми молодыми, не так ли? — спросил сэр Остин.

— Старыми или молодыми, все равно!

— Но если они стары, то вряд ли они будут способны на подвиг?

— Любят их такими, какие они есть, а не их деяния.

— Ах, вот оно что!

— Да, вот оно что, — сказала леди. — Разумом можно подчинить женщин, сделать их рабынями; что же касается красоты, то они поклоняются ей, пожалуй, не меньше, чем вы. Но чтобы полюбить и выйти замуж, они должны повстречать человека благородного.

Сэр Остин задумчиво на нее посмотрел.

— И вам, что же, встретился в жизни рыцарь, о каком вы мечтали?

— В ту пору нет, — она опустила глаза. Все было разыграно как по нотам.

— И как же вы перенесли постигшее вас разочарование?

— Я мечтала о ребенке. В тот самый день, когда на меня надели длинное платье, я пошла к алтарю. Я не единственная девушка, которая за один день сделалась женщиной и отдала себя живоглоту, вместо того чтобы ждать настоящего рыцаря.

— Боже милосердный! — воскликнул сэр Остин. — Сколько тягот достается на долю женщин!

Тут они поменялись ролями. Леди повеселела, меж тем как баронет сделался серьезным.

— Видите ли, такова наша доля, — сказала она. — И у нас есть свои развлечения. Если мы исполняем свой долг — производим на свет детей, то это, как и сама наша добродетель, за все нас вознаграждает сполна. К тому же, как у вдовы, у меня есть поразительные преимущества.

— И чтобы сохранить их, вы решили остаться вдовой?

— Ну конечно, — ответила она, — мне не приходится заботиться о том, чтобы латать и сшивать из кусков ту тряпку, которая в свете зовется репутацией. Я могу сидеть целыми днями у ваших ног, и до этого никому нет дела. Разумеется, и другие поступают так же, но то — женщины эксцентричные, они эту тряпку выкинули вон.

Сэр Остин придвинулся к ней ближе.

— Из вас вышла бы замечательная мать, сударыня.

В устах сэра Остина слова эти означали, что он действительно ухаживает за нею.

— Какая жалость, — продолжал он, — что вы ею не стали.

— Вы так думаете? — спросила она смиренно.

— Мне бы хотелось, — снова заговорил он, — чтобы у вас была дочь.

— Вы что, сочли бы ее достойной Ричарда?

— Наши крови, сударыня, тогда бы слились воедино!

Леди стукнула зонтиком по носку.

— Но я ведь уже мать, — сказала она. — Ричард — это мой сын. Да! Ричард — это мой мальчик, — повторила она.

— Зовите его нашим сыном, сударыня, — любезно добавил сэр Остин и наклонил голову, готовясь услышать из ее уст слово, которое она, однако, решила то ли вообще не произносить, то ли отложить до другого раза. Взгляды их устремились на догоравший закат, и тогда сэр Остин сказал:

— Если вы не хотите произнести слово «наш», то я это сделаю сам. И коль скоро у вас есть, как и у меня, притязания на Ричарда, то я хочу рассказать вам, какой замысел у меня недавно возник.

В том, что было рассказано о пресловутом замысле, при всем желании нельзя было уловить и тени предложения. Однако оказать женщине доверие для сэра Остина само по себе уже было равносильно тому, чтобы ей это предложение сделать. Так думала леди Блендиш, и об этом говорила ее мягкая проникновенная улыбка, когда, слушая эти слова, она потупила взор. Речь шла о женитьбе Ричарда. Ему было уже около восемнадцати лет. Жениться он должен будет тогда, когда ему исполнится двадцать пять. За это время надлежит подыскать для него в одном из английских семейств молодую девушку на несколько лет моложе его, которая составит во всех отношениях подходящую для него партию — имелось в виду воспитание, натура, благородная кровь (о каждом из этих качеств сэр Остин распространялся превыше меры), для того чтобы она могла стать женою столь совершенного во всех отношениях юноши и принять на себя почетную обязанность участвовать в продолжении рода Феверелов. Далее баронет сказал, что собирается незамедлительно приступить к делу и посвятить первой попытке этих матримониальных поисков по крайней мере месяца два.

— Боюсь, — сказала леди Блендиш, когда проект этот оказался развернутым перед нею во всей своей полноте, — что вы поставили себе нелегкую задачу. Вам не следует быть чересчур требовательным.

— Я это знаю. — Баронет покачал головой, и вид его в эту минуту вызывал жалость. — Даже в Англии такую девушку будет очень трудно найти. Но я же ведь не ставлю никаких сословных ограничений. Говоря о крови, я имею в виду незапятнанную, а отнюдь не ту, что вы называете голубою кровью. Мне думается, что многие семьи среднего сословия нередко проявляют больше заботы о детях, да и оказываются более чистокровными, нежели наше дворянство. Укажите мне одну из таких вот богобоязненных семей, в которой подрастает дочь — я предпочел бы, чтобы у нее не было ни сестер, ни братьев, — которую родители воспитывают так, как надлежит воспитывать истинную христианку, ну, скажем, так, как воспитываю сына я, и пусть у нее не будет ни гроша, я готов буду обручить ее с Ричардом Феверелом.

Леди Блендиш закусила губу.

— А что будет с Ричардом, когда вы отправитесь на эти поиски?

— Как что? Он поедет вместе с отцом, — сказал баронет.

— В таком случае, откажитесь от этой затеи. Его будущая невеста сейчас еще девочка и ходит в передничке. Она возится у себя в детской, плачет; в голове у нее мысли только о том, чтобы поиграть в куклы и поесть пудинга. Как такая девочка может ему понравиться? В его годы он больше думает о Женщинах старше себя, моего возраста. Можете не сомневаться, он отвергнет эту избранницу, и ваш план не будет осуществлен, верьте мне, сэр Остин.

— Что вы! Что вы! Неужели вы в самом деле так думаете? — воскликнул баронет.

Леди Блендиш привела ему множество доводов.

— Да, вы правы, — пробормотал он, — Адриен тоже это говорит. Он не должен ее видеть. Как такое только могло прийти мне в голову. Увидеть ее девочкой — все равно, что увидеть ее обнаженной. Он начнет презирать ее. Конечно же это так!

— Ну конечно, — повторила леди Блендиш.

— В таком случае, сударыня, — баронет привстал, — остается только одно, и надо на это решиться. Впервые за всю его жизнь мы должны будем с ним на это время расстаться.

— А вы в самом деле способны это сделать? — спросила леди.

— Это моя обязанность — после того как я его воспитал, проследить за тем, чтобы он нашел себе достойную спутницу жизни, чтобы он не увяз в зыбучих песках супружества, как то может случиться с такой тонкой натурой, как у него, скорее, чем с какой-нибудь другой! Помолвка убережет его от множества искушений. На какое-то время, мне думается, я все-таки смогу с ним расстаться. Принятые мною меры предосторожности до сих пор ограждали его от соблазнов, которым подвергаются его сверстники.

— На чье же попечение вы его оставите? — спросила леди Блендиш.

Она вышла из храма и стояла теперь рядом с сэром Остином на верхних ступеньках, освещенная прозрачными предвечерними лучами.

— Сударыня! — он взял ее за руку, и голос его сделался вкрадчивым и нежным. — На чье же, как не на ваше?

Сказав это, баронет нагнулся к ее руке и поднес ее к губам.

Леди Блендиш поняла, что все это неспроста и что ей сделано предложение. Она не отдернула руку. Ей был приятен этот почтительный поцелуй. Запечатлел он его продуманно, словно совершая нечто торжественное и важное. Он, этот женоненавистник, оказал ей великое доверие! Леди Блендиш успела уже забыть, что ей все же стоило труда этого добиться. Она вкушала услышанные только что слова во всей их неповторимой сладости: дары любви должны доставаться незаслуженно, иначе все очарование исчезает. Рука леди Блендиш все еще пребывала в этом сладостном плену, а баронет все еще стоял склоненным, когда донесшийся откуда-то из буковой рощи шорох привел в чувство обоих участников этой исполненной галантности пантомимы. Они повернули головы и увидели перед собою наследника Рейнема. Сидя верхом на лошади, он взирал на представшую его глазам сцену. Он тут же ускакал прочь.

ГЛАВА XIV

Притяжение

Всю ночь напролет Ричард ворочался с боку на бок в постели; сердце его неслось вскачь, а рассудок старался обуздать этот бег по богатому, еще неизведанному миру и по огромному царству тайны, к которому он начинал приобщаться. Долгие месяцы бродил он у ворот, за которыми пытался что-то узнать, вздыхал, стучался в них — и ему так и не удалось ни проникнуть внутрь, ни добиться ответа. И вот сейчас ключ у него в руках. Собственный отец неожиданно раскрыл ему на все глаза. Сердце, точно взмыленный конь, несло его все дальше и дальше по безбрежным просторам, овеянным странной сверхчеловеческой красотой; туда, где рыцари и дамы склонялись, что-то шепча, над зеленым дерном, где кольчуги всадников и яркие платья сверкали в лесных чащах, где турниры и поединки разыгрывались на блистающих золотом площадках, озаренных сиянием женских глаз, и где пара таких вот глаз словно из-за дымки светила ему и неотступно следовала за ним сквозь заросли и притягивала к себе, когда он склонялся над рукою, белой и благоуханной, точно лепесток, тронутый морозом в майскую ночь.

На мгновение сердце его останавливалось и трепетало перед новым толчком: он вбирал в себя все земное блаженство, прижимая губы к маленькой белой руке. «Только это одно, а там можно и умереть!» — вскричал магнетический юноша: бросить жемчужину жизни в эту чашу и выпить ее до дна! Одна мысль об этом его опьяняла. Ради этого он родился. Значит, у него есть цель жизни, есть ради чего жить на свете! Поцеловать женскую руку и умереть! Он соскочил с постели и схватился за перо и бумагу, чтобы освободиться от кипевших в нем чувств. Но не успел он сесть, как уже отшвырнул от себя перо, как в сторону полетела бумага.

— Разве я не поклялся, что никогда больше не стану писать? — вскричал он. Сэр Остин лишил его этой спасительной отдушины. Томившее юношу сумасбродство могло легко найти себе выход, а оно так вскипало, так безудержно стремилось излиться, что он то и дело забывал о данной им клятве, снова садился за стол и при свете лампы писал и писал, прежде чем гордость его могла вымолвить свое слово. Может быть, даже гордость Ричарда Феверела была бы начисто сметена, если бы в эту пору строки сами лились и если бы какая-то одна мысль возобладала над всем; но мыслей было великое множество, и каждая рвалась вперед; беспорядочные полчища их клокотали, словно бушующие волны, теснились, требуя, чтобы он как-то выразил их, и отчаяние от невозможности найти для них форму, наравне с гордостью, на которую ему угодно было ссылаться, чтобы неуменье свое оправдать, вырывало у него из рук обессилевшее перо; истерзанный, он кидался снова на свое ложе и опять уносился вскачь по розовеющей широкой долине.

К утру эта жестокая лихорадка немного улеглась, и он вышел на воздух. В спальне его отца все еще горел свет, и, когда Ричард поднял глаза, ему показалось, что в окне мелькнула голова его неусыпного стража. В ту же минуту лампа потухла и окно зазияло мраком, в то время как напротив, на горизонте загоралась заря.

Усиленная гребля — отличное средство от иных форм и видов лихорадки. Ричард инстинктивно к нему прибегнул. Золотящиеся под лучами утреннего солнца прозрачные воды реки сверкали, когда их стремительно рассекала лодка; глубокие мягкие тени причудливо извивались и исчезали, скользя за кормой. Вокруг расцветало тихое утро — от ростка к бутону, от бутона — к цветку; пленительной была смена красок, игра света и тени, а меж тем он не замечал ничего вокруг, проплывая под сенью ив и осин по речному простору, где, как в зеркале, отражалось сияющее небо, и был единственным властелином этой реки. Где-то у самых истоков мира лежала страна, в направлении которой он греб; то там, то тут вспыхивали подчас ее едва различимые огни. Теперь он уже знал, что это не сон. Все вокруг было овеяно тайной. Этой тайны были полны леса; это она катила воды и управляла ветрами. Ах, почему в наше время человеку не дано совершить высокий рыцарский подвиг, на который со своих небесных высот устремились бы взгляды дам, как то бывало во времена короля Артура! Вот что означали безотчетные вздохи юноши, когда он ощутил первый лихорадочный порыв вспыхнувших в нем жизненных сил.

Он миновал Берсли и успел уже немного окунуться в ту умиротворенность раздумья, которая приходит после физических усилий, как вдруг услыхал, что его окликают по имени. Нет, это была не дама, не фея, а — юный Ралф Мортон, вместе с которым в этот мир вторгалась ненавистная ему проза жизни. Мысленно посылая его, как и все человечество, к чертям, Ричард подгреб к берегу и выскочил из лодки. Ралф сразу же взял его за плечи, сказал, что ему надо поговорить с ним об одном важном деле, и, оторвав магнетического юношу от роившихся в его голове видений, стал водить его по мокрой скошенной траве. Должно быть, ему все же нелегко было подыскать нужные слова, и Ричарду, хоть он и почти не слушал их, очень скоро надоели услышанные от его давнего соперника излияния радости по поводу их встречи, и он начал проявлять признаки нетерпения; тогда Ралф, как человек, который заводит речь о предмете, мало ему знакомом, но убежден в его исключительной важности для всего человечества, спросил:

— Скажи, какое женское имя больше всего тебе нравится?

— Право же, не знаю, — безучастно сказал Ричард. — А чего это ты поднялся в такую рань?

В ответ на это Ралф заметил, что Мери — славное имя.

Ричард не стал с ним спорить; так ведь зовут экономку в Рейнеме; добрая половина их горничных и кухарок носят то же имя; Мери — это все равно, что служанка.

— Да, знаю, — сказал Ралф, — у нас множество всяких Мери. Самое обыкновенное имя. Нет! Мери это не то. А как тебе, например, нравится Люси?

Ричард нашел, что это имя нисколько не лучше.

— Знаешь что, — продолжал Ралф, решив говорить без обиняков и прямо перейти к делу, — есть имена, за которые я, верно, отдал бы все на свете — таких только одно или два. Это не Мери и не Люси. Кларинда — имя, вообще-то говоря, неплохое, но его встречаешь только в романах. Вот Кларибел мне нравится. Самые лучшие имена это те, что начинаются с «Кл». Все «Кл» это непременно милые и красивые девочки, за которых хочется отдать жизнь! Не правда ли?

Ричард никогда не знал ни одной такой девушки, что могла бы вызвать в нем подобные чувства. Право же, столь настойчивые расспросы касательно его пристрастий к женским именам да еще в пять часов утра несколько изумили его, хоть он и не совсем еще пробудился от грез. Приглядываясь к Ралфу, он заметил в нем перемену. Наместо пышущего здоровьем жизнелюбца, соперника его в разных состязаниях, которого всегда отличала прямота и у которого слово не расходилось с делом, перед ним стоял робкий, то и дело краснеющий юноша, жалостно искавший наперсника, которому он мог бы излить свои чувства. Вместе с тем Ричард постепенно стал замечать, что Ралф, как и он сам, находится на пороге царства тайны и, может быть, даже углубился в это царство дальше, чем он сам; и тут он сразу проникся к нему сочувствием, и каким-то чудом ему открылись вся удивительная красота и глубокий смысл, вложенный в это перечисление женских имен. Он ощутил и новизну, и очарование самого предмета их разговора, как нельзя более подходившего и к этой поре года, и к раннему утру. Но вся трудность заключалась в том, что сам Ричард не мог выбрать ни одного женского имени: для него между ними не было никакой разницы; ему нравились все.

— Скажи, а неужели тебе не милее всего те, что начинаются на «Кл»? — настойчиво вопрошал Ралф.

— Они нисколько не лучше, чем те, что кончаются на «я» и на «и», — ответил Ричард, которому хотелось бы и самому иметь любимые имена, ибо Ралф, по всей видимости, опередил его и в этом.

— Давай посидим тут в тени, — предложил Ралф. И когда они уселись на берегу под сенью деревьев, соперник его излил ему душу. Еще несколько месяцев, и он должен будет прибыть в свой полк, а перед тем как уехать он хочет проститься с друзьями… Не может ли Ричард дать ему адрес миссис Фори? Он слышал, что она сейчас где-то на морском побережье. Адреса тетки Ричард не помнил, но сказал, что берется передать ей любое письмо.

Ралф стал шарить в кармане.

— Вот оно. Но смотри, чтобы никто не увидел.

— Тетку мою зовут вовсе не Клара, — сказал Ричард, вглядываясь в то, что было написано на конверте. — Ты что, адресуешь его самой Кларе?

Сомневаться в этом не приходилось.

«Эммелина Клементина Матильда Лаура, графиня Блендиш», — вполголоса Ричард продолжал перечислять все эти имена, упиваясь их благозвучием.

— Женские имена! — воскликнул он. — Как они у них мелодично звучат!

Он впился взглядом в Ралфа. Если даже он и обнаружил что-то еще, он ничего не сказал и, попрощавшись с ним, вскочил в лодку и поплыл вниз по течению. Не успел Ралф скрыться за поворотом, как Ричард принялся читать написанные на конверте имена. Впервые в жизни ему пришло в голову, что кузина его Клара в самом деле очень красива; он вспомнил ее взгляды и особенно тот, последний, когда они расставались: в нем был упрек. Чего это ради Ралфу вздумалось ей писать? Разве она не принадлежит ему, Ричарду Феверелу? Вновь и вновь перечитывал он все те же слова: Кларе Дорайе Фори. Ну конечно же, имя Клара нравится ему, Ричарду, больше всех остальных, он его просто любит. Да и Дорайя тоже — он-то сам тоже ведь носит это имя. Сердце его застучало, теперь это уже не был прежний кентер, это был галоп, которым несутся, когда впереди мелькнула добыча. Он почувствовал, что совсем ослабел и не может грести. Клара Дорайя Фори — о, как это дивно звучит! В то время, как он скользил вниз по течению, ему слышались звуки флейты, доносившиеся с прибрежных холмов.

Когда мы созрели для любви, судьба тотчас же воздвигает храм, где будет гореть ее пламя.

У самой запруды, над грохотавшим потоком среди зеленых водорослей качались желтые и белые лилии. Над густо заросшим камышом и ползучею куманикой берегом склонялись кусты медуницы, и — склонялась фигура девушки. Большая соломенная шляпа роняла тень на ее лицо; слегка отогнутые поля этой шляпы оставляли губы ее и подбородок незащищенными от солнца, и, когда она наклонялась, можно было на мгновение уловить блеск ее голубых глаз. Пышные длинные локоны ниспадали ей на плечи и на спину; темно-русые в тени и золотившиеся там, где их касался луч солнца. Одета она была просто и скромно. Вглядевшись пристальнее в ее лицо, можно было заметить, что губы у нее почернели. Она рвала ежевику, кусты которой росли у самой воды. Ягод, как видно, было великое множество — рука ее то и дело направлялась ко рту. Даже самый привередливый юноша, который возмущается тем, что женщина полная теряет изящество свое от слишком обильной еды и, надо думать, был бы рад видеть ее более худощавой и тем самым более поэтичной, — и тот вряд ли станет возражать против ежевики. В самом деле, ведь поедать эту ягоду с куста — огромное наслаждение, навевающее сладостные мечты. Ежевика — родная сестра лотоса, и в ней самой есть девическая невинность. Вы едите ее: рот, глаза и руки заняты, а ум свободен. Так было и с молодою девушкой, стоявшей там на коленях. Маленький жаворонок вспорхнул над нею, заливаясь песнею, и улетел к растянувшейся по небу тучке; откуда-то из обрызганных росою зарослей, прямо над ее склоненною шляпой, просвиристел черный дрозд: полились нежные, мелодичные и, казалось, обращенные к ней звуки; изумрудное оперение зимородка блеснуло из-за зеленеющих ив; круглокрылая цапля улетела вдаль, ища уединения; скользившая вниз по реке лодка приближалась, а вместе с этою лодкой приближался и погруженный в мечты юноша; она же по-прежнему рвала и рвала ягоды и лакомилась ими — и сама предавалась мечтам так, будто поблизости никакого сказочного принца не было и в помине, как будто ей этого вовсе и не хотелось, или просто она не знала, чего ей хочется. Среди этих с кошенных зеленых лугов, где жужжали шмели и неумолчно грохотал поток, овеянная дыханием полевых цветов, душистых и пышных, она являла собою частицу прелестной человеческой жизни, заключенную в удивительную оправу и обладавшую огромной притягательной силой. Магнетический юноша повернул голову — посмотреть, далеко ли еще осталось плыть до плотины, — и тут взгляду его предстало это видение. Природа вокруг притихла. Казалось, в небе вот-вот встретятся две грозовые тучи и грянет гром. В позе девушки было столько грации, что хоть его и уносило прямо к плотине, он не взялся за весло. Как раз в эту минуту внимание девушки было привлечено какой-то особенно сочной ягодой. Он проскользнул незамеченным и тут увидел, что руке ее никак не дотянуться до цели. Сильный удар правым веслом, и он очутился возле нее. В испуге взглянула на него незнакомка и покачнулась. Ричард сразу кинулся в воду. Он успел подставить руку под ногу девушки, которая, сделав неосторожный шаг, начала было уже сползать вниз по рыхлому склону, и помог ей удержаться на кусочке твердой земли, куда вслед за нею выбрался и он сам.

ГЛАВА XV

Фердинанд и Миранда[38]

Он высадился на одном из Бермудских островов. Оставленный им мир погиб; Рейнем был где-то далеко, он канул в тумане; он сделался призраком, а реальный мир воплотился в этой белой руке, что за одно мгновение увела его на тысячи миль оттуда. Чу, как над головой у него поет Ариэль! Как сверкают над ним небеса! И, о диво! Волшебное пламя, при свете которого мир предстает нам в изначальном своем величии… Лучезарная Миранда! Принц Фердинанд у твоих ног.

Или это Адам, у которого во сне вынули ребро и преобразили его так, что он изведал рай, а потом его потерял?..

Юноша смотрел на нее таким же горящим взором. Это была Первая Женщина, на которую он обратил свой взгляд.

Для нее же все человечество было Калибаном, кроме этого единственного юноши, похожего на принца из сказки.

Вот что говорили их блестевшие взоры, когда они стояли так друг против друга; он — бледный, она — зардевшаяся румянцем.

Она в самом деле была удивительно хороша, и ее соперницам пришлось бы это признать. Легко было догадаться, что здесь, на этом волшебном берегу, юноша, воспитанный по Системе и пораженный теперь пущенной ему прямо в голову стрелой, готов был сразу же умчаться с нею невесть куда. Нежный румянец, лучистые ясные глаза — на всем облике ее лежала печать здоровья. Если бы она предстала перед сэром Остином среди своих соперниц, то не приходится сомневаться, что ученый гуманист, для того чтобы подтвердить безошибочность своей Системы, выбирая сыну невесту, пальму первенства отдал бы именно ей. Широкополая соломенная шляпа, надвинутая прямо на брови, казалось, струилась сама вслед за струящимися тяжелыми локонами, а сами эти шелковистые локоны, вернее волны волос, концы которых вились, ниспадали пронизанным красными солнечными прожилками потоком ей на спину; юноша был ослеплен этим чудом красоты, вглядеться в нее пристальнее он был не в силах. А черты все и краски были таковы, что в них следовало бы вглядеться. Ее густые темно-русые брови выделялись на нежной розовой коже лица; одним концом дуги их сходились у переносицы, а другим — ровною линией тянулись к вискам; видно было, что она создана для того, чтобы непрестанно вникать во все земное, а гибкая линия бровей говорила о том, что эта удивительная девушка пользуется своей способностью и не обращается в статую для того, кому случится бросить на нее взгляд. Из-под густых темных бровей выступали своды ресниц, погружая в глубокий мрак ее чистые голубые глаза — ни один человеческий разум не мог бы постичь, какие мысли они скрывают; в глубинах этих для принца Фердинанда таилось больше богатств, чем во всей земной мудрости. Ведь когда природа выступает в роли художника и создает игру красок на и без того красивом лице, то какой мудрец и какой провидец может сравняться по глубине с ее самым беглым наброском?

Принц Фердинанд был тоже хорош собою. В плотно облегавшей его тело легкой одежде он имел очень мужественный вид. Волосы его, пышно вздымаясь по правую сторону от пробора и образуя то, что, восхищаясь им, леди Блендиш называла его оперением, плавно и нежно клонились к вискам наперерез почти неуловимому в этом месте изгибу бровей — его скорее можно было угадать, нежели увидеть, так он был тонок, — и придавали его профилю дерзкую красоту, которая особенно выигрывала от того, что он был взволнован и в то же время смущен. Пронзенный пущенною в него стрелой, он теперь готов был лететь вместе с нею в любую даль! Он слегка подался вперед, пожирая ее всем множеством своих глаз, ведь первая любовь бывает тысячеглазой. И тут Система поистине восторжествовала — как раз перед тем, как потерпеть поражение; и если бы сэр Остин только выпустил эту стрелу и дал ей лететь, куда захочется, он мог бы поставить сына еще раз в пример и сказать всему миру: «Сравняйтесь с ним!» Ведь только у того, кто молод и неискушен, открывается столько душевных сил, чтобы со всей остротою ощутить счастье — так, как юноша ощутил его в этот миг.

«О женщины! — гласит «Котомка пилигрима» в одном из своих одиноких излияний. — Женщины, которым нравится негодяй и которые делают из него героя! Сколько должно еще пройти времени, прежде чем вы поймете, что пригрели у себя на груди несостоятельного должника и что блеск золота, который вас привлекал, исходит от гнили, от ила, устилающего озеро греха».

Если эти двое были Фердинандом и Мирандой, то сэр Остин не был Просперо; он и вообще-то не появился на сцене. Появись он тогда, судьбы их могли бы сложиться иначе[39].

Так они несколько мгновений стояли, глядя друг на друга, после чего Миранда заговорила, и они спустились на землю, продолжая ощущать себя парящими в небе.

Она нарушила молчание, чтобы поблагодарить его за то, что он ей помог. Это были совсем простые обыденные слова; и она вкладывала в них простой обыденный смысл, но для него они звучали, как магические заклинания, сила их была так велика, что ответы его сделались бессвязны и приводить их здесь было бы просто нелепо.

Оба снова погрузились в молчание. Вдруг Миранда, в то время как на ее прелестном личике все еще продолжалась игра светотени, всплеснула руками и вскричала:

— Книга моя! Книга! — и кинулась к берегу. Принц Фердинанд стоял рядом.

— Вы что-то потеряли? — спросил он.

— Книгу! — ответила она; ее чудесные локоны перекинулись через плечи и повисли прямо над водой. Потом она повернулась к нему:

— Нет, нет! Умоляю вас, не ищите ее! — воскликнула она. — Не такая уж это беда. — И стараясь всеми силами удержать его от этих поисков, она невольно коснулась рукою его плеча; от этого прикосновения он замер.

— Право же, не так уж нужна мне эта глупая книжонка, — продолжала она, стремительно отдернув руку и покраснев. — Пожалуйста, не ищите ее!

Молодой человек меж тем уже скинул башмаки. И как только чары, вызванные ее прикосновением, рассеялись, он спрыгнул в речку. Вода в ней все еще оставалась взбаламученной от только что учиненного им вторжения, и, хоть он и кинулся туда с быстротою молнии, книги на месте не оказалось. Единственное, что он подобрал, был слетевший с куста куманики и плававший на поверхности воды клочок бумаги; выглядел он так, как будто края его обгорели, и, спасаясь от одной стихии, он сделался добычей другой. Когда раздосадованный юноша вылез на берег, он услыхал из уст Миранды слова смущенной благодарности и — протеста.

— Попытаюсь еще раз, — сказал он.

— Нет, не смейте больше! — взмолилась она и прибегла к ужасной угрозе: — Если только вы это сделаете, я убегу сию же минуту! — Слова эти возымели свое действие.

Взгляд девушки упал на обгоревший клочок бумаги, и глаза ее просияли.

— Вот он, вот он, вы нашли как раз то, что надо. Именно это. Бог с ней, с книгой. Нет, нельзя! Вы не должны это видеть. Отдайте!

Но прежде чем она сделала это шутливое, но решительное распоряжение, Ричард успел бросить взгляд на листок и обнаружил на нем изображение грифона между двумя колосьями пшеницы; его серебряный шлем, и под ним — о диво дивное! — его собственный почерк.

Он протянул ей листок. Она взяла его и спрятала у себя на груди.

Кто бы мог подумать, что в то время как все остальное погибло — оды, идиллии, строки, стансы, — этот единственный, обращенный к звездам сонет каким-то чудом уцелел, чтобы явиться к нему в этот звездный час, в эту минуту мимолетного счастья!

В то время как они молча шли по лугу, Ричард силился вспомнить, когда и в каком настроении он писал это свое примечательное творение. Он призывал тогда звезды, которые все видят и все предвидят, поведать ему, какою будет вспыхнувшая в сердце любовь, и вопрошал еще о многом другом; Вечерняя Звезда[40] снизошла тогда к его мольбе и описала избранницу его сердца такими словами:

Как узрел ты меня сквозь янтари заката,

Тех глаз голубизна блеснет сквозь кудрей злато.

И, право же, слова эти оказались поистине пророческими, тут были голубые глаза и златые кудри; и, по странной случайности, в которой нельзя было не увидеть божьего перста, эти пророческие строки попали в руки девушки, которой надлежало это пророчество исполнить! Он был слишком взволнован для того, чтобы говорить. Можно не сомневаться, что в голове у девушки таких мыслей не было. А может быть, ее тяготило нечто совсем иное, но видно было, что она смущена. Наконец она вскинула голову, чтобы взглянуть на своего собеседника из-под надвинутой на лоб шляпы (и от этого порыва в ее лице появился какой-то прелестный задор).

— Куда же вы собрались? — вскричала она. — Вы же промокли насквозь. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас и, пожалуйста, уходите скорее, ступайте домой и немедленно переоденьтесь.

— Промок насквозь? — произнес магнетический мечтатель, и в его вкрадчивом голосе звучало недоумение. — Да нет же, я промочил, должно быть, только одну ногу. Я отойду в сторону, пока вы будете сушить на солнце чулки.

Девушка не смогла удержаться от приглушенного смеха.

— Не я, а вы. Это ведь вы пытались вызволить эту злосчастную книжонку и вымокли до нитки. Вам же это должно быть неприятно.

От всей души он заверил ее, что ничего неприятного в этом нет.

— Так что же, вы, значит, даже не почувствовали, что промокли?

Он в самом деле этого не почувствовал; и слова его были истинной правдой.

Она очень смешно поджала свои вымазанные ежевикой губки, и в ее слегка прищуренных голубых глазах блеснула улыбка.

— Ничего не могу с собой поделать, — сказала она и, открыв рот, на этот раз уже звонко рассмеялась. — Вы меня простите, не правда ли?

На его восхищенном лице появилось тоже что-то похожее на улыбку.

— Как! Только что вылезти из воды и не чувствовать, что промок! — нараспев сказала она, видя, что он ее уже простил.

— Да, — сказал он; и тут его собственная серьезность отступила, а когда он заговорил с нею, они уже больше не были чужими друг другу, и минута эта сблизила их так, словно за плечами у них был целый месяц таких встреч.

Смех лучше самых нежных слов открывает сердце наше для любви; не какой-нибудь уголок его для одинокой стрелы, а все его целиком — для всех стрел, что в колчане. Так не упускай же счастливый случай, о юный бритт! И смейся вволю, и веди себя с любовью, как с настоящим богом, и не потакай чувствительному притворству. Те, о ком здесь идет речь, смеялись, и души их кричали друг другу: «Это я, это я».

Они засмеялись и забыли, чему смеются, а тем временем легкая одежда юноши высохла на солнце, и они углубились в рощицу и остановились возле воды, любуясь клочьями белой пены и переливающимся всеми цветами радуги клокочущим потоком.

Меж тем лодка Ричарда все же ударилась о плотину и теперь, перевернувшись вверх дном, качалась на воде, уносимая быстрым противотечением.

— Как, вы бросили ее? — спросила девушка, недоуменно глядя на лодку.

— Ее больше уже не удержишь, — ответил Ричард и мог бы еще добавить: «Да и на что мне она теперь!»

Вся его прежняя жизнь уносилась теперь вместе с этой лодкой; она окончилась, она канула в этот клокотавший поток. С этой минуты для него началась новая жизнь — овеянная присутствием девушки, радостная и светлая.

Она низко опустила поля шляпы.

— Право, вы не должны идти со мной дальше, — тихо сказала она.

— Так что же, вы уйдете и так и не скажете мне, кто вы? — спросил он, становясь смелее оттого, что его вдруг обуял страх ее потерять. — И неужели, перед тем как уйти, вы не скажете мне, как к вам попала эта бумажка?

Из двух вопросов она выбрала более легкий.

— Вы ж должны меня знать: нас с вами когда-то знакомили.

В простодушии, с каким она это сказала, было что-то подкупающее.

— Тогда ради всего святого скажите, кто вы такая? Умоляю вас! Я никак не мог вас забыть.

— А все-таки забыли, — ответила она.

— Не может этого быть, чтобы мы с вами встречались и я вдруг забыл.

Она подняла на него глаза.

— А Белторп вы помните?

— Белторп! Белторп! — произнес Ричард, словно мучительно силясь что-то вспомнить. — Вы хотите сказать, ферму старого Блейза?

— Так знайте, что я племянница старого Блейза, — она слегка ему поклонилась.

Зачарованный юноша глядел на нее. Какими судьбами это божественное нежное создание могло оказаться в родстве с этим старым хрычом!

— Так как же… как вас зовут? — вымолвил его рот, а глаза тут же добавили: «О, прелестное создание, как ты могло появиться на этой земле?»

— Так вы, значит, и о Десборо из Дорсета тоже позабыли? — она глянула на него из-под изгиба опущенных полей шляпы.

— Десборо из Дорсета? — его вдруг осенило. — И это вы так выросли и превратились в такую?.. Из маленькой девочки, которую я тогда видел!

Он придвинулся ближе к ней, чтобы лучше разглядеть все черты явившегося ему видения. Она больше не могла уже защитить себя шутками от его пронзительного, горящего взгляда. Под этим глубоким проникновенным взглядом от всей непринужденности ее не осталось и следа, и теперь голоса их сделались тише, и обоими овладело смущение.

— Вот видите, — прошептала она, — оказывается, мы с вами старые знакомые.

— Какая вы красивая! — воскликнул Ричард, не сводя с нее глаз.

Слова эти вырвались у него сами собой. Настоящая искренность безотчетно смела. Удивительная красота девушки разбудила его сердце, и, подобно фортепьяно, клавиш которого коснулись чьи-то пальцы и которое начинает звучать, сердце это сразу отозвалось.

Мисс Десборо попробовала было обратить в шутку эту пугающую прямоту; но в глазах его светилась такая бесповоротная решимость, что приготовленные слова замерли у нее на губах. Она отвела от него взгляд, сердце ее тревожно билось. Такая горячая похвала, да еще из уст того, кто был предметом ее первых мечтаний, того, о ком она думала ночи напролет и кого ее девическое воображение окружало светящимся ореолом, — такую хвалу сердце не может отвергнуть; не может, даже если бы захотело. Она ускорила шаг.

— Я вас обидел! — послышался у нее за спиною огорченный голос.

То, что он мог это подумать, было хуже всего.

— Да нет же, нет! Никогда вы меня не сможете обидеть, — она повернулась к нему; глаза ее сияли.

— Тогда почему… почему вы уходите?

— Потому что… — она заколебалась, — я должна уйти.

— Нет. Вы не должны уходить. Почему вы должны вдруг уйти? Не уходите.

— Право же, я должна, — сказала она, оттягивая несносные широкие поля шляпы; и истолковав по-своему ту паузу, которую он сделал, как согласие с ее здравым решением, робко на него глядя, протянула ему руку и сказала:

— До свидания, — так, как будто это было самое естественное, что она могла сделать.

Рука ее была совершенно белой, белой и душистой, как лепесток, тронутый морозом в майскую ночь. Это была та самая рука, над тенью которой, опережая события этого дня, он ночью еще благоговейно склонялся и целовал ее, готовый потом расплачиваться за это дерзание; и вот сейчас все обернулось для него неслыханным счастьем.

Он взял ее руку и, не выпуская из своей, глядел ей прямо в глаза.

— До свидания, — произнесла она снова со всей прямотой, на какую только была способна, и вместе с тем слегка напрягая пальцы в знак того, что это прощанье. В ответ он сжал ее руку еще крепче.

— Вы не уйдете, не правда ли?

— Прошу вас, пустите меня, — взмолилась она, и ее прелестные брови нахмурились.

— Вы не уйдете?.. — он прижал ее белую руку к своему колотившемуся сердцу.

— Я должна уйти, — жалобно прошептала она.

— Вы не уйдете?

— Нет, уйду! Уйду!

— Скажите мне, вы хотите уйти?

Это был коварный вопрос. Несколько мгновений она не отвечала на него, а потом переборола себя и сказала:

— Да.

— Вы… вы хотите уйти? — он смотрел на нее, стараясь заглянуть ей в глаза; веки его дрожали.

В ответ он услышал еще более тихое «да».

— Вы хотите… хотите меня оставить? — на этих словах дыхание его пресеклось.

— Право же, я должна уйти.

Он окончательно завладел ее рукой.

Все тело ее охватила тревожная пьянящая дрожь. Она перебежала к ней от него, чтобы снова к нему вернуться. Грозовое предвестье любви метнулось от сердца к сердцу, стучась и в то, и в другое, пока наконец с силой не вырвалось из своего заточения. Теперь оба дрожали, и это были уже двое влюбленных под этим ласковым утренним небом.

— Вы уйдете? — снова повторил он, как только голос к нему вернулся.

Но она уже не в силах была ничего ответить и только попыталась освободить свою руку.

— Раз так, то прощайте! — воскликнул он, и, припав губами к этой нежной, тонкой руке, поцеловал ее, и опустил голову; он отодвинулся от нее, почувствовав, что расставание — смерть.

Странно, но именно теперь, когда она очутилась на свободе, ей захотелось остаться. Странно, что настойчивость его, вместо того чтобы встретить решительный отпор, пробудила краску у нее на лице, и робость, и нежные слова:

— Вы на меня не сердитесь?

«Сердиться на вас, любимая! — вырывалось из его души. — А вы меня прощаете, милая?»

— Должно быть, нехорошо было с моей стороны уйти и не поблагодарить вас еще раз, — сказала она и снова протянула ему руку.

Наверху, над его головой звонко запела птица. Сияющее небо благодатью вливалось ему в душу. Он коснулся ее руки, не сводя с нее глаз и не говоря ни слова, она же, едва слышно простившись с ним еще раз, прошла по приступкам изгороди, и поднялась по тенистой тропинке среди мокрых от росы зарослей, и, выйдя из освещенного свода, скрылась с его глаз.

И вместе с ее уходом развеялось все неслыханное очарование. Он глядел в пустоту. Но мир для него был уже не тот, что вчера. Вспыхнувшее перед ним великолепие жизни заронило семена, готовые прорасти и расцвести, стоит ему увидеть ее вновь; а запавшие ему в сердце голос, лицо, стан взмывают вдруг и озаряют его, как прерывистые летние зарницы — призраки солнца, исчезнувшего за горизонтом.

Ничто не оповестило его о том, что он влюбился и с неимоверной стремительностью объяснился в любви; а сам он этого не знал. Нежные зардевшиеся румянцем щеки! Прелестные губы! Поистине удивительные брови! Глаза, в которых полыхало такое нежное пламя! Как мог его возмужалый взгляд увидеть вас и не умолить вас остаться с ним? Нет, как мог он вас отпустить? И он со всей серьезностью вновь и вновь задавал себе один и тот же вопрос.

Завтра место это станет для него заветным — речка и луг, и этот низвергающийся поток; сердце его построит здесь храм; первосвященником в нем будет жаворонок; певчим — старый иссиня-черный дрозд; причастием — ягоды ежевики. Сегодня трава остается еще травой: сердце его преследуют призраки, и оно нигде не находит себе покоя. Только тогда, когда он вбирает в себя эту недавнюю свежесть, наступает минута покоя. Но не успевает она прийти, как снова ожесточаются его муки, страх, что жизнь может их разлучить.

Вскоре он узнает, что ее зовут Люси. Вскоре он встречает Ралфа и обнаруживает, что за один-единственный день он намного его опередил. Он, и Ралф, и лобернский викарий гуляют втроем, и между ними возникают классические споры по поводу восхитительных женских волос, тех, что украшали столь многих, начиная от Клеопатры и кончая Лукрецией Борджиа[41].

— Хороши! Хороши! Светловолосые! Светловолосые! Все они светловолосы! — вздыхает меланхолический викарий. — Равно как и те, что созданы нам на погибель! Мне думается, что у нас в Англии найдутся такие, что не уступят итальянкам или гречанкам.

Мысли его уносятся к миссис Дорайе; Ричард краснеет, подумав о Люси, а Ралф, у героини которого волосы темные, не соглашается с ними и хочет принять участие в кровопролитной борьбе мужчин за темноволосых красавиц. Они не поверяют друг другу своих тайн, но они все трое исключительно друг к другу добры; всеми троими движет одно и то же чувство.

ГЛАВА XVI

Разоблачение мастера Риптона Томсона

Леди Блендиш и другие лица, проявлявшие интерес к судьбе и к будущему воспитываемого по Системе юноши, в разговорах подчас называли семьи, породниться с которыми, по их соображениям, не было бы унизительным для Феверелов; и вот на перечень этих фамилий, которые сэр Остин успел незаметно занести в свою записную книжку, именно на этот открытый ее листок и упал рассеянный взгляд баронета в то время, как он подъезжал к столице. Тут были фамилии исторические и наряду с ними — самые заурядные и никому не известные; те, которые Завоеватель[42] не отказался бы иметь в своем списке, и те, что, несомненно, были подброшены в высшие слои цивилизованной жизни мельничным колесом или прилавком. Фамилии эти баронет отметил буквами «Д.», «П.» или «Пр.», что означало «деньги», «положение», «принципы», причем последние были заключены в особые скобки. Практическая мудрость, к которой он обращался по временам, подсказывала ему, что, прежде чем приступить к посещению намеченных им домов, он должен посоветоваться со своим адвокатом и доктором и выведать, что тот и другой думают касательно каждого дома в отдельности, ведь адвокаты, да и врачи тоже, все равно что крысы: они знают, что заслуживает внимания в доме и на каком фундаменте дом этот возведен.

Сэр Остин прибыл в столицу в дурном расположении духа. Постигшая его некогда утрата предстала перед ним так живо, как будто не было всех этих долгих лет и не далее как вчера он нашел у себя письмо, в котором сообщалось, что у него больше нет жены, а у его сына — матери. Приехав, он в первый же вечер отправился бродить по улицам города, и странными показались ему витрины магазинов и вся столичная суета, с которой он так надолго расстался; он чувствовал себя в этом городе таким же обездоленным и бездомным, как самый последний бродяга. Он уже почти позабыл расположение улиц и, возвращаясь к себе в гостиницу, случайно оказался возле принадлежавшего ему дома. Окна в нем были освещены — это означало, что в доме царит веселье. Остановившись на погруженной во мрак противоположной стороне улицы, он глядел и глядел. Он ощущал себя призраком, взирающим на свое прошлое, на то, когда он еще был живым человеком. И тогда призрак, стоявший и насмехавшийся над ним в ту пору, когда он сам был таким, как остальные люди, — призрак, обретший ныне плоть и кровь, охватил и сдавил ему сердце и залил незаживающие трещины горьким ядом иронии. Вернувшись к раздумью, он вспомнил, что дом его отдан в распоряжение Алджернона, и у того сейчас, может быть, играют в карты или по какому-то другому поводу собрались гости. Наутро он вспомнил еще, что в свое время порвал со светом для того, чтобы вступить в брак с Системой, и что он обязан теперь хранить верность своей требовательной супруге, ибо в целом мире только она одна может поддержать его и вознаградить за потери.

Мистер Томсон принял его с подобающим достоинством и вполне понятным волнением: баронет получал со своих земель большие доходы, и к тому же приезд высокопоставленного клиента явился полной неожиданностью для нашего адвоката. Это был худощавый осанистый мужчина, одетый так, как пристало тому, кто принимал у себя владеющих обширными угодьями епископов, и в цвете его лица запечатлелись сродство с пергаментами и доблестная приверженность портвейну, вполне достаточные, чтобы приобрести еще больший вес в глазах высоконравственных бриттов. Начав с того, что поздравил сэра Остина с благоприятным исходом двух или трех судебных дел, и удостоверившись, что приезд баронета в столицу не имеет к ним ни малейшего отношения, мистер Томсон осмелился выразить надежду, что юный наследник баронета оправдал все ожидания отца, и с удовольствием услыхал, что тот действительно был примерным юношей нашего века.

— Какой это трудный возраст, сэр Остин, — сказал старый адвокат, качая головой. — Глаз за ними нужен, еще как нужен! За минуту может приключиться беда.

— Надо быть уверенным, что сажаешь в хорошую почву, и следить, чтобы корень оказался здоровым, а не то, как потом ни гляди, беды все равно не миновать, — ответствовал баронет.

— Вот именно, — подтвердил его советчик по части законов, как будто это была его собственная мысль, а затем добавил: — Так вот я поступаю с Риптоном; он имел честь быть вам представленным и очень приятно провел время с моим юным другом, которого он все время вспоминает. Риптон изучает юриспруденцию. Руковожу им я сам и надеюсь, что он будет мне достойным преемником и вы сможете на него вполне положиться. Утром я отвожу его в город; вечером забираю обратно домой. Кажется, я вправе сказать, что вполне им доволен.

— И что же, вы считаете, что можете увидеть за каждым его поступком определившее его побуждение?

Старый адвокат потянулся к баронету и почтительно попросил своего клиента повторить заданный им вопрос.

— Вы что же, — сэр Остин по-прежнему пронзал собеседника испытующим взглядом, — вы что же, полагаетесь на свою всесильную интуицию; выходит, ваша бдительность основана на таком доскональном знакомстве с его характером, на таком совершенном знании строя его души, что все ее движения — даже самые неожиданные — вы можете не только предугадать, но и предопределить?

Объяснение это было, пожалуй, чересчур длинным, чтобы старый адвокат решился попросить повторить его еще раз. Непрерывно моргая, с мучительной досадой человека, который плохо слышит, мистер Томсон, однако, учтиво улыбнулся, примиряюще закашлял и сказал, что, пожалуй, не решился бы все это утверждать, хотя, на его счастье, он знает, что в школе Риптон был примерным учеником.

— Я вижу, — язвительно заметил сэр Остин, принимая более непринужденную позу и уже не так сурово на него глядя, — что есть отцы, которым достаточно того, что сыновья их просто повинуются. Что до меня, то я требую от моего сына не только, чтобы он меня слушался; я хотел бы, чтобы у него не возникало самого побуждения перечить моим желаниям, чтобы мой голос звучал в его сердце более властно, нежели его собственный, до тех пор, пока он не развился и не созрел — настанет время, когда моя миссия будет окончена, и он сам станет сполна отвечать за свои поступки. Человек — это самодействующий механизм. Он не может перестать быть механизмом; однако, несмотря на то, что он действует самостоятельно, он все же может потерять власть над собой и, направив жизненные силы свои по неправильному пути, обречь себя на верную гибель. Пока он молод, организм его, созревая, ежедневно проходит по все тому же механическому кругу, и пока это так, все ангелы-хранители потребуются, чтобы он рос здоровым и порядочным и пригодным для исполнения всех тех механических обязанностей, какие выпадут ему на долю…

Мистер Томсон тревожно зашевелил бровями. Он был окончательно сбит с толку. Он слишком ценил земельные угодья сэра Остина, чтобы хоть на мгновение поверить, что владелец их несет сущую чепуху. Но как же тогда объяснить, что его высокочтимый клиент говорит вещи, совершенно для него непонятные? Редко бывает, чтобы господину уже в годах, привыкшему давать людям советы и улаживать чужие дела, приходилось сомневаться в том, что он мыслит здраво; поэтому у мистера Томсона и не возникало на этот счет никаких сомнений. Однако то обстоятельство, что баронет собственной персоной явился к нему и снизошел до того, чтобы говорить с ним о столь близком его сердцу предмете, должно быть, все же оказало на него неотразимое действие, и он быстро решил это непонятное дело в пользу обеих сторон, в душе допуская, что у его клиента имеется собственный взгляд на вещи, и коль скоро мысли его столь глубоки и столь изысканны, то неудивительно, что не так-то легко найти подходящие слова для того, чтобы их выразить.

Сэр Остин продолжал развивать собственную теорию Организма и Механизма в назидание своему адвокату. Когда он еще раз употребил слово «здоровый», мистер Томсон прервал его:

— Я понял вашу мысль! Да, я с вами согласен, мистер Остин! Целиком и полностью! Позвольте мне позвать сюда моего сына Риптона. Мне кажется, что если вы соизволите проверить его, вы признаете, что правильный режим и чтение одних только книг по юриспруденции — ибо все прочие книги читать ему строго запрещено — сделали его как раз примером того, о чем вы только что говорили.

Мистер Томсон собирался уже позвонить слуге. Сэр Остин остановил его.

— Позвольте мне взглянуть на вашего сына в то время, когда он занимается, — попросил он.

Наш старый знакомый Риптон сидел в отдельной комнате вместе с облеченным доверием клерком, мистером Бизли, старейшим из клерков; старик этот сам успел превратиться в подобие документа, который уже подписали и запечатали и очень скоро пошлют; он требовал от своего ученика и коллеги только одного — гробового молчания, и каждый вечер, докладывая отцу об успехах сына, неизменно хвалил его за те дни, когда пресловутое правило строго соблюдалось, нимало не заботясь и даже не думая — ибо этому старому сухарю не пришло бы и в голову подумать, — какие чары погрузили подвижного юношу на целых шесть часов в гробовое молчание. Предполагалось, что Риптон штудирует Блэкстона[43]. Фолиант этого классического комментатора юридических текстов лежал снаружи на парте, а под приподнятой ее крышкой нашла себе прибежище голова нашего прилежного студента, и тем самым юриспруденция была приведена в прямое соприкосновение с его черепною коробкой. Дверь в комнату открылась, но сидевший ничего не услышал; его окликнули — он продолжал оставаться недвижимым. Следуя особой методе в изучении Блэкстона, он, очевидно, был увлечен этим автором и читал его, как читают роман.

— Должно быть, сличает комментарий, — прошептал мистер Томсон, — вот это и значит по-настоящему изучать предмет.

Облеченный доверием клерк поднялся и подобострастно поклонился вошедшим.

— И это он каждый день так старателен, Бизли? — спросил мистер Томсон, явно гордясь своим сыном.

— Гм! — ответил старый стряпчий. — Он у меня так занимается каждый день, сэр. Большего я от этого скромного юноши требовать не могу.

Сэр Остин направился прямо к парте. Приближение его пробудило одно из пяти чувств Риптона, которое в свою очередь подало сигнал всем остальным. Крышка парты захлопнулась. Смятенность и неослабное рвение изобразились на его лице одновременно. Он соскочил со своего насеста, и вид у него был такой, будто он готовится защищать себя, а отнюдь не приветствовать высокого гостя; правой рукой он принялся шарить в жилетном кармане, ища ключ, левой же держался за табурет, с которого встал.

Сэр Остин положил два пальца юноше на плечо и, склонив голову немного на сторону, как он имел обыкновение делать, сказал:

— Я рад, что давний товарищ моего сына делает такие успехи. Сам-то я знаю, что значит изучать науки. Смотрите только, не переутомитесь! Послушайте! Пусть наше появление вас не смущает: оно отвлечет совсем ненадолго. К тому же, вам надо привыкать к посещениям вашего клиента.

В словах этих мистер Томсон усмотрел столько снисходительности и доброжелательности, что, видя, что Риптон все еще смущен, напуган и рассержен, счел нужным движением головы и бровей выразить сыну свое неодобрение и пожелал, чтобы тот сообщил баронету, какую именно часть книги Блэкстона он изучает в данное время.

Риптон немного подумал, а потом вдруг, запинаясь, выпалил: «Закон Грэвелкинда»[44].

— Какой закон? — недоуменно спросил сэр Остин.

— Грэвелкинда, — прогромыхал еще раз Риптон.

Сэр Остин повернулся к мистеру Томсону, ожидая от него объяснения. Старый законник не знал, куда деться от стыда.

— Удивительно! — вскричал он. — Чтобы он так ошибся! Какой закон, сэр?

По суровому и тягостному выражению отцовского лица Риптон понял, что допустил ошибку, и поправился:

— Гэвелкинда, сэр.

— Наконец-то! — со вздохом облегчения сказал мистер Томсон. — Подумать только, Грэвелкинда! Грэвелкинда! Старинный Кентский закон… — он собирался пуститься в подробные разъяснения, но сэр Остин заверил его, что отлично знает этот нелепый закон, и добавил:

— Мне хотелось бы взглянуть на записи вашего сына или на его заметки касательно правомерности этого установления о праве на наследование, если только они у него есть.

— Ты что, делал записи или просматривал старые, когда мы вошли? — спросил мистер Томсон у начинающего адвоката. — Это очень полезное дело, и я всегда его одобряю. Так что же?

Риптон принялся сбивчиво объяснять, что боится, что ему нечего показать: у него нет таких записей, которые стоило бы показывать.

— Так что же вы в таком случае делали, сэр?

— Записи, — пробормотал Риптон, краснея и стараясь уклониться от прямого ответа.

— Подай их сюда!

Риптон взглянул на парту, а вслед за тем поочередно — на отца, на сэра Остина и на своего наставника. Он вытащил из кармана ключ. К замку ключ этот явно не подходил.

— Подай их сюда! — еще раз потребовал повелительный голос.

Продолжая свои достойные всяческой похвалы усилия вставить ключ в скважину, Риптон обнаружил, что парта уже отперта. Мистер Томсон устремился к ней и откинул крышку. Внутри оказалась раскрытая книга, которую Риптон тут же отодвинул в дальний угол, запихав ее в груду бумаг, но, как он ни спешил, сэр Остин успел разглядеть раскрашенный фронтиспис этой книги.

— Вы, оказывается, изучаете еще и геральдику, — заметил баронет, улыбнувшись. — Ну и как вам, нравится эта наука?

Риптон ответил, что она ему очень нравится, что он увлечен ею, а сам меж тем старался запихать злосчастную книгу все дальше в угол и набросить на нее побольше всяких бумаг.

Записи, очевидно, хранились в месте менее доступном, и поиски их были занятием невеселым, а, точнее, совершенно бесплодным. Обнаруженные бумаги не имели отношения ни к юриспруденции, ни к каким-либо наукам вообще и только позволили мистеру Томсону ближе ознакомиться с финансовыми Делами его сына; ничто в них даже отдаленно не напоминало заметки по поводу закона Гэвелкинда.

Мистер Томсон высказал предположение, что записи эти могут оказаться среди бумаг, в беспорядке засунутых в темный угол. Хотя Риптон и согласился пересмотреть их, он решительным образом заявил, что там их быть не может.

— А это что такое? — спросил его отец, схватив аккуратно сложенное письмо, адресованное издателю книги по юриспруденции, в то время как Риптон вытаскивал свои бумаги одну за другой. Вслед за тем мистер Томсон надел очки и прочел вслух:

«Издателю «Юриста».

Сэр… в ваших недавних замечаниях по поводу громкого дела о прест…»

Мистер Томсон хмыкнул и остановился, как человек, неожиданно натолкнувшийся на змею. У мистера Бизли подкосились ноги. Сэр Остин повел плечом.

— Верно, это на обороте, — пробормотал запыхавшийся от волнения Риптон.

Мистер Томсон спокойно перевернул бумагу и, отчетливо произнося каждое слово, прочел:

«Авессалому, сыну Давидову, еврейчику-ростовщику долгового суда, Уайткросс Гаттерс, за то, что он свел меня с Венерой, я должен пять фунтов, заплачу, когда они у меня будут.

Подписано: Риптон Томсон».

Внизу к этому фиктивному юридическому документу была сделана скромная приписка:

«(Помн.) Бумагу эту не подшивать».

Наступило молчание: зловещий шепот вполне обоснованного изумления и упрека прошел по комнате. Сэр Остин выпрямился. Мистер Томсон строго поглядел на облеченного доверием наставника; тот в отчаянии всплеснул руками.

Теперь уже окончательно смущенный, Риптон сунул под нос отцу другую бумагу, внешний вид которой мог бы удовлетворить родителя: она была озаглавлена «Юридические соображения». У мистера Томсона и в мыслях не было как-то щадить или защищать сына. Напротив, подобно многим отцам, чьи отпрыски ранят их самолюбие, он жаждал отмщения и был готов в известной мере пожертвовать репутацией сына ради их обоюдного блага. Вот почему он развернул сей документ, уже готовый к тому, что там окажется нечто худшее, нежели только что прочитанный текст, невзирая на серьезность заголовка, — и он оказался прав.

«Юридические соображения», относившиеся к делу, касательно которого Риптон счел необходимым обратиться к издателю «Юриста» и которое действительно было громким и, надо сказать, давним, были вытащены на свет, по-видимому, специально для того, чтобы дать возможность выявить юридические способности защищающему интересы истца младшему адвокату мистеру Риптону Томсону, о благодетельной помощи которого в первых же строках этого послания с восхищением сообщает не кто иной, как генеральный прокурор, что, вообще-то говоря, настолько необычно, что скорее всего должно свидетельствовать о чрезвычайной известности, больше того, о славе, увенчавшей сего молодого человека в адвокатуре своей страны. Именно это явствовало из копии доклада, якобы появившегося в газете и предваряющего замечания младшего адвоката, иначе говоря, юридические соображения касательно ведения упомянутого дела, достоверности или недостоверности некоторых свидетельств и окончательного решения судей.

Мистер Томсон-старший поднес эту бумагу к глазам и с видом человека, готового привести в исполнение приговор над преступником, чеканя слова как глашатай, и, однако, не без некоторой горечи и язвительной монотонности, решительно прочел:

«Вулкан против Марса.

Генеральный прокурор с помощью мастера Риптона Томсона выступил от имени истца. Мистер сержант Купидон, королевский адвокат и мистер Удобный Случай — от имени ответчика».

— Вот оно что! — рявкнул мистер Томсон-старший, источая сквозь очки на злосчастного Риптона яд. — Вот какого рода записи вы ведете, сэр! Вот, оказывается, на что вы тратите свое время, сэр!

Он еще раз искоса взглянул на облеченного доверием наставника, который столь отчаянно пожимал плечами, что голова его точно провалилась в траншею. Пробудившийся в мистере Томсоне демон мести заставил его читать дальше: «Дело это настолько хорошо известно, что надлежит подытожить только некоторые особые подробности».

— Гм! Мы пропустим эти подробности, хоть они и особые, — сказал мистер Томсон. — Ба!.. Да что же это такое, сэр… впрочем, хватит! Думаю, что мы можем и не принимать во внимание ваши «юридические соображения» касательно такого дела. Вот, оказывается, чем вы занимаетесь в часы, отведенные вам на изучение права, сэр! Вот на что вы употребили это время! Мистер Бизли, начиная с сегодняшнего дня вы будете сидеть в комнате один. Мне придется самолично следить за этим молодым человеком. Я приношу вам свои извинения, сэр Остин, за то, что сделал вас свидетелем столь неприятной сцены. Как отец, я обязан быть беспощадным.

Мистер Томсон вытер проступивший на лбу пот: точь-в-точь Брут, только что вынесший смертный приговор вероломному сыну.

— Все эти бумаги, — сказал он, взволнованно перебирая драгоценные творения Риптона своей карающей десницей, — я оставлю у себя. Когда-нибудь он их устыдится, и чтение их явится для него искуплением. Постойте! — вскричал он, в то время как Риптон втихомолку закрывал парту. — У вас есть еще такие вот образцы, сэр? Выкладывайте их сюда! Дайте нам узнать все ваши творения до конца. А ну-ка, что у вас там, в том углу?

Риптон дал понять, что в том углу у него хранятся старые сводки важных судебных дел.

Мистер Томсон запустил дрожащие пальцы в эти старые сводки, и в руках у него оказалась та самая книга, которая привлекла внимание сэра Остина, однако он не стал ее особенно разглядывать, ибо подозрения его не простирались на печатное слово.

— Руководство по геральдике? — учтиво и, может быть, не без иронии спросил баронет, прежде чем книга скрылась от его глаз.

— Я очень люблю геральдику, — сказал Риптон, сжимая в руках книгу и сам не свой от страха.

— Позвольте мне взглянуть, верно ли в ней изображен наш герб и украшение наверху, — баронет потянулся за книгой.

— Там грифон между двумя колосьями пшеницы, — вскричал Риптон, продолжая судорожно сжимать книгу в руках. В мгновение ока мистер Томсон выхватил книгу из рук сына; вслед за тем две седые головы склонились над титульным листом: возле цветного фронтисписа красивыми буквами возвещалось о том, что читателю предстоит узнать увлекательные похождения отчаянной девицы по имени мисс Случайность.

Если бы в этой обители юриспруденции нашелся бы карцер, куда можно было бы упрятать Риптона, или железный прут, чтобы укротить его греховную плоть, мистер Томсон непременно бы прибег к тому и другому. А тут он удовлетворился тем, что изобразил и карцер и железный прут взглядом своим, направленным на уличенного в преступлении юношу, который сидел на своем насесте, оцепеневший и безучастный ко всему, что может произойти.

— Тьфу! — произнес мистер Томсон и кинул непотребную девицу на пол. Однако потом он поднял ее и унес с собой. Сэр Остин протянул Риптону указательный палец и, ласково потрепав его по волосам, сказал:

— До свидания, мальчик! В свое время ты приедешь к нам в Рейнем. Ричард будет тебе рад.

Не приходилось сомневаться, что Система одержала решительную победу.

ГЛАВА XVII

Хорошее вино и хорошая кровь

Разговор между адвокатом и его клиентом возобновился.

— Может ли это быть, сэр Остин, — произнес мистер Томсон, как только он привел клиента к себе в кабинет и они остались вдвоем, — что вы соглашаетесь его еще видеть и принимать у себя в доме?

— Разумеется, — ответил баронет. — А почему бы и нет? Меня это нисколько не удивляет. Когда он перестанет быть опасен для моего сына, он будет таким же желанным гостем, каким был прежде. Он школяр. Я это знал. Я этого ожидал. Все это прямое следствие ваших принципов, Томсон!

— Одна из самых омерзительных книжонок подобного рода! — вскричал старый адвокат, открывая цветной фронтиспис, с которого соблазнительно улыбалась бесстыдная мисс Случайность: казалось, она была уверена, что соблазнит своими чарами и самое Время и всех его ветеранов. — Тьфу ты, пропасть! — он захлопнул книгу с такой силой, с какой он, вероятно, был бы рад отхлестать эту девицу при всех по щекам. — С этого дня он будет у меня сидеть на хлебе и воде… и перестанет получать карманные деньги! И где это он умудрился раздобыть такую пакость! Как это он!.. И что за мысли! И так хитро от меня все скрыть! Он затеял игру с пороком! Душа его погрязла в распутстве! А я ведь мог подумать, да я и подумал… я мог так думать и дальше… что мой сын Риптон — благопристойный молодой человек! — старый адвокат разразился сетованиями на то, как отцы обманываются в своих сыновьях, и опустился в кресло, растерянный и жалкий.

— Все тайное стало явным! — сказал сэр Остин. — Ведь это даже забавно, с какой целью он воспользовался юриспруденцией. Он действительно играет с пороком; только что вкусившие его молодые люди столь же дерзки, как и завсегдатаи, и забавы начинающего грешника похожи на те, что прельщают старого развратника. Всякая страсть, как ненасытная, так и пресытившаяся, обращается к крайностям. Вас удивляет то, что вы открыли в отношении вашего сына. А я этого ожидал, хотя, поверьте мне, я никак не подозревал, что все это может обнаружиться столь внезапно и столь бесспорно. Но я знал, что семя это все равно в нем заложено, потому-то я и не приглашал его в последнее время в Рейнем. Школа и царящая в ней распущенность рано или поздно приносят свои плоды. Я бы мог посоветовать вам, Томсон, что с ним делать: у меня есть свой план.

Как истый царедворец, мистер Томсон пробормотал, что он почел бы за большую честь услышать из уст сэра Остина добрый совет, втайне же он, как истый бритт, решил, что все равно поступит по-своему.

— Дайте ему увидеть, — продолжал баронет, — порок во всей его наготе. Пока в нем еще осталось что-то от невинности, сумейте вызвать в нем отвращение! Принимаемый малыми дозами, порок постепенно овладевает человеком целиком. Если хотите знать, то мой вам совет, Томсон, это поводить его по городским вертепам.

Мистер Томсон снова заморгал.

— Будьте спокойны, я сумею его наказать, сэр Остин! Не бойтесь, сэр. К пороку я беспощаден.

— Совсем не это сейчас нужно, Томсон. Вы неправильно меня поняли. Обращаться с ним надо мягко. Боже мой! Неужели вы надеетесь, что, сделав из него мученика, вы этим заставите его возненавидеть порок? Чтобы быть для него настоящим наставником, вы должны сойти с пьедестала ваших почтенных лет и на время сделаться его сверстником; вы должны показать ему, как непреложно и безжалостно порок наказует сам себя: сопровождать его во все прибежища порока.

— Водить его по городу? — спросил мистер Томсон.

— Да, по городу, — сказал баронет. — И можете не сомневаться, — добавил он, — что до тех пор, пока отцы не начнут как следует исполнять свой долг перед детьми, мы будем видеть те неприглядные картины, что видим сейчас в больших городах, и слышать все истории, которые слышим сейчас в деревушках, где есть и смерть, и приходящая в дом беда, и горе, и стыд, который мы завещаем тем, кто придет в мир после нас. Поверьте, — продолжал он, приходя в возбуждение, — что если бы не мой долг перед сыном и не надежда на то, что он оправдает мои ожидания, когда я думаю обо всем нагромождении бедствий и горя, которые мы готовим нашим потомкам, ибо содеянные нами грехи замутят всю первозданную свежесть жизни… то мне… верьте, что это так!.. то мне хочется, чтобы имя мое осталось скрытым! Ведь куда мы идем? Где тот дом, честь которого ничем не запятнана? Почему наши доктора и адвокаты бессильны нам это сказать?

Мистер Томсон многозначительно кивнул головой.

— К чему же это все приведет? — продолжал сэр Остин. — Ведь если грехи сыновей еще умножат грехи отцов, то разве все вместе взятое не приведет мир к погибели? Разве тогда жизнь из посланного нам господом блага не превращается безраздельно в игрище дьявола? Именно ради моего сына мне хочется, чтобы имя мое осталось в тайне. Я не хочу, чтобы над моей могилой с уст людей срывались проклятия!

Нарисованная баронетом картина была поистине страшна. Мистеру Томсону стало не по себе. В клиенте его было такое чувство собственного достоинства; слова его звучали так убедительно, что перед неопровержимостью его доводов умолкал и протестующий разум, и голос долгих лет благопристойной размеренной жизни. Мистер Томсон регулярно ходил в церковь; он исправно платил причитавшиеся с него подати и даже не особенно при этом ворчал, уж во всяком случае меньше, чем все остальные. На первый взгляд, это был добропорядочный гражданин, любящий отец, хороший муж, благочестиво поднимавшийся к уготованному на небесах блаженству по проложенной тысячелетиями тропе. И вдруг находится человек, разглядевший изнанку его жизни, и, хотя это был недозволенный, противный всем правилам, больше того, противный английским нравам способ вглядываться в себе подобных, мистер Томсон был всем этим смущен. Что из того, что его клиент несколько сгустил краски? В конце-то концов, за всеми словами его стояли факты. И он оказался проницателен — он разоблачил Риптона! С той минуты, когда Риптона вывели на чистую воду, отец его содрогался при мысли о том, что все, что проповедует его клиент, относится именно к нему. Может быть, это и являлось скрытой причиной того гнева, который отец обрушил на провинившегося юношу.

Мистер Томсон покачал головой; скорбно наморщив лоб и весь как-то жалобно съежившись, он тихо встал с кресла. По всей видимости, он собирался что-то сказать, однако вместо этого повернулся и задумчиво направился к стоявшему в нише шкафу; открыв дверцу, он вытащил оттуда поднос и графин с этикеткой «портвейн» и, налив бокал, почтительно предложил его своему клиенту, после чего налил еще один для себя и сразу же его осушил.

Это было его ответом.

Сэр Остин никогда не пил перед обедом вина. У Томсона был такой вид, как будто он все еще собирается что-то сказать; и баронет ждал, когда это произойдет.

Мистер Томсон увидел, однако, что его клиент не присоединяется к нему и не пьет, а следовательно, красноречивый ответ — бокалом портвейна — не достиг своей цели.

Неторопливо выпив и просмаковав сей драгоценный напиток, и смакуя его вновь и вновь с проникновенною мудростью истинного служителя Фемиды (можно было подумать, что он в эту минуту решает судьбу всего человечества), старый законник вздохнул и, облизав губы, сказал:

— Мир в очень печальном положении, сэр Остин!

Его клиент с любопытством на него посмотрел.

— Но это вот, — тут же добавил мистер Томсон, не в силах скрыть свою радость от разливавшейся по его телу теплоты, — это вот вы, надеюсь, признаете, сэр Остин, если только я уговорю вас его отведать, уверяю вас, это совсем неплохое вино.

— Стало быть, Томсон, добротность все-таки существует, — тихо сказал сэр Остин, стараясь не потревожить игравшей на лице его собеседника сладкой улыбки.

Старый законник, усевшийся, чтобы допить свой бокал, заметил, что такое вино найти нелегко.

Внешне оба они пребывали в молчании. Внутри же в одном из них все бушевало и было охвачено ликованием; можно было подумать, что на угодья юриспруденции вторглись целые сонмища вакханок и захватили их целиком; и для того чтобы физиономия его сохраняла пристойно сокрушенный вид и он мог как-то общаться со своим собеседником, нашему адвокату приходилось, подобно Арлекину, кривить лицо.

Мистер Томсон пригладил волосы назад. Баронет все еще выжидал. Мистер Томсон глубоко вздохнул и осушил свой бокал. Он все еще противился действию винных паров. Он пытался рассуждать здраво. Он пытался прикинуться несчастным, но у него это не получалось. Он говорил, стараясь уловить выражение лица своего клиента и изобразить нечто подобное на собственной физиономии, чтобы показать, что у них есть известная общность во взглядах.

— Боюсь, что близится ужасное вырождение!

Баронет кивнул.

— Если верить тому, что говорят мои поставщики вин, — продолжал мистер Томсон, — в этом не приходится сомневаться.

Сэр Остин изумленно на него воззрился.

— Дело не то в самом винограде, не то в почве, не то еще в чем-то, — снова принялся за свое мистер Томсон. — Могу только сказать, что детей наших ждет невеселое будущее! По мне, так правительству надлежало бы создать комиссию, которая бы расследовала, по какой причине все это происходит. Это сущее бедствие для англичан. Я все-таки удивляюсь: я слышу, как люди сидят и уныло говорят об этой необычной болезни виноградной лозы, и, как видно, никто не считает себя обязанным что-то предпринять, сделать все от него зависящее, чтобы ее пресечь, — он напустился на своего клиента, словно речь шла о некоем ужасающем преступлении. — Никто даже пальцем не пошевелит! Безучастность англичан войдет в поговорку. Прошу вас, отведайте его, сэр Остин! Позвольте, я вам налью. Такое вино можно пить когда угодно. Прошу вас! Мне вот разрешено два бокала за три часа до обеда. Улучшает пищеварение. Я нахожу, что мне это очень полезно: чувствую себя совсем другим человеком. Думается, на наш с вами век его хватит! Без него мы бы просто пропали! Никаких бы дел не могли вести. Законнику без него дня не прожить. Профессия у нас такая, что от нее сохнет кровь.

Сцена с Риптоном расстроила его, выпитое вино его освежило, а чувство благодарности к этому вину развязало ему язык. Он решил, что как ни привередлив его клиент, он смотрит на вещи здраво и поэтому непременно должен выпить налитый ему бокал портвейна.

— Так вот, насчет этого вина, сэр Остин… если не ошибаюсь, высокочтимый батюшка ваш, сэр Пилкер Феверел, был до него большим охотником и пивал его всякий раз, когда приезжал за советом к моему отцу. Я тогда еще был мальчишкой. И, помнится, как-то раз позвали меня, и сэр Пилкер сам мне налил бокал. Хорошо, если бы теперь я мог позвать Риптона и также вот его угостить. Как бы не так! Пусть он не ждет от меня никаких поблажек! Вино бы ему, правда, не повредило… боюсь только, что не очень-то много останется ему угощать своих гостей. Ха-ха! Знаете что, сэр Остин, коль скоро вы перед обедом вина не пьете, то мне хочется уговорить вас как-нибудь оказать мне честь и посетить мой загородный домик… Там-то уж у меня вино… не хуже этого… Думаю, что тогда вы… тогда вы… — Мистер Томсон хотел сказать, что, как он полагает, клиент его и сам придет в то состояние, какое воодушевляет законников после того, как они как следует выпьют, и позволяет им снисходительнее взирать на собратьев, но все же удержался от этого сладостного предсказания, сказав лишь: — Вы его оцените в полную меру.

Сэр Остин взирал на своего советчика по юридическим делам и раздумывал над его словами с кислой миной, презабавно сморщив губы.

Ему стало ясно, что Томсон до принятия портвейна и Томсон после этого — два совершенно разных человека. Переубеждать его теперь уже было поздно; но, может быть, была как раз удобная минута использовать его теперешнее состояние в своих интересах. Он взял карандаш и на первом попавшемся клочке бумаги написал:

«Два зубца одной вилки; мир зажат между ними — портвейн и чревоугодие. Одного не станет — и мир погиб». И еще: «Сквозь стекла портвейна».

— Я охотно поеду с вами сегодня вечером, Томсон, — сказал он; слова эти привели адвоката в восторг, и он весь преобразился; и эти самые слова составили костяк замечательного афоризма, приютившегося у баронета в кармане, чтобы обрасти там плотью и облечься в форму вместе с находившимися в подобном же положении многими другими.

«Я приехал сюда посоветоваться со своим адвокатом, — подумал он, — а случилось так, что я столкнулся с целым миром в его лице».

ГЛАВА XVIII

Система сталкивается с пагубными последствиями совершенных в юности сумасбродств

Разнесся слух, что сэр Остин Феверел, рейнемский отшельник, заядлый женоненавистник, богатый баронет, приехал в столицу и присматривает невесту для своего единственного сына и полноправного наследника. Доктор Бенджамин Бейрем был в этом вопросе непререкаемым авторитетом. Доктор Бейрем благополучно помог разродиться госпоже Молве этим слухом, и немало женщин качало потом у себя на коленях примечательного отпрыска. Доктор Бейрем мог похвастать тем, что был первым человеком, к которому обратился знаменитый отшельник. Он услышал из собственных уст баронета, что тот действительно приехал присмотреть невесту для своего единственного сына и полноправного наследника.

— И счастлива будет та, кому он достанется, — добавил доктор. Слова эти истолковали так, что юноша этот станет для кого-то лакомою добычей; может быть, впрочем, доктор имел в виду и все необычайные трудности, связанные с выбором невесты.

У издателя «Котомки пилигрима» затребовали все нераспроданные экземпляры книги. Условностями на этот раз пренебрегли. Визитные карточки дождем посыпались на стол баронета.

Среди мужчин у него не было друзей. В клубах он не бывал, считая их рассадниками сплетен. Представшие теперь его взору визитные карточки принадлежали в большинстве своем лицам женского пола, вместе с мужьями там, где таковые имелись; последних дамы притаскивали с собой, дабы посещения их выглядели благопристойно. Перебирая все эти карточки, баронет улыбался. Он знал, с какою целью они были оставлены. В каком неприглядном свете представали иные после всего, что он услышал о них от Томсона и того же доктора Бейрема! Боже ты мой! До чего же выродились в этой империи благородные семьи.

Прежде чем приступить к намеченному, баронет проведал двух своих старых друзей, лорда Хеддона и своего дальнего родственника Дарли Эбсуорти; оба они были членами Парламента и людьми для него полезными, хоть оба и страдали подагрой; в юные годы они вдосталь предавались сумасбродствам и старались оправдать все преимущества этого образа жизни, уверяя, что хуже от этого нисколько не стали. И вот он обнаружил, что у одного из них слабоумный сын, а у другого — целый выводок чахоточных дочерей. «Разоблачила сама себя «теория сумасбродств»!» — записал у себя в книжке баронет.

Дарли гордился белоснежною кожей и ярким румянцем своих дочерей. Он называл их не иначе, как «мои красавицы». Старшая уже выезжала в свет, и у нее было множество поклонников. Ей представили сэра Остина. Барышня была словоохотлива и приятна. Какой-нибудь неосмотрительный юноша, обыкновенный школьник или даже зрелый мужчина легко мог в нее влюбиться — так она была мила и так располагала к себе. В ней было что-то поэтическое.

«Прекрасно», — отвечала она всякий раз, когда баронет принимался расспрашивать ее, как она себя чувствует. Из слов ее можно было заключить, что она совершенно здорова; однако к концу разговора она все чаще прижимала руку к груди и ей трудно было перевести дыхание. «Странно, не правда ли? — говорила она тогда. — У Доры, у Адели и у меня бывает одинаковая непонятная тяжесть в сердце, и это случается после того, как мы много говорим».

Сэр Остин только кивнул головой и уныло замолчал, повторяя про себя: «Грехи молодости! Сумасбродства!»

Свидания с Дорой и Аделью он уже не стал добиваться.

Лорд Хеддон яростно отстаивал права молодых людей совершать сумасбродства.

— Все это глупости, Феверел, — сказал он, — пытаться воспитать сына не так, как все. Ему просто необходимо перебеситься, пока он юн, — он ощутит свою силу, станет увереннее в себе и, к тому же, узнает свет. Никогда ему не стать настоящим мужчиной, если он хоть раз в жизни не поиграет в эту старинную игру, и чем раньше это случится, тем лучше. Я всегда замечал, что больше всего проку бывало именно в тех, кому в юности доводилось перебеситься. Пусть делает все, что хочет, пока он молод; в эти годы все проступки его легко можно оправдать. Не следует думать, что мужчиной можно стать, не отведав мужской пищи. Тогда это будет уже не мужчина, а молокосос. И помни, стоит такому раз сорваться, как все полетит вверх тормашками, и никто его не пожалеет. Посмотри, как ведут себя лавочники, когда они берут молодого парня… как бишь это зовется… в ученики. Они знают, что мальчишка сластена. И что же! Они предоставляют ему в лавке полную свободу, оставляют там одного, и очень скоро он перестает поддаваться соблазну — он ничего не тронет, даже ради одного удовольствия что-то стащить. Я знаю, что ты держишься противоположного мнения. По-твоему, молодой приказчик должен подняться выше пристрастия к сахару. Не выйдет этого! Поверь мне, Феверел, опасная затея — пытаться удержать в упряжке кипучую кровь. Никакому жеребцу этого не выдержать, разве что он не лучше клячи. И подумай, есть во всем этом и медицинские соображения. Ранние излишества нисколько не опасны для человека, поздние — подрывают его здоровье. Вот к чему все сводится. Ну, а как твой сын?

— Здоров и благополучен! — ответил сэр Остин. — А твой?

— О, Липском все тот же! — лорд Хеддон только вздохнул; он был раздражен. — Это тихоня — единственное, что в нем есть хорошего; только представь себе, в присяжные заседатели его не берут, я уже потерял всякую надежду.

Как раз в эту минуту лорд Липском вошел в комнату. Сэр Остин оглядел его с ног до головы и нисколько не удивился, что его отказались принять.

«Грехи молодости!» — подумал он, всматриваясь в тупого, совершенно выродившегося дряблого отпрыска.

Дарли Эбсуорти и лорд Хеддон, оба заговорили о предстоящей женитьбе их наследников как о чем-то само собой разумеющемся.

«Не будь я трусом, — признался сам себе сэр Остин, — я бы поднял голос и запретил подобные браки! Просто ведь ужасно, как это люди не знают, к каким неизбежным последствиям приводит грех; поощрять сумасбродства юношей — все равно что подложить бомбу, ту, что успела уже сотрясти весь мир и заглушить в нем всякое нравственное начало». Однако он смолчал: он вынужден был щадить чувства этих людей касательно предмета, который для него самого был священным. Образ его пышущего здоровьем сына возник перед ним как торжествующее живое опровержение любого из аргументов, которые могли бы привести его противники.

Он довольствовался тем, что заметил своему доктору, что третье поколение предающихся сумасбродствам людей будет совсем хилым!

Таких семей, у которых ни адвокат Томсон, ни доктор Бейрем не могли найти какого-либо изъяна в прошлом по мужской или по женской линии, оказалось совсем мало.

— Право же, — сказал доктор, — вы не должны быть в наши дни таким требовательным, сэр Остин. Нет никакой возможности оспаривать ваши принципы, и вы оказываете человечеству неоценимую услугу, призывая его обратить внимание на то, что является его прямым долгом, но коль скоро цивилизация наша неудержимым потоком рвется вперед, приходится думать о всех нас в целом. Могу вас уверить, что мир — и знайте, что я далек от того, чтобы смотреть на вещи поверхностно, — мир начинает понимать всю важность этого вопроса для жизни.

— Доктор, — ответил сэр Остин, — если бы, например, у вас был чистокровный берберийский конь, неужели бы вы случили его с какой-нибудь захудалой клячей?

— Разумеется, нет, — ответил доктор.

— Тогда позвольте вам сказать, что я употреблю все силы на то, чтобы женить моего сына так, как он того заслужил, — решительно сказал сэр Остин. — Вы правы, мир действительно начинает пробуждаться от сна, я в это верю. Приехав в город, я побывал у своего издателя и отвез ему рукопись моих «Предложений по новой Системе воспитания юных англичан», которые со временем могут быть осуществлены на деле. Я, как мне кажется, вправе говорить об этом.

— Ну конечно же, — сказал доктор. — Согласитесь, сэр Остин, что по сравнению с народами, живущими на континенте, нашими соседями, например, мы выше, у нас есть перед ними явные преимущества в отношении нравственном, как, впрочем, и во всем остальном. Надеюсь, вы со мною согласны?

— Нашли, чем утешить — быть выше низости, — возразил баронет. — Если я, например, начну сравнивать ваши просвещенные взгляды — вы ведь разделяете мои принципы — с тупым невежеством какого-нибудь сельского лекаря, который не видит дальше своего носа, то вряд ли вам это будет особенно лестно, не правда ли?

Доктор Бейрем подтвердил, что, конечно же, ему бы это ни в малейшей степени не польстило.

— К тому же, — добавил баронет, — французы не прибегают к притворству и тем самым избегают одного из самых жестоких наказаний, которые ждут лицемеров. В то время как мы!.. Только поверьте, я отнюдь не хочу быть их адвокатом. Лучше все-таки, может быть, воздать должное добродетели. Во всяком случае, этим можно как-то задержать распространение всеобщей испорченности.

Доктор Бейрем пожелал баронету успеха и со своей стороны постарался помочь ему присмотреть достойную чистокровного берберийского коня партию, посетив за это время несколько семейств и всполошив нескольких маменек, озабоченных судьбами своих дочерей.

ГЛАВА XIX

Мелодия, наигранная на дудке

Довольно с нас всяких Систем! Довольно этого развращенного мира! Подышим лучше воздухом Зачарованного Острова.

Золотятся луга, золотятся потоки, красным золотом отливают стволы сосен. Солнце опускается все ниже и стелет свои лучи на полях и на водах реки.

Солнце опускается все ниже, а поля и воды преисполняются просветленной радости. Оно опускается, и герольды его бегут впереди и возвещают о нем листьям дубов и платанов, и светлой зелени буков, и отливающим бронзою стволам сосен; они оставляют горячие следы на густо заросших берегах, где клонятся долу последние цветы наперстянки и где из густой мокрой травы то тут, то там выглядывают кусты куманики. Весь лес горит, а за ним, на открытом пространстве, несутся растянувшиеся в длину тени; они мчатся по поросшим вереском низинам, взбираются на холмы, пока наконец вестники заходящего солнца не коснутся розовыми перстами самого дальнего края поднявшегося на востоке облака и не канут во тьму.

— Сколько прелести в сокрытых от глаз уголках леса! Крадучись пробирается туда солнечный луч. Отливающая радугой легкая дымка заволакивает тропу; сквозь нее прорываются полосы темного пурпура, и все это напоено запахами раскаленной сосны, перистого папоротника, глубоких мшарин. Бурая белочка свешивает хвост и прыгает; спрятавшаяся в чаще птица внезапно издает случайный, невыразительный крик. После всех стрекотаний и шорохов в лесу снова воцаряется тишина.

Созерцание буйного великолепия над головой и вокруг пробуждает к жизни глубины сердца. Пламенеющий закат, залитые багрянцем вершины льют свое сияние сквозь густую листву. А там, в потаенных убежищах обитает истинное блаженство, та царственная радость, которая не должна платить податей этому торжеству природы, вселяющему резвость в ягненка и веселящему человека. Снизойди же, великое сияние! Охвати все сущее благотворным пламенем, а потом продолжай свой путь! И ты, и тот серебряный свет, что следует за тобою, и все посланцы небес — все только слуги, только рабы высокой животворной радости, таящейся у нас в сердце.

Ибо оно-то и есть истинная обитель очарования. Здесь, вдали от мятежных берегов, встречаются владыка и владычица острова; здесь они пребывают подобно укрывшимся во тьме соловьям, здесь в глаза, и в уши, и в руки льются неиссякаемые сокровища их душ.

Пусть же кружатся неумолимые колеса мироздания; пусть отзвучат прощальные стоны тонущих в штиль кораблей; пусть, наконец, отхрипит ропот Системы, которая так и не узнает, когда ей дано будет восторжествовать; пусть стихнут стенания, обращенные ко вселенной. Здесь их никто не слышит.

Он называет ее по имени, Люси, а она, краснея от дерзости своей, зовет его Ричардом. Оба эти имени — ключевые ноты гармонического пения, что доносится к ним с небес.

— Люси! Любимая моя!

— Ричард!

Где-то там, в мире, за лесом мальчик-пастух встречает наступление тихого вечера игрою на дудке.

Инструмент, на котором играет любовь, столь же древен и незамысловат: у него ведь всего два тона; и, несмотря на это, какие звуки может извлечь из него искусный музыкант!

Кроме этих двух слов они не говорят почти ничего; светлая пена вьется на волнах охватившего их обоих чувства; оба держат его в узде, и вырывается оно только в минуты, когда у них уже нету сил справляться с ним, но и тогда — одним только нежным вздохом.

Может быть, любовь их была исполнена такой гармонии потому, что их ничем не притупленные души жаждали счастья; счастьем становилась для них сама жизнь. Знатных кавалеров и дам любовь тешит игрой на виоле, выписывая тончайшие фиоритуры; или обретает густой голос фагота; или пробуждает героические страсти трубы; или, может быть, даже дирижирует целым оркестром. И им это нравится. Она все еще остается хитрою чаровницей. Влюбленные млеют и — вкушают ее восторги; но как бы торжественно она ни звучала, это все же земная музыка. Небесные светила и не думают подчиняться двум этим тонам. Они потеряли — впрочем, может быть, им и вовсе было не дано ее знать — ту первозданную свежесть, когда созревшие чувства совершают какой-то стремительный прыжок и — преображаются в страсть; когда они увлекают за собою все остальное и обретают свойство духов — отрешиться от плоти и насладиться беспредельностью бытия. Либо же все эти свойства проявляются у одного, а другой — глух и нем. Что из того, что эти люди вкушают амброзию и упиваются нектаром: перед вами влюбленные, для которых хлеб и вода вкуснее всех яств.

Играй же на дудке, счастливый пастушок, имя которому Любовь! Сияющие ангелы, взмахните крылами и вознесите к небу свои голоса!

Далеко позади все философские рассуждения. Инстинкт взметнул их за поставленные разумом пределы. Они были рождены, чтобы обрести свой рай.

Возглас этот звучит в душе каждого из них: он становится непрестанным припевом звучащей мелодии. Как озарены им минувшие года и как залито все грядущее!

— Ты моя! Я твой!

— Мы созданы друг для друга!

Они убеждены, что ангелы-хранители с колыбели готовили их к этому дню. Небесное воинство положило немало труда на то, чтобы состоялась их встреча. И вот, о победа! О чудо! После всех тягостных усилий, преодолев все громоздившиеся на их пути преграды, небесное воинство сделало свое дело!

— Мы здесь вдвоем, и нам предначертано, что мы станем едины!

Труби же об этом счастье, любовь! Труби о себе этим чистым сердцам!

Синее покрывало сошло с небесных высот. Утихает полыхающее на горизонте море огня; звезды вспыхивают, и дрожат, и отступают перед восходящей луной; она все ближе и ближе; с плеч ее скользит вниз сплетенная из облаков серебрящаяся фата, и, остановившись над верхушками сосен, луна взирает на небо.

— Люси, а тебе никогда не мечталось об этой встрече?

— Да, Ричард, да! Я же тебя помнила с того дня.

— Люси! А ты просила бога о том, чтобы он нам послал эту встречу?

— Да, Ричард!

Такая же юная, как тогда, когда она взирала на обитателей рая, бессмертная красавица, луна продолжает свой путь[45]. И на пути ее не ночь, а окутанный дымкой день. Целых полнеба озарено пламенем. Нет! Это не ночь и не день, это обручение влюбленных.

— Моя! Моя навеки! Ты ведь предназначена мне, верно? Шепни мне, что да!

И до слуха его долетают дивные звуки:

— И ты мой!

Тонкий луч достиг зарослей папоротника под соснами, где они сидят, и она отвечает ему вскинутым на него взглядом; глаза ее робко мерцают, погруженные в глубины его глаз, после чего опускаются вниз, ибо сквозь этот мерцающий взгляд он видит ее обнаженную душу.

— Люси! Суженая моя! Жизнь моя!

Сидя на ветке сосны, козодой льет свою однозвучную песню. Тонкий луч обходит их кругом; ему слышно биение их сердец. Губы их слиты.

Помолчи немного, любовь! Сколько бы ты ни играла на своей дудочке, тебе все равно не передать первый поцелуй; ни сладость его, ни того, как он свят. Услыхать это можно лишь высоко в раю, где звучат серебряные органные трубы и где, играя на них, святая Цецилия[46] пробуждает в человеческих душах чувства, имя одному из которых — любовь.

Итак, любовь тиха. Там, вдалеке, на самой окраине леса веселый пастушок, кончив играть, искоса оглядывает свою дудку и, предвкушая ужин, шагает домой в тишине. Лес замирает. Слышно только, как козодой все еще тянет свою песню на ветке в освещенном лунном круге.

ГЛАВА XX,

в которой прославляется узаконенное испокон веку обхождение героя с драконом

На Зачарованных Островах и по сию пору еще не перевелись драконы древних времен. Всюду, где только есть романтика, неизменно появляются эти чудовища, возгораясь лютой враждой. Именно потому, что небеса всякий раз покровительствуют влюбленным, гнездящиеся в земных глубинах гады объединяются, чтобы сжить их со свету, побуждаемые к тому бесчисленными победами, которые они уже одержали, и история каждой любви являет собою эпопею борьбы низших сил с высшими. Хочется, чтобы у добрых фей было побольше упорства. Слишком уж легко впадают они в благодушие, успокоенные безмятежным счастьем своих любимцев, в то время как злые феи всегда готовы напасть. Они ждут, пока юноша и девушка закроют глаза, вообразив, что им уже ничто не грозит, и тут-то приступают к своему черному делу.

Все эти сговоры и встречи, уводившие нашего героя из-за стола в послеобеденные часы, когда предаются перевариванию и попивают бордо; в часы, когда мудрый юноша Адриен наслаждался возможностью выговориться всласть, развалившись в кресле и ощущая благоденствие в теле; рассеянность его ученика во время занятий, приступы веселья или же, напротив, уныние, глубокие вздохи и другие странные признаки, но прежде всего недопустимое поведение питомца его за столом, несмотря на все весьма искусно подстроенные уловки, навели Адриена на мысль, что его подопечный так или иначе узнал о том, что существует вторая половина райского яблока, и что он пустился в дальнее плавание, дабы узнать, чем половинка эта отличается от первой. С присущим ему хладнокровием Адриен спрашивал себя, ограничивалось ли все одним наблюдением, или ученик его уже постигал все на опыте. Что до него самого, то, как человек и как философ, Адриен ничего не имел ни против первого, ни против второго; ему надо было только определить, что из двух сделалось на данное время более явной угрозой для нелепой Системы, считаться с которой ему поневоле приходилось. Отсутствие Ричарда было весьма ощутимо. Юноша был существом жизнерадостным, ему было с ним интересно; к тому же, когда тот покидал их, Адриену приходилось сидеть втроем с Гиппиасом и Восемнадцатым Столетием, а из их общества он успел уже извлечь все, что могло хоть сколько-нибудь его позабавить, и прекрасно понимал, что его собственное пищеварение может пострадать от постоянного общения с двумя людьми, у которых оно окончательно расстроено — общения особенно тягостного именно в эти самые приятные в его жизни часы. Несчастного Гиппиаса настолько уже ограничили во всем, что он всякий раз пускался в глубокомысленные рассуждения касательно вредных последствий, которые может иметь то или иное съеденное им блюдо или лишний бокал вина, — последствий, от которых ему будет не избавиться до гроба. У него была привычка пространно рассуждать о них вслух, причем все подсказанные горьким опытом опасения касательно того, что с ним может статься, яростно сражались с одолевавшим его чревоугодием. Выслушивать все эти излияния было непереносимо, поэтому великодушно простим Адриена за то, что он принялся склонять его на что-то решиться.

— С удовольствием выпью с вами вина, — говорил Адриен. Гиппиас же в тягостном раздумье взирал на графин и ссылался на запреты врача.

— Выпей, племянник Гиппи, а о докторе будешь думать завтра! — решительно предлагает ему Восемнадцатое Столетие, теребя свой чепец; бокал свой она уже осушила.

— Они-то и довели меня! — восклицает Гиппиас, продолжая терзаться угрызениями совести, но все же поднимая бокал. — Больше не на что думать. Вы не представляете себе, какая это мука! По ночам я не знаю покоя: мне снятся ужасные сны.

— Ничего удивительного, — говорит Адриен, находя особое удовольствие в детском простодушии, до которого бедного Гиппиаса довела его поглощенность своими недугами, — ничего удивительного. Десять лет заниматься выдумками и бреднями. Разве после этого будешь спать спокойно? Что же касается вашего пищеварения, дядюшка, то у того, кто попал в лапы докторов, его и вовсе не будет. В предписаниях своих они исходят из догм и никак не хотят считаться с человеческим организмом. Они вот свели вас от двух бутылок до двух бокалов. Это же нелепо. Вы не спите просто потому, что ваш организм требует то, к чему он привык.

Гиппиас потягивает мадеру, все еще одолеваемый сомнением, но вместе с тем уверяет Адриена, что теперь он ни за что уже не отважился бы на целую бутылку; выпить целую бутылку, говорит он, было бы сущим безумием. Вчера вечером, после того как он против воли поел это жирное блюдо французской кухни… А может быть, это от утки? Адриен посоветовал ему возложить всю вину на сию злосчастную птицу. Короче говоря, во всем виновата утка. Вчера вечером, едва только он улегся в постель, как ему стало казаться, что тело его растягивается до невероятных размеров: все в нем — нос, рот, пальцы ног — становится огромным, как у слона! Да что там говорить, слон перед ним был сущим пигмеем. И стоило ему только закрыть глаза, как ему чудилось, что он растет и растет. Он поворачивался то на один бок, то на другой; он ложился на спину, он пытался уткнуться лицом в подушку; и все равно тело продолжало пухнуть. Он не мог понять, как это он умещается в комнате; он был уверен, что стены не выдержат и вот-вот лопнут, и поторопился зажечь свечу и посмотреть на себя в зеркало. От этого рассказа Адриена и Ричарда одолел безудержный смех. У него, однако, нашелся внимательный слушатель в лице Восемнадцатого Столетия; старуха объявила, что это какой-то новый недуг, что в ее время такого не знали и что стоит его как следует изучить. Она рада была сопоставить собственные ощущения с тем, что испытывал он, но у нее все складывалось иначе, и выпитая микстура приносила ей известное облегчение. В самом деле, ее организм как будто становился ареной, где кушанья сражались с лекарствами, и по окончании этого поединка она оставалась такою же, как была, и она с радостью сообщала об этом Гиппиасу. Никогда, должно быть, селянин не смотрел с такой завистью на принца или деревенская девушка на придворную красавицу, как Гиппиас — несчастное дитя девятнадцатого века — глядел на Восемнадцатое Столетие. Он слишком был поглощен собою и не очень-то замечал, как молодые люди над ним смеются.

Эта «кухонная трагедия», как Адриен называл болезнь Гиппиаса, вечер за вечером повторялась. Было совершенно естественно, что юноше хочется поскорее унести ноги от стола, за которым так горячо обсуждалась деятельность желудка.

Адриен относился к поведению своего подопечного довольно терпимо, пока баронет не прислал письма, где рассказывалось о Системе воспитания девушек, созданной миссис Каролиной Грандисон[47], описывался ее дом и сообщалось о пока еще смутных надеждах, возлагаемых на младшую дочь, и тем самым заставил Адриена вспомнить о возложенных на него обязанностях и посмотреть, что же все-таки происходит с вверенным его попечительству юношей. Он дал Ричарду уйти, а спустя полчаса надел шляпу и пустился за ним по горячему следу, оставив Гиппиаса и Восемнадцатое Столетие пререкаться вдвоем.

На тропинке близ Белторпа ему повстречалась молодая молочница с фермы; он ее знал. Звали ее Молли Дейвенпорт, это была полногрудая здоровая девка. Завидев его, она разразилась шумными восклицаниями, как то принято у таких, как она, и, словно вспоминая о чем-то хоть и давнем, но еще свежем в памяти, захихикала.

— Вы никак молодого господина ищете? — сразу же спросила Молли.

Адриен огляделся вокруг, словно заправский разбойник, и, убедившись, что вокруг нет ни души, ответил:

— Да, ищу. Расскажи-ка мне, что ты о нем знаешь.

— Вот те на! — вскричала девушка. — Это вы затем и шагали сюда, чтобы разузнать?

Адриен отчитал ее, надо полагать, за ее нескладную речь.

— Потому как толковать с вами мне сегодня некогда, — сказала Молли, относя его издевательства исключительно к своему неумению правильно выражаться.

— Ну что же, поговорим в другой раз, красотка. А что, идет разве кто? Завернем-ка вот сюда, в тень.

— А ну вас! — возмутилась Молли. Адриен заговорил с ней решительным тоном.

— Вот что, Молли Дейвенпорт! — Тут он сунул ей в руку монету, чем сразу ее успокоил и заставил прислушаться к его словам. — Я хочу знать, видела ты его или нет?

— Кого это? Вашего молодого господина? Еще бы не видать! Сегодня вот я его тут увидала. И красавчик же он стал. Сейчас он все время в Белторпе торчит. Скирды-то уж больше не поджигает. Теперь он сам весь горит. Не видали вы, что ли, их вместе? Он тут за нашей девицей увивается…

Адриен попросил мисс Дейвенпорт выражаться уважительно и придерживаться одних только фактов. Толстушка сказала ему тогда, что ее барышня и интересующий Адриена молодой господин хорошая пара и что видятся они каждый вечер. Она побожилась, что худого ничего между ними не было.

— Что до мисс Люси, не горазда она на всякие хитрости, да и он, видать, тоже.

— Что и говорить, оба они — сама простота, — согласился Адриен. — А чего же это я никогда ее в церкви не вижу?

— Не то она католичка, не то еще кто, — пояснила Молли. — Отец-то у нее был католик, и лейтенант. В комнате у нее распятие висит. В церковь она не ходит. Я вот намедни в воскресенье вас там видала; такой вы были важный, — и Молли провела рукою по подбородку, оттягивая его вниз.

Адриен продолжал настаивать на том, чтобы она не отклонялась от существа дела. Было темно, и в этой темноте он был совершенно равнодушен к неожиданностям, которые подносила ему его собеседница, — ему надо было знать факты, и он снова пошел на подкуп, дабы она сообщила ему одни только факты. После этого она поведала ему, что юная госпожа — невинное бесхитростное создание, что она года три проучилась в монастыре, что у нее есть кое-какие собственные деньги, что она достаточно красива, чтобы, выйдя замуж за благородного, сделаться настоящей леди, и что она еще девочкой влюбилась в мастера Ричарда. Помнится, Молли раздобыла тогда от приятельницы своей Мери Гарнер, что служила в Рейнеме и убирала комнату мастера Ричарда, клочок бумаги, исписанной его почерком, и передала его мисс Люси, а мисс Люси заплатила ей за это золотой соверен, — и все только потому, что это был его почерк! Мисс Люси не очень-то хорошо живется на ферме из-за этого парня Тома; тот все время к ней пристает, а ведь что там говорить: она все равно что настоящая леди и может играть и петь, и наряжаться не хуже благородных девиц.

— Поглядеть на нее в ночной сорочке, так сущий ангел! — заключила Молли.

И тут же, в первый раз обратившись к нему так, как того требовало различие в их положении, она принялась упрашивать:

— Мистер Харли! Вы не станете делать им ничего худого из-за того, что я вам тут наговорила, не правда ли? Обещайте мне, что не станете, мистер Харли! Она девушка добрая, хоть и католичка. Так ходила за мной, когда я занемогла, и не дай бог я вреда наделаю… лучше пусть я бы наместо нее за все ответила.

Мудрый юноша ничего определенного не обещал, и ей оставалось только угадать, что он соглашается это сделать, по тому, что он изменил тон и заговорил с ней не так сурово. Чьи-то тяжелые громыхающие шаги на тропинке заставили девушку сразу прервать этот разговор. Молли обратилась в бегство; громыхающие шаги сделались быстрее, и, в то время как юбки ее развевались по ветру, послышался пастушеский оклик:

— Ты где, Мол! Это я, Бентем!

Однако резвая Сильвия осталась глуха к его призывам, и Адриен вернулся назад, посмеиваясь над этими обитателями Аркадии. Адриен был ленив. Он ограничился тем, что намекал и поддразнивал.

— Это неизбежное! — говорил он и спрашивал себя, чего ради он будет препятствовать тому, что все равно неминуемо должно случиться. У него не было веры в Систему. У грузного Бенсона вера была. Бенсон с его неповоротливостью, с его заплывшими, в тяжелых веках, как у допотопных чудовищ, глазами и морщинистой обвисшей кожей; Бенсон — этот Динозавр, этот женоненавистник, — Бенсон был все время настороже. Существовало своего рода соперничество между мудрым юношей и грузным Бенсоном. Последний выказал такую верность своему господину, что баронет решился доверить ему какую-то часть управления Рейнемским поместьем, а Адриену это пришлось не по вкусу. Никогда ведь не бывает, чтобы человек, замысливший почтенное дело — водить другого за нос, смирился с тем, что на это же метит кто-то другой. Безошибочное чутье подсказывало Бенсону, что пути его и мудрого юноши скрестились, и он решил представить своему господину разительное доказательство своей беззаветной преданности. Уже в течение нескольких недель Динозавр не спускал глаз с влюбленных, таивших от всех свои встречи. Грузный Бенсон видел, как днем туда и обратно идут письма, как с некоторых пор наследник Рейнема стал отлучаться каждый вечер из дому, и можно было подумать, что у него выросли крылья. Бенсон знал, куда он уходит и зачем. Его влекла к себе женщина, и этого было довольно. Глаза Динозавра разглядели, как греховодница заманивает единственного отпрыска Феверелов в ночную мглу. Он сочинил уже несколько писем, в которых ставил баронета в известность о том, что происходит у него дома; однако перед тем, как посылать их, ему хотелось записать хоть что-нибудь из услышанных им греховных речей, и вот сей верный слуга шагал и шагал по мокрой траве, лишь бы подслушать их разговор, пока не всполошил добрую фею, принявшую обличье Тома Бейквела, единственного, кому Ричард доверил свою тайну.

— Знаете ли вы, сэр, что за вами следят? — доложил Том своему юному господину.

Ричард пришел в ярость и потребовал, чтобы Том назвал ему имя этого подлеца, в ответ на что Том только опустил плечи и втянул голову наподобие того, как то делал дворецкий.

— Ах, так это вот кто? — вскричал Ричард. — Ничего, Том, теперь ему несдобровать. Если я только замечу его, когда мы будем вдвоем, то будет он меня помнить.

— Не бейте только очень уж сильно, — заметил Том. — Вы сами знаете, удар у вас сильный, когда вы разъяритесь.

Ричард ответил, что готов простить ему все, что угодно, только не это, и велел Тому быть на другой день вечером неподалеку в условленном месте. Но когда назначенный час настал, наш влюбленный начисто обо всем позабыл.

Леди Блендиш в этот вечер обедала в Рейнеме, куда ее нарочно пригласил Адриен. По обыкновению, Ричард вышел из-за стола и, пробормотав на ходу какие-то извинения, удалился. Леди Блендиш не выказала при этом ни малейшего удивления. Вместе с Адриеном они тоже вышли немного погулять и насладиться чудесным летним воздухом. Никаких намерений выслеживать юношу у них не было. И все-таки оба могли думать, что, встреть они на пути Ричарда и его возлюбленную, у них будет повод к тому, чтобы, подтрунивая над их чувством, его развенчать. Может статься, в мыслях у них такое действительно и было, но они ничего об этом не говорили друг другу.

— Видела я эту девочку, — сказала леди Блендиш, — недурна собой, могла бы даже стать привлекательной, получи она надлежащее воспитание. Она хорошо говорит. Как это нелепо, что люди этого круга воспитывают девушек выше положенного им уровня. Право же, она слишком хороша, чтобы стать женой фермера. Я приметила ее еще раньше, чем обо всем узнала; у нее восхитительные волосы. Как видно, она не подкрашивает веки. Словом, такие-то как раз и прельщают молодых людей. Я сообразила, что тут что-то неладно. Третьего дня я получила проникнутое страстью стихотворение, явно предназначавшееся не для меня. Я вдруг оказалась белокурой. Мне, видите ли, было суждено с ним встретиться. Глаза мои были обителями света, окаймленными тьмою. Я отослала письмо обратно, исправив цвета.

— И этим погубили все рифмы, — заметил Адриен. — Я видел ее сегодня утром. У мальчика неплохой вкус. Вы правильно говорите, что она слишком хороша собою, для того чтобы достаться фермеру. От такой искры взорвется любая Система. Она немножко задела и мою. Гурон наш совершенно от нее без ума[48].

— Но мы непременно должны написать его отцу и поставить его обо всем в известность, — решила леди Блендиш.

Мудрый юноша не мог понять, чего ради надо делать из мухи слона. Леди Блендиш сказала, что сначала поговорит с Ричардом и только потом напишет баронету, но все равно считает своим долгом это сделать. Адриен только пожал плечами; он уже готов был начать объяснять поведение Ричарда с точки зрения науки, но леди Блендиш слушать ничего не хотела.

— Бедный мальчик! — она вздохнула. — Очень мне его жаль. Надеюсь, он не примет этого чересчур близко к сердцу. Они ведь оба все принимают близко к сердцу — и отец и сын.

— И при этом оба умеют сделать выбор, — добавил Адриен.

— Ну, это уже другое дело, — возразила леди Блендиш. После этого разговор у них перешел на то, какой скучный народ живет в округе, — ведь за все это время не произошло ни одной или почти ни одной скандальной истории; о том, что леди Блендиш пришлось пожертвовать всеми городскими развлечениями этой осени, о чем она, правда, не жалеет, хотя, вообще-то говоря, от всего очень устала; о том, сделает или нет мистер Мортон из Пуэр Холла предложение миссис Дорайе и не приведет ли это в отчаяние несчастного лобернского викария; были и другие темы для разговора, в котором они перешли потом на французский язык. Они обогнули пруд и очутились на проходившей через парк дороге в Лоберн. Взошла луна. Было тепло, и легко дышалось.

— Самая подходящая ночь для влюбленных, — сказала леди Блендиш.

— А у меня вот нет никого, кого бы я мог полюбить. Пожалейте меня! — мудрый юноша попытался вздохнуть.

— И никогда не будет, — отрезала леди Блендиш, — вы привыкли эту любовь покупать.

Адриен запротестовал. Однако он не нашелся ничего возразить на выдвинутое против него обвинение, хотя редкая проницательность леди Блендиш его поразила. Он начал проникаться к ней уважением, находя даже известное удовольствие в презрении, которое она ему только что выказала, и, задумавшись, пришел к выводу, что вдовы порой бывают ужасны.

Он надеялся, что сможет при ней немного расчувствоваться, ибо знал ее склонность к романтике. Эта смесь ничем не прикрытого здравого смысла и мотива «Знаю я вас, мужчин» с романтикой и с тонкостью чувств подействовала на мудрого юношу сильнее, чем какое-нибудь решительное обвинение, подтвержденное показаниями свидетелей. Он взглянул на свою собеседницу. Взоры ее были обращены к луне. Никаких твердых познаний у нее не было — она говорила просто от полноты собственного жизненного опыта и уже позабыла свои слова. В конце концов, может быть, все ее восхищение перед баронетом или какое-то другое чувство к нему было искренним и являло собою тоску по идеальному мужчине. Может быть, ей привелось слишком много иметь дела с теми, кто был от этого идеала далек. Адриен пожал плечами. Всякий раз, когда мудрый юноша сталкивался с какой-либо трудной проблемой, он инстинктивно приподнимал оба плеча на одинаковую высоту, как бы показывая этим, что нисколько не сомневается в том, что равновесие существует, что у каждой стороны есть свои неопровержимые доводы, а ведь это само по себе уже равносильно решению.

Свидевшись в соседнем с Рейнемским парком лесу, поглощенные друг другом, завороженные звучанием свирели — не знающей усталости Любовью, — Ричард и Люси радовались каждой минуте бесконечного счастья. Когда такие мгновения настают, то кажется, что им и в самом деле не будет конца! Но вот они гаснут, и остаются только искорки. Но потом эти искорки разгораются вновь, и светятся, и нам кажется тогда, что мгновения эти составляют для нас полжизни и ничто с ними не сравнится!

По мере того, как близость росла, счастливые влюбленные переставали смущаться вещей обыденных и, разговаривая друг с другом, не выбрасывали уже как ненужный хлам все то, что не было чистым золотом их обоюдного чувства. Люси упорно расспрашивала его обо всем, что касалось жизни в Рейнеме всех его обитателей. Она считала, что должна знать историю каждого, с кем соприкасался Ричард с самого своего рождения; он исполнял ее просьбу и в награду получал поцелуй.

Это был нежный дуэт:

— Тебе надо познакомиться с моим кузеном Остином, Люси… Милая! Любимая моя!

— Любовь моя, Ричард!

— Тебе надо познакомиться с Остином. Я тебя с ним познакомлю. Он понравится тебе больше всех остальных, а ты — ему. Он сейчас где-то в тропических странах, подыскивает место — только знай, это тайна — для бедных английских рабочих, чтобы те могли эмигрировать и основать в этой части мира свою колонию. Ангел ты мой!

— Любовь моя!

— У него такое благородное сердце! Никто здесь его не понимает, кроме меня. Не правда ли, странно? С тех пор, как я встретил тебя, я люблю его еще больше! Это потому, что я стал больше любить все высокое и благородное. Как это прекрасно! Люблю… люблю тебя!

— Милый Ричард!

— Знаешь, Люси, какое я принял решение! Если мой отец… впрочем, нет, отец меня любит… Нет! Он не станет противиться; и мы будем счастливы здесь все вместе. И я пробью себе дорогу с твоей помощью. И все, чего я добьюсь, будет твоим, потому что я буду этим обязан тебе. У меня сейчас такое чувство, что вся моя сила идет от тебя… что никакой другой у меня вообще нет! Это ты творишь меня, Люси!

Голос его затихает. Слышится шепот Люси:

— Твой отец, Ричард…

— Да что мой отец!

— Любимый мой! Я так его боюсь.

— Он любит меня и полюбит тебя, Люси.

— Ты думаешь так, потому что ты…

— Что я?

— Потому что ты меня любишь, — раздается смущенный шепот, и дуэт уступает место безмолвным вариациям, исполненным такой же гармонии.

Он возобновляется снова:

— Ты увлекаешься рыцарями, Люси. Остин храбростью своей никому из них не уступит… Суженая моя! До чего же я люблю тебя! Стоит тебе уйти, как мне хочется кинуться на траву, по которой ты только что ступала, и целовать ее. Точно из груди у меня вырвали сердце… Знаешь что, Люси! Если бы мы жили в те времена, я был бы рыцарем, и я сражался бы за тебя, стяжал бы честь и славу. Какая жалость, что сейчас это невозможно. Ты — моя дама сердца! Моя дама сердца! Что это? На глазах у тебя слезы?.. Люси?

— Любимый мой! Ричард! Никакая я не дама.

— Кто осмелится сказать, что это не так? Ты не только моя дама… ты ангел, и я тебя люблю!

— Подумай сам, Ричард, кто я на самом деле.

— Красавица моя! Я думаю, что тебя создал господь и подарил тебя мне.

Она поднимает глаза к небесам возблагодарить за все бога, и глаза ее наполняются слезами, и свет небесный их озаряет, и она так светится вся, и красота ее так чиста, что по всему телу его пробегает дрожь.

— Люси! Ангел ты мой! Люси!

Губы ее нежно приоткрываются.

— Я плачу не от горя.

Крупные светлые капли становятся еще светлее и скатываются вниз, и остаются в его душе.

Они склоняются друг к другу… отсвет немыслимой нежности играет на щеках у них и на лбу.

Он берет ее руку и прижимается к ней губами. Она еще совсем мало знает людей, но душа ее подсказывает ей, что человек этот отличен от всех других, и от этой мысли радость ее так велика, что сердце уже не выдержит, если вмиг не прольются слезы… слезы безмерной благодарности. А он, глядя на эти ласковые, озаренные закатными лучами, четко очерченные ресницами глаза и на спадающие с плеч пышные локоны, ощущает, как нестерпимое священное пламя охватывает его всего с головы до пят, струится по телу.

Пройдет немало времени, прежде чем они начнут говорить вслух.

— Какое это счастье, что мы с тобой встретились!

Голос одного из них отзывается эхом в душе другого.

— Посмотри, как сияет небо, оно смотрит на нас!

Души их сливаются теперь воедино, осененные этим нисшедшим с высоты благословением.

— Какое счастье!

Но вот минуты парения прошли, они снова опустились на землю.

— Люси, пойдем со мной, и ты посмотришь место, где в один прекрасный день ты поселишься вместе со мной. Пойдем, и я покатаю тебя по пруду. Помнишь, ты как-то писала о том, что тебе приснилось? Мы неслись над тенью Рейнема к монахиням, что трудились при свете факелов; они срубали кипарис, и каждому из нас они протянули по ветке. Так вот, милая, это непременно к добру, то, что рубятся старые деревья[49]. И ты пишешь такие чудесные письма. Я полюбил монахинь за то, что они так хорошо тебя всему научили.

— Ричард! Послушай! Мы с тобой совсем позабыли! Боже ты мой! — она с мольбою поднимает к нему глаза, словно в чем-то себя виня. — Даже если твой отец простит мне, что я не дворянка, он никогда не простит мне, что я католичка. Милый мой, я пошла бы ради тебя на смерть, но тут я все равно ничего изменить не могу. Это выглядело бы так, будто я отреклась от бога; и — о горе мне! — мне пришлось бы тогда стыдиться своей любви.

— Не бойся ничего! — он обвивает рукой ее стан. — Полно! Он будет любить нас обоих, а тебя будет любить еще больше за то, что ты не изменила своей вере. Ты его не знаешь, Люси. На первый взгляд он строг и суров. Но это только так кажется, на самом деле в нем много доброты и любви. Он никакой не святоша. И к тому же, представь себе, когда он узнает, что для тебя сделали монахини, — неужели же он не будет им благодарен так, как благодарен им я? Да, да! Я должен поговорить с ним как можно скорее; я не в состоянии вынести, чтобы ты прозябала в Белторпе, все равно что жемчужина в грязном хлеву. Только знай! Я никак не хочу обидеть твоего дядю. Говорю тебе, я люблю всех и все, что тебя окружает, что так или иначе соприкасается с тобой. Постой! Это чудо, что ты могла вырасти такою там. Но ты же ведь родилась не там, и в жилах твоего отца текла благородная кровь Десборо!.. Был такой полковник Десборо… Полно! Ничего с тобой не случится!

Она в страхе. Она просит его этого не делать. Он увлекает ее за собой.

Лес безмолвен, и вдруг…

— Ну что вы скажете об этой милой пасторали! — произносит уже совершенно другой голос.

Адриен прислонился к возвышающейся над зарослями папоротника сосне. Леди Блендиш откинулась на порыжевшую хвою и, обхватив обеими руками колено, смотрела сквозь открывшийся в зарослях просвет на озаренную луною долину; взгляд ее в эту минуту был напряжен и почти суров.

Из неожиданно донесшегося до их слуха разговора они уловили не больше двух-трех явственно произнесенных слов.

Леди Блендиш ничего не ответила. Внимание Адриена было привлечено раздавшимся в зарослях шорохом, и, сделав несколько шагов по загроможденному корнями склону, он обнаружил внизу грузного Бенсона; поднявшись с земли, тот отряхивал прилипшие к телу семена папоротника и паутину.

— Это вы, мистер Адриен? — окликнул его Бенсон и остановился, тяжело дыша и отирая платком с лица пот.

— Оказывается, это вы, Бенсон, имели наглость стать соглядатаем этих таинств? — в свою очередь сказал Адриен и, подойдя к нему совсем близко, добавил: — Вид у вас такой, будто вас изрядно помолотили.

— Ужасно это все, верно ведь, сэр? — просопел Бенсон. — И главное, батюшка его ничего не знает, мистер Адриен!

— Не беспокойся, Бенсон, он все узнает! Он узнает, какой опасности вы подвергли ваши драгоценные телеса, стараясь ему услужить. Случись мастеру Ричарду вас обнаружить, я за последствия не ручаюсь.

— Как бы не так, — злорадно возразил Бенсон. — Не должно это продолжаться, мистер Адриен. Никогда этому не бывать. Завтра же мы со всем этим порешим, сэр. Это совращение такого благородного юноши, как он; сущий разврат, вот что это такое. Я бы плетьми отстегал эту шлюху, что ввергает в такое непотребство невинного, вот что, сэр!

— Что же ты тогда сам не положил этому конец, Бенсон? Ага, понимаю, ты выжидал… а, спрашивается, чего? Стало быть, не в первый раз ты сопутствуешь Аполлону и мисс Дриопе? Ты что, уже сообщил об этом в главный штаб?

— Я исполнил свой долг, мистер Адриен.

Мудрый юноша повернулся к леди Блендиш и сообщил ей об усердии Бенсона. Глаза его спутницы засверкали.

— Надеюсь, что Ричард поступит с ним так, как он того заслужил, — сказала она.

— Будем возвращаться домой? — спросил Адриен.

— Сделайте мне одолжение, — попросила его леди Блендиш, — распорядитесь, чтобы экипаж был подан к воротам парка.

— Так, значит, вы хотите…

— Я хочу остаться одна.

Адриен откланялся и ушел. Она все еще продолжала сидеть, обхватив руками колено, глядя в сторону подернутой дымкой и пронизанной лучами долины.

— Странная женщина! — пробормотал мудрый юноша. — Такая же странная, как они все. Ей следовало бы принадлежать к роду Феверелов. Как видно, дело идет именно к этому. Черт бы побрал этого старого осла Бенсона! Ни стыда у него, ни совести! Он перебежал мне дорогу.

Тень от кипариса на пруду становилась все меньше. Все выше поднималась луна. Ричард греб, Люси ему пела. Сначала она спела новую французскую песенку, напомнившую ему тот день, когда ее просили что-нибудь для него спеть, а ему совсем не хотелось слушать. «Неужели это был я?» — спрашивает он себя. Потом она спела ему отрывок одной из тех величественных григорианских песен[50], от которых, где бы вы их ни услыхали, над головой у вас сразу же вырастают своды собора. Молодой человек бросил весла. Под необычное торжественное звучание этих песен любовь его становилась чем-то священным; звуки эти уносили его в рыцарские времена, напоминали о благоговейном служении даме.

Он словно повис между небом над головой и небом, отраженным в воде; словно плыл под звуки ее голоса; луна поднималась еще выше и прорывалась сквозь гряду летучих облаков наверху и внизу — а он плыл под звуки ее голоса: другого он ничего не слышал! Это и было счастьем.

Пора расставаться. Осторожно подгребает он к берегу.

— Никогда не была я такой счастливой, как сегодня, — шепчет она.

— Люси, милая, взгляни только. Огни старого замка светятся в воде. Взгляни, там вот ты будешь жить.

— А где твоя комната, Ричард?

Он показывает ей свои окна.

— О, Ричард! Если бы я могла сделаться одной из горничных, тех, что прислуживают тебе! Я бы больше ни о чем не просила. Как она, верно, счастлива!

— Любовь моя, ангел мой! Ты будешь счастлива; только знай: в этом доме прислуживать все будут тебе, и я первый, Люси.

— Милый мой! А завтра я получу от тебя письмо?

— Да, к одиннадцати часам. А я?

— Конечно, получишь, Ричард.

— Том будет его дожидаться. Только смотри, чтобы оно было длинное! Тебе понравилось последнее, что я написал?

Не говоря ни слова, она прижимает руки к груди, где оно покоится, и он все понимает. Вот какой бывает любовь! Как милостивы к ней небеса!

Резкий скрежет лодки о прибрежную гальку выводит их из забытья. Он выскакивает из лодки и помогает ей сойти на берег.

— Посмотри! — говорит она, когда он выпускает ее из своих объятий и краска понемногу сходит с ее лица. — Посмотри! — лицо это изображает страх, который она, может быть, даже немного и ощутила. — Кипарис тянется к нам. Послушай, Ричард! Он и вправду тянется!

Но он смотрит больше на нее, чем на кипарис, он в восхищении от этих восторженно поднятых бровей…

— Знаешь, ничего этого нет и в помине, Люси. Пусть тебе не думается об этом, милая! А уж если что привидится, то пусть это буду я.

— Любимый мой, ты же всегда мне снишься.

— До завтра, Люси! Утром письмо, а вечером — ты сама. О, какой это будет счастливый день!

— А ты точно придешь, Ричард?

— Если буду жив, Люси.

— Не говори таких вещей, Ричард, умоляю тебя. Я ведь все равно тебя не переживу.

— Давай лучше помолимся, Люси, чтобы, когда придет время умирать, мы умерли бы вместе. Смерть или жизнь, но только с тобою! Кто это там? Я вижу какую-то фигуру… не Том ли это? Ба, да это Адриен!

— Так это мистер Харли? — девушка вся задрожала.

— Как это он смеет сюда ходить! — вскричал Ричард. Однако появившийся вдали Адриен, вместо того чтобы подойти к ним, направился в обход пруда — так, как будто он ничего не заметил. Крадучись, они уходили, как вдруг он окликнул Ричарда. Потом еще раз. Люси стала просить Ричарда пойти к нему, однако юноша предпочел вызвать находившегося поблизости Тома и послать его вместо себя узнать, что от него хотят.

— А как по-твоему, он увидел меня? Он меня узнал? — прошептала Люси, дрожа от страха.

— Ну и что такого, если и увидел, милая? — сказал Ричард.

— О, если это случилось, любимый мой… не знаю, но у меня какое-то предчувствие. О нем ты мне ничего сегодня не рассказал, Ричард. Какой он? Добрый?

— Добрый? — услыхав этот простодушный вопрос, Ричард взял ее за руку и крепко ее сжал. — Он любит хорошо поесть; вот и все, что я знаю об Адриене.

Потом он припал к этой руке губами, и поцелуй его замер и длился еще, когда возвратился Том.

— Ну что там?

— Мистер Адриен хочет непременно поговорить с вами, — ответил Том.

— Поди к нему, милый мой! Поди сию же минуту, — просит Люси.

— О, до чего же я ненавижу Адриена! — юноша скрежещет зубами.

— Иди, Ричард! — просит его Люси. — Том, наш добрый Том проводит меня домой. До завтра, любимый мой! До завтра!

— Ты что, хочешь поскорее расстаться со мной?

— Какой ты нехороший! Не надо тебе идти со мной сейчас. Может быть, у него к тебе важное дело, милый. Подумай об этом, Ричард!

— Ступай назад, Том!

Услыхав столь решительное приказание, хорошо обученный Том отходит шагов на десять в сторону и старается на них не глядеть. Потом Ричард поручает ему проводить свою ненаглядную домой. Сердцу этого не выдержать. Ричард кидается к Адриену:

— Зачем это я тебе понадобился, Адриен?

— Что мы с тобой, секунданты, или собираемся сами драться на дуэли, задира ты этакий? — ответил Адриен. — Ничего мне от тебя не надо; хочу только спросить, видел ли ты Бенсона.

— А где это я мог увидеть Бенсона? Какое мне дело до Бенсона?

— Конечно же, нигде — этот старый крот умеет все делать втихую! Мне надо найти его, чтобы он распорядился подать карету леди Блендиш к воротам парка. Я думал, что он попался тебе где-нибудь по дороге — я так неожиданно наткнулся на него в лесу со стороны замка. Что с тобой, мой мальчик?

— Ты видел его там?

— Скорее всего, он выслеживал там Диану. Он усомнился в ее целомудрии, — продолжал Адриен. — Ты что, решил сломать это дерево?

Прижавшийся к кипарису Ричард изо всех сил старался расшатать неподатливый ствол. Наконец он отступился от него и направился к ясеню.

— Ты его погубишь! — вскричал Адриен. — Он уже и так валится. Вот что, спокойной ночи, Ричи. Увидишь Бенсона, не забудь ему все сказать.

В это время широкая тень злосчастного Бенсона заколыхалась на освещенной луною дороге. Мудрый юноша только захихикал и стал обходить пруд, то и дело поглядывая назад.

Очень скоро он услыхал крик о помощи — это было похоже на рев издыхающего в корчах дракона. Адриен спокойно расположился на траве и принялся глядеть на воду. Когда рев этот повторился, отдаваясь вокруг громкими раскатами эха, то вот какие мысли пробудились в голове мудрого юноши: «„Судьба ведет себя с нами, как еврей-ростовщик: она оттягивает предстоящее нам наказание", — говорится в «Котомке пилигрима», или еще что-то в этом роде. Небесам, очевидно, полюбился Бенсон, если его сразу же наказали. Мастер Ричи что порох. У него это, видно, от Граффуда[51]. Кровь-то как-никак сказывается. Наместо припарок ему бы надо «Котомку пилигрима». Завтра нас всех созовут, будет целое столпотворение, и, может статься, всем нам еще придется поехать в город. Что же, совсем это не худо для человека, который столько настрадался от скуки. Бенсон поет: подумать только, старый пес еще дышит! Он воет на луну. Ну что ж, поглядим на нее. Ей-то ни до чего нет дела: Ей все равно: воркуй мы тут, как голубки, или рычи, как стадо львов. До чего же она довольна собой. И надо сказать, что у нее нет предпочтения ни к Бенсону, ни к Купидону. Если бы, например, того и другого высекли, она все так же бы улыбалась. Кто же это все-таки был, ворон или Бенсон? Больше не воет. Притих. Какие-то гортанные звуки: не то лягушачье ква-ква-ква, не то хриплое карканье ворона. Того гляди, он его еще и прикончит. Пора идти на выручку. Спасителю достается больше чести, когда жертва при последнем издыхании, чем тогда, когда он предотвращает катастрофу… Эй, что там такое?»

Мудрый юноша поднялся и неторопливо зашагал к полю битвы, где Святой Георгий тяжело дышал, попирая поверженного Дракона.

— Ба, Ричи! Так это ты? — вскричал Адриен. — Что тут такое творится? Кто это там еще? Черт возьми, да это же Бенсон!

— Заставь эту скотину встать, — попросил Ричард, тяжело дыша и потрясая большим ясеневым суком.

— Как видно, он уже не может, мальчик мой. Что ты с ним сделал?.. Бенсон! Бенсон!.. Послушай, Ричи, дело его худо.

— Все это одно притворство! — диким голосом вскричал Ричард. — Будет он теперь меня выслеживать! Говорю тебе, все это притворство! Поделом ему, шпиону. Пусть встает!

— Ненасытное ты существо! Брось сейчас же эту махину.

— Он, видите ли, отцу уже написал, — вскричал Ричард. — Шпион несчастный! Пускай встает!

— О-о-о! Мочи нет! — прохрипел Бенсон. — Мистер Адриен, вы свидетель, что он… мне спину!.. — и последовало громыхающее невнятное мычанье.

— Должно быть, спина твоя тебе теперь дороже всего остального, — пробормотал Адриен. — Послушай, Бенсон! Будь же мужчиной. Мастер Ричард бросил свою дубину. Вставай и ступай домой, там уж поглядим, что над тобой учинили.

— О-о-о! Это же дьявол! Мистер Адриен, сэр, это же дьявол! — вопил Бенсон, продолжая лежать и только повернувшись на бок, чтобы не так было больно.

Адриен схватил Бенсона за шиворот и насильно его посадил. Тут взору его предстало все, что содеял в гневе его подающий надежды ученик. Куртка несчастного дворецкого была вся разорвана и измята; шляпа раздавлена; сам же он был до того перепуган, что дрожал как осиновый лист, боясь, как бы его жестокий палач не накинулся на него снова. Ричард стоял над ним, сжимая в руке большой сук; на лице его не было ни малейшего проблеска жалости.

Бенсон с трудом повернул голову, чтобы взглянуть на него, и тут же застонал:

— Не встану я! Нет, ни за что не встану! Он снова примется меня убивать! Мистер Адриен! Коли вы будете стоять так и смотреть, вы тоже под суд пойдете, сэр… Не подымусь я, покамест он не уйдет.

Не было никакой возможности убедить Бенсона подняться, пока мучитель его стоял рядом. Адриен отвел Ричарда в сторону:

— Еще немного, и ты бы убил этого несчастного, Ричи. Хватит с тебя и того, что ты сделал. Посмотри на его лицо.

— Этот трус присел, когда я его бил, — сказал Ричард. — Я хотел отхлестать его по спине. Он стал вертеться. Я предупредил его, что будет больнее.

Услыхав о столь цивилизованном проявлении дикости, Адриен широко раскрыл рот.

— Неужели ты мог это сказать? Это просто восхитительно. Так и сказал: «не то будет больнее»?

Адриен еще раз раскрыл рот, чтобы разразиться новым взрывом смеха.

— Вот что, — сказал он, — Экскалибур[52] сделал свое дело. Брось его теперь в пруд. И знай, сейчас сюда придет леди Блендиш. Нельзя позволять себе такое в присутствии женщины. Поди ей навстречу и скажи, что шум этот поднялся оттого, что резали быка. Нет, лучше скажи, Аргуса.

Со свистом, на который все болячки Бенсона отозвались стоном и дрожью, длинный сук взлетел в воздух, а Ричард круто повернулся и кинулся навстречу леди Блендиш.

Адриен поднял Бенсона и поставил его на ноги. Грузному дворецкому явно хотелось вызвать как можно больше сочувствия к своему избитому телу. При каждой попытке сдвинуться с места тело это содрогалось. Стоны и мычанье наводили ужас.

— Сколько же стоила твоя шляпа, Бенсон? — спросил Адриен, в то время как тот надевал ее на голову.

— Двадцать пять шиллингов, мистер Адриен! — промямлил Бенсон, погладив вмятины.

— Так знай, что ты еще дешево отделался! — сказал Адриен.

Бенсон, пошатываясь, сделал несколько шагов, в промежутках испуская стоны, обращенные к своему жестокому утешителю.

— Это дьявол, мистер Адриен! Да, сэр, я уверен, что это настоящий дьявол. О-о-о! Дьявол! Не могу я идти, мне с места не сдвинуться, мистер Адриен. Надо, чтобы мне кто-то помог. И надо послать за доктором Клиффордом, сэр. Я больше уже ни на какую работу не буду годен. Косточки во мне целой не осталось, мистер Адриен.

— Видишь ли, Бенсон, все это случилось из-за того, что ты объявил войну Венере. Надеюсь, что горничные наши тебя подлечат. Скажи-ка мне лучше, ты с экономкой как, в дружбе или нет? Все ведь теперь от этого зависит.

— Я всего-навсего верный слуга, мистер Адриен, — пробурчал незадачливый дворецкий.

— В таком случае, единственная твоя подруга — это кровать. Ступай к ней, и чем скорее, тем лучше, Бенсон.

— Да я шагу ступить не могу, — Бенсон решительно остановился. — Надо, чтобы мне помогли, — захныкал он. — Как вам не стыдно еще уговаривать меня, чтобы я шел, мистер Адриен.

— Согласись, что вес у тебя такой, что нести тебя я не могу, — сказал Адриен. — Впрочем, как я вижу, мастер Ричард настолько любезен, что идет мне на помощь.

Едва только Бенсон услыхал эти слова, как ноги его тут же обрели силу, и он заковылял один.

Леди Блендиш встретила Ричарда в волнении.

— Я ужасно перепугалась, — сказала она. — Скажи мне, что это были за крики?

— Просто кое-кто расправился с соглядатаем, — ответил Ричард, после чего леди Блендиш улыбнулась, ласково посмотрела на юношу и потрепала его по волосам.

— И это все? Да будь я мужчиной, я бы так поступила сама. Поцелуй меня.

ГЛАВА XXI

Ричарда вызывают в город выслушать нотацию

К полудню следующего дня все обитатели Рейнема знали уже, что Берри, лакей баронета, примчался из города с распоряжением немедленно привезти туда мастера Ричарда и что мастер Ричард отказался этому распоряжению повиноваться; он заявил, что никуда не поедет, выказал открытое неповиновение отцу да вдобавок еще послал Берри ко всем чертям. Берри был полной противоположностью Бенсона. В то время как Бенсон ненавидел женщин, Берри горячо ими восхищался. После собственной персоны, кстати говоря, весьма много о себе мнившей, на втором месте для него были женщины, и относился он к ним почти что благоговейно. Вид у Берри был величавый, и в разговоре он любил вставлять словечки, почерпнутые из лексикона. Среди рейнемских горничных его внушительные икры плодили раздоры и разжигали страсти, какие такого рода украшения неминуемо возбуждают в нежных сердцах. Поговаривали к тому же, что ему в свое время порядком досталось от женского пола; видимо, это-то последнее обстоятельство и укрепило в нем желание заставить сей пол в свою очередь из-за него потерзаться. Эти вот икры и мудрые слова, и атмосфера таинственной мстительности, какою окружила его Венера, сделали сего кухонного Адониса человеком весьма влиятельным среди домочадцев Рейнема; он знал это и держал с ними голову высоко.

Заслушав шум, поднявшийся с приездом Берри, Адриен тут же за ним послал, и тот сообщил ему о возложенном на него поручении и о том, как, пытаясь его выполнить, он потерпел неудачу.

— Тебе следовало прежде всего прийти ко мне, — сказал Адриен, — я думал, у тебя хватит на это соображения, Берри.

— Простите меня, мистер Адриен, — Берри приподнял согнутую в локте руку, с тем чтобы сказанное им стало понятнее. — Простите меня, сэр. Мне были даны инструкции, и я действовал в соответствии с ними.

— Ступай опять к мастеру Ричарду, Берри. Неладно ведь будет, если он не поедет. Может быть, стоило бы намекнуть ему, что с отцом приключился удар или еще что-нибудь в этом роде. Намекнуть, но только слегка. Да, вот еще что, Берри! Когда ты вернешься в город, лучше, если ты не станешь ничего говорить о том, как, выражаясь языком доктора Джонсона[53], отдубасили Бенсона.

— Разумеется, не стану, сэр.

Намек, который мудрый юноша посоветовал сделать, возымел на Ричарда должное действие.

Он отправил с Томом в Белторп наспех написанное письмо и, вскочив на коня, сразу же поскакал на станцию Беллингем.

Сэр Остин спокойно сидел за ранним обедом в гостинице, когда наследник Рейнема влетел к нему в комнату.

Баронет нисколько не сердился на сына. Напротив, ибо, если только дело не затрагивало его гордость, он всегда бывал справедлив и строг. И теперь вот, получив донесение Бенсона, он целый день предавался размышлениям о том, что ему не хватало задушевности и тепла и что из-за чрезмерного беспокойства о судьбе сына он не сумел в достаточной степени с ним сблизиться: не стал для него по-настоящему тем, чем пытался стать — матерью и отцом, учителем и другом, наставником и союзником. Ему не надо было спрашивать свою совесть, в чем именно он за последнее время отступил от Системы. Он ведь уехал из Рейнема в самую опасную пору магнетического возраста, и появление молодой прихожанки (как Бенсон в письме своем назвал прелестную Люси) явилось следствием этого промаха.

Да, гордость и чувствительность были его главными врагами, и он ополчился теперь против них. Первое, что он сделал, он обнял сына; для англичанина это дело нелегкое, и вдвойне нелегкое для того, кто хочет быть хладнокровным и, можно сказать, стыдится всякого проявления чувств. Тем не менее он испытал при этом совсем особое удовольствие. И в юноше как будто даже пробудились ответные чувства: он был возбужден. Так что же, может быть, его сыновняя любовь начинает встречать в отце взаимность, как то было в их душевной близости перед порою цветения?

Но когда Ричард, который от волнения и спешки в первые минуты не мог вымолвить ни слова, вскричал:

— Папенька, дорогой, вы здоровы! Я так за вас тревожился… Значит, вы поправились, сэр? Благодарение господу! — Сэр Остин от него отшатнулся.

— Здоров? — сказал он. — А откуда ты взял, что я нездоров?

Вместо того чтобы ответить, Ричард плюхнулся в кресло и, схватив руку отца, поцеловал ее.

— Все эти доктора такие тупицы! — вырвалось у Ричарда. — Я был уверен, что они ошибаются. Не могут отличить апоплексического удара от обыкновенной головной боли. Как все-таки хорошо, что я приехал сюда и теперь все вижу своими глазами. Вы ведь так неожиданно покинули Рейнем… Но главное, вы здоровы! Значит, никакого удара у вас не было?

— Нет, не было, — ответил его отец, нахмурив брови.

— Если бы вы заболели, мне надо было мчаться к вам как можно скорее, хотя, если бы лошади дорогою пали, ваши доктора были бы в ответе — их признали бы виновными в конеубийстве. Кассандра[54] едва дышит. Я прискакал в Беллингем задолго до отправления поезда и не стал ждать. Она пробежала весь путь за четыре и три четверти часа. Отменно, сэр, не правда ли?

— Надеюсь, что ты успел за это время как следует проголодаться и теперь со мной пообедаешь, — сказал баронет, который был не особенно доволен тем, что причиной, побудившей юношу так торопиться, было отнюдь не простое повиновение.

— Ну конечно, — ответил Ричард, — я успею еще вернуться с последним поездом. Кассандру я оставлю у вас, пусть она отдохнет.

Отец спокойно усадил его за обед, и Ричард стал поедать суп с таким азартом, который легко можно было принять за разгоревшийся от долгой езды аппетит.

— Ну как там в Рейнеме, все в порядке? — спросил баронет.

— В полном порядке, сэр.

— Нет ничего нового?

— Ничего, сэр.

— Все так же, как было, когда я уезжал?

— Никаких перемен!

— Я рад буду вернуться домой, — сказал баронет. — Мое пребывание в городе оказалось очень полезным. Я завел здесь несколько приятных знакомств, и эти люди, может быть, осенью приедут к нам в гости, и тебе будет интересно с ними познакомиться. Им очень хочется посмотреть Рейнем.

— Люблю я наше поместье! — вскричал Ричард. — Мне никогда не хочется уезжать оттуда.

— Послушай, мальчик мой, перед тем как мне уехать, ты же все время просил, чтобы я взял тебя в город.

— В самом деле, сэр? Как это странно! Ну так знайте, что я вовсе не хочу здесь оставаться. Я уже успел увидеть все, что хотел.

— А как же ты до меня добрался?

Ричард рассмеялся и рассказал, как его поразили длинные мощеные улицы, и весь этот шум, и городская толпа, и заключил свой рассказ словами:

— Дома все-таки лучше!

Баронет заметил, что глаза сына при этом как-то особенно заблестели, и изрек слова, понять которые можно было по-разному:

— Пристраститься к чему-то одному, прежде чем ты повидал хотя бы полмира, — это свойственное юности безрассудство, сын мой. Научись уважать время! Изречение это куда вернее, чем стих твоего Горация[55].

«Он все знает», — подумал Ричард и сразу же отдалился на много миль от отца и окружил высокими стенами и себя, и свою любовь.

Пообедав, Ричард торопливо взглянул на часы и с деланным оживлением сказал:

— Если мы сейчас выйдем, сэр, то я как раз попаду на поезд. Может быть, вы проводите меня до станции?

Баронет ничего не ответил.

Ричард собирался повторить свой вопрос, но встретил такой многозначительный взгляд отца, что заколебался, и, взяв в руки пустой бокал, стал его крутить.

— Надо будет, пожалуй, выпить еще немного бордо, — сказал баронет.

Вино было принесено, они снова остались вдвоем. Баронет придвинулся тогда совсем близко к сыну и начал так:

— Я не знаю, что ты мог передумать обо мне, Ричард, за все те годы, что мы провели с тобой вместе; должен тебе сказать, я никогда не спешил открыться перед тобой; и если бы мне случилось умереть, не успев завершить предпринятое мною дело, я бы не был огорчен тем, что половину награды за все труды потерял, оттого что не услышал из твоих уст слов благодарности. Впрочем, может быть, я и никогда об этом не пожалею. За все, что человек делает, кроме поступков, совершаемых из эгоистических побуждений, жизнь его неизменно вознаграждает. Для меня будет радостью, если ты добьешься успеха.

Он перевел дыхание и продолжал:

— В детстве ты перенес тяжелую утрату, — тут лица обоих, отца и сына, одновременно залились краской. — Для того чтобы все обернулось тебе на пользу, я решил расстаться со светом и посвятить себя всецело твоему благополучию; и, думается, отнюдь не тщеславие побуждает меня сейчас признать, что сын мой, которого я воспитал, являет собой одно из самых близких к совершенству творений господа. Но именно по этой причине тебя подстерегают самые великие искушения и самые глубокие провалы. Помни, что дорога в ад проложена первым из ангелов[56].

Он снова замолчал. Ричард взял в руки часы.

— В жилах Феверелов, сын мой, течет совсем особая кровь. Мы очень легко терпим крушение. Пусть это покажется тебе суеверием, я не могу не думать о том, что на нашу долю достаются испытания, которые неведомы большинству людей. Примеров тому немало. А в тебе, сын мой, соединились две крови. Чувства твои неистовы. Ты уже успел узнать, что такое месть. На собственном, хоть и небольшом опыте ты увидел, что из-за фунта мяса проливаются реки крови[57]. Но сейчас в тебе взыграли другие силы. Ты поднимаешься в жизни на высокое плоскогорье, где подобия битв сменяются битвами настоящими. И ты приходишь к ним, наделенный в равной степени и созидательной, и разрушительной силой. — Он задумался, готовясь возвестить нечто весьма значительное: — На свете существуют женщины, сын мой!

Сердце молодого человека уже неслось вскачь назад, в Рейнем.

— Встреча с ними всегда является для человека серьезною пробой. Стоит тебе узнать их, и жизнь начинает казаться тебе либо сплошною насмешкой, либо, как то бывает с иными, — верхом блаженства. Женщины — это испытание, через которое мы все проходим. Любовь к тому или иному человеческому существу неизбежно является испытанием, все равно, любим мы их или нет.

Молодой человек услыхал свисток паровоза. Взору его предстал освещенный луною лес и там его любимая. Он с трудом заставил себя сдержаться и слушать.

— Я верю, — в словах баронета что-то не слышалось той окрыленности, с какою говорят, когда верят, — я верю, что на свете есть хорошие женщины.

О, если бы только он знал Люси!

— Однако, — тут баронет пристально посмотрел на Ричарда, — только очень немногим дано встретить их на пороге жизни. Скажу даже больше: этого не дано никому. Мы находим их ценою упорных усилий, и чаще всего, когда нам удается найти ту единственную, что нам нужна, оказывается, что безрассудство наше успело исковеркать нам жизнь и изменить уже ничего нельзя. Ибо в процессе познания жизни женщины — это не цель, а только средство. В юности нашей мы видим в них цель всего, и множество мужчин, даже таких, которых нельзя назвать молодыми и которым это тем более непростительно, выбирают себе спутницу жизни — или еще того хуже — исходя только из этого. Я убежден, что женщины наказывают нас за то, что мы так и не умеем распознавать их сущность и назначение. Они наказывают общество.

Баронет приложил руку ко лбу, меж тем как мысли его двинулись дальше — от поступков к их последствиям.

«Самый прилежный наш ученик не узнает так много, как узнает добросовестный учитель», — гласила «Котомка пилигрима». И сэр Остин, стараясь приучить себя говорить о женщинах сдержанно, начинал понемногу заглядывать в то, как дело представляется другой стороне.

Хладнокровие завело разговор о любви с горячей кровью.

Холодная кровь рассуждала:

— Это чувство, предусмотренное природой, зрелый плод нашей живой сути.

Горячая кровь кипела:

— Это блаженство! Только ради этого мы и живем на свете!

Холодная кровь рассуждала:

— Это лихорадка; она испытывает нашу натуру и очень часто кончается для нас гибелью.

Горячая кровь кипела:

— Куда бы она ни вела, я все равно иду за нею.

Холодная кровь рассуждала:

— Это слово, которое мужчины и женщины употребляют, чтобы облагородить свою плотскую страсть.

Горячая кровь кипела:

— Это поклонение, это вера, это сама жизнь!

Так вот эти параллельные линии тянулись все дальше. Баронет стал говорить более прямо:

— Ты знаешь, как я тебя люблю, сын мой. Как далеко простирается эта любовь, ты знать не можешь; но ты должен помнить, что она очень глубока, и, право же, мне не хочется говорить об этом — только отец должен иногда домогаться благодарности, а ведь единственное подлинное ее выражение это нравственные устои его сына. Если для тебя моя любовь хоть что-нибудь значит или если ты отвечаешь на нее взаимностью, то напряги все свои силы, чтобы остаться таким, каким я тебя воспитал, и убереги себя от ловушек, которыми ты окружен. Когда-то уберечь тебя я мог своей волей. Теперь я над этим уже не властен. Помни, сын мой, как велика моя любовь к тебе. Боюсь, что у большинства отцов дело обстоит иначе, но для меня твое благополучие важнее всего на свете; все, что ты делаешь, глубоко меня затрагивает. Каждый твой шаг отзывается во мне: он приносит мне счастье или же повергает в горе. И многое, сын мой, меня разочаровало.

До сих пор все шло хорошо. Ричард любил отца, и даже теперь, в беспамятстве своей первой любви, он все равно не мог без волнения слушать то, что тот говорил.

К несчастью, баронет, который в силу каких-то роковых обстоятельств никогда вовремя не замечал одержанной им победы, нашел нужным несколько смягчить произнесенную им назидательную речь, слегка пошутив над тем, как молодые люди воображают, что влюблены, и, будучи еще желторотыми птенцами, считают, что им во что бы то ни стало надо жениться, а в этом-то и заключается весь ужас, ибо ведь даже самым мудрым и самым сильным людям, чтобы решиться на этот шаг, приходится много думать, и колебаться, и бороться со страстью, и — каяться! Он набросал ему образ безрассудного юноши — все окружающие над ним смеются и втайне его презирают. Набросал он и образ женщины — странного существа, которое мы создаем в своем воображении, употребляя на то все наши способности, — той, что завладевает мужчиной, который, беря ее в жены, тем самым только доказывает, что не властен над собой и что вовсе ее не знает; он знает лишь, что она лакомая добыча, и чтобы овладеть ею, готов спалить целый свет и себя вместе с ним. Баронет продолжал твердить о безрассудном юноше до тех пор, пока слушавший его другой безрассудный юноша не почувствовал, что его пробирает дрожь; Ричард едва дышал от ярости и стыда.

Как бы потом ни был мудр баронет, достигнутое им он начисто погубил. Он мог теперь сколько угодно анализировать любовь и анатомировать женщину. Он мог признавать за ней присущие ей достоинства и хвалить ее; он мог быть проницательным, веселым, нежным, проникновенным, поразительно мудрым, — он говорил с глухим.

Речь свою он заключил осторожным вопросом:

— Ты хочешь мне что-нибудь сказать, Ричард? — он надеялся услыхать слова исповеди и вернуть беззаветное доверие сына, но он был поражен его жестким ответом:

— Нет.

Баронет опустился в кресло и стал раздраженно перебирать пальцами.

Ричард прервал разговор: он повернулся и отошел к окну. На открывшемся клочке неба мерцали две или три звезды; они едва светились, словно ожидая луну. Та уже всходила, к ней тянулись леса; где-то там таилась его лесная звезда. У ног его стояла корзина с цветами; они были обложены мохом, и запах этого моха, проникая ему в ноздри, возвращал его в лес, туда, куда он теперь так неистово рвался.

Он тяжело вздохнул, потом еще раз, потом еще, и тогда рука отца опустилась ему на плечо.

— Тебе нечего мне сказать, сын мой? Откройся мне, Ричард! Помни, что если в душу закралась хоть тень неправды, ей уже не найти себе покоя!

— Ровно ничего, сэр, — ответил молодой человек, глядя на него широко открытыми глазами.

Баронет отнял лежавшую на плече сына руку и принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

В конце концов, не в силах справиться с охватившим его нетерпением, Ричард спросил:

— Вы хотите, чтобы я оставался здесь, сэр? Значит, мне нельзя ехать сегодня обратно в Рейнем?

Отец его попытался шутить, но ему это не удалось.

— Ах вот как? Ты собираешься попасть на поезд через десять минут после того, как он отойдет?

— Кассандра меня выручит, — совершенно серьезно сказал юноша. — Особенно гнать мне ее не придется, сэр. А может быть, вы одолжите мне вашего Винкелрида? На нем я часа за три доеду.

— Но и тогда уже, как тебе известно, ворота парка будут на замке.

— Ну так я оставлю коня в деревне. Даулинг знает его и обо всем позаботится. Так вы позволите мне взять его, сэр?

Лицо Ричарда просветлело. Во всяком случае, если он и не успеет встретиться в этот вечер с любимой, он будет поблизости от нее, рядом, будет дышать тем же воздухом, что и она, увидит над ее спальней светящуюся звезду, услышит, как шепчутся ночью деревья у стен ее дома, как сузилось разделяющее их пространство; почувствует, что надежда начинает сбываться, и ощутит присутствие милой, а оно ведь, с тех пор как он узнал ее, озаряет ночь, как взошедшая в небе Венера. В уголке карниза над окнами Люси две ласточки свили себе гнездо; и вот теперь оттуда доносится их обращенный друг к другу щебет и писк, и его милая слышит их, лежа у себя в постели. Сердце Ричарда все время возвращалось к этим двум ласточкам — он сам не знал, почему. Они как бы воплощали собою все его мечты об их будущем счастье. Едва ли не каждое утро он следил за тем, как обе они вылетают из гнезда в поисках пищи, такие озабоченные среди всей этой безмятежной сладостной тишины. Ему казалось, что если он успеет к ночи примчаться в Рейнем и завтра на рассвете увидит их снова, он будет вознагражден за сегодняшний потерянный вечер; тогда он простит отца и полюбит его, и Лондон, и весь мир. Только бы увидать, как утром они вспорхнут, как блеснут в недвижном воздухе их лиловые спинки и белые грудки. О большем он уже и не помышлял.

После полушутливых слов баронета великое это благодеяние предстало перед его внутренним взором.

Сэр Остин все еще испытывал чувства сына.

— Никто ведь в Рейнеме тебя сегодня не ждет. Нехорошо будить горничных среди ночи.

Ричарда никакие препятствия не смущали.

— Ну раз так, сын мой, — сказал баронет все тем же полушутливым тоном, — то знай: я хочу, чтобы ты остался в городе.

— Так значит, вы вовсе и не хворали, сэр! — вскричал Ричард; отчаяние открыло ему глаза на ту западню, в которую его заманили.

— Я совершенно здоров, можешь быть за меня спокоен, — ответил отец.

— Зачем же меня обманули? — вскричал в гневе юноша.

— По-моему, Ричард, ты сам можешь лучше меня на это ответить, — заметил сэр Остин с отеческой строгостью.

Боясь, как бы его не отождествили с безрассудным юношей, Ричард сдержал вспыхнувшее было негодование. Сэр Остин увидел, как он перемалывает свою страсть в порошок, в порох, который еще взорвется, и решил, что лучше будет на какое-то время оставить сына в покое.

ГЛАВА XXII,

указывающая на приближение лихорадки

Ричарду пришлось остаться в городе на три недели, и в течение всего этого времени испытать на себе воздействие Системы, но уже в совершенно иной обстановке. Он вынужден был сидеть и выслушивать речи ученых мужей, приходивших к ним возобновить прерванную дружбу с его отцом; это были те самые люди, к которым, следуя желанию баронета, он должен был отнестись с уважением и прислушиваться к тому, что они говорят: в глазах сэра Остина люди ученые были единственными, кто достоин зависти и подражания. Ричарду пришлось вынести все тяготы знакомства с Грандисонами и быть с ними любезным и милым: страх прослыть безрассудным юношей продолжал преследовать его неотвязно. Мысль, что его могут по какому-либо поводу отождествить с ним, склоняла несчастного Ричарда к беспрекословному повиновению. И это было ужасно. Это оскорбляло светлый образ, который он таил у себя в сердце. Одна мысль о том, что люди станут смеяться над ним, оттого что он любит Люси, вызывала в нем приступы жгучей ярости и пробуждала преждевременную мизантропию. К тому же Система намеревалась показать ему, к каким последствиям может привести знакомство с молодыми прихожанками, и его таскали по ночному городу, дабы он мог увидеть воочию сынов и дочерей мрака — именно так, как это было рекомендовано мистеру Томсону; приглядеться к тому, как эти женщины пляшут и глазами зазывают мужчин и как они ввергают их в бездну погибели. Однако все эти зрелища оказались, пожалуй, полезнее для учителя, чем для ученика, ибо первый в часы раздумья со всей серьезностью себя спрашивал на страницах записной книжки: «Почему все склоняющие к сумасбродствам соблазны воплощаются в лицах только одного пола?» — вопрос, который в Рейнеме никак бы не мог у него возникнуть; и еще: «А что, если мужчины слишком много внимания уделяют?..» Очевидно, речь шла о существе в длинной юбке, ибо ни о каком другом тут в записной книжке не говорится. Мне кажется, что он даже оправдывает женщин, исходя из непосредственных наблюдений. Для Ричарда все увиденное там выглядело странным и диким и, скорее всего, способно было усугубить развивавшуюся в нем мизантропию, если бы не его любовь.

В течение первых двух недель изгнания нашего влюбленного еще поддерживали нежные записки от Люси, которые он по временам получал. Потом они перестали приходить; и тут Ричард впал в такое уныние, что не на шутку встревоженному отцу пришлось принимать меры, чтобы ускорить возвращение в Рейнем. В конце третьей недели Берри положил на обеденный стол два письма со штемпелем Рейнема; после того как баронет внимательно прочел их, он спросил сына, не хочется ли ему покинуть столицу.

— Вернуться в Рейнем, сэр? — вскричал Ричард и тут же поник головой и ответил:

— Как вам будет угодно! — сообразив, что безрассудный юноша чуть было снова в нем не проснулся.

Берри было приказано приготовить все необходимое для их немедленного отъезда в Рейнем.

Письмо, от которого сэр Остин оторвался, чтобы заручиться согласием сына, было плодом усилий мудрого юноши Адриена, и вот что оно в себе заключало: «Бенсон упорно поправляется. Он требует крупную сумму в возмещение понесенного им ущерба. Какое это все-таки счастье, что главным потерпевшим в доме оказался преданный дурак! Я совершенно с вами согласен, что преданный дурак — самое подходящее лицо для исполнения сложных планов. Бенсон сделался теперь уже фигурою исторической. Я пытаюсь ему разъяснить, что это само по себе уже является для него достаточным возмещением и что будущих любимцев своих сладкозвучная Муза[58] обычно отыскивает среди людей, подвергшихся порке; тогда только она и начинает их замечать; к сожалению, должен сказать, что Бенсон отвергает все преимущества, которые дают человеку размышления подобного рода, и предпочел бы жить в безвестье, сохранив в неприкосновенности свою кожу. Должно быть, героизм вырабатывается в человеке путем длительных упражнений. По натуре своей Бенсон принадлежит к числу людей преданных, но глупых: все остальное ему попросту навязали.

Означенная молодая особа уже уехала. С этой прелестной паписткой я разговаривал сам, равно как и со старым Блейзом. Оба они в общем-то рассуждали вполне здраво, хотя один при этом чертыхался, а другая то и дело вздыхала. Она очень мила. Хочется думать, что она не красится. Могу с уверенностью сказать, что на ноги она крепка, ибо два раза в неделю она ходит в Беллингем ублажить свою католическую душу, после чего, исповедавшись и очистившись на римский лад, она преспокойно шагает домой, на что я при моем протестантском телосложении не способен. На дороге в Беллингем я ее и подхватил. У нее очень пышные волосы. Леди Годива[59] могла бы бросить ей вызов. Это были бы достойные соперницы. Вам никогда не случалось думать, что женщина ближе к растительному миру, чем мужчина?.. Мистер Блейз прочит ее в жены своему сыну — это партия, которую каждый любитель сказок может только одобрить. Юный Том унаследовал все приятные черты Чудовища[60]. По слухам, лобернские девицы утверждают, что среди них он самый что ни на есть Прокл[61]. Очень может быть, что утверждают это не они, а мужчины из зависти. Говорит эта красотка хорошим языком, и, словом, лучше от нее избавиться».

Второе письмо было от леди Блендиш; видно было, что оно написано женщиной:

«Я исполнила ваше поручение, как только могла, и очень мне после всего стало грустно. Девушка эта действительно по уровню своего развития намного выше того положения, которое занимает, и как это жаль! Ее можно было даже назвать красивой — по временам она по-настоящему хороша собой и ни в каком отношении не та, какой вам ее изображали. О жизни этой бедной девочки сказать просто нечего. Это самая обычная девичья доля, то, с чего обычно все начинается. Ричарда она боготворит. Ради его блага она готова от него отказаться, пожертвовать своим счастьем. Неужели мы с вами такие жестокие люди? Она спросила меня, как ей поступить. Она согласна на все, что от нее потребуют, — на все, что угодно, кроме одного: притвориться, что любит другого, — на это она ни за что не пойдет, и, думается мне, никакая сила не сможет ее заставить. Вы знаете, я принимаю все близко к сердцу, и должна вам признаться: мы обе с ней немного поплакали вместе. Дядя отправил ее на зиму в монастырскую школу, кажется, в ту самую, где она воспитывалась и где все очень к ней привязались и хотят, чтобы она там осталась, что было бы, вероятно, неплохо, если бы их вынудили это сделать.

Дядя ее — человек в общем-то неплохой. Ее покойный отец завещал, чтобы воспитывал ее именно он, и он никогда не чинит препятствий вере, которой она привержена, и очень следит за тем, чтобы она неукоснительно исполняла все, что нужно, хотя, по его словам, сам-то он настоящий христианин. Весной (только бедная девочка этого не знает) она должна вернуться, чтобы сделаться женою его сына, совершеннейшего мужлана. Я твердо решила этому воспрепятствовать. Не поможете ли вы мне в этом? Стоит вам только увидеть ее, и я уверена, что вы согласитесь. Было бы просто святотатством смотреть на это сквозь пальцы и допустить это. Как-никак, они же двоюродные брат и сестра. Она спросила меня, есть ли на свете еще хоть один такой, как Ричард? Что я могла ей ответить? Я вспомнила сказанные по этому поводу ваши собственные слова. С какой убежденностью она их выговорила! Хочется думать, что он по-настоящему успокоился. И все же я трепещу при мысли, что, приехав, он узнает, какую роль я в этом сыграла. Дай бог, чтобы я поступила действительно так, как надо! Вы говорите, что доброе дело никогда не умирает; однако нам не всегда дано это знать — в этом мне приходится всецело положиться на вас. Да, мне думается, что легко принять любые муки, когда человек твердо знает, за что он на них идет! Но он действительно должен твердо все знать. Последнее время я постоянно повторяю ваше изречение № 54, Гл. 7, P. S.; и оно утешает меня, в сущности, не знаю даже, почему, разве только потому, что мудрые слова всегда умиротворяют нас, независимо от того, имеют они отношение к происходящему или нет: «Потому-то столь многие из числа тех, что приходят к богу, становятся отступниками; ибо льнут к Нему в слабости своей, а не в силе».

Мне хочется знать, что было у вас в мыслях, когда вы писали это изречение, что вас на него натолкнуло. Неужели другому человеку не позволено проникнуть в истоки мудрости? Мне интересно узнать, как рождаются мысли — настоящие мысли. Это не значит, что я надеюсь овладеть этой тайной. Вот вам начало изречения (но мы, несчастные женщины, не можем даже соединить двух мыслей из тех трех, из которых, как вы утверждаете, изречение складывается).

«Когда ошибается человек мудрый, то не становится ли его ошибка страшнее ошибки глупца?» — вот какая догадка мне пришла в голову.

Не идет у меня что-то дело с Гиббоном, поэтому я жду вашего возвращения, чтобы вы тогда снова принялись читать его вслух. Не по душе мне то насмешливое отношение, которым проникнуто все, что он пишет. Я продолжаю вглядываться в его лицо, и в конце концов у меня появляется к нему какая-то личная антипатия. Совсем другое дело Вордсворт[62]! И все равно, я никак не могу избавиться от мысли, что он держится неизменно высокого мнения о себе самом (и тем не менее, я питаю к нему уважение). Но вот что любопытно: Байрон, тот был еще большим эгоистом, и все-таки к нему подобных чувств у меня не возникает. Он напоминает мне хищного зверя в пустыне, дикого и прекрасного; что же касается первого, то это, как бы сказать, отличной породы осел, взятый у древних, осел отличнейший, то есть очень красноречивый и от природы очень довольный собою, и само упрямство его должно восхищать нас, ибо это качество присуще его предназначению. Хуже всего то, что, как ни будь совершенен осел, высоких достоинств в нем все равно никто не заподозрит и, таким образом, мое сравнение справедливо и ложно. Вордсворта я люблю больше, и все-таки Байрон оказывается надо мною более властен. Почему это так?» («Потому, — написал сэр Остин на полях карандашом, — что женщины трусливы и их могут покорить ирония, страсть, но чаще всего сердце их глухо к превосходству и подлинному вдохновению».)

Далее в письме говорилось:

«Я закончила Боярдо и принялась за Берни. Последний оскорбителен. Мне кажется, что мы, женщины, не очень-то ценим юмор. Вы правы, утверждая, что у нас его нет и что мы «хихикаем», вместо того чтобы по-настоящему смеяться. Это верно (во всяком случае, в отношении меня), что «Фальстаф для нас всего-навсего неисправимый толстяк». Хотелось бы мне знать, что за этим образом стоит. А Дон Кихот — из каких это соображений автору понадобилось делать благородного человека смешным[63]? Я уже слышу, как вы говорите: практический ум! Так оно и есть. Женщины существа очень ограниченные, я это знаю. Но мы любим остроумие — опять-таки из практических соображений! Или, говоря вашими словами (когда я действительно думаю, они, как правило, приходят мне на помощь — может быть, оттого, что чаще всего я думаю вашими мыслями): „Выпад рапиры для нас действительнее, чем широко раскрытые объятия разума"».

Какое-то время баронет вертел еще это письмо в руках, перечитывал отдельные места, расхаживал взад и вперед по комнате и размышлял бог весть о чем. Существуют мысли, для которых язык чересчур груб и всякая форма чересчур произвольна; мысли эти возникают у нас и определенным образом на нас влияют, и вместе с тем мы не можем удержать эти окутанные дымкой субстанции и сделать их видимыми и ясными для нас самих, не говоря уже обо всех прочих. Почему, например, проходя мимо зеркала, он дважды в него заглянул? С минуту он стоял с поднятой головой и взирал на свое отражение. Однако вряд ли он разглядывал в это время свою наружность; сдвинутые вместе седые брови и морщины, которые, оттого что брови он часто хмурил, пролегли полукружиями по его прямому высокому лбу; седеющие волосы поднимались надо лбом и ниспадали такою же прядью, как у Ричарда. На всем его облике лежал отпечаток прожитых лет; однако годы эти отнюдь не отяжелили его, и он не утратил прежней осанки. Осмотр его удовлетворил, но глаза его были широко открыты, как будто он взирал ими на свою суть, стараясь разглядеть ее сквозь маску, которая у всех у нас на лице. Может быть, в эту минуту он прикидывал, какое впечатление внешность его может произвести на проницательную леди Блендиш. Об ее чувствах к нему он ничего не подозревал. Но он знал, с какой удивительной прозорливостью женщины, когда захотят и пока чувства их еще не окончательно вскипели под полуденными лучами, умеют подметить все в мужчине, распознать все стороны его характера и нащупать слабую. Он прекрасно понимал, что самому ему чуждо чувство юмора (недостаток, который больше всего отъединял его от его ближних), и очень может быть, что, обладающий ясным умом, пристально вглядывающийся в себя, баронет поддался смутному соблазну: так же, как и поэту, ему представилось, что женщина воспринимает его — седовласого зверя! — как некое высшее существо.

Может быть, все представлялось ему именно так; на это он был способен: улучая минуты, он ловил очень яркие изображения в том огромном зеркале, которое действительность за пределами узкого круга нашей обыденной жизни являет нам, дабы мы могли разглядеть как следует себя самих, когда мы этого захотим. На его несчастье, он был начисто лишен чувства юмора, которое, как правило, идет вслед за этим; и, все разглядев, он, однако, подобно спутнице пресловутого Валаама, не смог сделать ни шагу вперед[64]. А ведь хоть раз над собою посмеяться означало бы для него освободиться от вредных последствий самообмана, и несуразностей, и чудачеств; это позволило бы ему более здраво взглянуть на окружающую жизнь, но он ни разу не посмеялся.

По дороге в Беллингем, в поезде, непрестанно ощущая на себе возбужденно блестевшие глаза сына и поднявшийся в нем мятежный дух, сэр Остин пытался до конца уверовать в собственную непогрешимость, как и надлежало человеку, имеющему за плечами Систему. И оттого, что ему это не удалось и упорная борьба с собой оказалась тщетной, он не остановился перед тем, чтобы вырастить в себе неприязнь к молодой женщине — ведь не кто иной, как она, помешала успешному завершению эксперимента. Он просто не мог думать о ней иначе. Панегирики ее нраву и красоте, на которые не скупилась леди Блендиш, его раздражали. Позабыв о том, что он, в сущности, больше не имеет никакого на это права, он принялся рассуждать так, как обычно рассуждают отцы: «Почему это он не вправе сделать все, что в его силах, чтобы остановить сына, потерявшего голову из-за первой попавшейся на его пути девчонки?» За этими размышлениями он не уберег всю былую нежность свою к предмету затеянного им эксперимента — к сидевшему рядом порывистому, пылкому юноше, и в его безмерную любовь к нему вторглась суровость. Он подумал, что коль скоро у дяди этой молодой девушки созрел столь разумный план выдать ее замуж за своего сына, то он не только не должен ему мешать, но напротив — всячески поощрять этот план и даже помочь ему осуществиться, и это будет вполне оправданно, законно и справедливо. В этот момент, когда он принял это решение, у сэра Остина не было зеркала, чтобы на себя еще раз взглянуть, а о письме леди Блендиш он, должно быть, начисто позабыл.

Кроме отца с сыном, в вагоне никого не было. Каждый был погружен в свои мысли, и всю дорогу они молчали. Когда поезд стал приближаться к Беллингему, все вокруг было уже окутано мраком. По ту сторону станции над поросшими сосновым лесом холмами, по зеленому небу пролегла последняя розоватая полоса. Ричард не сводил с нее глаз. Она притягивала его; можно было подумать, что полоска эта побрала в себя всю его любовь, и теперь сердце его наполнялось безысходною грустью, а на глазах проступали слезы. Ущербная красота этого кусочка неба, казалось, взывала к его душе, клялась, что Люси верна: в ней было что-то от скорбного лица его Люсины, как он ее называл; лицо это молило его поверить. Всякий раз, когда она поднимала на него свои чуть прищуренные глаза и в их глубинах вспыхивал свет, какая-то особая нежность разливалась вокруг; этот взгляд ему потом снился и снился; и теперь вот он ощутил его опять — в этой убегающей дали, и по телу его пробежала дрожь.

Довелось ли вам испытать это похожее на прикосновение волшебной палочки чудо, когда наше грубое существо словно тает и мы становимся тем, чем надеемся, может быть, стать когда-нибудь после смерти при пробуждении — бесплотными, трепещущими от ни разу еще не изведанной на земле радости? Прикосновения эти очень редки; даже когда мы влюблены и когда все для нас становится чудом. Разумеется, это всего-навсего наши ощущения: на шкале духовных ценностей они для нас, должно быть, не выше, чем прозрачные морские полипы, что, отливая всеми цветами радуги, качаются на прибрежной волне. Однако в осеннюю пору жизни для каждого существа немало значит иметь за плечами чисто плотский, как у полипов, опыт, чтобы было на что потом оглянуться, и опыт этот ширит взгляд, расстилая вокруг призрачные морские просторы неслыханного великолепия. Тому, кто хоть раз это испытал, легче других обрести счастливые острова. Чувственная вера в духовное величие значит немало.

«Не надо забывать, — говорится в «Котомке пилигрима», — что природа, хоть и будучи по сути своей языческой, пышнее всего расцветает у подножия Всевышнего. Она отнюдь не тлен, а живая оболочка земли. Стремясь возвысить дух, мы совершаем ошибку, начав ее презирать. Мы забываем, что возвысить его мы можем только через природу. Взлелеянная, ухоженная и очищенная от скверны, она становится тогда в какой-то степени достойной того вдохновенного существа, которое призвано завершить ее очищение. Святой Симеон в числе ее творений увидел борова и принял за борова всю Природу»[65].

Одна из таких странных, идущих от тела экзальтаций и взбодрила нашего юношу; он не знал, как это все произошло, но только и грусть его, и его дурные предчувствия вдруг растаяли. Волшебная палочка коснулась его. Если бы в эту минуту сэр Остин заговорил с ним открыто, Ричард, может быть, кинулся бы ему в объятия. Но тот не мог на это решиться. Он предпочел считать себя оскорбленным, как считал бы всякий отец, и в угоду своей Системе вместо этого начал плести интриги. Леди Блендиш вновь пробудила в нем ревность к той, что Системе угрожала, а ревность Системы столь же безрассудна и злокозненна, как и ревность женщины.

В этот прохладный осенний вечер на станции Беллингем пахло вереском и сосной. Выйдя из вагона, Ричард немного постоял и глубокими вздохами, от которых высоко поднималась его грудь, вбирал в себя свежий воздух. Оставив отца в обществе вышедшего его встретить начальника станции, он направился по дороге в Лоберн отыскать верного Тома, которому через Берри было наказано ходить за лошадью его молодого господина, Кассандрой, и который укрывался где-то неподалеку от дороги в густых зарослях папоротника. Ричард, отлично знавший пристрастие своего слуги к конспирации, стал искать его именно там и действительно обнаружил его в этом тайном укрытии, где он сидел и дымил своей трубкой.

— Что случилось, Том? Она заболела?

Том сдвинул нахлобученную шапку на сторону, чтобы почесать затылок, прежде чем на что-то ответить, — старая деревенская привычка, которой он и теперь был верен, неизменно вступала в свои права, когда ему приходилось думать о вещах отвлеченных или решать какой-нибудь трудный вопрос.

— Да нет, не надо мне никакого гребешка, мастер Ричард, — проржал он, искривив губы деланною усмешкой, когда заметил, что взгляд его господина рассеянно следит за движением его руки.

— Так говори же! — приказали ему. — За всю неделю ни одного письма!

Ричард все от него узнал. Он принял неожиданное известие с поразительным внешним спокойствием и, только придвинувшись чуть ближе к шее Кассандры, стал очень пристально смотреть на своего слугу; он ничего не видел, не смотрел… Тому было бы легче, если бы господин ударил сразу ему в ухо: до того страшен был ему этот совиный взгляд.

— Продолжай! — глухо сказал Ричард. — Вот как. Уехала? Да?

Том сообразил, что от него требуются подробности, и рассказал, как слышал от одной из горничных в Белторпе, фамилия которой была Дейвенпорт и которую он давно уже знал, что молодая хозяйка не сомкнула глаз, как только узнала, что ей надо будет уехать и что, сидя у себя на кровати, жалостно проплакала до утра, хоть и никому ничего не сказала. Тут Ричард был уже не в силах сдержать хлынувших из глаз слез. Том сказал, что пытался ее увидеть, но Адриен посадил его за работу, велев подсчитывать какие-то огромные суммы и сидеть за этим весь день! Он сказал, что молодому господину приятно будет узнать, что Том это делал.

— Да к тому же еще латынь, — добавил Том, — всякие там падежи! Есть с чего с ума сойти, сэр! — патетически воскликнул он. Несчастного заставили зубрить латинские склонения.

Том сказал, что видел ее в последний раз утром в день отъезда; пригорюнилась она, успела только кивнуть ему из коляски — меньшой Блейз ее повез.

— Глаза у нее предобрые, — добавил Том, — а сама все плачет. — За что Ричард потряс ему руку.

Тому нечего было больше сказать, кроме того, что на повороте дороги девушка высунула руку и помахала ему, будто хотела сказать: «Прощай, Том!»

— И хоть ей было уже не увидать меня, — добавил Том, — я снял шляпу. Я подумал, какая же она хорошая, коли даже и меня в такую минуту вспомнила.

Говорил он это с большим волнением — он ведь должен был вести себя как герой, да и господин его помешался от любви.

— Ты ее больше не видел, Том?

— Нет, сэр, это было в последний раз!

— Так это было в последний раз, Том?

— Да, сэр, больше я ее не видел.

— Зачем они ее увезли? Что они с ней сделали? Куда они ее увезли?

Эти стремительно вырывавшиеся у него вопросы были скорее всего обращены к небесам, а не к Тому.

— Почему же она ничего не написала? — продолжал Ричард. — Почему она уехала? Она моя. Она принадлежит мне! Кто посмел ее увезти? Как она могла уехать и не написать мне, Том!..

— Да, сэр, — сказал отменно вымуштрованный рекрут, вытягиваясь в струнку в ожидании команды. Тон, которым Ричард произнес его имя, изменился; он ожидал, что изменится и предмет разговора, однако вопросы были все о том же.

— Куда же это ее увезли? — повторял Ричард, и ответить на это Тому было, пожалуй, еще труднее, чем решить самую сложную арифметическую задачу. Вместо ответа углы рта его опустились, и он вперил в своего господина неподвижный тупой взгляд.

— Говоришь, она плакала, Том?

— Беспременно так, мастер Ричард. Проплакала всю ночь, да и день тоже.

— И она плакала, когда ты ее видел?

— Вид у нее был такой, будто сейчас только слезы лились.

— А лицо у нее было бледное?

— Бледное как полотно.

Ричард замолчал, пытаясь определить, не может ли он извлечь еще что-нибудь из того, что услышал. Он был как в клетке и, пытаясь из нее вырваться, при каждом движении натыкался на те же самые прутья. Ее слезы сияли ему из тьмы, как звезды ночи. Он вверял им себя как путник — небесным светилам. Разгадать их тайну он не мог, но несомненно было одно: она его любит.

Последние краски заката померкли. Заходящее солнце больше уже не струило на землю своих лучей. Над горизонтом угасал рассеянный тусклый свет. Туда-то его и влекло. Он вскочил на Кассандру.

— Скажи им что-нибудь, Том, — пробормотал он, — к обеду я не вернусь, — и поскакал в сторону заветного дома в Белторпе; перед глазами у него была бледная рука Люси; она махала ему, прощаясь с ним и ускользая все дальше по мере того, как он приближался. Сокровище его украли; он должен взглянуть на опустевший футляр.

ГЛАВА XXIII

Кризис недуга, именуемого тяготением к запретному плоду[66]

Когда Ричард добрался до старой, пролегавшей под сенью вязов и окаймленной травою дороги, которая вела из Рейнема в Белторп, было уже темно. Тусклое сияние сумерек померкло. Ветер всполошил на западе гряду облаков, и теперь она широко распласталась по небу и тяжело катилась во тьме, словно колесница, которую изможденные кони все еще тщатся домчать. А вот и ферма — сердце его тревожно забилось. Не может быть, чтобы ее там не было. Она должна была вернуться. Как это она могла уехать совсем и не написать ему ни слова? Он наступил возникшему было подозрению на горло; если оно еще и дышит, он все равно не даст ему вымолвить ни слова: он заставил замолчать разум. Если она не написала, то значит, ока вернулась. Он не слушал ничего, кроме своего властного чувства; он шептал обращенные к ней слова любви так, как будто она была рядом. Нет, она и вправду там; серебрящеюся нежною тенью она ходит по этому милому старому дому, занятая повседневными хозяйственными заботами. Кровь в нем трепетала и пела: о как же счастливы те, что живут в этих стенах и видят ее ежечасно! И тут воображению его дородный фермер Блейз и тот предстал окруженный сияющим ореолом. Иначе и быть не может! Тот, кто повседневно общается с ангелом, познает ангельское блаженство, и как не позавидовать счастливой доле сына хозяина, Тома? Донесшийся вместе с ветром аромат жигунца окутал его, и заворожил, и овеял старый кирпичный дом, ибо он помнил место, где куст этот рос, а рядом другой — зимний розовый куст, и еще жасмин, и страстоцвет; палисадник с пышными розами, которых она касалась своими руками; обсаженную вишневыми деревьями длинную стену слева, проем в этой стене, а там — уходящий в глубину фруктовый сад и расстилавшиеся за ним поля — все то, что окружало счастьем ее жилище! Все это сразу ожило перед ним, в то время как он вглядывался во тьму. И все же этот свет, эта минутная умиротворенность души вспыхнули в нем не от надежды; это было отчаяние, ширившее обман, своенравно воздвигавшее все на песке.

«Ибо истинной страсти присуща невероятная цепкость, — говорится в «Котомке пилигрима», — она скорее выстоит против сил небесных, против великого господнего воинства фактов, нежели откажется от задуманного; чтобы она сдалась сама, ее надо сокрушить, надо низвергнуть в бездну!» Он знал, что Люси там нет, что ее увезли из этого дома. Но упорство его, дошедшее до безумия желание не хотело с этим мириться, боролось, побеждало, вызывало из тьмы ее тень, и действительность становилась такой, какою он хотел ее видеть. Несчастный юноша! Великое воинство наступало на него сомкнутым строем.

Много раз он призывал ее шепотом, а один раз вместо шепота из груди его вырвался крик. Он не слышал ни скрипа открывавшейся двери, ни шума шагов на посыпанной гравием аллее. Он перегнулся через шею непокорной Кассандры и стал пристально вглядываться в окно, когда из темноты до него донесся голос:

— Это вы, молодой человек? Мастер Феверел?

Ричард был выведен из охватившего его оцепенения.

— Мистер Блейз! — воскликнул он, по голосу узнав фермера.

— Добрый вечер, сэр, — ответил Блейз. — Вас-то мне было не узнать, а вот кобылу узнал сразу. Темь-то какая! Не заглянете ли, мастер Феверел? Моросит уже, и, видать, ноченька-то будет ненастная.

Ричард спешился. Фермер позвал слугу придержать Кассандру и провел гостя в дом. Стоило только Ричарду переступить порог, как чары рассеялись. Во всех комнатах и коридорах меж ними царила мертвая тишина, и все говорило о том, что ее здесь нет. Стены, которых он касался, когда проходил, были створками опустевшей раковины. С тех пор как они начали встречаться, он ни разу не заходил в этот дом, и вот сейчас — какая странная сладость и какая безмерная мука!

Сын хозяина Том сидел в большой комнате и, склонившись над старинною книгой, жадно рассматривал летние моды на тот год еще, когда мать его была девочкой Том Блейз пристально вглядывался в лица красавиц тех времен. С недавних пор женщины возымели власть и над ним.

— Вот оно что, Том! — нараспев произнес фермер, открыв дверь. — Вот чем мы занимаемся! Опять ты за эту дурь взялся! На что тебе сдались эти моды, хотел бы я знать? Кончай с ними, ступай, погляди за кобылой мастера Феверела. Только дурь себе в голову вбиваешь. Иначе и не скажешь! Кривляки-то какие!

Фермер расхохотался, упрятал свои жирные бока в кресло и пригласил гостя последовать его примеру.

— Хорошо еще, что они на женщин похожи, — продолжал он, удобно усаживаясь в кресле и хлопнув себя по колену. — Пускай себе делают, что хотят, только по-осиному талии не ужимают. Мне подавай женщину такой, какой ее господь сотворил! Верно ведь, молодой человек?

— Вам, как видно, здесь очень одиноко, — сказал Ричард, оглядывая стены и потолок.

— Одиноко? — переспросил фермер. — Да уж, что есть, то есть. Так уж все получилось. У меня моя трубка, а у Тома — эта вот дурь. Он сидит на одном конце стола, а я — на другом. Он зевает, а я глазею. Малость одиноки. Только это — к лучшему!

— Никак уж не думал, что сегодня вас увижу, мистер Блейз, — продолжал Ричард.

— Молодой человек, вы поступили как мужчина, коли пришли сюда, и вам это делает честь! — сказал фермер Блейз, и в голосе его послышались сила и прямота.

Прозвучавший в словах фермера намек заставил Ричарда порывисто вздохнуть. Они посмотрели друг на друга, а потом в стороны; фермер забарабанил пальцами по подлокотникам кресла.

Над камином, среди потускневших миниатюр, изображавших состоятельных земледельцев предыдущего поколения в высоких воротниках, старавшихся сдержать улыбку, и старух в платьях с высокой талией, которые, напротив, приветливо улыбались из-под густых оборок своих чепцов, висело сравнительно неплохое поясное изображение морского офицера в форме с подзорной трубою под мышкой, который явно никому из них не приходился родней. У него были голубые глаза, светлые волосы, и по ладно посаженной голове и широким плечам можно было судить о его осанке. Художник, изобразивший у него на плечах эполеты, чтобы обозначить его ранг, позаботился о том, чтобы достигший этого положения лейтенант выглядел молодо; у него были румяные щеки и алые губы. На этот портрет и воззрился Ричард. Фермер Блейз заметил это и сказал:

— Ее отец, сэр!

Ричард с непривычной для него выдержкой отметил сходство в чертах лица.

— Да, — сказал фермер, — вылитая копия отца, он почти что мне ее заменяет, да все ж таки это не то.

— Это ведь старинный род, мистер Блейз, не так ли? — спросил Ричард, стараясь ничем не выдать своего волнения.

— Дворяне… никого только уже почти не осталось, — с таким же напускным безразличием ответил фермер.

— Так, значит, это ее отец? — снова спросил Ричард, набираясь смелости, чтобы завести разговор о ней.

— Да, молодой человек, это ее отец!

— Мистер Блейз, — выпалил Ричард, глядя фермеру прямо в глаза, — скажите мне, где она?

— Уехала, сэр! И след простыл!.. Нету ее здесь, вот и весь сказ, — фермер забарабанил пальцами еще быстрее и пристально посмотрел на взбешенного юношу.

— Мистер Блейз, — Ричард подался вперед, чтобы быть к нему ближе. Он был ошеломлен и едва сознавал, что говорит и что делает. — Скажите, где она сейчас? Почему она уехала отсюда?

— Нечего вам об этом спрашивать, сэр, поймите, — ответил фермер, качая головой.

— Но это же не по ее воле… она ведь этого не хотела?

— Нет, она-то любит наши места. Может, даже чересчур любит!

— Для чего же вы тогда ее услали и сделали ее несчастной, мистер Блейз?

Фермер решительно отверг предположение, что это он сделал ее несчастной.

— Меня в этом никто обвинить не может. Вот что я вам скажу, сэр. Я не хочу, чтобы вокруг нее сплетни пошли, вот и все. А коли так, то давайте мы с вами потолкуем начистоту.

Ричард почувствовал себя оскорбленным и привскочил. Но минуту спустя вся обида прошла, и он смиренно сказал:

— Так это я виноват, что она уехала?

— Да, — ответил фермер, — правду говоря, вы!

— Как же мне поступить, мистер Блейз, чтобы она могла вернуться сюда? — лицемерно спросил юноша.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил фермер, — это уже другое дело. Рад, что вы повели такие разумные речи, мистер Феверел. Можете себе представить, как мне ее не хватает. Без нее и дом не дом, и я не я. Ну так вот, сэр! Это все в ваших силах. Ежели вы мне обещаете, что не станете с ней водиться… не пойму я, как это вы ухитрились с ней спознаться… и не будете добиваться свиданий с ней — а ведь доведись вам увидать ее, когда она уезжала, вы бы уж от нее не отстали. И когда это только вы с ней повстречались? По весне, верно, не так ли? Кабы вы дали мне слово дворянина, что не станете ни писать писем, ни выслеживать, — я бы в одночасье ее назад привез. А вернуться она должна!

— Вы что же, хотите, чтобы я от нее отказался! — вскричал Ричард.

— Точно так! — подтвердил фермер. — Чтобы вы отказались.

Слово «никогда» едва было не сорвалось с уст юноши, но он сделал над собой усилие и сдержался.

— Так значит, вы услали ее, чтобы уберечь ее от меня? — гневно сказал он.

— Не то чтобы так, но похоже, — молвил фермер.

— Вы что же, думаете, что ей от меня будет худо, сэр?

— Люди думают, что худо будет вам, молодой человек, — не без иронии ответил фермер.

— Худо мне, от нее? Какие люди?

— Люди очень вам близкие, сэр.

— Какие такие люди? Кто же это смел говорить о нас с ней? — Ричард начал подозревать, что против него плетутся интриги, и насторожился.

— Послушайте, что я вам скажу, сэр, — сказал фермер, — это никакая не тайна, а ежели это даже и тайна, то не знаю, почему я обязан ее хранить. Воспитание у вас, видите ли!.. — фермер растянул это слово так, будто ему надо было описать, как выглядит змея. — Вы же совсем не такой, как другие. Тем лучше! Вы храбрый молодой человек. И папенька ваш вправе вами гордиться. Так вот, сэр, благодарить мне его за это надо: он проведал про вас и про Люси и, понятное дело, слышать об этом не хочет, да и я тоже. Я с ним видался. И мне, надо сказать, все это не нравится. Это моя девочка. Мне ее отдали на попечение. И она из благородной семьи, сэр. Знаете, я вам скажу, немного вы найдете девушек, чтобы за ними так смотрели, как я за моей Люси! Ну так вот, мастер Феверел, одно из двух: либо вы, либо она — одному из вас здесь не бывать. Так нам было сказано. А что до Люси, то я уверен, что она не меньше печется о вашем воспитании, чем папенька ваш: она говорит, что уедет и не будет писать и расстанется с вами навсегда, только бы вашему воспитанию не мешать. И слово свое она сдержала, не правда ли? На нее можно положиться. Что скажет, то и сделает! Она у меня благородная! Так вот, поступите и вы так же, сэр, и я вам спасибо скажу.

Бросив лист бумаги в огонь, мы видим, как он постепенно буреет от жара, а потом бывает охвачен пламенем; нечто похожее происходило и с душою нашего влюбленного, когда он слушал фермера Блейза.

Гнев его не нашел себе выхода в словах, он как бы сгустился и ушел вглубь.

— Мистер Блейз, — сказал он, — это очень хорошо, что люди, на которых вы намекаете, проявляют обо мне такую заботу, но я теперь уже в том возрасте, когда должен думать за себя сам и поступать так, как хочу. Знайте, я ее люблю! — он переменился в лице, каждый мускул на нем дрожал.

— Ну что же, — успокоительно произнес фермер, — все мы, когда молоды, любим — не ту, так другую. Так уж повелось!

— Я люблю ее! — на этот раз прогремел юноша: чувство его было так велико и так его захватило, что, признаваясь в нем, он уже не испытывал ни тени стыда.

— Скажите мне, фермер! — тут все в нем стало тихой мольбою, — скажите, вы ведь привезете ее домой?

Лицо фермера Блейза приняло странное выражение. Он спросил, для чего ему это делать, как же тогда быть с обещанием, которое он просит Ричарда дать? Но разве мало того, что уже было сказано: он ее любит! И не может понять, почему ее дядя тут же не пошлет за ней, чтобы они скорее могли быть вместе.

— Все это хорошо, — согласился фермер, — но к чему же это в конце концов приведет? Что будет потом? Все любовь да любовь! Не слишком ли тут много любви! — сурово добавил он.

— Так, значит, вы отказываете мне в этом, фермер, — заключил Ричард. — Значит, винить в том, что ее держат теперь где-то далеко от меня, я должен не их… не этих людей, а вас. Это вы не хотите взять ее обратно домой, хоть я и говорю вам, что люблю ее больше жизни?

Теперь фермер Блейз должен был отвечать ему прямо: у него были на это свои доводы, свои причины. А дело было в том, что в опасности была ее репутация, и один господь знает, не грозит ли теперь опасность ей самой. Он говорил спокойно, откровенно и не без чувства собственного достоинства. О самом Ричарде он отзывался с похвалой, но молодость есть молодость, а только сыну баронета никак не пристало жениться на племяннице фермера.

В первую минуту сын Системы его не понял. А как только понял, вскричал:

— Фермер! Если я вам дам слово чести и поклянусь перед господом, что женюсь на ней, как только достигну совершеннолетия, вы ее сюда привезете?

Сказано это было с такой страстью, что, пытаясь немного его успокоить, фермер неуверенно покачал головой, глядя на решетку камина, и сделал медленный выдох. Медлительность эта приободрила Ричарда: мелькнула какая-то слабая надежда.

— Значит, это вовсе не потому, что вы настроены против меня, мистер Блейз?

Фермер утвердительно кивнул головой.

— Это потому, что мой отец против меня, — продолжал Ричард и принялся доказывать, что любовь священна и никакой отец не властен напрочь и навсегда обуздать чувства сына. Но приводить холодные доводы значило сойтись с фермером на открытом месте, где тот мог одержать над ним верх, и, боясь, как бы этого не случилось, юноша снова дал волю страсти, и страсть помчала его вперед. Он принялся рассказывать, как Люси любит его и как много она для него значит. От жизни он переходил к смерти, а от смерти — к жизни, в потоке низвергаемых им слов были и проклятья, и жалостная мольба. Может быть, он даже чем-то и растрогал сердце флегматичного старого англичанина, так пламенны были его речи, так жертвенно он поступался своей гордостью.

Фермер Блейз пытался его успокоить, но все было напрасно. Юноша хотел одного — вернуть похищенное сокровище.

Фермер потянулся за трубкой, верной утешительницей своей в минуты тревоги.

— Теперь можно курить и здесь, — сказал он. — При ней не курил. Уходил на кухню. Вы позволите?

Ричард молча кивнул головой и принялся внимательно следить за тем, как фермер набивал и зажигал трубку и как начал пускать клубы дыма, словно от этих неторопливых движений зависела его участь.

— Кто бы мог подумать, когда вы в тот раз сидели здесь у меня, что все так обернется? — изрек фермер, вдыхая табачный дым, клонивший его к благодушию и раздумью. — В тот день вы ее ведь и не приметили, молодой человек! А, помнится, я вас с ней познакомил. Да что там говорить, мало ли как оно бывает. А вы что, и подождать не можете, пока она в положенное время вернется?

В ответ на эту мысль и на выпущенную из трубки струю дыма последовал еще один поток слов.

— Удивительное дело, — сказал фермер, прикладывая чубук к морщинистому виску.

Ричард принялся ждать, и тогда фермер отложил трубку в сторону — она оказалась плохой помощницей в этом трудном деле; положив локти на стол и пристально взглянув на Ричарда, он сказал:

— Послушайте, молодой человек! Я же им слово дал. Я обещал. Я заверил их, что до весны ее здесь не будет, а там она вернется, и я опять к себе ее заберу — вот оно что! Я твердо надеюсь, и есть у меня на это свои причины, что оба вы к тому времени наберетесь ума. У меня есть на нее свои виды. Только я не из тех, кто может девушку приневолить замуж выйти. Верьте, я вам не враг, мастер Феверел. Таким, как вы, любая девушка будет гордиться. Ну так вот, ждите, а там увидите. Таков мой совет. Наберитесь терпения и ждите. Больше мне нечего вам сказать.

Ричард был так возбужден, что фермер не решился излагать ему свои намерения касательно того, как он думает осчастливить своего Тома, если только вообще эти намерения были серьезны.

Фермер повторил еще раз, что сказать ему больше нечего, и Ричард, у которого в ушах все еще гудели доводившие его до отчаяния слова «подождите до весны», «подождите до весны», поднялся, чтобы уехать. Фермер Блейз дружески пожал его обессилевшую руку и, подойдя к двери, стал звать Тома, однако тот, боясь, что его снова начнут ругать за его дурь, не показывался. В коридоре к Ричарду кинулась служанка и сунула ему что-то в руку, которая кроме этого беглого прикосновения ничего другого в эту минуту не ощутила. Коротыш привел лошадь. Шел дождь; хлынувшие потоки его струили тепло; деревья шумели от ветра. Прощаясь с Ричардом у ворот, фермер Блейз попросил его подать ему руку и сказать, что все в порядке. Молодой человек понравился ему своей серьезностью и прямотой. Сказать, что все в порядке, Ричард никак не мог, но руку все-таки протянул. На мгновение пальцы их сплелись в крепком рукопожатии, после чего он вскочил на Кассандру и ускакал в бушующую черную тьму.

Спокойный, ясный рассвет последовал за мятежным закатом, и бледное пламенеющее отражение его легло на воды озера Абби. Еще до наступления зари Том Бейквел вышел из дома и встретил своего господина: едучи из Лоберна по парковой дороге верхом на Кассандре, он мерно покачивался в седле. На них обоих — на лошадь и на всадника — было жалко смотреть. Бока Кассандры были забрызганы грязью, голова поникла: после этой неистовой ночи она была совершенно измождена. Каких только кочек и болот не одолевала она в пути; сколько сил своих отдала этой бешеной скачке сквозь кромешную тьму.

— Уведи Кассандру, — приказал Ричард, спешившись и поглаживая лошадь между глаз. — Ей, бедной, крепко сегодня досталось! Присмотри за ней, Том, а потом зайди ко мне.

Том не стал его ни о чем расспрашивать.

Оставалось всего трое суток до дня рождения Ричарда, и, хотя преданный слуга его молчал, увидав замученную лошадь и узнав о странной выходке молодого господина, гнавшего ее всю ночь, обитатели Рейнема были готовы еще к одному злосчастному торжеству; предрекавшие же неудачу испытывали при этом печальное удовлетворение. Сэру Остину предстояло потребовать от сына исполнения неприятной обязанности: речь шла о том, чтобы тот попросил прощения у Бенсона и тем самым смыл кровь, несправедливо пролитую им, когда он вырезал себе фунт мяса Грузному Бенсону было велено приготовить себя к просьбе о прощении, и он уже мысленно прикидывал, какое скорбное смирение он должен будет напустить на себя перед этою встречей. Однако, пока сын его пребывал в смятении, сэр Остин вдруг передумал: он решил, что тот вряд ли способен оценить весь благородный смысл такого поступка, и не стал ничего от него требовать, меж тем как грузный Бенсон, приняв важный вид, стоял и стоял, ожидая его, то в дверях, то у ступенек лестницы в виде динозавра-кариатиды; оттуда он всегда мог первым шагнуть навстречу наследнику Рейнема, но Ричард преспокойно прошел мимо него, как и вообще мимо всех, опустив голову и механически передвигая ноги так, как будто то были некие случайно доставшиеся ему инструменты, назначение которых ему неизвестно. Для Бенсона, который слепо верил своему господину, это было ударом: философское объяснение сего поведения нисколько его не утешило. «В натуре сильной и сложной, — гласило оно, — доброе начало произрастает медленнее, нежели в какой-либо иной, и не следует делать попыток искусственно этот рост ускорить». Бенсону важнее всего было восторжествовать над обидчиком. Он готов был простить его, как и следовало бы христианину, но он хотел, чтобы враг сначала пал перед ним на колени. И теперь, хотя его глаза динозавра видели в доме больше, чем глаза всех остальных его обитателей вместе взятых, и видели также, что Том и его господин затевают нечто такое, что должно было вывести из равновесия Систему, Бенсон, коль скоро он не получил возмещения понесенных потерь и ему не хотелось безвозмездно подвергать себя новым опасностям, предпочитал молчать.

Сэр Остин частично догадывался о том, что творится в сердце его сына, не представляя себе, однако, насколько глубоко закравшееся в него недоверие и насколько сильна охватившая юношу страсть. Он был с ним предупредителен и нежен. Подобно хитрому врачу, которому случилось допустить ошибку в дозировке лекарства, он втайне от всех тщательно продумывал дальнейшие назначения, пребывая в уверенности, что знает лучше всех, что происходит с его больным, и что, кроме него, никто не может ему помочь. Он повелел, чтобы все эти странности в поведении Ричарда прошли незамеченными. За два дня до дня рождения сына он спросил, не будет ли тот возражать, если он позовет гостей.

— Приглашайте кого хотите, сэр, — ответил Ричард.

Начались приготовления к торжеству.

В канун своего дня рождения он обедал вместе со всеми. Приехавшая в тот день леди Блендиш с покаянным видом села по правую сторону от него. Гиппиас прогнозировал, что к утру у него расстроится желудок. Восемнадцатое Столетие утверждала, что до следующего дня рождения Ричарда ей уже не дожить. Адриен выпил по случаю того, что уже два года исполняет обязанности наставника, а Алджернон просматривал список лобернских силачей, которым наутро предстоит драться с силачами Берсли. Сэр Остин прислушивался ко всем, вставляя иногда несколько слов, внимание же его целиком было устремлено на сына. Для того чтобы понравиться также и леди Блендиш, Адриен отважился на шутки по поводу лондонской миссис Грандисон; шутки были слегка непристойные, но настолько слегка, что было бы непристойностью это заметить.

После обеда Ричард ушел. Выглядел он в этот день как обычно, разве что глаза его блестели каким-то особенным блеском, но баронет всех успокоил, сказав:

— Ничего, ничего! Пройдет.

Он, и Адриен, и леди Блендиш пили чай в библиотеке и засиделись допоздна, обсуждая разные казуистические вопросы, относящиеся главным образом к проблеме запретного плода. Разговор этот очень забавлял мудрого юношу, который получил возможность излагать перед двумя людьми строгих правил ситуации весьма сомнительного свойства и в попытках докопаться до истины незаметно для них самих завести их в такие дебри, где они совсем оробели, так, что боялись даже поднять глаза. Автор афоризмов привел в восторг сердце своей неизменной почитательницы, пусть и ранее сочиненным, но, во всяком случае, обретшим форму только сейчас, изречением, как вдруг все присутствующие обнаружили, что их уже четверо. Грузный Бенсон стоял среди них. Он оправдывался потом, говоря, что стучал и никто не ответил. На лице его можно было прочесть следы удивления и недовольства по случаю того, что в числе сидевших за столом оказался Адриен; следы эти изгладились не сразу, а, исчезнув, уступили место суровому, но вместе с тем и дряблому выражению.

— Ну что, Бенсон? — спросил баронет. — Что там такое?

— Позвольте вам доложить, сэр Остин, — провозгласил застывший в неподвижности дворецкий: — мастер Ричард!..

— Ну и что?

— Ушел!

— Ну и что же?

— И Бейквел с ним вместе!

— И что с того?

— Взяли саквояж с вещами.

Можно было подумать, что в саквояже этом спрятана подозрительная вещь, именуемая романтикой юного героя.

Итак, Ричард ушел из дома с саквояжем, и Том Бейквел саквояж этот нес. Он шел по дороге в Беллингем под проливным дождем и спешил, как бежавший из тюрьмы узник, сам не свой от радости, меж тем как Том дрожал от холода и непрерывно ворчал. В Беллингеме они должны были сесть на поезд. Он знал теперь, где ее надо искать, он выведал это при посредстве мисс Дейвенпорт, и туда-то он и мчался теперь, как выпущенная из лука стрела; туда, наперекор всем отцам, друзьям и интриганам, — вытребовать ее, и увезти, и вместе с ней вступить в борьбу со всем миром.

Промокшие насквозь, добрались они до Беллингема, и Том мечтал о том, чтобы согреться спиртным. Он уже намекал об этом своему господину, твердя, что рюмка-другая их приободрит, на что тот отвечал все время одно и то же: «Том, Том! Подумай, я ее завтра увижу!» Ехать мокрым было неприятно, и Том вновь и вновь возвращался к своим намекам, на что господин его отвечал всякий раз все тем же безумным выкриком, и сжимал ему руку, и в довершение всего еще изо всех сил ее тряс. Когда они проходили мимо главной гостиницы этого городка, Том уже без обиняков заявил, что надо бы выпить бренди.

— Нет! — вскричал Ричард. — Нельзя терять ни минуты! — Не успел он произнести этих слов, как зашатался и упал прямо на Тома, успев только пробормотать, что у него кружится голова и что нельзя терять ни минуты. Том поднял его на руки и внес в гостиницу. Хозяин и хозяйка тут же предложили им бренди, лекарство, которым лечили здесь все недуги, и насильно влили его в рот едва дышавшему Ричарду, что, правда, оживило его, но лишь настолько, что, крикнув: «Звонок уже, мы опоздаем», он без чувств упал на диван. Возбужденность его и полное изнеможение сделали свое дело. Юноша дал себя раздеть и уложить в кровать, и лежал теперь, позабыв обо всем на свете, даже о своей любви; точно затонувший ствол, который время выбросило на поверхность воды. Там-то и обнаружил его отец.

Испытал ли ученый гуманист раскаяние? Он предвидел такого рода кризис, перелом в том недуге, жертвою которого сделался его сын, когда тело ослабевает и духу бывает дано совладать с ним и этот недуг победить; он прекрасно знал, что не дух тут виной. К тому же увидеть сына и увезти его домой само по себе уже было для него известным успокоением после всей поднятой Бенсоном тревоги.

— Запомните, — сказал он, обращаясь к леди Блендиш, — когда он поправится, она ему будет уже не нужна.

Услыхав о том, что Ричарда настигли, она сразу же отправилась в Беллингем вместе с ним.

— До чего же вы умеете быть жестоким! — воскликнула она, стараясь подавить волновавшие ее предчувствия. Она настаивала, чтобы мальчику вернули его игрушку или, во всяком случае, обещали вернуть, только бы это помогло ему поправиться и снова расцвесть.

— Позаботьтесь о нем, — просила она, — сделайте все, чтобы ему стало лучше!

Отцу, который так горячо его любил, было тягостно на него смотреть. Юноша лежал на гостиничной кровати, простертый, неподвижный; щеки его пылали в лихорадке, глаза никого не узнавали.

Привезенный из Лоберна старый Доктор Клиффорд, которому было поручено лечить больного, покачивая головой, поджимая губы и припоминая старые истины, обещал, что сделает все, что только в состоянии сделать в подобных случаях медицина. Старый доктор признал: натура у Ричарда очень здоровая и организм его откликается на все назначения, как фортепьяно на прикосновение рук музыканта.

— Но, — добавил он, принимая участие в семейном совете, ибо сэр Остин посвятил его в обстоятельства дела, — лекарства не очень-то в таких случаях помогают. Перемена обстановки! Вот что ему сейчас нужно, и чем скорее, тем лучше. Развлечения! Надо, чтобы он повидал свет и узнал, что такое он сам. — Я хорошо понимаю, — добавил он, — что все это пустые слова.

— Напротив, — возразил сэр Остин, — я совершенно с вами согласен. По свету он поездит, и сейчас для этого самое время.

— Знаете, доктор, мы ведь погружаем его в Стикс[67],— заметил Адриен.

— Скажите, доктор, а бывали в вашей практике такие случаи? — спросила леди Блендиш.

— Ни разу, сударыня, — ответил доктор Клиффорд, — в этих местах такого не сыщешь. Деревенские жители мыслят здраво.

— Но ведь люди же умирали от любви, и в деревнях тоже, не правда ли, доктор?

Такого доктору Клиффорду не доводилось встречать.

— Мужчины или женщины? — осведомился баронет.

Леди Блендиш полагала, что чаще всего это были женщины.

— Спросите доктора, были ли это здравомыслящие женщины, — сказал баронет. — Нет, вы оба видите все в искаженном свете. В мире есть существа высокообразованные и — бесчувственные скоты. Однако из вас двоих ближе к истине все-таки доктор. Если у человека здоровая натура, то ему ничто не грозит. Если бы он еще принял во внимание особенности организма, он был бы во всем прав. Чувствовать, но не впадать в крайности — вот главное.

— Коль я с любимой не в ладу,

Я к первой встречной подойду,—

напевал Адриен народную балладу.

ГЛАВА XXIV

О весенней примуле, а также об осенней

Когда подопытный юноша снова ощутил движение времени, валы которого неуклонно катили его вперед, он был у себя в комнате в Рейнеме. Ничто не изменилось; только кто-то тяжелым ударом бросил его наземь и оглушил, а теперь он открыл глаза и вот вокруг него серый будничный мир: он забыл, ради чего он жил. Он ослабел, исхудал и только смутно припоминал что-то очень далекое. Умственные способности его оставались такими, какими были прежде; все окружающее тоже было прежним; он смотрел на прежние голубые холмы, на уходившие вдаль вспаханные поля, на реку, на лес; он помнил их; но они, должно быть, его забыли. Не находил он и в знакомых ему человеческих лицах той заветной близости, которая некогда связывала его с ними. Лица эти оставались такими же: они кивали ему и улыбались. Он не мог сказать, что именно он потерял. Можно было подумать, что из него что-то вышибли силой. Он замечал, что отец с ним ласков, и жалел, что не может ничем ему на это ответить: как это ни странно, но ни стыда, ни угрызений совести у него больше не было.

Он чувствовал, что уже никому не нужен. Наместо огненной любви к одной в нем жило теперь холодное сострадание ко всем и каждому.

Так вот в сердце юноши увяла весенняя примула, а в это время в другом сердце пускала ростки свои примула осенняя.

Происшедшая в Ричарде удивительная перемена и мудрость баронета, которая теперь уже не вызывала сомнений, впечатляюще подействовала на леди Блендиш. Она осуждала себя за все нелепые домыслы, которые нет-нет да и закрадывались в ее порабощенную душу. Разве он не оказался пророком? Сентиментальную даму огорчало, что такая любовь, как у Ричарда, растаяла вдруг, как дым, и признания, срывавшиеся с его уст в тот вечер в лесу, оказались ничего не значащими словами. Да что там говорить, она воспринимала свершившееся как личное унижение, а та неколебимость, с которой сэр Остин предсказывал ход событий, сама по себе ее унижала. Откуда он знает, как смеет говорить, что любовь — это прах, который попирается пятою разума? Но он все это сказал, и слова его оправдались. Она была удивлена, услыхав, что Ричард по собственной воле явился к отцу, раскаялся в том, что был безрассуден, признал свою вину перед ним и попросил у него прощения. Баронет сам ей все рассказал, добавив, что юноша сделал это спокойно, без колебаний, что ни один мускул у него на лице не дрогнул: по всей вероятности, он пребывал в убеждении, что исполняет свой долг. Он счел себя обязанным признать, что на самом деле он — безрассудный юноша, и, может быть, принесенным покаянием хотел изгладить эту свою вину. Он принес также извинения свои Бенсону и, до неузнаваемости переменившись, превратился в рассудительного молодого человека, главной целью которого было окрепнуть физически, выполняя разного рода упражнения и не тратя ни на что лишних слов.

При ней он всегда был сдержан и учтив; даже когда они оставались вдвоем, он не выказывал ни малейших признаков грусти. В нем появилась та трезвость, какая бывает у человека, излечившегося от запоя и твердо решившего больше не брать в рот вина. Ей подумалось сначала, что все это напускное, однако Том Бейквел, говоривший с нею наедине, сообщил, что однажды, когда они занимались с ним боксом, его молодой господин приказал ему никогда больше не произносить при нем имени его любимой; Том подумал, что она его, верно, чем-то обидела. Леди Блендиш признавала за баронетом мудрость теоретическую. Полной неожиданностью для нее было обнаружить в нем такой кладезь практического ума. Он оставил ее далеко позади; ей надо было за что-то уцепиться, и вот она уцепилась за человека, который ее принизил. Так, значит, любовь — чувство земное; значит, глубина ее определима разумом! Оказывается, на свете есть человек, который способен измерить ее от начала и до конца; который может предсказать, когда она себя изживет; может справиться с юным херувимом, как с подстреленным филином. Оказывается, всем нам, породнившимся с эмпиреями и находившим усладу в общении с бессмертными существами, открыли теперь жестокую правду о том, что мы — дети Времени и рождены на земле, и тем самым обрезали крылья! Что же, если это так, если противник, одержавший победу над любовью, — разум, то будем этот разум любить! Такова была логика женского сердца; и, втайне мечтая, что она еще с ним поспорит, в будущем еще докажет ему, что он не прав, она воздавала ему должное за одержанную над нею ныне победу, как то привыкли делать женщины, порою даже помимо воли. Она возгорелась к нему любовью. Нежные, можно сказать, девические чувства пробуждались в ее сердце, и ей это льстило. Как будто молодость возвращалась к ней снова. Но ведь у женщин возвышенных действительно наступает вторая молодость. Осенняя примула расцвела.

«Котомка пилигрима» советует:

«Пути женщин (а это всегда кружные пути) и поведение их (а это непременно противодействие) легче всего постигаются догадкой или в результате случайно брошенного откровенного слова, коль скоро нет ни малейшей возможности выследить их и обычным способом уличить».

Для того чтобы эти пути не запутали нас самих и не вынудили противоборствовать, пусть каждый из нас догадается и дерзнет со всей откровенностью сказать, как могло случиться, что женщина, свято верившая в любовь до гроба, унижается перед тем, кто растоптал эту веру, и как после этого она еще может его любить.

До сих пор это был всего-навсего нежный флирт, и начавшие ходить о них толки были явною клеветою на леди Блендиш. Но как раз тогда, когда клевета эта начала иссякать и люди склонялись уже к тому, чтобы виновницу пощадить, она повела себя так, что то, что прежде всуе говорилось о ней, получало явное подтверждение; все это поучительно в том смысле, что нам надо только продолжать сеять ложь для того, чтобы в конце концов она стала правдой; что человеку надо на какое-то время набраться терпения и вынести всю возведенную на него клевету, чтобы слухи и сплетни перестали для него что-либо значить. Теперь она постоянно находилась в Рейнеме. Она очень часто бывала в обществе баронета. Казалось само собой разумеющимся, что она заняла при нем место миссис Дорайи. Женоненавистник Бенсон был убежден, что она собирается занять место миссис Феверел; однако любые исходившие от Бенсона слухи неизбежно ставились под сомнение, и в ответ появлялись другие, касавшиеся уже его самого; от этого в размышления его вкрадывались трагические черты. Не успел он справиться с одной женщиной, как появилась другая. Не успел он вызволить из беды воспитанника Системы, как в беду попал сам ее великий создатель!

— Не могу понять, что творится с Бенсоном, — сказал баронет Адриену.

— У него такой вид, будто он только что унаследовал несколько фунтов свинца, — заметил мудрый юноша и, подражая голосу доктора Клиффорда, добавил: — Перемена обстановки, вот что ему нужно! Развлечения! Пошлите его на месяц в Уэльс, и пусть Ричард едет туда вместе с ним. Оба они пострадали от женщин, и такая поездка обоим им ничего, кроме пользы, не принесет.

— К сожалению, я не могу без него обойтись, — ответил баронет.

— Ну раз так, то дадим ему сесть нам на голову и забудем о том, что и днем и ночью нам все-таки нужен покой! — вскричал Адриен.

— Пока у него такой вид, то нечего ему вообще приходить в столовую, — заметил баронет.

Адриен согласился, что это облегчило бы всем им пищеварение.

— А вы слышали, что он говорит о вас, сэр? — вдруг спросил он.

И убедившись, что баронет ничего не знает, Адриен очень осторожно разъяснил ему, что крайне тягостное состояние Бенсона объясняется тем, что он обеспокоен опасностью, грозящей его господину.

— Вы должны простить этого преданного вам дурака, сэр, — продолжал он.

— Глупость его переходит все границы, — вскричал сэр Остин, краснея. — Мне придется не пускать его больше ко мне в кабинет.

Адриену тут же представилась разыгравшаяся в этом кабинете очаровательная сцена, вероятно, вроде тех, что Бенсон мог видеть собственными глазами. Ведь, как и полагается дальновидному пророку, Бенсон, для того чтобы гарантировать, что его пророчество сбудется в грядущем, считал себя обязанным выследить то, что уже происходит в настоящем; возможно, что тут он руководствовался «Котомкою пилигрима», внимательным читателем которой он был, а там довольно выразительно сказано: «Если бы мы могли видеть лицо Времени с разных сторон, мы постигли бы его суть». Так вот, для того чтобы увидеть лицо Времени с разных сторон, иногда бывает необходимо заглянуть в замочную скважину, ибо на одной половине лица Старика может играть умиротворенная улыбка, меж тем как прикрытая завесой другая может оказаться перекошенной от смятения. Соображения порядочности и чувство собственного достоинства уберегают большинство из нас от избытка мудрости и непрестанного горя. Усердие Бенсона можно было оправдать тем, что он верил в своего господина, а тому грозила опасность. И вдобавок, невзирая на все перенесенные злоключения, выслеживать Купидона было для него занятием сладостным. И вот он подглядывал и кое-что разглядел. Он увидал лицо Времени целиком; или, другими словами, он увидал хитрость женщины и слабость мужчины: на этом ведь и зиждется вся история человечества, такою, вероятно, написал бы ее Бенсон по примеру немалого числа философов и поэтов.

И, однако, Бенсон видел всего лишь то, как срывают осеннюю примулу; это нечто совсем иное, чем срывать примулу весеннюю: это занятие совершенно невинное! У нашей степенной старшей сестры кровь бледнее, и у нее есть — или во всяком случае она считает, что есть — кое-какие соображения касательно корней. Она не безраздельно отдается власти инстинкта. «Ради этого высокого дела и ради того, что, зная мужчин, я знаю, что он лучший из мужчин, я ему себя отдаю!» Возвышенное признание это происходит где-то в глубинах души в то время, как рука срывает цветок. Вот сколько всего ей нужно, чтобы себя оправдать. У нее нет того избытка дерзкой красоты, каким ее младшая сестра может позолотить свой самый отчаянный прыжок. И если, точно мотылька на огонь, ее и влечет к светилу, она в то же время тревожно сторонится свечей. Поэтому вокруг опасного пламени страсти она кружит особенно долго и, робея, боится подойти к нему ближе. И ей нужно иметь все новые и новые доводы для того, чтобы начать приближаться. Она любит копаться в своих чувствах. Леди Блендиш, та копалась в них целых десять лет. Она предпочла бы, вероятно, и дальше продолжать все ту же игру. Этой черноокой даме нравилась спокойная жизнь и то легкое возбуждение, которое никак не нарушало мерный ход этой жизни. Ей вовсе не хотелось быть побежденной.

«Люди сентиментального склада, — говорится в «Котомке пилигрима», — это те, что хотят наслаждаться, но не хотят признать себя неоплатными должниками».

«Это не что иное, — говорит автор о сентиментальности в другом месте, — как счастливое времяпрепровождение и хорошая школа для людей робких, праздных и бессердечных; однако это сущее проклятие для тех, у кого есть что-то за душой».

Как бы там ни было, тот, кто считает человека, жертвующего жизнью во имя любви, существом сентиментальным, вряд ли может стать для нас непререкаемым авторитетом. Разумеется, баронет никак не мог не сделаться неоплатным должником; помимо всего прочего, он все еще был рабом женщины, которая от него ушла, и достаточно было произнести одно слово, чтобы он счел своим долгом вынести этот публичный скандал, а хуже этого для него быть ничего не могло. То, что привело в такой ужас добродетельного Бенсона, Ричард видел еще в Приюте Дафны; баронет всего-навсего поцеловал белоснежную руку леди Блендиш! Не приходится сомневаться, что замочная скважина сама по себе усугубила пережитый Бенсоном ужас. Две одинаковые сцены, та и другая такие невинные, привели к прямо противоположным последствиям. Первая воодушевила Ричарда на поклонение женщине, вторая — поколебала веру Бенсона в мужчину. Но леди Блендиш знала, сколь отличны эти сцены были друг от друга. Она понимала, почему баронет хранит молчание, оправдывала его, больше того, уважала его за это. Она чувствовала себя удовлетворенной, ибо ей надлежало любить, любить смиренно, и к тому же, к ее утешению, ей еще было дано жалеть его. Вырастали все новые и новые доводы, почему она его любит, и число их множилось с каждым днем. Он читал ей свою написанную от руки сокровенную книгу, которая должна была стать руководством к супружеской жизни для Ричарда: книга эта заключала в себе советы и наставления молодому мужу[68] и была преисполнена самой нежной мудрости и тонкого такта; впрочем, в ней была и поэзия, хоть и без рифм и без ритма. Он рассказывал ей, какою бывает любовь в различные поры жизни, отдавая выросшему в ее сердце цветку первенство перед примулою весенней или перед летней розой.

— Рана моя зажила, — сказал он вдруг в то время, когда они вели этот разговор.

— Что же вас исцелило? — спросила она.

— Источник, бьющий из ваших глаз, — ответил он и ощутил поистине первозданную радость, увидав, как лицо ее залилось краской. На этот раз он уже не чувствовал себя неоплатным должником.

ГЛАВА XXV,

в которой герой переходит к действию

Пусть известным оправданием того ущерба, который наш безудержно несущийся вперед герой причинит другим, и утешением для тех несчастных существ, которых он тащит за собой привязанными к его колеснице, послужит то обстоятельство, что он обычно последним узнает обо всех происшедших с ним переменах; хоть ему и дано вершить нашими судьбами, он, в конце концов, такой же обыкновенный человек, как и мы все. Истинного героя, будь он знатный принц или слуга в трактире, всегда можно распознать по тому, что он не прибегает ни к каким уловкам; все, что надо, делает за него Фортуна! Его можно сравнить с тем, кто в электрической цепи подключен к батарее[69]. Мы дергаемся и корчимся по его воле, однако он ни в чем не волен, он — всего лишь марионетка в ее руках. Через него она приводит в исполнение свои замыслы. И как ни нелепы все наши содрогания, он никогда не смеется над нами. Целиком сосредоточенный на том, что делает, истинный герой не привык просить ни у кого из нас помощи: он считает само собой разумеющимся, что помощь эта должна быть ему оказана, и не видит ничего смешного в тех жалких конвульсиях, которые нам приходится претерпевать для того, чтобы оказать ему ту или иную услугу. Может быть, он становится избранником Фортуны именно в силу этой примечательной способности безраздельно отдаваться своему делу. «А для человека, — гласит «Котомка пилигрима», — это свойство все равно что сила, движущая потоком воды». Обо всем этом было необходимо упомянуть, прежде чем приступить к следующей главе истории Ричарда.

Случилось так, что когда пробудилась природа и старуха-земля была занята заботами о цветах, подул вдруг свежий ветерок, запела птичка, и Гиппиас Феверел, Колитик, поразился, обнаружив, что и в нем пробуждается весна. Он поделился этими приятными ощущениями с братом своим, баронетом, который, говоря о нем, неизменно повторял одно и то же: «Бедный Гиппиас! Весь механизм его на виду!» и не питал никаких надежд, что тот когда-нибудь окажется способен скрыть все, что с ним творится, от посторонних глаз. Тем не менее у самого Гиппиаса надежда эта была, о чем он и сообщил своему брату, вдаваясь в мельчайшие подробности касательно отправлений своего организма, для того чтобы это утверждение обосновать. Он говорил обо всех своих физических ощущениях восторженно и изумленно. Отправления, которые для каждого являются чем-то само собою разумеющимся и о которых обычно не принято широко всех оповещать, он отмечал как некое торжество, и, конечно же, очень скоро навлек на себя насмешки Адриена. Но теперь он мог их вынести, мог вынести все что угодно. Каким неописуемым облегчением было для него иметь возможность заглянуть в мир других людей, вместо того чтобы непрестанно впиваться в ужасы, творившиеся в мрачных глубинах его собственного трудно постижимого организма.

— Мысли мои как будто не так преследуют меня теперь, — сказал Гиппиас, кивнув головой и сморщив все лицо невообразимым образом, чтобы дать понятие о том, какие адские страдания он испытывал, — у меня такое чувство, как будто я вылез из-под земли наружу.

Что бы там ни говорил нам несчастный Колитик, такие, как он, обычно не вызывают в людях ни участия, ни даже сочувствия: напротив, своими взывающими к милосердию стенаниями они в конце концов подрывают эту христианскую добродетель. Леди Блендиш, несмотря на всю присущую ей добросердечность, не в состоянии была выслушивать сетования Гиппиаса, а меж тем ей всегда было жалко мышек и даже мух, да и самому сэру Остину не хватало терпения вынести этот проблеск здоровья, достаточно яркий, чтобы осветить собой весь снедавший его брата недуг. Вспоминая его былые излишества и сумасбродства, он только слегка прислушивался к нему, как слушают человека, который задолжал и жалуется, что теперь ему приходится долг свой платить.

— Мне думается, — сказал Адриен, видя, что никто не склонен выслушивать Гиппиаса, — что когда Немезида забирается к нам во чрево, самое лучшее — это изображать собою спартанца, широко улыбаться и стойко хранить молчание.

Один только Ричард умел быть с дядюшкой снисходительным; нельзя было сказать, побуждало его к этому чувство противоречия или истинная любовь, ибо все побуждения его были теперь облечены тайной. Он советовал дяде больше двигаться, ходил с ним гулять, старался сказать ему что-нибудь приятное и выбирал всякого рода безобидные развлечения. Он уговорил Гиппиаса пойти вместе с ним проведать кое-кого из больных стариков, которым очень не хватало присутствия его двоюродного брата Остина Вентворта, и всячески старался расшевелить его и сделать так, чтобы внешний мир обрел над ним большую власть. От дядюшки он так ничего и не добился, если не считать благодарности. Просвет этот длился для Гиппиаса не больше недели, после чего все снова померкло. Несчастному Колитику не удалось удержать в руках свое недолгое блаженство: он снова спустился под землю. Он объявил, что чувствует «вялость в теле» — один из наиболее стойких признаков одолевавшего его недуга. Лицо его снова приняло унылое выражение, а мысли все чаще возвращались к терзавшим его кошмарам. Он сказал Ричарду, что больше не станет навещать с ним больных: ему становится так худо, когда люди начинают говорить при нем о своих недугах; птицы в лесу, поднимающие шум, сама эта грубая голая земля — все доводит его до изнеможения.

Ричард увещевал его с серьезностью, достойной его отца. Он спросил, что говорят врачи.

— Подумаешь, врачи! — вскричал Гиппиас в порыве яростного скептицизма. — Ни один умный человек не поверит ничему из того, что они назначают при хронических болезнях. Слыхал ты, чтобы у врачей были против них какие-нибудь новые средства, Ричард? Нет? Они насоветуют вам кучу всяких лекарств от несварения желудка, что верно, то верно, милый мой мальчик. Не знаю вот только, можно ли полагаться на действенность всех этих сигнатур? Ни за что не могу согласиться, что вообще нет никаких лекарств от моей болезни. Как по-твоему? А ведь какой-нибудь знахарь отыщет такое средство гораздо скорее, нежели тот, кто идет по проторенной колее. Знаешь что, милый мой Ричард, мне часто приходит в голову: а что, если бы мы могли тем или иным способом использовать ту поразительную силу, с какой переваривает пищу желудочный сок какого-нибудь боа-констриктора, — право же, мы могли бы переварить столько говядины, сколько может выдержать наш желудок, и спокойно уплетать всякие блюда французской кухни, не предаваясь при этом горестным догадкам касательно того, что с нами будет потом. И это наводит меня на мысль, что знахари эти, в общем-то, может статься, что-то и знают: они владеют неким секретом, за который, разумеется, им и хочется получать плату. Мы в этом мире слишком мало доверяем друг другу, Ричард. Я уже было подумывал об этом раз или два… но, впрочем, это все нелепо! Я был бы удовлетворен, если бы прошли хотя бы одна или две мои хвори, и я мог бы есть и пить, как едят и пьют все прочие люди. Это не значит, что я собираюсь испробовать их снадобья на себе… Но ведь можно же и просто помечтать, не правда ли?

Какая это штука, здоровье, мальчик ты мой! Эх, был бы я сейчас таким, как ты! А я ведь был однажды влюблен!

— Вот как! — сказал Ричард, равнодушно на него глядя.

— Не помню уж, что я чувствовал тогда! — вздохнул Гиппиас. — А знаешь, ты ведь стал выглядеть гораздо лучше, мой мальчик.

— Да, говорят, — промолвил Ричард. Гиппиас с тревогой на него посмотрел:

— А что, если я соберусь в город посоветоваться с доктором, не пройти ли мне еще какой-нибудь курс лечения… Как, Ричард? Ты поедешь со мной? Я бы хотел, чтобы мы поехали вместе. Знаешь, мы бы с тобой посмотрели Лондон. Повеселились бы, — тут Гиппиас стал потирать руки.

Ричард улыбнулся тусклому огоньку, блеснувшему при этих словах на мгновение в глазах дяди, и сказал, что думает, что обоим им лучше оставить все как есть — ответ, который можно было истолковать по-разному. Гиппиас тут же увлекся своим соблазнительным планом. Он отправился к баронету и изложил ему суть дела, упомянув о посещении докторов как о цели своего путешествия; о знахарях, разумеется, не было и речи; и попросил его отпустить Ричарда с ним. Сэра Остина поведение сына смущало. В нем было что-то противоестественное. Сердце Ричарда, казалось, оледенело: никакой откровенности — можно было подумать, что и никакого честолюбия, что все способности свои юноша потерял, что они покинули его вслед за исторгнутой из его сердца отравой. Баронет не прочь был попробовать, какое действие возымеет на сына небольшое путешествие, и сам даже раз или два намекал Ричарду, что ему было бы неплохо поездить, на что юноша спокойно возражал, что не намерен покидать Рейнем, что до чрезмерности совпадало с изначальным решением отца довести воспитание сына до конца именно там. В тот день, когда Гиппиас сделал ему это предложение, Адриен, которого поддержала леди Блендиш, сделал свое. Весеннее пробуждение сказалось и на Адриене, как и на всех остальных, но его потянуло отнюдь не к сельской идиллии, а к миру опер и бравурных успехов. Он, в свою очередь, посоветовал отвезти Ричарда в город и дать ему возможность какое-то время пожить там, дабы он мог поглядеть на людей и попользоваться известной свободой. Сэр Остин взвесил оба представленных ему предложения. Он был уверен, что чувство Ричарда перегорело и что тяготит его теперь одна лишь зола. Когда сын его лежал без чувств в беллингемской гостинице, он нашел на груди у него длинный локон золотистых волос. Он взял этот локон, и влюбленный юноша сначала все шарил вокруг ослабевшими руками, стараясь его найти, но потом ни разу о нем даже не вспомнил. Драгоценный локон ему в руку сунула мисс Дейвенпорт, и это было последнее, что получил он от Люси. Сколько слез и вздохов выпало на его долю! Баронет оставил этот локон как-то раз на виду и наблюдал, как сын взял его, повертел в руках и положил обратно, совершенно спокойно, как будто это была какая-нибудь ничего не значащая для него вещица. Отца его это успокоило. Значит, любовь в сердце юноши уже угасла. Доктор Клиффорд был прав: ему необходимо развлечься. Баронет решил, что Ричард поедет в Лондон. Услыхав об этом, Гиппиас и Адриен принялись оспаривать право ему сопутствовать.

Стоило только Гиппиасу позабыть о тяготивших его недугах, как он становился человеком неглупым. Он высказал предположение, что в настоящее время Адриен в спутники Ричарду не годится, что он способен привить ему неправильный взгляд на жизнь.

— Ты не понимаешь нашего юного философа, — сказал баронет.

— Этот юный философ — старый дурак! — возразил Гиппиас, которому и в голову не пришло, что ворчливые слова его породили на свет изречение.

Его брат удовлетворенно улыбнулся и громко его похвалил:

— Превосходно! Достойно твоих лучших дней! Хотя, вообще-то говоря, ты не прав, применяя это изречение к Адриену. В нем никогда не было черт преждевременного развития. Все поступки его сводились к тому, чтобы осмыслить здраво то, что он видит и слышит. Однако я думаю, — добавил баронет, — что ему, может быть, не хватает веры в лучшие качества человека.

Размышление это склонило его не оставлять сына один на один с Адриеном. Он предоставил Ричарду право выбора, а тот, уловив желание отца, решил сделать ему приятное. Разумеется, это привело Адриена в крайнее раздражение.

— Полагаю, что вам виднее, как поступать, сэр, — сказал он, обращаясь к главе дома. — Не думаю только, что мы извлечем какие-то преимущества из того, что наше имя люди свяжут с двадцатью годами отвратительной болезни и будут думать, что все мы изнывали от ветров в желудке до тех пор, пока нам не пришли на помощь пилюли Квекема. Согласен, дядя испытывает тяжкие мучения, только я бы предпочел, чтобы общество не знакомилось с ними во всех подробностях и не узнавало их точных названий. Несколько самых противных Адриен перечислил.

— Вы же его знаете, сэр. Если ему что-то взбредет в голову, он не посчитается ни с какими правилами приличия и будет еще упорнее именно оттого, что случай этот из ряда вон выходящий. Стоит ему, приняв пилюлю, почувствовать себя чуть бодрее, как он пошлет письмо, которое сделает нас притчею во языцех. Потомки наши узнают о нас больше, чем следует, не говоря уже о современниках, которые вывернут нас наизнанку перед глазеющей толпою. Признаюсь, мне вовсе не хочется, чтобы функции моего организма выставлялись для всеобщего обозрения.

Сэр Остин заверил мудрого юношу, что у Гиппиаса уже есть договоренность с доктором Бейремом. Он постарался утешить Адриена, сказав, что недели через две оба они поедут в Лондон за ними следом; намекнул он и на предстоящие летом развлечения. День отъезда Ричарда был назначен, и вот он настал. Восемнадцатое Столетие позвала его к себе в комнату и вручила ему билет в пятьдесят фунтов стерлингов. Это был ее вклад в его карманные деньги. Он пытался этому воспротивиться, на что она возразила, что он человек молодой и деньги долго у него не залежатся. Старая дама в глубине души отнюдь не была сторонницею Системы, и она дала внучатому племяннику понять, что если сверх этого ему еще понадобится какая-то сумма, то пусть он знает, куда за ней обратиться, и помнит, что она его не выдаст. Отец подарил ему сто фунтов, от которых Ричард тоже хотел отказаться — деньги были ему ни на что не нужны.

— Хочешь, трать их, а хочешь — нет, — сказал сэр Остин, совершенно спокойный за сына.

Гиппиасу было дано очень мало предписаний. Оба они должны будут поселиться в гостинице, ибо тот образ жизни, который Алджернон привык вести, и общество, которое у него собирается, не полезны для здоровья. Баронет особо предупредил Гиппиаса о том, что неблагоразумно пытаться в чем-то ограничивать молодого человека и давать ему повод вообразить, что за ним следят. Ричард, который все это время был несколько придавлен отцовским деспотизмом, должен был теперь выпрямиться во весь рост и снова расцвести, в полной мере ощутив свою независимость. Таковы были повеления мудреца, и теперь можно будет на какое-то время прервать наш рассказ, чтобы поразмыслить, насколько дальновидными были его предсказания и как неминуемо они бы сбылись, если бы Фортуна, заядлая врагиня человеческого ума, не обернулась против него или, вернее, он не обернулся против себя сам.

Выехали они ясным мартовским утром. Зимняя птичка пела на покрытой почками ветке; высоко среди небесной голубизны пела птичка летняя. Провожавший их до Беллингема Адриен ехал между Ричардом и Гиппиасом и дорогой изливал на них свою желчь со свойственным ему мрачным юмором, ибо в этот день не было дождя, который мог бы сколько-нибудь умерить его пыл. Позади ехали леди Блендиш и баронет, умиротворенные достигнутым и погруженные в беседу.

— Вам удалось воспитать его так, что теперь он как две капли воды на вас похож, — заметила она, указывая хлыстиком на статную фигуру ехавшего впереди юноши.

— Внешне, может быть, только, — ответил баронет и завел с нею спор касательно чистоты и силы; леди Блендиш сказала, что отдает предпочтение чистоте.

— Никогда я этому не поверю, — возразил баронет. — Меня как раз восхищает безошибочный инстинкт женщин: то, что все они поклоняются силе, в какой бы форме та ни проявлялась, и, должно быть, даже знают, что она — дитя небес, в то время как чистота — это только характерный признак, оболочка, и оболочку эту легко можно запачкать, да еще как скоро! В этой жизни ведь существуют положения, когда мы должны сразиться или погибнуть, и когда, преследуемая холодным взглядом проницательной совести, чистейшая душа становится лисой и хитрит, если только у нее не хватает мужества противиться и бороться. Наличие силы есть уже признак натуры беспредельной — как создатель. Сила для вас — это бог. Чистота — не более чем игрушка. Прелестная это игрушка, и вам, должно быть, нравится в нее играть, — добавил он с необычным для него лукавством. Леди Блендиш слушала его, радуясь его игривому тону, означавшему, что прежняя принужденность исчезла. Пускай теперь женщины борются за себя сами; она участвовала в этом только ради забавы. Вот как, оказывается, редеют ряды наших врагов; не успевают несчастные женщины выставить одну из них, чтобы защитить интересы их пола, как она их всех уже предает.

— Понимаю, — задорно сказала она, — мы — это нежный сосуд, вмещающий красоту, а вам нужна прямизна. Мужчины — это рослые саженцы, женщины — всего лишь побеги! Впрочем, вы же сами это все написали, — вскричала она, смеясь в ответ на его протестующий жест.

— Но я никогда этого не печатал.

— Ну, знаете, сказанные вами слова значат для меня ничуть не меньше.

Бесподобная Блендиш! Ну можно ли было не полюбить ее!

— Скажите мне, каковы ваши планы? — спросила она. — Можете вы доверить их женщине?

— Ровно никаких, — ответил он, — иначе бы вы о них знали. Я буду приглядываться к тому, как он поведет себя в свете. Все это безразличие его должно пройти. Я буду примечать его влечения, а он должен стать тем, к чему его влечет. Главное, он должен быть занят. Ему больше всего по душе стезя его кузена Остина, и он может служить людям подобно ему, а это нисколько не хуже, чем быть членом парламента, если только честолюбие его этим удовлетворится. Прямая обязанность человека, богат он или беден, — это служить людям чем только он может. Пусть вступит в ряды соратников Остина, если захочет, хотя меня, например, нисколько не прельщают опрометчивые фантазии и непродуманные планы, основанные на одном только нравственном чувстве.

— Поглядите на него, — сказала леди Блендиш. — У него такой вид, как будто ему ни до чего нет дела, даже до этого чудесного утра.

— Или до шуток Адриена, — добавил баронет. Видно было, что Адриен всячески старается рассмешить или разозлить своих спутников; он наклонялся то к одному, то к другому и что-то изрекал. С Ричардом он обращался как с неким новым орудием разрушения, которое вот-вот начнет крушить все направо и налево в спящей столице; с Гиппиасом же — как с находящейся в интересном положении женщиной, и он так веселился, стараясь представить себе, как эта пара будет путешествовать вместе и какие беды с ними стрясутся, что само молчание, которым они оба встречали его шутки, расценивал как нанесенную ему обиду. За годы своей скучной жизни в Рейнеме мудрый юноша приобрел немало черт заправского шутника.

— Ну еще бы, весна ведь! Весна! — вскричал он, когда в знак презрения к его остротам спутники его обменивались через его голову ничего не значащими замечаниями о чудесной погоде. — Обоих вас, как видно, до чрезвычайности волнует то, чем заняты сейчас горлицы, грачи и галки. Не лучше ли вам подумать о чем-нибудь другом?

Ветер ревет,

Петел поет,

А на опушке

Гиппи сопит,

Ричи кипит,

Кукуй, кукушка!

— Старинная пастушеская песенка! Почему бы тебе не написать сонета в честь весны, Ричи? Как соблазнительны, например, заросли спаржи, да и земляника тоже. Есть чем полакомиться твоему Пегасу. О каких же ягодах ты, помнится, написал стихи? Любовные стихи, обращенные к каким-то ягодам — чернике, голубике, бруснике! Славные стишки, такие пылкие. Губы, глаза, грудь, ноги… Ноги? Про ноги-то ты, должно быть, позабыл. Ни ног у нее, ни носа. Это все в духе нынешней поэзии. Остается думать, что свои образы красавиц ты создаешь для людей целомудренных –

«О, вместе с лютней я 6 к ней прильнул[70]!» —

и неспособен оскорбить ничьей нравственности. Неплохо ты себя изобразил в этих вот стихах, мой милый:

Как серна горная, она

Проскачет по холмам.

Но в качестве беспристрастного критика я позволю себе спросить тебя: можно ли считать это сравнение правильным, если ты начисто лишаешь ее ног? Сходи-ка в балет, и ты увидишь, до какой степени неправильны твои представления о женщинах, Ричард. Это замечательное зрелище, которое наши почтенные предки вывезли из Галлии в назидание нашим простодушным юношам, просветит тебя и поразит. Знай, что, читая «Котомку пилигрима», я вынес самые превратные представления о них и все принимал на веру, пока меня не свезли в балет и я не понял, что они, в общем-то, очень похожи на нас, мужчин, — и с тех пор они перестали меня волновать. Все таинственное для человека молодого крайне опасно, дитя мое! Таинственность — это грозное оружие в руках женщин, помни об этом, проходящий испытание Ричард! Мне известно, что ты изучил анатомию, однако нет никакой возможности убедить тебя, что за рисунками в анатомическом атласе скрывается плоть и кровь. Тебе этого не понять. Ты что, собираешься печатать свои стихи, когда приедешь в столицу? Лучше только не издавай ничего под своим именем. Ставить свое имя на томике стихов — все равно что ставить его на пилюлях.

— Я пришлю тебе эти стихи, как только их напечатают, Адриен, — промолвил Ричард. — Поглядите-ка на этого старого дрозда, дядя.

— И правда! — пробормотал Гиппиас, отрываясь от привычного предмета своих размышлений и пытаясь отнестись к увиденной птице с интересом. — Хорош!

— До чего же он смешно верещит перед тем как взлететь! Будто июльские соловьи. Помните, я вам как-то рассказывал про дрозда, у которого пристрелили подругу[71]. Он все прилетал и пел, сидя на дереве против окна тетушки Бейквел, у которой жила дроздиха. Третьего дня какой-то негодяй его пришиб, и тетушка Бейквел говорит, что с тех пор дроздиха умолкла.

— Удивительное дело! — рассеянно пробормотал Гиппиас. — Помню я ведь эти стихи.

— Но к чему же все свелось? — вмешался разъяренный Адриен. — Где же награда за эту верность?

Средь птиц, что утром запоют,

Дрозда чернее нет.

В свою добычу верит плут,

В свое перо поэт.

К чему все свелось? Разве что к тому, что все забава для поэта! Разумеется, перед нами высокий пример верности его подруги, которая целых три дня не издает ни единого звука, оплакивая убитого. По-моему, это-то и привлекает Ричи.

— Пусть будет по-твоему, милый Адриен, — отвечает Ричард и показывает дяде распускающиеся почки лиственницы, в то время как они едут по молодому зеленеющему лесу.

Мудрый юноша был сам не свой. Чтобы воспитанник его мог после прежнего неистовства своего сразу впасть в это идиллическое спокойствие, казалось ему совершенно невероятным.

— Взгляни-ка на этого старого дрозда, — в свою очередь вскричал он и попытался воспроизвести его пение: — Какая же это славная комедия! Не правда ли, мы умеем носить маску, милый Фиеско[72]? Генуя будет завтра нашей! Подождите только, пока поезд тронется — здорово! здорово! здорово! Победа все-таки за нами! Неплохие стихи, правда, Ричи, мой Люций Юний[73]?

— Ты ловко подражаешь дрозду, — сказал Ричард, посмотрев на него ласково и кротко.

Адриен пожал плечами.

— Поразительной ты все-таки силы человек! — воскликнул он, подтверждая тем самым, что Ричард взял верх над ним; Ричард спокойно его поблагодарил — с этим они и приехали в Беллингем.

На станции они увидели Тома Блейза; он был одет по-праздничному: на нем был парадный жилет, шейный платок, а на голове красовалась касторовая шляпа, и он смотрел свысока на Тома Бейквела, который приехал раньше своего господина и привез багаж. Том Блейз тоже направлялся в Лондон. Сходя с лошади, Ричард услышал, как Адриен сказал баронету: «Чудовище, сэр, как видно, собралось в путь за Красавицей», — но не обратил на эти слова никакого внимания. Неизвестно, услыхал ли эти слова Том Блейз, но достаточно было одного взгляда Адриена, чтобы сбить с него всю спесь, и он тут же ускользнул куда-то в угол, где ему легче было дышать в той одежде, которую беллингемские портные всемерно старались приблизить к существующей моде, и где он не чувствовал себя скованным взглядами людей благородного звания, с которыми он порывался соперничать. Баронет, леди Блендиш и Адриен не стали сходить с лошадей и попрощались с Ричардом из-за ограды. Юноша пожал каждому из них руку одинаково любезно и сдержанно, чем заслужил одобрение Адриена, по достоинству оценившего его манеры. Подошел поезд, Ричард вслед за дядей поднялся в один из вагонов.

Не приходится сомневаться, что настанет время, когда, читая описание борьбы, которую разум ведет с Фортуною и парками, люди воспримут это как подлинную картину нынешней жизни; и облик ученого-гуманиста, который благодаря своему неусыпному вниманию отстоял Систему от напора этих буйных сил, предстанет во всем своем величии, хотя пока что он и сидит верхом на лошади этим чудесным мартовским утром и с грустной улыбкой глядит, как любимец его, воплотивший эту Систему въяве, прощается с его опекой и, не проявляя при этом ни горячего желания, ни явной неохоты, едет, чтобы в течение двух недель самостоятельно попытать счастья. Убежден, что публика, с нетерпением ожидающая пролития крови и увенчания славой, презрительно смотрит на то, какое значение я придаю столь мелким происшествиям, столь заурядной сцене. Придут другие, которым будет дано увидеть работу этого простейшего механизма, которым шелохнувшаяся соломинка даст ощутить мартовский ветер тогда, когда того нет и в помине. Тем ничто не покажется тривиальным, ибо перед глазами у них будет стоять невидимое нами противоборство, которое обступает жизнь нашу со всех сторон и чьи черты — кивок головою, улыбка, наш собственный смех — непрерывно подвержены переменам. К тому же они смогут убедиться, что в действительности все связано воедино: в мгновение ока трогается поезд, и становятся явными сплетения тысяч человеческих жизней. Они увидят связующие звенья всех происходящих событий и не будут удивляться так, как удивляются наши недалекие современники тому, что из малого родится великое.

Люди эти разделят тогда удовлетворенность баронета поведением сына, той степенностью манер, которую дает жизненный опыт, складывающийся не из обычных издержек распутной жизни; они, может быть, даже поймут внезапно охватившее его удивление, когда, как раз в ту минуту, когда поезд этот трогался, он увидел, как серьезный, сдержанный, превосходно владеющий собой юноша откинулся вдруг назад и принялся неистово хохотать. Разум был бессилен решить эту загадку. Сэр Остин удержал себя от того, чтобы задать себе этот вопрос, который на расстоянии мог обернуться подозрительностью, но он тем не менее счел эту выходку странной, и раздражение, которое он испытал, увидав эту сцену, не покидало его на протяжении всего обратного пути в Рейнем.

Тонкая женская интуиция побудила леди Блендиш сказать:

— Видите ли, это как раз то, чего ему не хватало. Он уже вновь становится таким, каким был когда-то.

— Это действительно то, чего ему не хватало, — вставил Адриен, — именно это. Жизнерадостность его чудесным образом к нему возвращается.

— Что-нибудь его все-таки рассмешило, — сказал баронет, поглядывая на пыхтящий поезд.

— Верно, дядюшка его что-нибудь сказал или учинил, — решила леди Блендиш и поскакала галопом.

Предположение ее оказалось совершенно правильным. Все объяснялось очень просто. Как только двери вагона захлопнулись за ним, Гиппиас сразу же ощутил дыхание светловолосой надежды, которую всегда приносит с собой перемена, если только не охотиться за ней слишком часто; и в знак того, что он в предчувствии грядущей любви сразу же освободился от уныния, Колитик наклонился и резким движением сунул руки свои между колен; и от этого злополучного жеста пастушеская песенка Адриена

Гиппи сопит,

Кукуй, кукушка!

показалась Ричарду такой забавной, что его охватил безудержный смех.

Гиппи сопит!

Стоило ему только взглянуть на дядю, как песенка эта вспоминалась снова, и он принимался хохотать до упаду; можно было подумать, что он повредился умом.

— Что такое, что это с тобой, мой милый? — забеспокоился Гиппиас, но хохот юноши оказался таким заразительным, что он сам вслед за ним затрясся от смеха.

— А вы-то над чем смеетесь, дядя? — вскричал Ричард.

— Право же, не-не знаю, — прохихикал Гиппиас.

— Ну так вот, и я тоже, дядя! Кукуй, кукушка!

Они пришли в приятнейшее расположение духа. Гиппиас не просто поднялся на поверхность, он воспарил в поднебесье, предаваясь охватившему его блаженству. Ему припомнились старинные шутки судейских и разные ходившие на выездной сессии истории; Ричарда истории эти смешили, но больше всего смешил сам Гиппиас — в нем было столько простодушия, столько детской резвости, он так искренне радовался происшедшей с ним перемене; а меж тем по временам в глубинах его глаз загоралось подозрение, что долго этому все равно не продлиться и что он снова скатится вниз; и это комическое сочетание бурного восторга с тайной опаской неимоверно веселило его юного спутника, пробуждая в нем добросердечие и ласку.

— Знаете что, дядя, — воскликнул Ричард, — по-моему, путешествие — это отличная вещь.

— Лучше и не придумать, мальчик мой, — вторил ему Гиппиас. — Я даже жалею, что в свое время не бросил юриспруденцию и не начал путешествовать раньше, а вместо этого приковал себя к письменному столу. За одно мгновение становишься совершенно другим человеком. Со мной так оно и случилось! Гм! А что мы с тобой закажем на обед?

— Предоставьте это мне, дядюшка. Я все закажу для вас сам. Знаете, мне хочется, чтобы вам было хорошо. Как у нас с вами славно все получается! Я бы ничего другого и не хотел, только бы ездить каждый день в поезде.

— Говорят, это все-таки не полезно для пищеварения, — заметил Гиппиас.

— Глупости! Вот увидите, как у вас все будет в порядке сегодня и завтра.

— Может быть, я еще чего-нибудь и добьюсь, — произнес Гиппиас и вздохнул, вспомнив о литературной славе, о которой ему прежде мечталось. — Надеюсь, что я сегодня усну крепким сном.

— Ну конечно же, может ли быть иначе после того, как мы с вами так нахохотались?

— Кхе-кхе! — хрюкнул Гиппиас. — Тебе-то что, Ричард, ты как ляжешь, так уже и спишь.

— Мне бы только голову на подушку положить. И до самого утра. Здоровье — это все на свете!

— Здоровье — это все на свете, — далеким эхом отозвался Гиппиас.

— И если вы доверитесь мне, — продолжал Ричард, — у вас все будет так, как у меня. Будете здоровым и сильным, и запоете во весь голос, как та Адриенова дроздиха. Ручаюсь вам, дядя, так оно и будет!

Он отвел делу выздоровления дяди определенное число часов — не меньше двенадцати в сутки, и неколебимая уверенность его оказалась настолько заразительной, что дядюшка уже почти готов был безоговорочно следовать его совету и вести себя так, как будто здоровье к нему уже вернулось.

— Только помни, — сказал Гиппиас с улыбкой, уже почти сдавшись, — помни, что не надо заказывать ничего особенно острого!

— Легкая еда и бордо! Регулярное питание и регулярные развлечения! Предавайтесь всему, но ничему до конца! — восклицает юный мудрец.

— Да, да, — бормочет в ответ Гиппиас и высказывает предположение, что недуг его развился оттого, что он не следовал этому правилу раньше.

— Любовь губит нас, милый мой мальчик, — сказал он назидательным тоном, а Ричард в ответ разразился дерзкими стихами:

Мсье Франкателли[74] своей любовью

сгубил таких-то et caetera.

Гиппиас посмотрел на него:

— Право же, мальчик мой, я никогда еще не видел тебя таким возбужденным, — воскликнул он.

— Все это от поезда, дядя! От наших веселых разговоров!

— Эх! — Гиппиас с грустью покачал головой, — тебе досталась Золотая Дева! Убереги ее, если сможешь. Эту занятную историю сочинил твой отец. Впрочем, навел-то его на этот сюжет я. Остин часто подхватывает мои мысли!

— Вот как выглядит эта мысль в стихах, дядя:

Поверьте, жалостны мне все вы,

Что Золотой не знали Девы.

На свете сердца нет верней,

И кто ж в любви сравнится с ней!

Но вот вопрошающий юноша видит кающихся грешников на краю потока. Они стенают и отвечают ему:

Она верна, но в некий миг

Уйдет, и горе ты постиг.

И вместе с ним лишь, — потеряв

Всю стать ее и милый нрав!

После этого скорбные страдальцы медленно один за другим уходят, а рассказчик продолжает:

Ее на западе чертог[75],

И тот, кто с ней на ложе лег,

Звезды Вечерней страстью вскружен,

А утром — Утренней[76] разбужен.

Он счастлив, но меж тем тайком

Вновь к девам уличным влеком.

И упоенный счастьем, которым она его дарует, он просит позволить ему поделиться этим счастьем с одной из них. Появляются Серебряная Дева, и Медная, и Латунная, и еще другие. Сначала он зарится на Серебро — и терпит разочарование; с Медью дело обстоит еще хуже, и он, в конце концов, доходит до судомоек; и чем ниже он опускается, тем светлее проступают из мглы черты Золотой Девы, и она сияет во всей своей красоте, дядюшка!

— Стих, сдается мне, все притупляет. Ну, так коль скоро ты уже обрел ее, то храни ее теперь, — говорит Гиппиас.

— Непременно, дядюшка! Взгляните только, как мимо пролетают фермы! Взгляните на эти стада на лугах! И как все линии погружаются вдруг вниз и всплывают снова!

Ей нужен тот, кто сердцем цельным

Любить умеет безраздельно!

И вот сквозь пошлость и тщету

Он снова ищет Деву ту.

И больше его не будит Утренняя звезда!

— Ну, разумеется, если он поднимается с постели раньше, чем она успеет взойти! — воскликнул Гиппиас. — Стихи у тебя неплохие получаются. Но держался бы ты уж лучше прозы. Стихи — это Латунная Дева. Что-то не верится мне, чтобы сочинительство вообще могло быть полезно для желудка. Боюсь, что я испортил его себе именно тем, что стал сочинять.

— Ничего не надо бояться, дядя! — смеясь сказал Ричард. — Мы будем с вами каждый день кататься верхом по парку — для аппетита. Вы, и я, и Золотая Дева. Помните стихотворение Сендо?

С утра она в парке и на коне[77],

А по бокам — кавалеры.

И темные локоны нет да нет

Блеснут из-под шляпы серой.

В чертах — покоя, величья лед.

Ни тени гордыни нет в них;

Простолюдины все у ворот;

Хлыщи наставят лорнеты.

Так вздыхайте ж, томитесь, задумав одно:

Проломить неприступную стену ту;

Здесь блаженство сие никому не дано,

Кроме сердца самозабвенного.

Сендо ведь был когда-то другом моего отца, не правда ли? Кажется, они потом поссорились. Он понимает в чувствах. Послушайте, что говорит у него «Смиренный Влюбленный»:

Мадам, вам хочется, чтоб души

Разъединил нам льда нарост.

Но сердце в вас великодушней:

Над пропастью взлетает мост!

На этот раз уже смеялся Гиппиас; это был мрачный смех. Так мужчины умеют смеяться над ничего не значащими словами.

— «Сердце в вас великодушней», — иронически повторил он. — А что это еще за «льда нарост»? Никогда я такого не видывал. Не спорю, он рифмуется со словом «мост». Но довольно тебе превозносить так свое восхищение этой особой, Ричард. Отец твой поговорит о ней с тобою, когда найдет нужным.

— Да, помнится, они поссорились, — продолжал Ричард. — Какая жалость! — и он снова повторил полюбившееся ему

«Но сердце в вас великодушней!»

Разговор их был прерван вошедшими на станции пассажирами. Ричард с явным удовольствием разглядывал их лица. Все они ему нравились. Все человечество припадало теперь к его ногам и ногам Золотой Девы, а так как он не мог высказать перед окружающими всего, что было у него на душе, он выглядывал в окна и наслаждался проносившимся перед ним и непрерывно изменявшим свой облик пейзажем, мечтая осчастливить всеми радостями, какие только есть на свете, своего друга Риптона и погружаясь в смутное раздумье об удивительных деяниях, которые он должен совершить в жизни, и о беззаветном служении людям, которому он себя посвятит. В самом разгаре мечтания эти были прерваны — поезд прибыл в Лондон. Том Бейквел стоял у дверей вагона. Ричарду достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять, что тот должен сказать ему нечто весьма важное, и он приготовился его выслушать. Том отвел своего господина в сторону и, прыская со смеху, заговорил:

— Подумайте только, сэр, что творится на свете! — воскликнул он. — Этот увалень Том решил пощеголять! А сам что вол, шагу как надо ступить не может. Приехал он встретить кое-кого на другом вокзале, а сам знать не знает ни как туда попасть, ни вообще, какой ему вокзал нужен. Нет, вы только поглядите на него, мастер Ричард! Вон он идет.

У Тома Блейза был такой вид, будто на шляпу ему взгромоздился весь Лондон.

— За кем же это он сюда приехал? — спросил Ричард.

— А вы что, не знаете разве, сэр? Не любите вы, когда я при вас ее называю, — пробормотал его слуга, стараясь, чтобы его поняли.

— Так это за нею, Том?

— За мисс Люси, сэр.

Ричард отвернулся, и его тут же подхватил Гиппиас, который стал просить увезти его из этого шума и сутолоки; он вцепился в ослабевшую руку племянника, требуя, чтобы тот поскорее отвез его в город, однако Ричард, поворачивая голову то направо, то налево, все время старался не упустить из виду того места, где увалень Том делал отчаянные попытки держаться непринужденно. И даже тогда, когда они оба уже сидели в карете, Гиппиасу никак не удавалось убедить его ехать. Он оправдывался тем, что не хочет трогаться, пока не проедут все другие экипажи и окончательно не освободится дорога. Наконец бедняга Том направил свои стопы в сторону полисмена и, обретя уверенность после нескольких произнесенных последним слов, смиренно уселся в кеб и скрылся в круговороте Лондона. Как только это случилось, Ричард рассерженно спросил кучера, чего тот ждет и почему не едет.

— Ты что, заболел? Что с тобой, мальчик мой? — спросил Гиппиас. — Отчего ты так побледнел?

Ричард как-то странно рассмеялся и ответил первое, что ему пришло в голову: что он надеется, что теперь их повезут быстро.

— Терпеть не могу медленной езды после железной дороги, — сказал он.

Гиппиас не унимался, он был уверен, что с племянником что-то неладно.

— Ничего, ровно ничего, дядя! — ответил Ричард, отчаянно стараясь изобразить на своем лице спокойствие.

Говорят, что когда искусные пловцы спасают утопающего и, не дав ему захлебнуться, стараются разжечь едва мерцающий в нем огонек жизни; когда кровь снова начинает пробивать себе путь, устремляясь по жилам к обессилевшему сердцу; когда смерть разжимает свои костлявые пальцы и борьба с ней ожесточается, несчастный, которого мало-помалу приводят в чувство, испытывает такие нестерпимые муки, что ни единого слова благодарности не срывается с его уст. Так происходит и с тем, кто думал, что любовь его давно угасла, и чувствует вспыхнувшее вдруг знакомое пламя, и оказывается снова порабощенным, восстает и противоборствует, и пытается угнать прочь грозовую тучу воспоминаний; какая же это мука, когда звучание давно позабытой музыки заглушает все остальное и прошлое оживает в нем с прежней силой! Прелестная Люси по-прежнему оставалась для Ричарда единственной женщиной на свете. И если он запретил себе произносить ее имя, то сделано это было безотчетно, из одного только инстинкта самосохранения. Если даже женщинам из дешевых металлов суждено было снова обрести над ним власть, то они все равно виделись ему в образе Люси. Стоило ему только подумать, что она — его любимая! — так близко от него сейчас, стоило только вспомнить, как она хороша, как мила, как верна ему — ибо несмотря на всю горечь и обиду, которую ему пришлось из-за нее пережить, в верности ее он не сомневался, — как множество видений пронеслось перед его глазами; это были то жалостные, то окруженные светлым ореолом видения, от которых сердце его то изнывало в муках, то преисполнялось восторга. Он был бессилен успокоить разбушевавшуюся в нем безудержную страсть, как бессилен корабль успокоить налетевшую на море бурю. «Я больше ее не увижу!» — говорил он себе, торжествуя, и в ту же минуту весь мир представлялся ему окутанным мраком, кроме одного только его уголка, озаренного присутствием Люси. Каким неприютным представал ему город, в который он теперь ехал! Вслед за тем он принял решение: он все стерпит, он заточит себя во мраке. В мысли о добровольно принятом мученичестве он находил известное утешение. «Ведь стоило мне только захотеть, — говорил он себе, — я бы мог увидеть ее сегодня же, сию же минуту!.. Я мог бы увидеть ее и коснуться ее руки, и… о господи! Но я решил этого не делать». И поднявшийся в его душе вал низринулся — с тем чтобы взвиться вновь и разбушеваться еще сильнее.

Тут ему припомнились слова Тома Бейквела, что Том Блейз в точности не знал, куда ему ехать за нею, и он подумал, что она может заблудиться в этом Вавилоне.

И в то время как он бросался так от одной мысли к другой, его вдруг осенило, что там, в Рейнеме, знали, что она должна вернуться, что для того-то его и отправили теперь в город, чтобы не дать им встретиться; что против него строят новые козни. «Погодите же, увидят, как не доверять мне — еще им стыдно станет!» — вот первое, что подсказала ему пробудившаяся в нем ярость, когда он решил, что поедет, убедится, что она в безопасности, а потом спокойно вернется к дяде, который — в этом он был искренне убежден — не принимает никакого участия в затеянном против него заговоре. Однако, приняв это решение, он словно окаменел: казалось, что некая роковая сила уносит его в сторону и не дает ему это сделать; может быть, оттого что, как это бывает с обуреваемыми страстью людьми, разум его с ним хитрил. В то же время он со всей остротой ощущал возникшие вдруг подозрения. Его Золотая Дева от него ускользала. Но когда, чтобы приободрить его, Гиппиас вскричал: «Мы скоро приедем!» — чары рассеялись. Ричард остановил кеб, сказав, что ему надо поговорить с Томом и он поедет с ним. Он отлично знал, по какой дороге приедет Люси. Он изучил каждый город, каждую самую маленькую станцию на этом пути. Прежде чем дядя успел ему что-либо сказать, он выскочил и подал знак Тому Бейквелу, ехавшему сзади в другом кебе со всем багажом, высунув голову из окошка, чтобы не упускать из виду кареты, едущей впереди — своей путеводной звезды.

— До чего же своенравный мальчишка! — сказал Гиппиас. — Мы уже почти приехали.

Не прошло и минуты, как верный Берри, посланный баронетом в город раньше, чтобы все для них приготовить, открыл дверцу кеба и поклонился.

— А что же мастер Ричард, сэр? Куда же он делся? — осторожно спросил Берри.

— Там, позади, с багажом, дурень этакий! — ворчливо ответил Гиппиас, в то время как Берри помогал ему выйти из кеба. — А что, завтрак готов?

— Завтрак приготовили точно к двум и уже четверть часа, как он вас ждет. Эй, стой! — крикнул Берри возчику второго кеба с целой пирамидой чемоданов и мешков, который остановился шагах в тридцати от них. При звуках его голоса вся эта махина демонстративно развернулась и проследовала в противоположном направлении.

ГЛАВА XXVI

повествует о стремительных действиях героя

Когда пробило двенадцать — а Риптон Томсон привык в эту минуту сверять свои золотые часы и вдыхать аромат свободы и приближения обеда, — в конторе, где он сидел, послышались тяжелые шаги, и ввалившийся туда угрюмого вида парень, лицо которого показалось ему знакомым, сунул ему в руку письмо, взглядом своим призывая его это письмо прочесть и хранить молчание. Встревоженный Риптон повиновался. Содержание письма, как видно, его успокоило; он взялся за шляпу и попросил мистера Бизли передать отцу, что у него неотложные дела в Уэст-Энде и что он встретит его на станции. Усердный мистер Бизли не замедлил сообщить это известие Томсону-старшему, и, выглянув вместе из окна, они увидели у подъезда заполненный поклажею кеб, в который и сел Риптон, а вслед за ним еще кто-то в одежде грума. Была суббота — день, который Риптон, прерывая свои занятия юриспруденцией, великодушно проводил в кругу семьи, и мистеру Томсону бывало приятно идти на станцию об руку с сыном; однако третий стакан портвейна, который всякий раз считался вторым, и мысль о том, что появление грума может означать, что отпрыск его завел новые аристократические знакомства, удержали мистера Томсона от всякого вмешательства в его дела, и таким образом Риптон получил возможность спокойно уехать.

Сидя в кебе, будущий адвокат принялся изучать полученное письмо. В нем была четкость имперского приказа.

«Милый Риптон, ты должен немедленно найти квартиру для дамы. Никому ни слова. Как только найдешь, приезжай вместе с Томом».

Р. Д. Ф.

«Квартиру для дамы! Но какая же это должна быть квартира? — рассуждал Риптон вслух. — И где мне искать эту квартиру? И кто эта дама?..»

— Послушай, — обратился он к таинственному гонцу, — выходит, что ты — Том Бейквел, не так ли, Том?

Гонец ухмыльнулся в знак того, что это действительно он.

— А скирду ты помнишь, Том? Ха-ха! Счастье еще, что мы вышли тогда сухими из воды. Всех нас преспокойно могли отправить на каторгу. Я-то уж во всяком случае мог бы тебя теперь упечь. С опытным законником лучше не иметь дела. Теперь скажи-ка мне, — и, окончив свои хвастливые речи, Риптон принялся допрашивать посыльного: — кто эта дама?

— Подождали бы вы спрашивать, пока мастера Ричарда не повидаете, сэр, — ответил Том, снова напуская на себя мрачный вид.

— Ну ладно, — согласился Риптон. — А она что, молодая, Том?

Том буркнул, что старой ее никак не назовешь.

— Она что, красивая, Том?

— Вкусы у людей разные, — заметил тот.

— А откуда же это она сейчас приезжает? — спросил Риптон дружелюбно и вместе с тем настороженно.

— Из-за города, сэр.

— Какая-нибудь близкая знакомая Феверелов? Родственница?

Риптон рассчитывал прочесть ответ на этот хитрый вопрос на лице своего спутника. Однако ни один мускул на этом лице не дрогнул.

— Ах, вот оно что! — Риптон перевел дыхание и уставился на эту каменную маску. — Хорошую же ты школу прошел, Том! Ну как мастер Ричард? Здоров? Дома все в порядке?

— Приехал сегодня утром в город вместе с дядюшкой, — ответил Том. — Благодарю вас, сэр, в Рейнеме все здоровы.

— Ага! — вскричал Риптон, недоумевая еще больше прежнего. — Теперь я понимаю. Вы все приехали сюда сегодня, и это ваши вещи. Так, так! А мастер Ричард просит подыскать квартиру для дамы. Тут, верно, вкралась ошибка, он писал второпях. Ему, должно быть, нужна квартира для вас всех… не так ли?

— Что до меня, то я знать не знаю, что именно ему надобно, — сказал Том. — Вы лучше посмотрели бы, что там в письме сказано, сэр.

Риптон еще раз обратился к пресловутому посланию.

— «Квартиру для дамы, а потом приезжай вместе с Томом. Никому ни слова». Послушай! Выглядит все так, как будто… Но ведь ему же никогда не было до них дела. Не хочешь же ты сказать, Том, что он собирается с кем-то бежать?

Том только повторил свой первый ответ:

— Погодили бы, пока с мастером Ричардом повидаетесь, сэр.

— Черт побери! — вскричал Риптон. — Таких неподатливых свидетелей, как ты, я еще не видывал! Не хотел бы я тебя допрашивать. Ваши деревенские заткнут за пояс иных городских. Честное слово!

Том выслушал эту похвалу, продолжая упорно молчать, а Риптон, видя, что больше ему от него все равно ничего не добиться, принялся думать о том, как исполнить предписание своего друга; прежде всего он сообразил, что только что приехавшей из сельской местности даме следовало бы поселиться неподалеку от парков, туда-то он и велел кебмену их везти. Так вот, не ведая о своем высоком предназначении, Риптон стал действовать заодно с героем — выполнять отведенную ему в новой комедии роль.

Как бы там ни было, но верно следующее: избранникам своим судьба зачастую посылает некие предзнаменования, дабы они могли приготовиться к исполнению отведенной им роли и успели набраться мужества для встречи с героем в самые ответственные минуты его жизни — поддержать его в исполнении заданного или приостановить его в его продвижении, если только у них хватит на это сил. Так вот, миссис Элизабет Берри, дородная и почтенная владелица меблированных комнат на окраине Кенсингтона, женщина, сидевшая в этот мартовский вечер у камина и клонившаяся к дремоте, обратила вдруг внимание на то, что огонь в камине вопреки тому, как то бывает обычно, устремлялся весь в одну сторону, — это означало, что в доме быть свадьбе. Кто скажет, почему это так? Приметы столь же неисповедимы, как и герои. Может быть, в таких случаях огню и не положено иначе себя вести. Достаточно того, что названная примета существует и что она торжественно предупредила эту благочестивую женщину о том, что будет. Миссис Берри была известна в своем кругу как заядлая противница всякого супружества, которое в ее глазах было не чем иным, как ловушкой. Но это не означало, однако, что ей не нравились свадьбы. Поэтому она, выжидая, внимательно следила за тем, как одна щека Гименея зарделась пламенем, и ее охватило радостное волнение, когда она увидела, как нагруженный множеством вещей кеб подъехал к ее садику и как вышедший из него молодой господин сверил номер дома с тем, что был указан в объявлении. Господин этот искал квартиру для некой дамы. Предоставить такую квартиру, а сверх того еще и одарить его приветливою улыбкой миссис Берри, разумеется, могла; тем более что растерявшийся Риптон позабыл спросить ее об условиях, отчего ее сердце хозяйки возликовало, и она сочла, что он и есть счастливый жених. Однако стоило ей оглядеть его своим опытным в подобных делах женским взглядом, как она умерила свой восторг. Незнакомец ни с какой стороны не походил на жениха; в нем не было ни малейшей озабоченности; не было и того суетливого возбуждения, заставляющего человека в такие минуты непременно что-то крутить в руках. Во всяком случае, это не был тот жених, появление которого обычно возвещают приметы. Заверив его, что через час квартира для дамы будет готова, миссис Берри в подкрепление сказанного дала ему свою визитную карточку, любезно проводила до кеба и долго еще посылала ему вслед свои улыбки.

Примечательный экипаж, протянувший эту нить интриги по улицам Лондона, завершил теперь спокойно свой путь. Риптон подъехал к одной из гостиниц Вестминстера. Не успел он взбежать по лестнице, как наверху отворилась дверь, и товарищ его юношеских приключений кинулся ему навстречу. Ричарду некогда было проявлять дружеские чувства.

— Ну как, ты все сделал? — было единственным, о чем он спросил. Вместо ответа Риптон протянул ему визитную карточку миссис Берри. Ричард схватил ее и тут же скрылся, оставив приятеля одного. Спустя пять минут Риптон услыхал наверху нежный шелест женского платья. Ричард шел впереди и вел за собою девушку в черном шелковом плаще и маленькой черной соломенной шляпке; она была молода, в этом не могло быть сомнений, хотя она так плотно прижимала к лицу вуаль, что почти не было возможности его разглядеть; во всей ее тонкой девичьей фигуре было что-то приятное и естественное. Какая-то таинственная тихость и легкость ее движений пробудили в разом поглупевшем юноше нечто подобное тем чувствам, которые рыцарь минувших времен испытывал к своей даме. Он понял, что дорого бы дал за то, чтобы она хотя бы слегка отдернула прикрывавшую ее вуаль. Он заметил, что она вся дрожит, может быть, даже плачет. Она льнула к тому, кто отныне распоряжался ее судьбой. Ни тот, ни другая не проронили ни слова. Когда она проходила мимо Риптона, склонив головку, он успел заметить ее пышные волосы и тонкую шею; золотистые локоны, выбиваясь из-под шляпы, ниспадали ей на спину. Она выглядела как жертва, которую ведут на заклание.

Риптон готов был отдать все что угодно, лишь бы на миг увидеть лицо, которое неминуемо ослепило бы его своей красотой, однако платы этой, по счастью для его кошелька, с него никто не потребовал. И конечно же, едучи в кебе, он уже прикидывал в уме обращенные к этой даме галантные слова и вкрадчивые поздравления своему другу для того, чтобы при случае произнести их и дать обоим понять, что они имеют дело с человеком воспитанным и могут вполне на него положиться. Он начисто позабыл о своих циничных предположениях. Дело обстояло серьезнее, чем он думал. Риптон прекрасно понимал, что друг его влюблен, что бесповоротное решение уже принято: он женится, и согласие или несогласие родителей и опекунов для него теперь уже ничего не значит.

Минуту спустя Ричард вернулся назад и скороговоркой сказал:

— Поезжай сейчас же в гостиницу к дяде. Скажи, чтобы он не беспокоился обо мне и меня ждал. Скажи, что мне надо было повидать тебя, скажи все, что хочешь. К обеду я вернусь, Рип, после обеда мне надо будет поговорить с тобою с глазу на глаз.

Риптон поначалу пытался было отговориться, ссылаясь на то, что должен ехать домой. Но в глубине души ему было очень интересно узнать сюжет новой комедии и к тому же, помимо всего прочего, взгляд Ричарда доверительно и неумолимо требовал от него немедленного подтверждения, что он исполнит все, чего от него хотят. И вот он оставил все свои отговорки и только спросил название и адрес гостиницы. Ричард пожал ему руку. Этот знак благодарности, полученный от героя за преданное повиновение, сам по себе значил уже немало.

Тому Бейквелу также было дано некое поручение, и, судя по его хихиканью и ухмылкам, можно было думать, что возложенная на него обязанность пришлась ему по душе. Спустя несколько минут оба они уехали — каждый в свою сторону. Воображению Риптона был предоставлен полный простор. Такова уж особенность юношеской натуры, так велика в ней жажда романтических приключений, что даже роль исполнителя чужих желаний, и та становится приятной. Если молодой человек бросает вдруг вызов всем родным и вырывается из-под опеки, то можно быть уверенным, что под поднятым им знаменем соберется целая шайка юных разбойников, его сверстников, которые созданы для бунтовства. Вся эта желторотая компания знает, что ровно ничего не получит за свое участие в предпринятом героем деле; но какое все это имеет значение, если перед ними открывается радужная перспектива пойти наперекор желаниям старших? Пусть всю сладость запретного плода вкусят не сами они, а кто-то другой, они готовы пойти на риск вместе с ним. Риптон очень охотно согласился исполнять в этом предприятии роль лейтенанта, и в ту минуту, когда он принес клятву, сердце его преисполнилось радости существования. Лондонские улицы встречали его теперь понимающей улыбкой. Теперь он уже ходил по ним гоголем. Великодушный юноша разглядывал кареты, в которых ездила столичная знать, и, бросая восторженные взгляды на светских дам, был поистине счастлив. Мусорщики, и те встречали у него в сердце радостный отклик. Он насвистывал веселые мелодии, с умилением повторял всем известные шутки; словом, он был доволен собой, ему хотелось пуститься в пляс по Пиккадилли, и все это только потому, что его друг увез прелестную девушку и посвятил его в свою тайну.

И только когда он стоял уже на пороге гостиницы, где остановился Ричард, веселое настроение его покинуло, и он немного приуныл при воспоминании о том, что ему придется возвращаться к исполнению своих служебных обязанностей и он должен будет выдумать какую-то более или менее правдоподобную историю и держать ответ за то, о чем он, в сущности, ничего не знал. Мудрецу, и то было бы нелегко справиться с подобной задачей, однако юношам — и в этом как раз им могут позавидовать мудрецы — чаще всего удается что-то сымпровизировать, — такой они испытывают прилив всех сил, и двух минут, в течение которых Гиппиас в гневе своем сетовал на племянника, оказалось вполне достаточно, чтобы Риптон сообразил, что ему лучше всего сказать.

— Подумать только, мы уже в двух шагах от дома, и вдруг он, точно клоун какой, выпрыгивает из нашего кеба и вскакивает в другой: ни дать ни взять рехнулся! Сущее безумие! Увез куда-то все наши чемоданы, да к тому же еще и таблетки, которые мне надо принимать перед обедом! И провалился куда-то на целый день, а ведь сам же обещал поехать со мной к доктору, да и еще в разные места, — восклицал Гиппиас, испуская при этом перечислении всех нанесенных ему обид яростное рычание.

Риптон не растерялся и поспешил сказать, что доктора не оказалось дома.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он ездил к доктору? — вскричал Гиппиас.

— Даже два раза у него был, — решительно заверил его Риптон. — И собирался ехать в третий раз, уже после того как мы с ним расстались. Может быть, именно из-за этого он и опаздывает — он так упорно добивается этой встречи.

Постепенно рассказ Риптона становился все более обстоятельным; он сослался на то, что, помимо всего прочего, Ричард должен был обратиться к доктору по поводу себя самого, как он, так и его отец считали, что нельзя терять ни минуты.

— Он плохо себя чувствует, и его это очень тревожит, — добавил Риптон, постучав себя по груди.

На это Гиппиас возразил, что ни разу не слышал, чтобы его племянник жаловался на какое-то недомогание.

— Думаю, что он просто не хотел вас тревожить, сэр. В ту минуту, когда он перебирал все буквы алфавита, тщетно стараясь вспомнить фамилию пресловутого доктора, явился и сам Ричард, а вместе с ним Алджернон Феверел. Они встретились внизу в холле и, весело смеясь, вошли в комнату. Риптон вскочил, чтобы их упредить.

— Ну как, ты повидался с доктором? — спросил он, с силой сдавив Ричарду пальцы.

Ричард посмотрел на него отсутствующим взглядом. Алджернон ударил племянника по спине:

— Какого черта тебе понадобился доктор, скажи на милость?

Мощный этот толчок пробудил нашего юношу к действительности.

— Ах да, доктор! — произнес он, глядя на своего наперсника невинными глазами. — Ну как же, он говорит, что начиная с сегодняшнего дня мне в течение недели надо заниматься физическими упражнениями. — Дядюшка, — обратился он к Гиппиасу, — надеюсь, вы меня простите. Я уехал и не предупредил вас. Но я очень спешил. Я тут кое-что позабыл в вагоне. Этот дурачок Рип думает, что я ездил к доктору по поводу собственного здоровья. На самом деле я разыскивал его, чтобы привезти сюда к вам, — только для того чтобы избавить вас от лишних хлопот. Вы же не выносите вида медицинских инструментов и скелетов, что у него в кабинете, вы сами это говорили. Говорили, что от всего этого вас пробирает дрожь «до мозга костей». Помнится, это были ваши собственные слова. Вам так и лезли в голову тысячи разных способов, какими можно отправиться на тот свет. Вы разве забыли об этом?

Гиппиас решительно ничего этого не помнил, да и вообще не верил в эту историю. Раздражение от того, что этот сорванец увез коробку с его пилюлями, перевесило все остальные чувства к племяннику, и он больше не верил ни единому его слову. А так как у него не было никакой возможности опровергнуть только что сказанное, то единственное, чем он мог выразить свое возмущение, это сердито заявить, что ему стало худо и обедать он не будет. В ответ на эти слова, — а произнес он их как раз в ту минуту, когда Берри стал созывать всех на обед, — Алджернон подхватил Колитика с одной стороны, а Ричард — с другой, и они с хохотом втащили его в комнату, где был накрыт стол. Риптон последовал за ними; его все это потешало, и он чувствовал себя безмерно счастливым.

За столом было по-настоящему весело. Ричарду хотелось, чтобы весело было всем; подъем духа, ощущавшийся в каждом его движении, его царственное превосходство над истиной и героическое намерение преступить все существующие законы, его красивое лицо, говорившее о том, что он здесь господин и отмечен особою властью — так, как если бы на лбу у него сияла звезда, — все это возымело свое действие и одержало окончательную победу над Риптоном, который — в душе, во всяком случае — до сих пор в известном роде относился покровительственно к своему другу, потому что лучше знал Лондон и жизнь, и знал, что, находясь в столице, тот почти целиком от него зависит.

После того как было выпито по второму бокалу бордо, наш герой взглянул через стол на своего наперсника и сказал:

— Нам надо с тобой пойти и поговорить о деле, Рип, прежде чем ты уедешь. Как, по-твоему, у старой дамы есть шансы выиграть тяжбу?

— Никаких! — уверенно заявил Риптон.

— Но все-таки ей стоит бороться, не правда ли, Рип?

— Ну конечно, — убежденно поддержал его Риптон. Ричард заметил, что отец Риптона сомневается на этот счет. Риптон сослался на то, что отец его вообще с осторожностью подходит к подобным делам. На это Ричард игриво сказал, что иногда необходимо бывает поступать вопреки воле отцов. Риптон согласился с ним: в известных случаях, разумеется, это так.

— Да, да! В известных случаях, — повторил Ричард.

— Ничего себе нравственный кодекс у будущих адвокатов, джентльмены! — вмешался Алджернон.

— Да и светский тоже! — добавил Гиппиас. Оба дядюшки внимательно вслушивались в этот надуманный диалог, который та и другая сторона поддерживали весьма искусно, и в конце концов им захотелось побольше узнать о пресловутом деле, в котором была замешана старая дама; Гиппиас вызвался взвесить все шансы на его успех с чисто юридических позиций, а Алджернон — оценить их с точки зрения здравого смысла.

— Рип вам все объяснит, — сказал Ричард, делая почтительный жест в сторону юного законника. — Я в таких вещах мало смыслю. Расскажи им, как обстоит дело, Рип.

Для того чтобы скрыть охватившее его чувство неловкости, Риптон принялся ерзать в своем кресле, как бы стараясь усесться поудобнее, а в душе моля, чтобы поскорее подали вино, которое, несомненно, его приободрит, и с рассеянным видом начал:

— Да ничего особенного! Это… это презабавная старушка! Она… она носит парик… Это… это действительно любопытная фигура! Это дама… очень и очень старых устоев. С ней просто сладу нет!

И как бы вознаграждая себя за все затраченные на эту выдуманную историю усилия, Риптон глубоко вздохнул.

— Видно, что так, — прокомментировал Гиппиас.

— Ну а что же сталось с ее париком? — спросил Алджернон. — Украли его, что ли?

Ричард насупился, чтобы не прыснуть со смеху, и попросил рассказчика продолжать. Риптон потянулся к кувшину с вином. Придуманная старуха тяжелым грузом давила на его мозг, и он был теперь столь же беспомощен, как и она. Незадачливый сочинитель так пал духом, что с отчаяния мысли его уцепились за ее парик, а вслед за тем за главную ее черту — упрямство, после чего вернулись опять к парику; однако носительницу его оживить ему так и не удавалось. Упрямая старуха продолжала быть для него тягостною обузой. Все занятия юриспруденцией показались ему пустяковыми в сравнении с чудовищною задачей — превратить набитую тряпьем куклу в существо из плоти и крови. Он отпил немного вина, перевел дыхание и, мысленно воздавая должное талантам тех, кто умеет сочинять, продолжал:

— Да нет же, ничего такого не случилось. Она… Ричард знает ее лучше меня… Старуха эта живет где-то там… в Саффолке. По мне, так лучше всего было бы посоветовать ей совсем не возбуждать это дело. Ведь каких денег ей будет стоить вся эта тяжба! Ведь ей… Я думаю, что мы должны посоветовать ей от этого отказаться и не затевать скандала.

— И не затевать скандала! — подхватил Алджернон. — Ах вот оно что, выходит, дело там не в одном только парике?

Риптону было велено продолжать свой рассказ, независимо от того, как она поступила. Злосчастный сочинитель пристально посмотрел на своего беспощадного вожака и выпалил:

— У нее… у нее дочь.

— Были трудные роды! — вскричал Гиппиас. — Ей после этого нужно дать отдохнуть. И я воспользуюсь удобным случаем и растянусь сейчас на диване. Э-эх! Верно ведь говорит Остин: «Общая благодарственная молитва должна предназначаться полному желудку, а отдельная — такому, который хорошо справляется с порученным ему делом; ибо только на этой основе мы становимся годными для временного и способными созерцать вечное». Назидательные, но верные слова. Впрочем, мысль эту дал ему я! Берегите ваши желудки, мальчики! И если вам когда-нибудь доведется прослышать о том, что люди собираются поставить памятник ученому повару или доктору-гастроному, примите участие в сборе денег. Или же скажите такому, пока он жив: «Продолжай свое дело, и ты этим приобретешь почет и уважение»! Ха-ха! Здесь, в гостинице, хороший повар. Он мне подходит больше, чем тот, в Рейнеме. Я уже начинаю жалеть, что не захватил с собою в город мою рукопись, настолько я здесь чувствую себя лучше. Вот ведь какое дело! Я-то был уверен, что желудок мой вообще не будет варить без побудительных средств. А теперь я скорее всего и вовсе перестану их принимать. А что, если нам поехать сегодня вечером в театр, мальчики? Как вы думаете?

— Браво, дядя! — вскричал Ричард.

— Дайте сначала мастеру Томсону довести до конца свой рассказ, — заметил Алджернон. — Я хочу знать, чем все кончилось. У старухи есть парик и есть дочь. Бьюсь об заклад, что кто-нибудь сбежал либо с первым, либо со второй! Налейте себе еще вина, мастер Томсон, и продолжайте!

— Да, кое-кто так и делает, — подхватил его мысль Риптон. — А потом их видят в городе вместе, — нашелся он. — Она… она… я хочу сказать, старуха… застает их вдвоем.

— Она застает его в обществе парика! — воскликнул Алджернон. — Вот это здорово! Тут есть чем заняться судейским.

— И ты еще советуешь ей не возбуждать дела при таких отягчающих обстоятельствах? — заметил Гиппиас; чрево его было умиротворено, в глазах вдруг вспыхнул озорной огонек.

— Речь идет о дочери, — со вздохом произнес Риптон и, поддаваясь их настояниям, заторопился очертя голову: — Ее увозят, она красавица… а он — единственный сын баронета… и для того, чтобы они могли пожениться, требуется особое разрешение. А все дело в том, — тут лицо его просветлело и он заговорил более уверенно, — все дело в том, что свадьбу эту могут признать незаконной, потому что невеста католичка, а он — протестант, и ни тот, ни другая не достигли еще возраста, когда позволено вступать в брак. В этом вся загвоздка.

Стоило ему это сказать, как словно какая-то тяжесть свалилась с его плеч, и он с облегчением вздохнул: все вдруг прояснилось, и изменившееся лицо его вожака, на котором был испуг, немало его удивило.

Старшие продолжали задавать ему всякого рода нелепые вопросы, как вдруг Ричард, опрокинув кресло, вскричал:

— Что за чепуху ты городишь, Рип? Ты все на свете перепутал. Это же совершенно разные истории. Старуха, о которой я тебе говорил, — это тетушка Бейквел, а тяжба завязалась из-за соседа, который отхватил у нее кусок сада, и я сказал, что готов оплатить все расходы, только бы ей землю вернули!

— Понимаю, — покорно согласился Риптон. — А я-то ведь думал совсем о другом. Сад, огород! Ну, какое мне дело до ее капусты!

— Иди-ка сюда, мы с тобой поговорим! — взъярился Ричард. — Минут через пять я вернусь, дядя, — успел он крикнуть, кивнув на ходу обоим.

Риптон последовал за ним. В коридоре они столкнулись с Берри, спешившим вернуться в Рейнем. Ричард сунул ему в руку монету и предупредил, чтобы он не болтал лишнего о том, что видел в Лондоне. Берри почтительно поклонился, и это означало, что он соблюдает должную сдержанность.

— Какого черта тебе понадобилось заводить разговор о браке католиков и протестантов, Рип? — спросил Ричард, как только они вышли на улицу.

— Знаешь, — ответил Риптон, — ко мне так приставали, что, честное слово, я не знал, что им сказать. Ты же знаешь, что не я сочинил всю эту историю, сам я ничего не способен сочинить. Пытался я, правда, что-то придумать, только другого мне ничего не пришло в голову, вот я и решил, что этот мой казус оживит разговор. А обеды в этих роскошных гостиницах что надо! С какой стати ты все это навалил на меня? Не я же ведь затеял весь этот разговор о старухе.

Герой задумался:

— Странное дело! Ты же ниоткуда не мог этого знать! Я скажу тебе, почему, Рип! Я просто решил тебя испытать. Размах-то во вранье у тебя большой, но в ближнем бою и один на один ты совершенно теряешься. Ты силен до тех пор, покуда вокруг стены, а на открытом месте ты ничего не стоишь. Я теперь в этом убеждаюсь. Ты человек преданный — что верно, то верно. Ты и всегда был таким. Проводи меня до парков, ну знаешь куда! До того дома, где она сейчас.

Риптон повел его. Вкусный обед взбодрил сего юного англичанина, и он готов был вызвать на бой всю тяжелую артиллерию вековых устоев. И вот, на зеленом склоне под глухое грохотанье лондонских улиц, опираясь на плечо своего оруженосца, герой наш вполголоса, но решительно и резко, все ему разъяснил. Не приходится сомневаться, что подлинные приметы и повадки героя все равно проявят себя, даже если он предстанет в обличье рядового:

— Целый год они строили против меня свои козни, Рип! Как только ты ее увидишь, ты поймешь, что это значит, когда у тебя отнимают такую девушку. Еще бы немного, и это бы стоило мне жизни. Неважно, кто она такая. Это самое совершенное и самое благородное творение, какие только создавал господь! Дело не только в ее красоте — для меня это не самое важное, хотя стоит раз ее увидеть, как каждая частица твоего существа начинает звучать. Это сущий ангел. Я обожаю ее. И душа у нее такая же прелестная, как личико. Это неразменное золото. Ну, словом, сегодня ты ее увидишь.

— Так вот, — продолжал он, в то время как Риптон предвкушал уже обещанную встречу, — они увезли ее, а я нашел. Все это — дело рук мистера Адриена. Что может иметь против нее мой отец? Что она не из благородной семьи? Но она хорошо воспитана, у нее прекрасные манеры — в них есть и утонченность, и живость; она обходительна! Может ли хоть одна из их дам сравниться с ней? Она дочь морского офицера! То, что она католичка? А какое отношение религия ее имеет к… любви! — Это последнее слово он произнес несколько сдержанно; в голосе его появилась какая-то застенчивость.

— Послушай, когда я поправился, мне показалось, что мне нет до нее никакого дела. Это лишнее свидетельство того, как плохо мы все себя знаем! Мне ведь и вообще-то ни до чего не было дела. У меня было такое чувство, как будто кровь во мне оледенела. Я пытался подражать моему дорогому Остину. Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас здесь. Я люблю Остина. Он бы ее понял. В этом году он должен вернуться, и тогда… только тогда будет уже поздно. Ну так вот, отец мой все время хочет, чтобы я стал образцом совершенства… он ни разу не обмолвился при мне ни словом о ней, но все равно я вижу ее в каждом его взгляде; он, видите ли, решил, что мне надо переменить обстановку; он уговорил меня поехать в город вместе с дядей Гиппи, и, как видишь, я согласился. Это был еще один хитрый ход, чтобы убрать меня с дороги. Клянусь тебе, то, что я встретил ее здесь, для меня такая же неожиданность, как если бы я вдруг взлетел в небо. — Он поднял глаза. — Взгляни только на ветки этого старого вяза! Как затейливо они сплетаются среди звезд! Звезды светятся на них, как снежинки!

Риптон только повел своим презабавным носом и вынужден был сказать «да», хоть и не усмотрел ни малейшей связи между ними и только что услышанным рассказом.

— Так слушай, — продолжал наш герой, — я приехал в Лондон. И вдруг узнаю, что она приезжает сюда, чтобы отсюда же вернуться домой. Должно быть, это сама судьба, Риптон! Да простит меня господь! Я был на нее в обиде и подумал, что надо все-таки еще раз ее повидать… хоть бы раз, и попенять ей за то, что она меня обманула, она ведь за все время не написала мне ни единого письма. И что же я узнаю! Бедная моя, сколько она за это время перестрадала! Я улизнул от дяди и отправился на тот вокзал, на который она должна была приехать. Тут один парень должен был ее встретить — сын фермера. Подумать только, они собирались выдать ее за него замуж! Мне все это сразу припомнилось. Рассказала мне об этом служанка фермы. Как видно, парень этот поехал не на тот вокзал, его мы так и не увидали. А она приехала туда, знаешь, она нисколько не изменилась! Она стала еще красивее, чем была! И когда она меня увидела… я тут же понял, что и она меня любит, и что это любовь до гроба! Ты пока еще не знаешь, что это такое, Рип! Ты мне поверишь? Хоть я и был убежден, что она меня любит и мне верна, хоть я это знал так же, как знаю, что увижу ее сегодня вечером, я говорил с ней жестко. А она смиренно все выслушала, она вела себя как святая. Я сказал, что жизнь для меня возможна лишь при одном условии: она должна доказать, что она мне верна, и, так же как я отказываюсь от всего, отказаться должна и она. Чего я ей только не наговорил! Мысль о том, что я могу ее потерять, сводила меня с ума. Она пыталась уговорить меня подождать — я знаю, что просила она об этом ради меня. А я, как самый жалкий лицемер, стал твердить, что она меня вовсе не любит. Должно быть, я потерял всякий стыд.

Сколько в женщинах благородства! Она совсем обессилела, ей было трудно идти. Я отвез ее туда, где мы с тобой встретились. Подумай только, Рип! Она опустилась передо мной на колени. Я даже и мечтать не мог о таком счастье — так она была хороша в эту минуту. Глаза ее были полны слез; она подняла их, и они светились, ее темные брови сомкнулись, словно это сомкнулись страдание и красота, и ее дивные золотистые волосы упали ей на плечи, когда она поникла в моих объятиях. Можно ли было терять такое сокровище? Разве мало было одной этой мысли, чтобы на все решиться? Я подумал о дантовской Мадонне, о Магдалине с картины Гвидо[78]. Неужели это грех? Не вижу я в этом греха! А если и есть грех, то он на моей душе! Клянусь тебе, у нее нет ни единой греховной мысли. Я вижу ее душу насквозь! Что же, мне перестать ее любить? Кто осмелится мне это сказать? Перестать ее любить? Но в этом же вся моя жизнь! Видеть, как она подняла свое прелестное личико, как она тянулась ко мне, когда стояла передо мной на коленях; у меня все время перед глазами локон ее волос, упавший на грудь.

Риптону хотелось услышать о ней еще. Погрузившись в эти воспоминания, Ричард умолк.

— Ну хорошо, — сказал Риптон, — а что же теперь будет с этим парнем?

Герой наш снова предался созерцанию светящихся снежных ветвей. На вопрос этот он ответил не сразу.

— С этим парнем? Так это же ведь Том Блейз — сын нашего старого недруга, Рип! Со стариком мы сейчас живем в мире. Не знаю я, куда он делся.

— Боже ты мой! — воскликнул Риптон. — Неужели мы опять ввяжемся в какую-нибудь историю с Блейзом? Совсем мне это не по душе!

Ко всем этим чувствам Риптона вожак его отнесся безучастно.

— Да, но представь себе, что он встречает поезд и видит, что ее нет? — спросил Риптон.

— Я все это предусмотрел. Этот болван поехал на Юго-восточный вокзал вместо Юго-западного. Теплом и радостью веет как раз с юго-запада!.. Я все это предусмотрел, друг мой, Рип. Мой верный Том дожидается его там, он сделает вид, что повстречал его случайно. Он скажет, что не видел ее, и посоветует ему оставаться в городе и выйти встречать ее завтра, а потом послезавтра. У Тома на этот случай припасены деньги. Парню надо же ведь будет посмотреть Лондон, понимаешь, Рип! Он же его никогда не видел. В нашем распоряжении будет несколько хороших деньков на свободе. Ну, а когда старик Блейз об этом проведает… то что из того? Все уже будет совершившимся фактом! Она моя! Да к тому же пройдет целая неделя, прежде чем он узнает. Мой Том перехитрит того Тома, ха-ха! — Герой наш рассмеялся, что-то припоминая. — А что ты на это скажешь, Рип? У отца моего есть ведь особая Система, и в отношении меня он руководствуется именно ею. Ведь когда я прошлый раз приезжал в Лондон, он возил меня к одним своим знакомым — Грандисонам, — и что бы ты думал? Одна из их дочерей, совсем еще юная, довольно милая девочка, презабавная, и он хочет, чтобы я дожидался, пока она подрастет! Прямо он мне об этом не говорил, но я-то знаю. Знаю, что у него на уме. Кроме меня никому его не понять. Я знаю, что он меня любит и что он один из лучших людей на свете, но вообрази только! Маленькая девочка, которая еле достает мне до локтя. Смешно, не правда ли? Слыхал ты когда более нелепую историю?

Риптон решительно поддержал его, сказав, что это и в самом деле глупо.

— Все равно теперь! Все равно! Жребий брошен![79] — вскричал Ричард. — Целый год они строили свои козни, вплоть до сегодняшнего дня — и вот к чему это привело! Если только мой отец действительно любит меня, он полюбит и ее. А если он меня любит, то он простит мне поступок, совершенный наперекор его воле, и увидит, что только так и можно было поступить. Ладно! Пошли! Сколько времени мы уже здесь! — и он двинулся вперед, заставляя Риптона шагать так, как шагает маленький барабанщик, который силится не отстать от полка гренадер.

Риптону захотелось влюбиться в кого-нибудь самому, увидев, что человек начинает дышать при этом полной грудью и отмеривать гигантские шаги, нисколько не задыхаясь и не чувствуя ни малейшей усталости. Герой общался теперь со стихиями, становился и сам, как они, и совершенно не замечал, как спутник его выбивается из сил. Кенсингтонские мальчишки, заметив, что одному из идущих никак не удается поспеть за другим, наперебой отпускали всяческие остроты по поводу мастера Томсона-младшего. Эта быстрая ходьба, от которой он изнемог, и только она одна заставила младшего Риптона крикнуть, что они зашли чересчур далеко, и тогда они обнаружили, что действительно прошагали добрых полмили лишних. Возвратившись на улицу, над которой сияла звезда любви, герой наш принялся громко колотить в двери дома, однако выбежавшая на этот стук служанка, как выяснилось, знать не знала никакой миссис Берри. Герой был озабочен тем, что присущее ему чутье его обмануло; он ведь мог бы клятвенно подтвердить, что это был тот самый дом. Дверь захлопнули, и вокруг снова воцарилась мертвая тишина.

— У тебя же должна быть ее карточка? — спросил Риптон, и в ответ услышал, что карточка эта осталась у кебмена. Ни тот, ни другой не могли в точности припомнить номер дома.

— Тебе надо было написать этот номер мелом, как тот молодец из «Сорока разбойников»[80],— пытался было пошутить Риптон, но шутка его канула в тишину.

Выходит, что интуиция его, эта чудодейственная рабыня любви, на этот раз его обманула! Тяжелыми шагами герой наш сошел вниз по лестнице.

Риптон пробурчал, что дело пропащее. Вожак обернулся к нему и приказал:

— Обойди все дома на той стороне, один за другим. А эти обойду я.

Риптон поморщился, однако перешел на другую сторону, начисто уничтоженный способностью Ричарда возобладать над превратностями судьбы.

А меж тем они будили одну семью за другой. Слыша весь этот шум, жители стали думать, что стряслась беда. Перебудили виноградарей, прилегших уснуть после работы[81]. Надежда и страх расползались по улице по мере того, как она снова и снова оглашалась громким стуком. Наконец Риптон радостно закричал: перед ним стояла миссис Берри собственной персоной и рассыпалась в любезностях.

Ричард подбежал к ней и схватил ее за руки:

— Ну, как она? Она наверху?

— Отлично! Просто она немного устала с дороги и волнуется, — ответила миссис Берри, обращаясь к одному Риптону. Наш влюбленный уже кинулся наверх.

Рассудительная хозяйка отвела Риптона к себе в комнату, чтобы он посидел у нее и подождал, пока его позовут.

ГЛАВА XXVII,

в которой идет речь о заступничестве за героиню

«Во всех случаях, когда два человека совместно совершают некий проступок, наказывать следует только одного из них — и при том легко», — говорится в «Котомке пилигрима».

В голове юного существа может иногда созреть определенный план действия, и простой силой воли оно способно тогда сдержать неистовых коней, которые пустились вскачь и уносят его невесть куда. Ну, а если узду и хлыст оно передало кому-то другому, — что ему или ей остается делать тогда? Разве что упасть на колени и молить разъяренного возницу остановиться или хоть сколько-нибудь умерить бег коней. Увы, каждая мольба только ускоряет их неистовый бег. Их мятежная красота исполнена силы; женщины научились пускать эту силу в ход, и можно ли этому удивляться? Они видели, как от нее загорался Илион, — да еще сколько раз! Однако до тех пор пока они не становятся хозяйками в доме Менелая[82], они плачут, и умоляют, и сами не знают, какие страшные последствия может иметь их привлекательность, какой это обоюдоострый дар! Они отдают себя целиком во власть непостижимому безрассудству; им это доставляет удовольствие, потому что они приписывают его избытку любви. И поэтому самые разумные слова, которые они могут произнести и которые они произносят, оказываются пустыми.

Я считаю, что требовать от них совершенной серьезности просто нелепо. Не их ли это собственные кони скачут теперь в упряжке? Разумеется, если бы они поступали совершенно серьезно, наш влюбленный скоро проникся бы к ним равнодушием — как их возница. Существует множество способов его разочаровать, и Адриен укажет вам один или два, которые сразу же возымеют свое действие. Ибо ничего не стоит сбить с шага Любовь — обезумевшего Возницу, в то время как у Любви, что бежит рысцой, хватает сил до конца пути. Нельзя принимать наших милых женщин совершенно всерьез, однако слетающие с их уст слова как-никак сами по себе что-то значат. Они действительно полны благих намерений, хотя сердца их на неверном пути. Это отчаянная, жалостная дань общественному мнению, которому они же бросают вызов. Накажите Елену, пока она еще девочка, и накажите слегка. Когда ей исполнится столько-то лет, вы будете вправе ее выпороть. Совсем еще невинная с Тесеем, с Парисом она — искусная поджигательница войны[83].

Молодая девушка продолжала сидеть в той же позе, в какой ее оставил ее возлюбленный, она старалась прийти в себя. Она так и не сняла шляпы; сложенные руки ее так и оставались на коленях; к глазам подступили слезы. При его появлении она поднялась, как покорная рабыня. Прежде всего он прильнул к ее губам. Она приготовилась произнести слова, исполненные всей той милой рассудительности, какую только она сумела найти в себе, ожидая его там, и на какую ее побуждало отчаянное положение, в котором она очутилась, и беззаветная любовь; но стоило ему только поцеловать ее, как все, что она за это время надумала, разлетелось вдребезги. Она опустилась в кресло, заливаясь слезами, и старалась спрятать зардевшееся от стыда лицо.

Он молчал, и, угадав его мысли, она взяла его руку и прижала к губам.

Он наклонился к ней, моля ее на него посмотреть.

— Гляди на меня, вот так. Она не могла.

— Ты что, боишься меня, Люси?

В ответ она только прижалась к нему, вся затрепетав.

— Милая, ты меня любишь?

Она вся дрожала.

— Раз так, почему же ты от меня отвернулась?

— Отвези меня домой, Ричард! Отвези меня домой! — плача попросила она.

— Посмотри на меня, Люси!

Она робко отвернула голову.

— Милая, не отводи глаз! А теперь говори!

Но смотреть на него и говорить она не могла. Ричард потому и просил ее смотреть ему в глаза, что он знал свою власть над нею.

— Так значит, ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

— Да, да, Ричард! Еще не поздно.

— Ты жалеешь о том, что ты сделала для меня?

— Любимый мой! Это нас погубит.

— Ты плачешь оттого, что согласилась быть моей?

— Я боюсь не за себя, Ричард!

— Так ты плачешь из-за меня? Ну-ка, посмотри мне в глаза! Из-за меня?

— Чем это все кончится! О, Ричард!

— Ты плачешь из-за меня?

— Любимый мой! Да я готова умереть за тебя!

— А ты хотела бы, чтобы все на свете сделалось мне безразлично? Ты бы хотела, чтобы я погиб? Неужели ты думаешь, что я могу прожить в Англии хоть один день без тебя? Ради тебя одной, Люси, я ставлю на карту все, что только у меня есть. Один раз я из-за тебя едва не лишился жизни. Повторись такое еще раз, и мне нечего делать в этом мире. Ты просишь меня подождать, в то время как они со всех сторон строят нам козни. Люси, милая! Погляди только на меня. Гляди на меня пристально своими любящими глазами. Ты просишь меня подождать теперь, когда ты здесь у меня… когда ты убедилась в том, что я тебе верен. Подними на меня глаза! Пусть они скажут мне, что сердце твое со мной!

Куда же делись все рассудительные слова, которые она задумала ему сказать? Что могла она противопоставить такому властному красноречию? Она все еще пыталась собрать какие-то обрывки мыслей.

— Милый мой! Твоего отца можно было бы постепенно уговорить, и тогда… конечно же! Если бы сейчас ты меня отвез домой…

Юноша вскочил.

— Уговаривать человека, который замыслил весь этот хитрый план опозорить тебя, выдав замуж за Тома! Подвергнуть таким мучениям? Готов поклясться, что именно ради этого они увозят тебя домой! Твоя старая служанка слышала, как они договаривались обо всем с твоим дядей. Уговаривать его! Люси, он человек неплохой, но ему не должно встревать между тобою и мной. Сам господь отдал тебя в мои руки.

Он снова приблизился к ней, обнял ее.

Она думала, что будет говорить с ним тверже, чем говорила утром, но на деле оказалась и уступчивее, и слабее.

Почему же ей еще сомневаться, почему не принять его огромную любовь как непреложный закон? Почему не верить, что, противясь ему, она его губит? А если ей и приходится страдать, то разве не сладостна мысль, что страдает она ради него! Разве не сладостно отрешиться от всякой рассудительности: закрыть на все глаза и последовать за ним!

Старуха рассудительность больше не стала надоедать им. Она угрожающе прошелестела юбками и скрылась.

— Мой Ричард! — едва слышно пролепетала Люси.

— Назови меня по-настоящему. Так, как ты меня один раз назвала сегодня!

Она густо покраснела.

— Мой самый любимый!

— Нет, не то.

— Милый мой!

— Нет, не то.

— Супруг мой!

Она почувствовала себя побежденной. На исторгшие это слово губы печатью обета лег его поцелуй.

Риптону не довелось в этот вечер дождаться, чтобы его представили заточенной в клетке чудесной птице. Он получил от почтенной хозяйки меблированных комнат хороший урок по части выведывания чужих тайн, пока она наконец не начала зевать, а он — клевать носом, а на единственную, горевшую на столе свечу черным разбойничьим капюшоном не надвинулся мрак, и она уставилась на них обоих заплывшим глазом.

ГЛАВА XXVIII,

в которой рассказывается о том, как велась подготовка к действию в дни наступившей для влюбленных весны

Красавица, разумеется, предназначена для героя. Однако далеко не всегда ее влияние сказывается сильнее всего на нем; оно порою устремляется на самого заурядного человека; в его неповоротливый мозг и проникает подчас ее лучезарное сияние и долго потом ему светит. Поэт, например, разглядывает ее как знаток; художник видит в ней просто натуру. Эти господа, из-за того, что им случается так долго ее созерцать, начинают к ней относиться критически. Когда их юношеский пыл отгорит, они могут предпочесть блондинку брюнетке и наоборот; они будут выбирать между орлиным носом и таким, как у Прозерпины[84], между тем или другим разрезом глаз. Но походите среди простых, не наделенных этими талантами парней, среди мужланов, среди деревенских олухов, и вы отыщете какого-нибудь варвара, который все же наделен каким-то воображением, и увидите, что он красавицу уподобил богине и по-своему, пусть и глупо, но поклоняется ей и готов пожертвовать ради нее жизнью. Больше того, этот человек посвятит ей все свои дни, всю жизнь, хоть сам он и бессловесен, как Пес. Да и в самом деле это Красавицын Пес. Почти у каждой Красавицы есть свой Пес. Герой овладевает ею; поэт ее превозносит в стихах; художник изображает ее на холсте, а преданный старый Пес следует за ней по пятам, и дело кончается тем, что именно он, преданный старый Пес, остается при ней один. Герой проводит свои дни в войнах или же наслаждается в садах Армиды[85]; господин поэт подглядел у нее морщинку; кисти художника нужна роза в цвету. И вот Красавица обращается тогда к своему старому Псу. Она держит его при себе, а он, который всю жизнь довольствовался брошенной костью и небрежною лаской — до тех пор, пока не одряхлел и не стал припадать к земле, — он смотрит на нее благодарными глазами, и ему и в голову не приходит, что тем, что она льнет к нему, она льнет к своим печальным воспоминаниям: герой, поэт, художник — все они вдруг оживают для нее в этом лохматом существе! Потом ее хоронят, и по всей округе разносится заунывный вой, а газеты публикуют заметку о необычайной преданности старого Пса.

Возбужденный воспоминаниями о Нуредине и о Прекрасной Персиянке[86] и переменой, наступившей в его беспросветной однообразной жизни, оттого что он очутился в первоклассной гостинице и приблизился к обитателям Уэст-Энда[87] — приобщился к роскошной жизни (которая едва ли не всегда присутствует в романтических мечтаниях добропорядочного юноши), Риптон Томсон позавтракал на следующее утро вместе со своим вожаком в половине девятого. Завтрак этот накануне был назначен на семь часов, однако Риптон спал в эту ночь значительно дольше, чем соловей (если уж говорить о его состоянии точно), даже и половина девятого была часом, который угнетающе подействовал на пробудившиеся в нем теперь аристократические чувства и слишком остро напомнил ему о занятиях юриспруденцией и о его подневольной доле. Он, разумеется, предпочел бы, чтобы завтрак был подан к одиннадцати — час, который назначил Алджернон. Однако Ричард не хотел с ним встречаться; поэтому они принялись за еду, и Риптон больше уже не завидовал нежившемуся в постели Гиппиасу. Позавтракав, они наказали успокоить Алджернона, передав ему, что отправились слушать известного проповедника, и ушли.

— Какой у всех счастливый вид! — сказал Ричард, в то время как они шли по тихим воскресным улицам.

— Да, очень! — ответил Риптон.

— Когда я… ну, словом, когда все это кончится… я приложу все силы, чтобы сделать счастливыми как можно больше людей, — заметил наш герой. — Без четверти шесть шторы у нее еще были спущены. Должно быть, ей хорошо спалось!

— Ах, так ты уже был там утром? — вскричал Риптон, и мысль о том, на что способна любовь, на мгновение забрезжила в его неповоротливом мозгу.

— Я с ней увижусь, Ричи?

— Да, сегодня увидишься. Вчера она устала.

— А это точно будет?

Ричард заверил его, что сегодня он будет этого удостоен.

— Вот тут, — сказал он, заходя куда-то под сень деревьев, в то время как они шли по парку, — тут мы говорили с тобой вчера вечером. Какое мрачное время! Как я ненавижу ночь!

Для того чтобы сколько-нибудь вырасти в глазах Ричарда, Риптон осторожно намекнул на то, что он уже знает, что такое близость с женщиной, и проник в ее тайны. Он заговорил о каком-то своем любовном приключении[88], сказав первое, что ему случайно пришло в голову.

— Ну и что же! — воскликнул его вожак. — Почему же ты на ней не женился?

Риптон был поражен.

— Что ты! — вскричал он и увидел, что чувство превосходства, которое он все еще вынашивал в себе, будет в тот же день начисто сокрушено.

Он был снова вверен попечению миссис Берри, причем на такой долгий срок, что его уже начали одолевать мрачные опасения, что Прекрасная Персиянка по-прежнему не хочет открыть ему лицо, но в конце концов Ричард позвал его, и Риптон поднялся вместе с ним наверх, не подозревая даже о том, какая в нем произойдет перемена. Герой и Красавица приняли его вместе. Начав подниматься по лестнице, он уже заготовил для этой встречи приятную улыбку, но к тому времени, когда он входил в комнату, лицо его страдальчески вытянулось, а глаза бессмысленно выкатились. Стоявшая об руку с любимым, Люси сердечно поздоровалась с ним. Вид у него в эту минуту был такой глупый, что это ей помогло преодолеть свою застенчивость. Все трое уселись и пытались завязать разговор, однако язык Риптона не хотел его слушаться — так же как и глаза. Немного погодя Прекрасная Персиянка, исполнив свой долг тем, что показалась ему, вышла из комнаты, и для нее это было облегчением. Ее господин и повелитель вопросительно воззрился на Риптона.

— Ну теперь ты больше не удивляешься, Рип? — спросил он.

— Нет, Ричард, — после небольшой паузы торжественно ответил Риптон, — могу тебя заверить, что нет!

Голос его изменился; изменилось и выражение глаз. Теперь это были глаза старого Пса. Взгляд их был прикован к двери, через которую она прошла; они прислушивались к ее шагам так, как умеют прислушиваться собаки. Когда она вошла снова, уже в шляпе, чтобы идти гулять, он засуетился, как пес. Когда она робко прильнула к своему возлюбленному и они пошли вместе, он последовал за ними, и в нем не было ни тени зависти или какого-либо другого чувства; над всем возобладало тайное наслаждение от одного того, что он ее видит, — именно то состояние, которое присуще старому Псу. Ведь благодетельница Природа вознаграждает его за все. Ему не дано иметь героических доблестей, однако в чувствах его есть полнота и радость, которые сами по себе уже много значат. И за его умение поклоняться и ничего не хотеть взамен его вознаграждают с лихвой. Если теперь Риптон начнет помышлять о госпоже Случайности, то какого же мнения он будет о себе? Так не презирайте же старого Пса. Это он помогает Красавице отомстить за свой пол.

Риптону не нравилось, что кому-то еще выпадает счастье созерцать ее, а коль скоро — он в этом убеждался все больше — люди оскорбительно разглядывали ее и глазели на нее, а потом, отвернувшись, отпускали замечания на ее счет и за одно мгновение в нее влюблялись, ему приходилось подавлять поднимавшееся в нем глухое ворчание. Все утро пробродили они по чудесному Кенсингтон-Гарденз под покрывающимися свежими почками каштанами и по берегам тихих прудов, продолжая разговаривать и смягчая возбуждение, охватившее их сердца. Стоило только Люси заговорить, как Риптон тут же навострял уши. Она меж тем заметила, что все люди вокруг выглядят счастливыми, и при этих словах сердце его затрепетало от радости. «Да, все счастливы там, где вы!», сказал бы он, если бы только посмел, но удержался из опасения, что поток его красноречия выдаст его с головой. Риптону казалось, что некоторых прохожих он уже видит во второй раз. Было бы трудно убедить его, что это простая случайность.

Из Кенсингтон-Гарденз, невзирая на недовольные возражения Риптона, Ричард решительно направился в Парк[89], где одинокие экипажи начинали уже кататься по кругу. Здесь Риптон нашел известное оправдание своим мукам ревности. Золотистые локоны Люси, ее прелестное личико, на которое теперь легла печать задумчивости и грусти; ее изящная фигура в длинном черном прямом платье; нечто монашеское во всем ее обличье, во всяком случае, не похожее ни на что другое — отчасти ее красота, отчасти сознающая себя девическая невинность, отчасти же раскаяние в своей слабости и смутный страх перед тем, что эта слабость за собой повлечет, — все это заставляло гуляющих наводить на нее лорнеты. Риптон понял, что с чьими-то взглядами он еще может примириться, но блеск лорнетов для него совершенно непереносим. При виде их он весь цепенел; ведь так или иначе юноша всегда считал их неотъемлемою принадлежностью нашей знати, и, услыхав, что двое изысканного вида денди, которые несколько раз к ним приближались, а потом удалялись вновь, в разговоре друг с другом, растягивая и невнятно произнося слова, как то в обычае у лордов, отмечали, что его героиня — прелестное существо и что у нее хорошая фигура, но что ей не хватает шика, — он был смущен. Он не бросился на них и не разорвал их на части. Он потупил глаза. В действии лорнета на преданного Пса есть что-то общее с тем страхом, который в животных вызывает человеческий взгляд.

Ричард, должно быть, ничего этого не слышал или слышал одни только похвалы. Он повторял Люси стихи Дайпера Сендо:

Простолюдины все у ворот,

Хлыщи наставят лорнеты, —

и строил планы нанять для нее лошадь, чтобы она каждый день могла кататься по парку и блистать среди высшей знати.

Они повернули на запад, в ту сторону, где сквозь обнаженные ветви деревьев в воде отражалось небо и гряда светлеющих по краям облаков. Влюбленный, чье воображение в эту минуту преображало все земные красоты в небесные, ощутил вдруг там, где чувства его были всего острее, что рука его любимой слабеет, и невольно посмотрел вперед. Его дядюшка Алджернон приближался к ним вприпрыжку, налегая на здоровую ногу. Бывший кавалерист был занят разговором с приятелем, который вел его под руку, и время от времени поглядывал на проезжавших мимо хорошеньких женщин. Он и внимания не обратил на их побледневшие лица. На свое горе, шедший вслед Риптон умудрился наступить Капитану на здоровую ногу — так, по крайней мере, тот утверждал, когда вскрикнул:

— Будь он трижды проклят, да ведь это же мастер Томсон! Уж наступил бы хоть на другую ногу!

Ужасное это столкновение привело Риптона в полное замешательство; он стал лепетать, что очень это странно, как он ухитрился на нее наступить.

— Ничуть не странно, — ответил Алджернон, — всегда все норовят наступить на эту ногу. Как видно, это инстинкт!

Расспрашивать о племяннике ему не пришлось. Ричард сам к нему обернулся.

— Простите, что я не подождал вас сегодня утром, дядя, — сказал он хладнокровно, — я никак не думал, что вы можете уйти так далеко.

Голос его звучал безупречно — именно так, как требовала роль героя.

Алджернон бросил взгляд на опущенную головку с ним рядом и не без ехидства намекнул на проповедника, которого они собирались слушать. Он тут же был представлен сестре Риптона, мисс Томсон.

Капитан поклонился, меланхолическою улыбкой своей одобряя выбранного его племянником проповедника. Сказав несколько ничего не значащих фраз и отвесив мисс Томсон любезный поклон, он заковылял дальше, и тогда все три потухших вулкана снова задымились, и руку Люси уже не надо было сжимать с такой силой, дабы удержать ее на одном уровне с героем.

Случай этот заставил их ускорить шаги, чтобы поскорее вернуться домой под крылышко миссис Берри. Все, что произошло между ними потом по этому поводу, свелось к тому, что Риптон очень сбивчиво извинился за свое поведение, а Ричард добродушно заметил, что зато у друга его теперь есть сестра; в ответ Риптон отважился высказать надежду на то, чтобы мисс Десборо так и считала, и тогда губы бедной Люси тронула едва заметная улыбка. С большим трудом добралась она до своей клетки. А на то, чтобы съесть приготовленный миссис Берри вкусный обед, сил у нее уже не хватило. Она молила только, чтобы ее оставили одну, ей хотелось плакать и выплакать всю накопившуюся в сердце и тяготившую ее боль. Добрая миссис Берри, прокравшаяся к ней в комнату, чтобы помочь ей лечь, увидела, что она дрожит, как в лихорадке; раздев ее, она уложила ее в постель.

— Ей надо только часок-другой поспать, — сказала медоточивая хозяйка дома встревоженным мужчинам. — Спокойный сон и чашка горячего чая — это лучше, чем два десятка докторов, помогает при трясучке, — продолжала она, — я это по себе знаю. А перед тем как следует поплакать — тоже не худо.

Она принялась угощать их — и они сделали вид, что что-то едят, — а потом снова ушла к существу более нежному и хрупкому, чем они, а сама думала: «Господи боже мой! Им всем троим нет и пятидесяти! Самое малое, моих годов на двоих с половиной хватит». Миссис Берри утерла глаза передником, и по случаю того, что они так молоды, приняла их всех троих под свою опеку.

Когда молодые люди остались одни, ни тот, ни другой не мог проглотить ни куска.

— Ты заметил, как она переменилась? — прошептал Ричард.

Риптон принялся яростно винить себя за неимоверную глупость. Ричард швырнул нож и вилку на стол:

— А что же мне было делать? Если бы я ничего не сказал, нас бы стали подозревать. Я обязан был что-то сказать. А она ненавидит всякую ложь! Ты сам видишь! Ее это так подкосило. Да простит меня господь!

— Это был просто испуг, Ричард, — сказал Риптон, стараясь казаться спокойным. — Это как раз то, что миссис Берри называет трясучкой. У этих старух для всего есть свои слова. Слыхал, что она сказала? А старухи-то эти знают. Я скажу тебе, что это такое. Вот что, Ричард, все это потому, что друг у тебя такой дурак!

— Она уже жалеет обо всем, — пробормотал Ричард. — Боже ты мой! Она, как видно, начинает меня бояться. — Он опустил голову и закрыл руками лицо.

Риптон отошел к окну и для собственного успокоения яростно повторял:

— Все это потому, что друг у тебя дурак!

Мрачно выглядела улица, жителей которой они перебудили вчера. Солнце оказалось заживо похороненным в туче. Риптон уже больше не видел своего отражения в окне дома напротив. Он вглядывался в жалкие повседневные уличные сцены. От всех его аристократических видений осталось не больше воспоминаний, чем от съеденного им утром завтрака.

Глупым поступком своим он вверг Красавицу в беду, и теперь его терзало раскаяние. Ричард подошел к нему.

— Не болтай всякой ерунды, — сказал он, — никто тебя ни в чем не обвиняет.

— Ну да! Ты чересчур снисходителен ко мне, Ричард, — перебил его удрученный всем случившимся Риптон.

— Вот что, Рип! Я отвезу ее сегодня домой. Да! Если она будет чувствовать себя счастливей вдалеке от меня, то неужели ты думаешь, что я стану насиловать ее волю, Риптон? Я не хочу, чтобы она и слезинку пролила из-за меня. Да лучше я… Сегодня же вечером я отвезу ее домой!

Риптон пробовал возразить, что это будет опрометчивым шагом; как человек с большим житейским опытом, он добавил, что люди начнут говорить…

Ричард никак не мог понять, о чем они начнут говорить, однако сказал:

— А что, если я наведу на ее след того, кто приезжал за нею вчера? Если ни один человек не видел меня здесь, о чем им тогда говорить? О, Рип! Я расстанусь с ней. Жизнь моя все равно разбита навеки! Ну что из того? Пускай они забирают ее! Если бы целый мир взялся за оружие, чтобы вырвать ее из моих рук, я сумел бы защититься от всех полчищ, но когда она начинает плакать… Да, все кончено. Сейчас же его разыщу.

Он принялся заглядывать во все углы, словно ища шляпу. Риптон смотрел на него. Кажется, никогда еще в жизни он не чувствовал себя таким несчастным. И вдруг его осенило:

— Послушай, Ричард, а что, если она не захочет ехать домой?

Наступила минута, когда какому-нибудь сообщнику родителей и опекунов и всего старого мудрого мира, может быть, и удалось бы склонить их к непростительному благоразумию и, щелкнув по носу маленького Купидона, отправить его домой к его беспутной матери. Увы! (здесь в действие снова вступает «Котомка пилигрима»): «Женщины рождены быть соучастницами всего худого». К ним в комнату незамедлительно является хлопотунья миссис Берри, чтобы убрать посуду, и находит обоих рыцарей в шлемах, и, хоть в комнате и темно, замечает, что брови у них нахмурены, и тут же догадывается, что милому ее сердцу богу Гименею угрожают неприятности.

— Боже ты мой! — восклицает она. — И ни один из вас не притронулся к еде! А ненаглядная моя девочка так крепко спит!

— Ах вот как! — вскричал Ричард, и лицо его озарилось улыбкой.

— Как малютка спит! — подтвердила миссис Берри. — Я пошла взглянуть и вижу, она ровно дышит. Горя-то она еще не знает. Это все, поди, от лондонского воздуха она занедужила. Подумайте только, что тут было бы, кабы вы доктора к ней вызвали. Только все равно ни за что бы я не позволила ей глотать их зелья. И все тут!

Риптон пристально посмотрел на своего вожака и увидел, что тот с необычной осторожностью снял шляпу, и, продолжая слушать миссис Берри, заглянул в нее, и вытащил оттуда маленькую перчатку, неведомо как там оказавшуюся.

— Оставь меня у себя, оставь, раз уж ты меня нашел, — пропищала маленькая перчатка и развеселила нашего влюбленного.

— Как вы думаете, миссис Берри, когда она проснется? — спросил он.

— Что вы! Что вы! Не надо ее сейчас тревожить, — зашептала добросердечная хлопотунья. — Помилуй бог! Дайте ей отоспаться. А вы, молодые люди, послушали бы меня да пошли бы прогуляться, глядишь — и проголодаетесь, положено же ведь человеку есть! Это его святая обязанность, какое бы у него на душе ни было горе! Я вам это говорю, а не какая-нибудь мокрая курица. Кстати, курицу-то я вам к вашему возвращению поджарю. Уж будьте спокойны, я ведь повариха искусная! Ричард пожал ей обе руки.

— Вы самая добрая женщина на свете! — вскричал он. Миссис Берри была готова расцеловать его. — Мы не будем ее беспокоить. Пускай поспит. Заставьте ее полежать в постели, миссис Берри. Хорошо? Вечером мы зайдем узнать, как она, а утром ее навестим. Я уверен, что ей у вас будет хорошо. Полно! Полно! — Миссис Берри чуть было не захныкала. — Видите, я вполне на вас полагаюсь, дорогая миссис Берри. До свидания.

Сунув ей в руку горсть золотых монет, Ричард отправился обедать со своими дядьями, проголодавшийся и счастливый.

По дороге в гостиницу друзья решили, что могут довериться миссис Берри и рассказать ей (несколько приукрасив) весь ход событий, не называя только имен, дабы испросить совета у этой славной женщины и заручиться ее помощью и в то же время не опасаться, что она их выдаст. Люси они условились назвать Летицией, младшей и самой красивой сестрой Риптона. Бессердечный юноша выбрал это имя как жестокую насмешку над ее давнею слабостью.

— Летиция! — повторил задумчиво Ричард. — Мне нравится это имя. То и другое начинаются с «Л». В самой этой букве есть какая-то нежность, какая-то женственность.

Более земной Риптон заметил, что буквы эти напоминают обозначение фунтов на бумажных деньгах[90]. Воображение Ричарда уводило его в райские кущи.

— Люси Феверел — так звучит лучше! Не понимаю, куда делся Ралф. Хотелось бы помочь ему. Он влюблен в мою кузину Клару. Пока он не женится, он ничего не свершит. Все мужчины такие. Я собираюсь много всего сделать, когда все это произойдет. Прежде всего мы поедем путешествовать. Мне хочется посмотреть Альпы. Невозможно узнать, что такое мир, пока не увидишь Альпы. Какой это будет для нее радостью! Мне кажется, я уже представляю себе, как она глядит на горы.

Как к небу тянетесь вы, синие глаза,

К родной стихии, не томясь, не ноя,

Давно уже отгоревав земное,

Но вот одна души твоей слеза

Повисла в высоте,

Зовя в пределы те,

Ведя к Вратам Небес, где все иное.

И ангелы потом глядят оттуда

На синих глаз твоих земное чудо.

Прекрасно! Эти строки. Рип, написаны человеком, который когда-то был другом моего отца. Мне хочется разыскать его и помирить их. Впрочем, тебе дела нет до стихов. Ты в них все равно ничего не смыслишь, Рип!

— Звучит очень красиво, — промолвил Риптон и из скромности замолчал.

— Альпы! Италия! Рим! А потом я поеду на Восток, — продолжал герой. — Она готова ехать со мной куда угодно. Милая, самоотверженная девушка! Подумать только, сверкающий всеми цветами радуги великолепный Восток! Мне видится пустыня. Мне видится, что я вождь одного из арабских племен, и, одетые во все белое, мы скачем на конях лунною ночью вызволить мое сокровище из плена! И мы наставляем копья, и разгоняем врагов, и я добираюсь до палатки, где она съежилась в углу, и сажаю ее к себе в седло, и мчусь с нею прочь оттуда!.. Подумай, какая это увлекательная жизнь, Рип!

Риптон тщетно пытался разделить с ним все эти воображаемые радости.

— А потом мы вернемся домой, и я буду жить такою жизнью, как Остин, а она будет мне помогать. Прежде всего надо творить добро, Рип! А потом служить отчизне душой и сердцем. Слова эти я слышал от одного мудрого человека. Я убежден, что чего-то сумею добиться.

Будущее в глазах Ричарда было попеременно то залито солнцем, то вновь затянуто тучами. Жизнь то смыкалась вокруг него узким кольцом, то границы ее вдруг ширились и словно взлетали, открывая взгляду необозримые пространства.

Еще час тому назад он смотреть не мог на еду. Теперь он с аппетитом ужинал и принимал живое участие в похвалах, которые Алджернон расточал в адрес мисс Летиции Томсон.

Меж тем Красавица все еще спала, и сон ее охраняла добровольно несшая эту службу пожилая женщина, симпатии которой были явно на стороне героя. Наконец Люси пробудилась от грез, казавшихся ей явью, к действительности, которая походила на сон.

— Маргерит! — вскричала она, просыпаясь и призывая какую-то свою подругу, и услыхала в ответ:

— Меня зовут Бесси Берри, а не Маргерит! Потом с трогательной растерянностью Люси стала спрашивать, где она и где Маргерит, ее милая подруга.

— Поверь, что у тебя теперь есть друг, который любит тебя еще больше! — прошептала миссис Берри.

— Ах да! — вздохнула Люси и снова откинулась на подушку, сама не своя от непривычности своего нового положения.

Миссис Берри пригладила ей оборки на ночной рубашке и спокойно поправила постель. Ее назвали по имени.

— Да, милая? — откликнулась хозяйка дома.

— Он здесь?

— Он ушел, родная моя.

— Ушел?.. Куда же? — Девушка в тревоге приподнялась на постели.

— Ушел и вернется, милая! Ох уж этот мне юноша! — нараспев проговорила миссис Берри. — Ни крошки-то он не съел, ни капельки не выпил!

— Ну что же вы, миссис Берри! Как это вы не сумели его уговорить? — И Люси принялась оплакивать умирающего от голода героя, в то время как тот уплетал за обе щеки обед.

Миссис Берри заметила, что уговорить поесть того, кто убежден, что избранница его сердца при смерти, — задача совершенно невыполнимая даже для самой умной из женщин; услыхав эту неопровержимую истину, Люси призадумалась, широко раскрытыми глазами глядела она на зажженную перед нею свечу. Вынув из-под одеяла руку, она схватила руку миссис Берри и поцеловала ее. Доброй женщине никакого другого признания было не нужно, она наклонила свою широкую грудь над подушкой и попросила небеса благословить их обоих!.. После этого юная невеста забеспокоилась, дивясь тому, как это миссис Берри обо всем догадалась.

— Ничего удивительного, — сказала миссис Берри, — любовь твоя видна и в глазах, и во всем, что ты делаешь.

Слова эти еще больше удивили Люси. Ей казалось, что она была настолько осторожна, что никак не могла выдать своей тайны. В каждой из них проснулась женщина, они поняли друг друга как-то без слов, весело и просто. После этого миссис Берри попыталась выведать некоторые подробности этого прекрасного брачного союза; однако уста невесты оказались запертыми на замок. Единственное, что она сказала, — это то, что ее любимый по рождению выше, чем она.

— А ты католичка, дорогая?

— Да, миссис Берри!

— А он протестант?

— Да, миссис Берри!

— Боже ты мой!.. А впрочем, что же тут плохого? — воскликнула она, видя, что девочка-невеста снова загрустила. — В какой вере ты рождена, в той и жить будешь! Только придется подумать, как с детьми быть. Девочки пусть молятся с тобой, мальчики — с ним. Бог-то ведь у нас один, голубка ты моя! Не надо так краснеть, хоть ты от этого и хорошеешь. Эх, увидал бы тебя сейчас мой молодой господин!

— Миссис Берри, прошу вас! — взмолилась Люси.

— Так ведь он и увидит, дорогая!

— Миссис Берри, прошу вас, не надо!

— Ну вот, ты даже и думать об этом не хочешь! Конечно, лучше бы по правилам, чтобы отец и мать были и все бумаги в порядке и подружки невесты, и завтрак! Только любовь есть любовь и без всего этого все равно будет любовью.

Она снова и снова старалась все глубже нырнуть в сердце девушки, но хоть она каждый раз находила там жемчужины — все не те, какие она искала. Из всего, что созрело на древе любви, ей удалось понять только одно: Люси дала своему возлюбленному обет никому не рассказывать, как это чувство родилось и выросло в них; этому обету она оставалась верна, как бы ей ни хотелось излить свою душу этой милой почтенной матери-исповеднице.

Сдержанность девушки побудила миссис Берри после разговора о возлагаемых на брак надеждах весенних перейти к соображениям осенним, которые она и принялась излагать, заявив прежде всего, что брак — это лотерея.

— И когда вытаскиваешь билет, — продолжала миссис Берри, — ты еще не знаешь, выигрышный он или пустышка. Видит бог, иные все еще думают, что как только он достается им — это уже выигрыш, а на деле он приносит им горе. Что до меня, то я вытянула пустышку, дорогая моя! Пустышкой этой был мой Берри. Это были черные дни! Вот уж нечего сказать — идол достался. Не смейся! А уж как я его холила, души в нем не чаяла, милая ты моя! — Миссис Берри всплеснула руками. — Трех месяцев не прошло, как мы поженились, — как он меня поколотил. Поколотить законную супругу! Ох, — вздохнула она, в то время как Люси глядела на нее широко раскрытыми глазами. — Это я еще могла бы перенести. Как тебя ни бьют, сердце свое знает. — Тут несчастная страдалица приложила руку к груди. — Я все одно его любила, потому как характер у меня мягкий. Высоченный, как и положено гренадерам, и усищи какие отрастил, когда в отставку вышел! Я телохранителем его своим звала, будто я королева! Ластилась к нему, дуреха такая, как и все бабы… По чести тебе говорю, душенька ты моя, нет на свете существа тщеславнее, чем мужчина! Я-то уж знаю. Только не заслужила я такого обращения… Я ведь искусная повариха. Никак уж я этого не заслужила. — Миссис Берри хлопнула себя по колену и перешла к самому главному. — Белье ему чинила. Присматривала за его «нарядами» — так он платье свое называл, негодник этакий! Служанкой ему была, милая моя! И вот девять месяцев прошло с того дня, как он поклялся любить меня и нежить — девять месяцев по календарю, — и вот он был таков, с другой удрал! Плоть от плоти его![91] Как же! — вскричала миссис Берри, с увлечением перебирая все свои обиды. — Обручальное кольцо мое видишь? Ничего себе память! На что оно мне? Раз десять на дню меня так и подмывает его с пальца сорвать. Знак, что ли, какой? Шутовство, да и только. И вот носишь его, а сама в обиде: то ли вдова, то ли нет, и названия-то такого ни в одном словаре не найдешь. Я ведь уж искала, милая моя, и что же… — она развела руками. — У Джонсона[92], и то для такой, как я, слова подходящего нет.

Стоило миссис Берри упомянуть об этой непоправимой беде, как голос ее дрогнул, и она зарыдала. Люси принялась говорить всякие ласковые слова, чтобы утешить несчастную, для которой не нашлось места у Джонсона. Однако осенние горести мало что значат для тех, у кого на душе апрель. Наша юная невеста, разумеется, пожалела свою хозяйку, однако, выслушав печальную историю о том, как низко поступил с нею мужчина, она в душе была счастлива, ибо рядом с ним ее герой выглядел еще доблестнее и просветленней. Но вслед за этим взлетом безграничного счастья она поддалась страху, одному из бесчисленных, как глаза Аргуса, страхов.

— О, миссис Берри! Я же еще так молода! Подумайте… подумайте… мне же еще только семнадцать!

Миссис Берри тотчас же вытерла слезы и просияла.

— Молодая! Глупости! Не такая уж это беда. Я тут одну ирландку знаю, так она вышла замуж в четырнадцать лет. А дочь тоже четырнадцати лет свадьбу справила. В тридцать ирландка эта уже бабушкой была! Когда какой-нибудь чудак начинал обхаживать ее, она спрашивала, какие чепчики носят бабушки. То-то все кавалеры выпучивали глаза! Господи боже! Бабушка эта отлично могла выйти замуж, да еще и не раз. Понимаешь, тут уж не ее вина была, а дочери.

— Она была на три года меня моложе, — Люси погрузилась в раздумье.

— Она вышла замуж за человека ниже ее по званию, милая. Убежала с сыном управляющего имением ее отца. «Ах, Берри! — говорила она, — не будь я такой дурой, я могла бы стать не бабкой, а миледи!» Отец так ее и не простил, все свои поместья невесть кому отказал.

— А что, муж всегда ее любил? — поинтересовалась Люси.

— Ну, как сказать, на свой лад любил, моя милая, — ответила миссис Берри, снова садясь на своего конька — выказывая житейскую мудрость по части брачных дел. — Не мог он без нее обойтись. Ежели и бросал ее, то потом все начиналось сначала. Такая она умница была и так о нем пеклась. Стряпуха! Да такой на кухне у старшего советника и то не найдешь! А ведь она была из благородной семьи! Это только значит, что каждая женщина обязана уметь хорошо приготовить обед. Поговорка у нее была: «Когда в гостиной огонь тухнет, подкинь угля на кухне!» — умные это слова, помнить их надо. Так уж устроены мужчины! Что толку в сердце, коли ты не сумела желудок им ублажить.

Заметив, что заболталась, миссис Берри неожиданно добавила:

— Ничего ты в этом еще не разумеешь, милая моя. Помни только, что я тебе сейчас сказала, заруби это себе на носу: у поцелуев век короткий, у пирогов — долгий!

Разразившись этим афоризмом, достойным того, чтобы занять место в «Котомке пилигрима», она прервала свои излияния и отправилась готовить горячее питье для своей милой больной. Люси уже чувствовала себя совсем хорошо; ей хотелось, чтобы ей поскорее позволили встать с постели и она успела одеться к тому времени, когда в дверь постучат. Миссис Берри же, любовно о ней заботясь, решительным образом велела ей лежать и успокоиться, покорившись тому, что за ней ухаживают как за больной. Миссис Берри, которой надо было поговорить с героем, отлично понимала, что эти десять минут он согласится ей уделить только в том случае, если в это время нельзя будет пробраться к невесте.

Ей казалось, что такого рода стратегия должна обеспечить успех дела. И действительно, в тот же вечер она узнала из уст самого героя, что мистер Ричардс, строгих правил законник и вместе с тем отец нашего героя, противится его браку с любимой девушкой по той причине, что хочет женить его на другой — на своей подопечной, и к тому же наследнице огромного состояния, а также и потому, что его возлюбленная, Летиция, — католичка. Летиция же — единственная дочь храброго морского офицера, которого уже нет на свете, и судьбой ее распоряжается дядя, который груб и прочит эту красавицу в жены своему увальню-сыну. Миссис Берри доверчиво выслушала эту волнующую историю, и смысл сказанного ею в ответ сводился к тому, что коль скоро старики так жестоки к своим детям, у тех есть право позволить себе безрассудство. После того как был соблюден весь ритуал клятв, которыми она заверила, что сохранит все в тайне, миссис Берри была причислена к сообщникам героя, которых теперь насчитывалось уже трое, и приступила к исполнению своих обязанностей со всей присущей женщине энергией, а ведь всем известно, что лучшие заговорщики — это женщины. Чин лейтенанта, который был приписан Риптону, оказался всего-навсего синекурой. Он никогда не был женат; он ничего не знал о разрешениях, требуемых, чтобы вступить в брак[93], кроме того, что их надо получить и что это дело нетрудное; ему и в голову не могло прийти, что необходимо за много дней вперед предупредить священника того прихода, к которому относится один из вступающих в брак. Что же ему делать? Все мысли его сводились к тому, что надо купить кольцо, и всякий раз, когда обсуждение предстоящего важного события становилось особенно оживленным, он многозначительно кивал головой и говорил:

— Главное, миссис Берри, не позабыть бы про кольцо!

И только мягкий характер новоявленной соучастницы их заговора уберег ее от того, чтобы крикнуть в ответ: «Да провалитесь вы с вашим кольцом!» Миссис Берри на своем веку помогла справить десятка полтора свадеб и по оглашению, и по специальному разрешению, и она не могла не сердиться на то, что ей все уши прожужжали напоминанием о столь само собою разумеющейся принадлежности всякого бракосочетания. Лучшей помощницы в этом деле и более осведомленной обо всем, чем она, найти было невозможно; все трое это признавали. Герой выполнял все ее предписания как автомат; лейтенант Томсон с великой радостью согласился на роль мальчика на побегушках.

— Я все это делаю в надежде, что вы будете счастливее, чем была я, — сказала благочестивая и доброжелательная Берри. — Говорят, что браки заключаются на небесах; ежели это действительно так, то, право же, там очень мало думают о нас, о тех, кто внизу.

В ответ на рассказ героя о жестоких родителях она поведала ему свою горестную историю.

Ричард поклялся ей, что считает отныне своим долгом разыскать ее сбежавшего мужа, заставить его раскаяться и покорно вернуться домой.

— Ну конечно же, он вернется! — сказала миссис Берри, многозначительно морща лоб. — Ему самому захочется вернуться. Где же еще он найдет такую стряпуху, как Бесси Берри! И в глубине души он ее ценит. Что и говорить, когда он вернется, я приму его с распростертыми объятиями и не стану пенять ему на его бесстыдство… Сердце-то ведь у меня доброе! И всегда было добрым в замужестве, мистер Ричард!

Подобно тому как в государствах, втайне готовящихся к войне, во всех доках и арсеналах круглые сутки кипит работа, у возглавляющих ее лиц рассчитана каждая минута и на много миль вокруг все гудит, будто мириады пчел, — так дом сей добросердечной матроны со всем, что его окружало, наполнился бряцаньем героической эпопеи, и, пожалуй, никто в нем не замечал предусмотренной мирозданием смены света и тьмы. Командовала всем миссис Берри. Это она отправила нашего героя в Коллегию адвокатов гражданского права, наставив его касательно того, как смело он должен вести себя перед лицом закона и в случае необходимости схитрить и приврать; она сказала, что закон всегда поддается смелости человека и его хитрости. И, следуя ее наставлениям, герой направил туда свои стопы и заявил о себе. И что же! Закон пустился перед ним в степеннейший и премилый медвежий пляс. Да и можно ли было думать, что закон окажется менее податливым, чем кровь и плоть? С полным доверием ему задали несколько самых обычных вопросов, сопровождая каждый его ответ кивком головы; потом с него получили причитающуюся плату, и разрешение на брак было скреплено печатью. Надо, как видно, быть закоренелым проходимцем в душе, чтобы позволить себе так дешево продавать бесповоротное, даже если сделку совершают с героем. А вот попробовали бы те же герои и героини заставить его взять обратно с такой легкостью принятое решение! Эта калитка в Коллегию адвокатов гражданского права — все равно, что игольное ушко, сквозь которое тощему кошельку легче проскочить, чем туго набитому; но стоит ему проскочить, как он превращается в того же верблюда, и даже особенно крупного. Тем, что закон может дать согласие на чудовищный брак, он только лишний раз доказывает, что у него нет совести.

— Я не встретил ни малейшего затруднения, — сказал герой, торжествуя.

— Так и следовало ожидать! — восклицает миссис Берри. — Коли намерения ваши серьезны, то это так же легко, как купить булочку с изюмом.

Равным образом посланец героя отправился испросить согласие церкви совершить необходимую церемонию в определенном месте, в определенный день и выслушать там обет вечной верности и скрепить брачный союз всеми имеющимися в ее распоряжении средствами; на что церковь, после того как закон ей уже подмигнул, подобострастно согласилась, и это обошлось еще дешевле, чем булочка с изюмом.

Меж тем, пока под руководством миссис Берри велись приготовления к приближающемуся торжеству, Рейнем и Белторп спали, — причем первый спал даже крепким сном; и один день для его обитателей ничем не отличался от всех остальных. Каждое утро отец получал от Ричарда письмо, содержавшее наблюдения над лондонской жизнью; то были замечания (по большей части цинические) о произносимых в парламенте речах и о принимаемых там актах; приводились в них и всякого рода доводы в оправдание того, что он еще не успел побывать у Грандисонов. Разумеется, письма эти были довольно однообразны и скучны. Но баронет этим не тяготился. Их холодный, исполненный чувства долга тон убеждал его, что в душе сына нет места ни смятению, ни тревоге.

— Это письмо человека с хорошим здоровьем! — сказал он леди Блендиш, глубоко убежденный в своей правоте. Он сидел и довольно улыбался, нимало не думая о том, что испытание, ждущее его сына, неотвратимо и что оно станет испытанием для него самого. Гиппиас писал брату, что племянник не исполняет своих обещаний и вообще постыднейшим образом пренебрегает им и что от этого с его собственной нервной системой дело обстоит теперь в десять раз хуже, чем было в Рейнеме. Сетования его были исполнены горечи, однако тяготы его нарушенного пищеварения особенного сочувствия не вызывали.

Меж тем Том Блейз так и не появился, и о нем не было никаких известий. Курившему свою трубку фермеру Блейзу вечер за вечером становилось все тревожнее. Лондон — город большой, думалось ему, и Том может в нем затеряться; парень-то он недогадливый. Если в Белторпе он был волком, то в Лондоне он скорее всего окажется овцой. Такое с деревенскими парнями нередко бывало. Но что же сталось с Люси? Мысли об этом едва не заставили фермера Блейза тут же отправиться в Лондон самому, и он бы, вероятно, так и сделал, если бы трубка на этот раз не подсказала ему правильное решение. Молодой человек один может влипнуть в какую-нибудь историю, но когда речь идет о двоих — о молодом человеке и о молодой женщине, то, разумеется, он о них что-нибудь бы да услыхал, если только они не действуют сообща. Ну, ясно, юнец Том не сплоховал, повел себя как мужчина, негодяй этакий! Он просто-напросто взял и женился на ней там, благо случай к этому представился. То была всего лишь догадка. Однако больше нельзя было ничем объяснить это его совершенно необычное молчание, и поэтому фермер остановился на мысли, что все уже свершилось. Он рассуждал так, как рассуждают люди нашего времени, которые думают, что герой, способный опрокинуть все их привычные представления, исчез. Итак, послав своему лондонскому приятелю письмо с просьбой последить за сыном, он пока что продолжал раскуривать свою трубку, и настроение его, пожалуй, даже несколько поднялось оттого, что он уже предвкушал, как потом отчитает сынка за это самовольное медовое времяпрепровождение.

В середине второй недели пребывания Ричарда в столице Том Бейквел приехал в Рейнем за Кассандрой и потихоньку передал Восемнадцатому Столетию письмо, содержавшее просьбу прислать денег, и притом немало. Восемнадцатое Столетие сдержала свое обещание, и Том получил от нее конверт с вложенным в него чеком на сумму, которой с избытком должно было хватить, чтобы колеса происходящих с героем событий пребывали в движении, пусть даже не очень быстром. Том отправился обратно, а Рейнем и Лоберн спали все так же спокойно, не ведая ни о чем. Обрученная с Временем Система спала и не подозревала о том, какой ей нанесли урон, — как расчеты ее упредили почти на два, да еще чреватых событиями, года. Ибо Время слышало, как герой дал обет перед алтарем и записало этот обет у себя в анналах. Увы! Почтенное иудейское Время не знает прощения. Половина всех охвативших мир приступов смятения и горячки происходит оттого, что оно жестоко мстит несчастным, вся вина которых только в том, что они однажды нанесли ему обиду. Его мести людям не избежать. В живых им не остаться. Породившее все шутки, оно само шутить не привыкло; и людям приходится узнавать это каждый раз на собственном опыте.

Дни катятся вперед. Ныне он их слуга. Миссис Берри сшила себе новое шелковое платье; у нее теперь есть чудесная шляпа, золотая брошь и изящные перчатки, и все это подарил ей наш герой, дабы завтра ей было в чем стоять за спиной невесты у алтаря. Магическая сила вышеперечисленных предметов такова, что от прежней растерянности миссис Берри не осталось и следа, и она чувствует себя на равной ноге с молодыми. Ей уже чудится, что отцы, узнав о решении детей, дают им свое согласие; все вокруг складывается так, как того хочет герой.

Наконец Время дарует им канун свадьбы, и они возносят ему хвалу за это великое благодеяние. Последние приготовления завершены; жених уезжает; миссис Берри ведет невесту наверх в спальню; Люси глядит на старинные часы, стоящие на площадке лестницы, ход которых в этот вечер особенно точен. Наступает трепетное ожидание у врат, за которыми все преобразится. Миссис Берри видит, как она трогает пальчиком на циферблате часов цифру «один» — еще минута, и пробьет час ночи; а потом она перебирает все цифры, одну за другой, пока наконец не доходит до двенадцати. Эти двенадцать ударов прозвучат назавтра у нее в ушах словом «жена», а сейчас она только беззвучно шевелит губами и торжественно оглядывает все кругом. Вид ее так умиляет миссис Берри, что, не догадываясь о том, что Время станет для бедной девочки врагом, она едва не роняет свечу, заключая Люси в свои объятия, и причитает:

— Да благословит тебя господь, моя дорогая! Агнец ты мой невинный! Будешь ты у меня счастлива! Будешь!

Заглянув вперед, Время хмурит свои брови.

ГЛАВА XXIX,

в которой последнее действие комедии идет на место первого[94]

В тот день, когда Цезарь переходил Рубикон, дул, правда, сильный ветер[95], но в обычное время реку эту перейти бывает нетрудно: она спокойна, так же спокойна, как Ахерон. Поелику лодочник всякий раз получает положенную плату, незачем говорить ему, кого именно он повезет: он налегает на весла, и за какие-нибудь полчаса вы перебираетесь на другой берег. Только когда люди уже находятся по ту сторону, они видят, как они далеко уплыли. Оставленный ими берег канул в бесконечную даль. Там они только мечтали — здесь они должны действовать. Юность и нерешительность остаются там; здесь — приходят мужество и устремленность к цели. Они и на. самом деле на совершенно иной земле: духовный Ахерон делит их жизнь надвое. Им трудно даже поверить, что привезенные ими с собою воспоминания относятся к их жизни, а не к чужой. Философская география[96] (а такая вот-вот выйдет в свет) замечает, что у каждого человека в тот или иной период его жизни есть свой Рубикон — ему приходится перебираться через поток либо чистой, либо грязной воды. Его спрашивают:

— Согласен ли ты обручиться с начертанной тебе судьбой и отречься от всего, что там, позади?

— Да, согласен, — решительно отвечает он и мгновенно переносится на другой берег. В упомянутой нами авторитетной рукописи говорится, что подавляющее большинство человеческих тел, которые этот, созданный для героев поток сбрасывает вниз, в другой, — это тела молодых людей, раскаявшихся в данном ими обете и попытавшихся вернуться вплавь к берегу, с которым поначалу решили расстаться. Ибо, хотя каждый из нас, мужчин, может стать героем в некую роковую минуту, очень мало таких, кто остался бы им на протяжении одного дня; так можно ли после этого удивляться, что госпожа Судьба негодует и становится для него не знающим жалости роком? Стоит только сплоховать перед ней — в мыслях или в поступках, — и вы увидите, как ее притягательное, дышащее любовью лицо меняет свое выражение, как мрачнеет взгляд, как все непохоже на то, что было! Велик или мал ваш Рубикон, чисты или грязны его воды — все равно: возврата нет. Либо вперед, либо — в Ахерон! В «Котомке пилигрима» говорится:

«Можно спорить по поводу того, насколько опасно неполное знание вообще, но нет ничего страшнее неполного знания самого себя!» — Под этим изречением я готов подписаться.

Ричард Феверел перебирался сейчас через Реку своего Испытания. Оставленный им берег уже заволокло туманом; его жизнь разделилась на две части, и для него уже не существовало другого воздуха, кроме того, который он вбирал в эту минуту ноздрями. Воспоминание об отце, об отцовской любви, о детстве, о совсем недавних честолюбивых замыслах — все теперь подернулось дымкой. Его поэтические мечты обрели теперь плоть и кровь. Престарелая Берри и весь ее дом были для него более реальны, чем что бы то ни было в Рейнеме. И тем не менее, юноша по-прежнему любил отца, любил родной дом; добавлю при этом, что и Цезарь любил Рим. Однако любил Цезарь или нет, а, когда он уничтожил Республику, он был уже совершенно лыс[97], тогда как наш герой недавно лишь начал ощущать деспотический пушок, пробивавшийся у него над губою. Знал ли он себя? Разумеется, совершенно не знал. Однако высокое чувство пробуждает в человеке особый инстинкт, который может оказаться надежнее, чем трезвый разум. Ричард был выпущенной из лука стрелою. Он не видел ничего предосудительного ни в дерзкой лживости своей, ни в хитрых уловках, к которым подчас прибегал; он был твердо убежден, что, завоевав для себя Люси, он в конце концов вызовет в людях бурное одобрение, а раз так, то не будут ли тогда все средства оправданы достигнутой целью? Нельзя, правда, сказать, что он утруждал себя подобными доводами, как то в обычае у героев прежних времен и у кающихся злодеев, в которых заговорила совесть. Его совесть была неотделима от Люси.

Стоял мягкий теплый день. Рубикон сверкал в лучах утреннего солнца. Это был один из тех дней, когда Лондон ощущает приближение лета и всех детей выводят на воздух. Улицы, площади, парки с раннего утра наполнились криками юных бриттов. Девочки в лиловых и желтых платьицах, и мальчики с шарманками и обезьянками в военной форме, и целые оркестры, хоть, может быть, и не очень стройно звучавшие, наполняли гулом своим воздух и замыкали процессию омнибусов, заполненных спешащими на службу людьми в сторону Сити, где юго-западный ветер поднимал к небу целый столб красновато-бурого дыма, дабы обозначить то поле брани, на которое устремлялись эти стойкие воины. Ричард на этот раз вволю насмотрелся на утренний Лондон. Он продумал план действий. Он позаботился о том, чтобы обеспечить себе полную свободу и безопасность тем, что покинул гостиницу и обиженного дядюшку Гиппиаса на рассвете. Не сегодня-завтра в город должен был приехать его отец. От Тома Бейквела он узнал, что фермер Блейз уже в Лондоне и что он в ярости. Пройдет еще день, и ее могут вырвать у него из рук; но сегодня это чудо творения будет принадлежать ему, и тогда вместе с нею — прочь от этих сверкающих берегов; пусть тогда кто-нибудь посмеет отнять ее у него! Обстоятельства складывались на редкость благоприятно. Он стал думать, что силы, прислуживающие любви, в сговоре и на его стороне. Да и невеста его — а ей скоро тоже предстоит перебираться через эту же реку, — ведь и она обещала ему быть храброй и не посрамить его честь; он верил, что затаенная в сердце у нее радость воссияет и на ее лице. Без тени мысли о том, что он совершает безрассудство, без всякого страха перед могущими быть последствиями, Ричард разгуливал по Кенсингтон-Гарденз, предвкушая ожидающую его великую радость, и перед его внутренним взором вставали то образ Люси, то картины предстоящей им новой жизни. Горы клубившихся вокруг солнца облаков заполонили все небо. Шатры цветущих каштанов над его головою шуршали и шелестели. Казалось, будто где-то вдалеке колышется знамя, и звуки эти ласкали слух и были для него радостью.

Он должен был встретить невесту в церкви четверть двенадцатого. На часах его было без четверти десять. Пройдя под сенью этих высоких деревьев, он очутился возле источника, носившего имя некоего безвестного святого. Несколько человек пили из этого источника воду. Пышная дама поучала молодую девушку, которая в эту минуту подносила ко рту маленькую серебряную кружку и не скрывала своего отвращения перед этой животворною влагой.

— Пей, деточка! — настаивала она. — Это ведь еще только вторая. Я требую, чтобы, пока мы здесь, ты каждое утро пила по три полных кружки. Тебе с твоим малокровием железо необходимо.

— Знаешь что, мама, — возмутилась девушка, — это такая гадость. Меня от нее просто тошнит.

— Пей! — последовало резкое распоряжение. — Это еще что, вот попила бы ты немецкие воды, милая! Дай-ка, я попробую. — Она взяла кружку с водой и прикоснулась к ней губами. — Право же, по мне так это даже вкусно; во всяком случае, ничуть не противно. Попробуйте, пожалуйста, — сказала она, обращаясь к господину, который стоял ниже их и черпал воду.

Голос, несомненно относившийся к этой стороне Рубикона, ответил:

— Конечно, чего только не станешь делать ради дружбы; только я все же думаю, что если нас стошнит обоих, то особой радости это никому не доставит.

«Неужели же от родных так никуда и не скрыться?» — подумал Ричард, пораженный тем, что увидел.

Не приходилось сомневаться в том, что это были миссис Дорайя, Клара и Адриен. Все трое, у него под носом.

Прежде чем выпить столь полезную для ее здоровья жидкость, Клара подняла голову, желая убедиться, что ни один мужчина не окажется невольным свидетелем возможных последствий этого лечения — и первым, кого она увидела, был Ричард. Она едва не уронила кружку.

— Довольно разговоров, прошу тебя, пей! — настаивала миссис Дорайя.

— Мама! — задыхаясь от волнения, вскричала Клара. Ричард направился прямо к ним и с честью сдался в их руки, ибо о том чтобы скрыться не могло быть и речи. Миссис Дорайя поплыла ему навстречу:

— Мальчик мой! Дорогой мой Ричард! — Одно восклицание сменялось другим. Клара смущенно с ним поздоровалась. Адриен продолжал стоять поодаль.

— Подумать только, мы же собирались повидаться с тобой сегодня, Ричард, — сказала миссис Дорайя, широко улыбаясь, и тут же затараторила: — Нам не хватает еще одного кавалера. Это просто замечательно, что мы тебя встретили! Милый мой племянник! Да ты теперь настоящий мужчина. Есть уже и пушок на губе. Что же это привело тебя сюда в такую рань? Верно, стихи сочиняешь? Вот что, возьми-ка меня под руку, дитя мое… А ты, Клара, допивай скорее кружку и благодари своего кузена за то, что он избавил тебя от третьей. Когда мы бываем где-нибудь, где есть железистая вода, я всегда вожу ее к источнику, чтобы она пила перед завтраком. Вот и приходится для этого вставать спозаранку. Вот оно как, мальчик мой! Матерям всегда приходится идти на жертвы! Итак, ты целых две недели провел вдвоем со своим милейшим дядюшкой! Понимаю, как тебе было с ним весело! Бедняга Гиппиас! Каково же название его последней панацеи?

— Племянник! — Адриен повернул голову к говорившим. — По дозе племянника каждое утро и каждый вечер! С полной гарантией, что за месяц даже железное здоровье, и то не устоит.

Пока Адриен говорил, Ричард успел пожать ему руку.

— Ну как ты, Ричи?

— Ничего, все хорошо, — ответил Ричард.

— Право же, — продолжала его решительная тетушка, идя об руку с ним, меж тем как Адриен и Клара следовали за ними. — Никогда еще я не видела тебя таким красивым. У тебя что-то изменилось в лице… ну-ка, посмотри на меня… нечего краснеть. Ты стал настоящим Аполлоном. Этот синий глухой сюртук удивительно тебе идет. А эти перчатки и свободно завязанный галстук. У тебя безупречный вкус, и ты ни на кого не похож! И вместе с тем ни малейшей вычурности. Ты умеешь одеваться. А по тому, как человек одет, не меньше чем по другим признакам, можно судить о его благородном происхождении. Дитя мое… видишь, никак не могу отделаться от прежних привычек. Ты же был совершеннейшим мальчиком, когда я уехала, и вот теперь! Ты заметила, Клара, какая в нем произошла перемена? — спросила она, повернувшись к дочери вполоборота.

— Ричард отлично выглядит, мама, — ответила Клара, глядя на него и слегка прищурив глаза.

— Хотелось бы мне сказать это про тебя, детка. Возьми же меня под руку, Ричард. Ты что, испугался собственной тетки? Мне хочется немного к тебе привыкнуть. Не правда ли, как это приятно оказаться в это время года всем вместе в городе? Какое ты получишь удовольствие, когда мы все пойдем в Оперу! Остин, кажется, уже заказал кресла. Впрочем, можешь когда угодно пойти в ложу семейства Фори. Мы живем здесь у них совсем неподалеку отсюда. Пожалуй, несколько далековато; но им тут нравится. Я ведь всегда говорила: «Предоставьте ему больше свободы!» Остин в этом наконец убедился. Как, по-твоему, выглядит Клара?

Ей пришлось повторить свой вопрос. Тогда только Ричард окинул кузину беглым взглядом и сказал, что вид у нее неплохой.

— Бледная она! — вздохнула миссис Дорайя.

— Да, довольно бледная, тетя.

— Очень она выросла, не правда ли, Ричард?

— Действительно, она стала очень высокой, тетя.

— Немножко ей хотя бы стать порумянее, милый мой Ричард! Право же, я заставляю ее принимать столько железа, сколько она может вынести, а бледность все равно остается. Мне думается, что ей здесь скучновато без ее старого друга. Она так привыкла во всем слушать тебя, Ричард…

— А письмо Ралфа вы получили, тетя? — прервал ее Ричард.

— Что за нелепость! — Миссис Дорайя сдавила ему руку. — Мальчишество и больше ничего! Как это ты взялся передавать такое?

— Я убежден, что он ее любит, — серьезно сказал Ричард.

Нахмурившись, тетка пристально на него посмотрела.

— Дорогой мой Ричард, жизнь вся соткана из противоречий, — уже менее уверенно заметила она, а услыхав его смех, пожалуй, даже немного рассердилась. Ричард вышел из положения, сказав, что в словах ее много сходства с тем, что говорит его отец.

— Завтракаешь ты с нами, — с прежней безапелляционностью заявила она. — Семья Фори хочет с тобой познакомиться. Девочкам не терпится тебя увидать. Знаешь, ты же ведь здесь в некотором смысле зарекомендовал себя этой… — тут она сделала паузу, не добавив, какой, — Системой, по которой тебя воспитывали. Не обращай на это внимания. Что до меня, то, на мой взгляд, таким, каков ты сейчас, она может только гордиться. Ты должен отучиться робеть в присутствии молодых женщин, помни об этом! В присутствии пожилых робей, сколько хочешь. Вести себя в обществе мужчин ты умеешь. Вот и все, что ты должен знать из правил хорошего тона! Я уверена, что смогу гордиться тобой. Не так ли?

Миссис Дорайя вкрадчиво на него посмотрела.

Ричарда осенила счастливая мысль: он употребит остающиеся минуты на то, чтобы похлопотать за беднягу Ралфа; и, пока миссис Дорайя говорила, он вытащил часы посмотреть, сколько именно минут он может посвятить этому доброму делу.

— Прости, пожалуйста, — сказала миссис Дорайя, — но, выходит, ты все-таки плохо воспитан, мой дорогой. Ни разу еще мне не случалось видеть, чтобы, разговаривая со мной, мужчина вдруг стал смотреть на часы.

Ричард на это учтиво ответил, что у него на определенный час назначена встреча, а до этого времени он к ее услугам.

— Ти-та-та-ти! Ти-та-та-ти! — пропела игривая дама. — Раз уж ты мне попался, то я тебя не отпущу. Как бы не так! Я ведь все о тебе знаю. Какая все же нелепость, это пресловутое безразличие, которое так превозносит твой отец! Ну конечно же, тебе хотелось повидать свет! Заточить сильного здорового юношу в пустынном доме, без друзей, без общества, без всяких развлечений, кроме тех, которыми тешатся деревенские парни! Конечно же, тебе все стало безразлично. Да иначе и быть не могло! Только твой ум и высокая душа не дали тебе превратиться в беспутного мужлана… Где же остальные?

Клара и Адриен ускорили шаг и поравнялись с ними.

— Моя дама что-то выронила, — заметил Адриен. Ее мать стала спрашивать, что именно.

— Ничего, мама, — скромно ответила Клара, и все пошли дальше.

Подавленный болтовнею тетки и с напряжением высчитывавший остающиеся минуты, Ричард немало их упустил, прежде чем сумел вставить несколько слов касательно Ралфа. Не успел он договорить до конца, как миссис Дорайя его оборвала:

— Должна тебе сказать, дитя мое, что я не стану выслушивать эту ерунду.

— Да это совсем не то, что вы думаете, тетя.

— Все это мальчишеский бред.

— Никакой он не мальчишка. Он на полгода старше меня!

— Неразумное ты дитя! Стоит вам только влюбиться, и все вы считаете себя мужчинами.

— Даю вам честное слово, тетя! Я уверен, что он по-настоящему ее любит.

— Он, что же, сам тебе об этом сказал, дитя мое?

— Мужчины не привыкли говорить о таких вещах вслух, — ответил Ричард.

— А мальчишки, те говорят, — возразила миссис Дорайя.

— Но выслушайте же меня, тетя. Я говорю серьезно. Я хочу, чтобы вы были добры к Ралфу. Не вынуждайте его… Вы, может быть, потом пожалеете об этом. Позвольте ему… да, позвольте ему писать ей и видеться с ней. Должно быть, женщины в этом отношении столь же жестоки, как и мужчины.

— Я никогда не поощряю нелепых поступков, Ричард.

— А, собственно говоря, что вы имеете против Ралфа, тетя?

— Конечно, и с той и с другой стороны он хорошего происхождения. Нелепость заключается вовсе не в этом, Ричард. Ему потом будет лестно вспомнить, что первым увлечением его была не какая-нибудь молочница. — Миссис Дорайя произнесла эти слова назидательно. Однако тон ее не произвел на ее племянника ни малейшего впечатления.

— Так вы, что же, вообще решили не выдавать Клару замуж? — В ход был пущен последний довод.

Миссис Дорайя рассмеялась.

— Надеюсь, что все-таки выдам, дитя мое. Надо будет подыскать какого-нибудь порядочного пожилого господина.

— Какая низость! — бормочет Ричард.

— А Ралф пусть приходит потанцевать у нее на свадьбе или съесть свадебный завтрак. Сейчас мы больше не танцуем на свадьбах и правильно делаем. Ведь это же препечальное дело, и всякое легкомыслие тут неуместно. Так это здесь стоит его полк? — спросила она, в то время как они выходили из парка, где на часах у ворот стояли гусары. — Полно! Полно, дитя мое! У мастера Ралфа все пройдет так, как… гм!… как проходило у других. Ну немножко головной боли — вы назовете это болью сердечной, — и снова как ни в чем не бывало; после этого и выглядят-то даже лучше. Конечно же, чтобы вдолбить вам в голову крупицу смысла, приходится причинять вам боль, бедные вы мои дети! Уверяю тебя, девочки страдают не меньше вас. Даже больше, ведь головы-то у них слабее, а страсти не отличаются постоянством. Не так ли говорит твой отец? Что же это так тревожит моего мальчика, что он то и дело смотрит на часы?

Ричард оборвал разговор. Время не знало пощады.

— Я должен идти, — сказал он.

Его озабоченный вид не располагал к шуткам. Но, несмотря на это, миссис Дорайе захотелось пошутить.

— Послушай, Клара! Ричард собирается уходить. Он говорит, что у него назначено свидание. Какое может быть у молодого человека свидание в одиннадцать часов утра?.. Разве что он собрался жениться! — Миссис Дорайя рассмеялась, предположение это показалось ей остроумным.

— А церковь где-нибудь близко, Ричи? — подхватил Адриен. — Если да, то ты можешь уделить нам еще полчаса. Время холостяков кончается, когда бьет двенадцать. — И он тоже рассмеялся на свой лад.

— Может быть, ты все-таки останешься с нами, Ричард? — попросила Клара. Смутившись, она покраснела, и голос ее дрогнул.

В словах ее был трепет, и какое-то необъяснимое чувство заставило сгоравшего от нетерпения жениха говорить с нею нежно.

— Право же, я бы хотел остаться, Клара; я был бы рад сделать тебе приятное, но у меня сейчас совершенно неотложное дело — я обещал быть и должен идти. Мы еще увидимся…

Миссис Дорайя принялась решительным образом его удерживать.

— Пойдем с нами, и не трать попусту слов. Ты непременно должен с нами позавтракать, а там, если тебе действительно надо идти, то ступай. Взгляни только! Мы ведь уже дошли до самого дома. По крайней мере, проводи хоть свою тетку до двери.

На последнее Ричард согласился. Она плохо представляла себе, чего от него требует. Две его золотые минуты расплавились и канули в небытие. Это были драгоценности, и чем дальше, тем они становились дороже, им уже не было цены, это была кровь от его крови! Никому, даже самым близким, даже самым милым сердцу друзьям он больше уже не отдал бы ни одной. Жребий брошен! Перевозчик, отчаливай!

— До свидания! — крикнул он, простившись со всеми троими одним кивком головы, и умчался прочь.

Они следили за тем, какие стремительные, сильные движения уносили его от их дома. Это была сама решимость в действии. Миссис Дорайя, как то с нею бывало всегда, когда ее не слышал брат, принялась поносить Систему:

— Поглядите только, к чему приводит это нелепое воспитание! Мальчик и в самом деле не умеет себя вести так, как подобает обыкновенным людям. То ли у него назначена какая-то глупая встреча, то ли он помешался на какой-нибудь нелепой, придуманной им самим затее, и вот теперь ради этого он жертвует всем на свете! Это, видимо, и есть то, что Остин называет сосредоточенностью. На мой взгляд, это нисколько не возвышает человека, напротив, это может привести его к совершеннейшему безумию — так я и скажу Остину сама. Пора уже серьезно поговорить с ним о его сыне.

— Это же паровой котел, милая тетушка, — сказал Адриен. — Никакой он не мальчик, не мужчина, а паровой котел. А с тех пор как он здесь, в городе, он, как видно, находится под высоким давлением — он пропадает где-то целыми днями и чуть ли не ночами.

— Он сошел с ума! — изрекла миссис Дорайя.

— Вовсе нет. Мастер Ричи очень подтянут и насторожен — не меньше, чем готовящиеся к осаде Трои. Нам никому за ним не угнаться. Даже мне.

— В таком случае, я могу только поражаться тому, как он себя ведет.

Адриен попросил ее пока что не удивляться и подождать момента, который скоро наступит.

Здравый смысл подсказал им всем, что ставить семейство Фори в известность о том, как невежлив их столь многообещающий родич, им не следует. Клара ушла к себе. Когда миссис Дорайя заглянула к ней в комнату, она увидела, что дочь держит какой-то предмет и внимательно его рассматривает; при появлении матери она тут же зажала его в руке.

Когда та спросила ее, почему она не разделась внизу, Клара ответила, что ей вовсе не хочется есть. Миссис Дорайя принялась сетовать на то, что у дочери такой неподатливый организм, что никакие дозы железа на него не действуют, и, встав перед зеркалом, сказала:

— В таком случае, раздевайся здесь, дочь моя, и приучайся сама заботиться о себе.

Она сняла шляпу, отчего ее пышные волосы рассыпались по плечам, и продолжала тараторить о Ричарде, его красивой внешности и странном поведении. Клара то разжимала, то снова сжимала руку и выглядела не то задумчивой, не то рассеянной. Она даже не пошевельнулась, чтобы раздеться. Горькая складочка появилась с одной стороны бледных губ; грудь ее мерно вздымалась от глубоких вздохов.

Миссис Дорайя, после того как зеркало заверило ее, что она уже готова, подошла к дочери.

— Знаешь что, милая моя, — сказала она, — ты что-то уж очень беспомощна. Нужен целый десяток горничных, чтобы ухаживать за тобой. Что же с тобой будет? Не иначе как придется выдать тебя замуж за миллионера… да что с тобой такое, дитя мое?

Клара разогнула свои плотно сжатые пальцы, словно для того, чтобы на что-то взглянуть; на обтягивавшей ее ладонь зеленой перчатке лежал маленький золотой ободок.

— Обручальное кольцо! — вскричала миссис Дорайя, с явным любопытством вглядываясь в эту диковину.

На бледно-зеленой перчатке Клары вдруг — обручальное кольцо!

Вопросы о том, где, когда и как она нашла это кольцо, посыпались на голову девушки один за другим, а та могла только ответить:

— В Парке, мама. Сегодня утром. Когда я шла следом за Ричардом.

— А ты уверена, что это не он тебе его дал, Клара?

— Нет, что вы, мама! Ничего он мне не давал.

— Ну конечно же нет! Но ведь только он один и способен на такой нелепый поступок! Мне это просто пришло в голову, мальчишки такие нелепые!

Миссис Дорайя вообразила было, что оба молодых человека — Ричард и Ралф — сговорились между собою, что первый вручит этот символ супружеской верности от имени последнего предмету его любви; однако ей достаточно было минуту об этом поразмыслить, чтобы все подозрения ее рассеялись.

— Хотела бы я только знать, — продолжала она свои размышления, видя полное равнодушие на лице дочери, — хотелось бы мне знать, хорошая ли это примета найти чье-то обручальное кольцо. Ну и зоркие же у тебя глаза, детка моя! — Миссис Дорайя поцеловала дочь. Про себя она решила, что все-таки это — к счастью, и прониклась к ней нежностью. На этот поцелуй дочь не ответила.

— Давай-ка поглядим, впору оно тебе или нет, — сказала миссис Дорайя, и в глазах ее засветились чисто детские удивление и радость.

Клара дала снять с себя перчатку; кольцо скользнуло по ее длинному тонкому пальцу и удобно на нем обосновалось.

— Подошло! — прошептала миссис Дорайя. Каждая девушка может случайно найти обручальное кольцо; но найти такое, которое бы подошло, это одно способно породить суеверную радость. К тому же то обстоятельство, что найдено оно во время прогулки, когда рядом находился тот самый юноша, которого мать прочила своей дочери в мужья, придает особое значение всему круговороту мыслей, возникшему от этого поданного Фортуной намека.

— Оно в самом деле тебе подходит, — продолжала она. — Знай, что я никогда не придаю значения всяким приметам и тому подобной чепухе (надо, однако, сказать, что будь это не кольцо, а подкова, миссис Дорайя сама бы подобрала ее и, не задумываясь, притащила домой), но ведь очень уж это странное дело — найти кольцо, которое подходит! Поистине удивительно! Со мною такого никогда не случалось. Самое ценное, что я находила за свою жизнь, — это шестипенсовая монета, она и сейчас еще у меня хранится. Смотри, береги это кольцо, Клара. И предложи его, — тут она рассмеялась, — предложи его Ричарду, как только он придет; скажи ему, что решила, что это он его обронил.

Ямочка на щеке Клары дрогнула.

Мать и дочь никогда по-настоящему не говорили о Ричарде. С помощью разных хитрых уловок миссис Дорайе удалось выведать, что с одной стороны во всяком случае не возникнет никаких возражений против ее плана всех осчастливить и, осуществляя этот план, ей не придется вынуждать дочь противиться собственным чувствам. Если послушная молодая девушка услышит, что такой-то юноша лучше всех остальных на свете, то вреда ей это принести никак уж не может. Случись, что принц этот, лучший среди сверстников, сделает ей предложение, она может дать свое согласие и стать принцессой; если же это предложение никогда не будет сделано (а миссис Дорайя считалась с возможностью неудачи), она без особого труда перенесет свою нежность на того, кто ниже его по происхождению. Клара всегда и во всем слепо подчинялась матери (Адриен называл их миссис Ракетдорайя и — прекрасная Волания), и ее мать видела в этом слепом повиновении самую суть ее характера. Тем, кто привык всегда думать за своих детей, очень трудно бывает распознать, когда дети их думают за себя сами. На всякое проявление их собственной воли мы смотрим тогда как на бунт. Любви нашей не по нраву лишаться командного, поста, и мне думается, что в старом дрозде на лесной поляне, который только что выбросил из гнезда последнего из своих тощих птенцов, дабы тот мог испробовать свои силы, подлинной доброты больше, чем в нас, хотя чувствительные люди только пожимают плечами при виде столь бесчувственных поступков существ, что никогда не изменяют своей природе. Словом, избыток повиновения тому, кто отлично умеет управляться сам, приносит не меньше вреда, чем открытый бунт. По счастью, миссис Дорайя приписывала поведение дочери исключительно отсутствию в ее организме железа. Бледность ее, упадок сил, нервные подергиванья в лице — все это явно свидетельствовало о недостатке этого металла в крови.

«Причина, почему мужчины и женщины являются для нас загадкой и в конечном итоге разочаровывают нас, — узнаем мы из «Котомки пилигрима», — заключается в том, что мы хотим вычитать их со страниц нашей собственной книги; не меньшее затруднение мы испытываем, пытаясь вычитать из их книг себя».

Миссис Дорайя вычитывала свою дочь из своей собственной книги и была в приподнятом настроении; она смеялась вместе с Адриеном за завтраком и полусерьезно присоединилась к его шутливому утверждению, что Клара решительным образом и на основании всех свадебных примет предназначена в жены владельцу этого кольца, кем бы он ни был, и должна будет, когда тому только заблагорассудится явиться и потребовать ее, отдать ему руку и сердце (все присутствующие сошлись на том, что кольцо это принадлежит мужчине — ни одна женщина обручального кольца бы не потеряла) и следовать за ним хоть на край света. Девицы Фори, премилые хохотуньи, стали называть Клару Обрученной[98]. Шел спор о том, блондин это или брюнет. Адриен набросал первую строфу шутливых стихов, повествующих о судьбе Клары, надрывным звучанием своим похожих на цыганские песни. Тетушка Фори предупредила племянницу, что она должна сшить себе свадебное платье. Дедушка Фори сделал вид, что ворчит по поводу того, что ему придется готовить свадебные подарки, какие обычно ожидают от деда. Кто-то делал вид, что нюхает флердоранж, кто-то совершенно серьезно заводил разговор о старом башмаке[99]. Находка обручального кольца была отмечена всеми трепетными принадлежностями и радостным ритуалом, которые связываются с этим знаменательным предметом. В разгар общего веселья Клара обнаружила прискорбный недостаток железа в крови — она неожиданно разрыдалась.

Неужели же поднятая на смех бедная девушка в глубине души догадывалась о том, какая сцена разыгрывается в эту минуту? Разве что только смутно: иначе говоря, без участия глаз.

Возле алтаря стоят двое; это прекрасные юные создания, и они готовы принести обет верности. Их просят сосредоточиться на этой торжественной минуте, и они исполняют просимое. Если даже невесту и охватит известная нерешительность перед этим огромным поворотом всей жизни, то это будет только ее чисто девической слабостью. В душе она столь же неколебимо убеждена в правоте всего происходящего, как и он. Над их головами склоняется молодой священник в ризе. Позади них стоят женщина и мужчина; возраст у них различный; лица обоих сияют радостью; первая — это копна шелестящего черного шелка; рядом, укрытый ее тенью петушок, одетый как джентльмен; грудь его дышит радостью, а поднятая голова говорит о дерзком довольстве собою. Эти двое стоят здесь вместо родителей юной пары. Все хорошо. Венчание идет своим чередом.

Твердым голосом жених произносит положенные слова. Этот час снисходительный великан — Время — ему во всяком случае уступает и дает всем окружающим возможность услышать, как говорящий намеревается на веки вечные этот час удержать. Отчетливо, смело и скромно говорит она, столь же твердо, хотя все тело ее дрожит; по мере того как она говорит, голос ее вибрирует, как разбитая чаша.

Старик-Время слышит вынесенный ему приговор: хрупкие создания связывают его гигантские руки и ноги и сковывают их цепью. Оно к этому привыкло: пусть с ним делают все что хотят.

Потом наступает минута, когда оба должны поклясться друг другу в верности. Правой рукой своей мужчина берет женщину за правую руку; женщина правой рукой своей берет за правую руку мужчину. Над теми, вкруг которых толпятся ангелы, дьяволы смеяться не смеют.

Руки их соединились; единым потоком течет отныне их кровь. Взоры Адама и Евы обращены к грядущим поколениям. Кто усомнится в их красоте? Чистейшие животворные источники бьют и в той, и в другой груди.

А потом руки их разъединяются, и невозмутимый священник говорит мужчине, чтобы он надел женщине на безымянный палец кольцо. Мужчина запускает руку в карман, потом — в другой, вынимает ее и начинает рыться во всех карманах. Он вспоминает, что стал нащупывать кольцо, гуляя по парку, и нащупал его тогда в жилетном кармане. А сейчас он вынимает из кармана пустую ладонь. И на него страшно взглянуть!

Хоть ангелы и улыбаются, дьяволы не смеются! Священник медлит. Копна черного шелка замирает. Тот, что укрыт ее тенью, из сияющего петушка превращается в удивленного воробья. Вопросительно воззрились глаза; губам нечего им ответить. Время зловеще потрясает своей цепью, и в наступившей тишине явственно слышен его ядовитый смешок.

Как, неужели, по-вашему, герою суждено потерпеть поражение в первой же битве? Взгляните на часы! Осталось всего семь минут, и назначенный час пробьет! Старик уж, верно, поднимает обе руки свои, чтобы извергнуть пламя, и его удар разъединит их в последний миг, когда союз их так близок. Пусть даже все лондонские ювелиры кинутся сейчас к ним с полными мешками обручальных колец, им уже не успеть их спасти!

Битву надо выиграть тут же, на поле сражения — и что же делает наш герой? Что-то осенило его! Ибо кто еще мог вспомнить о таких резервах в тылу? Что он делает, не видно никому; видно только, что копна черного шелка возбужденно протестует, сотрясается, как от бури, и — смиряется; и вот, как будто нависавшая туча вдруг разверзлась, и в ответ на его мольбу небеса послали ему дар; он протягивает эмблему взаимного их согласия, и венчание продолжается. «Кольцом этим обручаю тебя».

Молитву совершают, их благословляют. На благо или на зло, но все свершилось. Имена их записаны в книге; направо и налево летят монеты; они благодарят священника и кланяются ему; его привычная безучастность сменяется учтивой монашескою улыбкой; церковный сторож отстраняет зевак с их дороги; жених и невеста расточительно забрасывают его золотом; захлопываются дверцы кареты; кучера трогают, действие кончается; все счастливы.

ГЛАВА XXX,

которая прославляет завтрак[100]

А спустя минуту невеста заливается слезами так, словно она растопилась в одном из источников Дианы-Девственницы от объятия Бога-Солнца. Она самоотверженно вела себя под комедийною маской, покамест занавес не опустился, а теперь она плачет, заливается слезами. Наберись же терпения, о пылкий юноша! Ты призван быть героем. Для бедной девочки все это внове, а обязанности вовлекают ее в такие дикие поступки, такой разбой, такие ужасы и непосильные для нее задачи, что она совершенно от всего этого обессилела. До сих пор она была тебе послушна. Будь же снисходителен к ней теперь. Ее слезы — отнюдь не те, что проливают в ее положении обыкновенные девушки. Пока борьба продолжалась, ее нежное личико ни разу не содрогнулось от страха; но увы! Предзнаменования против нее: на безымянном пальце ее появилось нечто вселяющее в нее ужас; это нечто обвилось вкруг ее заветной мечты и сдавило ее в своих тисках, как змея. И вместе с тем она должна любить его, она не властна с ним расстаться. Она должна любить и беречь его, и вбирать в себя источаемый им яд, и чем больше даруемое ей сейчас счастье, тем темнее и беспросветней грядущее.

Подумать только: венчаясь, надеть на палец принадлежащее другой женщине кольцо; не достаточно ли одного этого, чтобы невесте стало не по себе?

О, женщины, пусть вы — амазонки и героини Сарагосы[101] и многих твердынь, — там, где идет сражение и где приходится брать Время за горло. Много ли найдется мужчин, одержимых священным гневом, равным вашему? Ну а вот если одна из вас, и только она, приметила стервятника, кружащего над домом, куда при свете факела ее радостно ведут и где она должна будет жить? Не сожмется разве она тогда в комок, разве не содрогнется от страха?

Что до героя, то, одерживая победу, он не обращает никакого внимания на приметы. Он делает все, что может, чтобы ласкою вынудить у любимой признание. Разве она не принадлежит ему? Разве он не принадлежит ей? Тогда почему же теперь, когда битва уже выиграна, вдруг льются слезы? Неужели она жалеет о том, что содеяно?

Да нет же! Еще раз нет! — решительно говорят ее голубые глаза, и в их прозрачных доверчивых глубинах, сквозь этот хлынувший вдруг летний дождь, проступает неколебимая любовь.

В эту минуту она так хороша, что красота эта повергает его в молчание; смущенно ждет он, пока не окончится этот дождь.

Оставшись в спальне наедине с миссис Берри, Люси излила перед нею душу, и от этого комедийная наперсница переменилась в лице.

— О, миссис Берри! Миссис Берри! Какой это ужас! Какой ужас!

— Милое дитя мое! — Празднично разодетая Берри взглянула на ее палец, где сверкали радость и скорбь. — Совсем позабыла! То-то у меня было какое-то странное чувство, и я не могла понять, отчего! Будто это я и не я без этого кольца. Боже ты мой! Подумать только, до чего же он настойчив! Когда мужчина так упорен, нам с ним не сладить… Упаси бог!

Миссис Берри присела на край кресла, Люси — на край постели.

— А как по-вашему, миссис Берри? Ведь это же ужасно?

— Да уж, случись со мной такое, я бы тоже горевала, милая, — откровенно призналась миссис Берри.

— Но как, как, как это могло случиться! — новобрачная разразилась новым потоком слез: она лепетала, что уже чувствует себя старой… брошенной.

— Неужто твоя вера не приносит тебе утешения в горе? — спросила миссис Берри.

— В этом — никакого. Я знаю, что не должна плакать, когда так счастлива. Надеюсь, что он меня простит.

Миссис Берри поклялась, что не знает существа краше, нежнее, милее, чем она.

— Я больше не буду плакать, — сказала Люси. — Оставьте меня сейчас, миссис Берри, и приходите, когда я позвоню.

Она достала серебряный крестик и опустилась на колени возле постели. Миссис Берри на цыпочках вышла из спальни.

Когда ее снова позвали, Люси уже была спокойна, больше не плакала и приветливо ей улыбалась.

— Ну вот, все прошло, — сказала она.

Миссис Берри спокойно поглядела на нее, ожидая, что она вернет ей кольцо.

— Он не ждет меня на завтрак, который вы приготовили, миссис Берри. Я просила меня извинить. Есть я не в силах.

Миссис Берри очень по этому поводу огорчилась, ведь она приготовила превосходный свадебный завтрак; однако, не переставая думать о кольце, она кивнула в знак того, что согласна с нею.

— Нам не придется много всего укладывать, миссис Берри.

— Ну, конечно же, милая. Все уже готово.

— Мы едем на остров Уайт, миссис Берри.

— И хорошее же вы место выбрали, душенька!

— Он любит море. Он хочет быть возле него.

— Только коли на море неспокойно, не след вам ехать туда так поздно, родная. Лучше уж переждать. — И, понизив голос, миссис Берри добавила: — Не будь с ним чересчур мягкой и уступчивой, не то оба вы потом пожалеете об этом.

Люси все оттягивала момент, когда ей придется сказать неприятное. Видя, что миссис Берри не спускает глаз с кольца, она собралась наконец с духом:

— Миссис Берри.

— Да, милая.

— Миссис Берри, у вас будет другое кольцо.

— Другое, моя милая? — Берри не поняла, что ей говорят. — С меня хватит и одного, — заметила она.

— Я вот о чем, об этом, — Люси коснулась безымянного пальца. — Я не могу с ним расстаться. — Она посмотрела миссис Берри прямо в глаза.

Ошеломленная, та взглянула сначала на нее, потом на кольцо, силясь понять смысл сказанных ею слов, и вдруг в ужасе вскричала:

— Господи боже мой! Нет, не может этого быть! Тебе придется второй раз венчаться в церкви твоей веры.

— Я с ним ни за что не расстанусь, — повторила юная новобрачная.

— Да, но послушай, моя милая! — несчастная Берри заломила руки; в ней боролись два чувства: сострадание и обида. — Милая… — теперь она уже мычала, точно немая.

— Я знаю все, что вы мне на это скажете, миссис Берри. Мне очень неприятно вас огорчать. Теперь оно мое, моим и должно остаться. Вернуть его вам я все равно не могу.

Она стояла на своем, внезапно превратившись в самую непреклонную из героинь всех трех Королевств[102].

Едва только смысл сказанных молодою невестой слов дошел до нее, миссис Берри, будучи проницательной физиономисткой, поняла, что добиться она ничего не сможет, если только не поведет себя так, как повели себя с ней, и не вырвет у нее кольцо силой. Но прибегать к силе ей не хотелось.

— Как? — едва слышно простонала она. — Ты не хочешь вернуть мне мое законное обручальное кольцо?

— Так ведь оно мое, миссис Берри. Оно было вашим, но теперь оно мое. Вы получите все, что ваша душа захочет, но только не это. Простите меня, пожалуйста! Иначе поступить я не могу.

Миссис Берри закачалась в своем кресле и всплеснула руками. Она была в замешательстве, оттого что это нежное, юное создание проявило вдруг такое упорство. Она попыталась ее убедить:

— Неужто ты не знаешь, милая, что ты этим на меня великую беду накличешь! Неужто не знаешь, что замужней женщине обручального кольца лишиться — это все равно, что самое себя загубить, уж ей потом счастья не видать! Да разве его чем заменишь, душенька ты моя? Чем ты, например, можешь возместить мне эту потерю? Неужто ты не знаешь сама!.. О господи! — У невесты на личике была написана такая решимость, что бедная Берри в отчаянии застонала.

— Я это знаю, — сказала Люси. — Я все знаю. Я знаю, какое горе я вам причиняю. Милая, милая миссис Берри! Простите меня! Только стоит мне сейчас отдать его вам, и я знаю, со мной случится худое.

Прелестная похитительница сумела завладеть ее доводами так же, как перед этим завладела ее кольцом.

Берри собрала свои пришедшие в смятение мысли, чтобы взмолиться еще раз.

— Послушай, дитя мое, — настаивала она, — ты не понимаешь. Все это не так, как ты думаешь. Тебе это никакого горя не принесет. Ни капельки. Сейчас для тебя уже никакой разницы нет! Девушке годится любое кольцо. И твой мистер Ричардс отыщет еще то самое кольцо, что было предназначено для тебя. И конечно же, как его жена, ты должна будешь носить именно его кольцо. Теперь это уже все равно, моя милая. Для девушки в этом нет никакого сраму. Отдай его мне… отдай… ну, прошу тебя, моя дорогая!

Доводы ее оказались неубедительны, а мольбы напрасны.

— Миссис Берри, — сказала Люси, — вы же знаете, что мой… что он произнес: «Этим кольцом я обручаюсь с тобой». Речь шла именно об этом кольце. Так как же можно его теперь заменить другим?

Повергнутой в уныние Берри пришлось признать, что против этого не поспоришь. Она нашла еще один довод:

— Может ведь статься, кольцо, что оказалось таким несчастливым для меня, и тебе принесет одно только горе. Подумай об этом.

— Да, может статься! Может! Может!

— Так не сама ли ты навлекаешь на себя это горе?

— Миссис Берри, — повторила Люси, — на мне было это кольцо. Другого быть не может… никогда не будет. Было это. Я должна терпеть все, что оно на меня навлечет. Я буду носить его до самой смерти!

— Ну, а мне-то что делать? — простонала пострадавшая. — Что я скажу мужу, когда он вернется ко мне и увидит, что на мне новое кольцо? Разве так я должна его встречать?

— А как он узнает, что это не то же самое кольцо, кольца ведь ничем не отличаются друг от друга, — молвила Люси.

— Такого зоркого глаза по части золотых вещей, как у моего Берри, другого не найти, — возразила покинутая супруга. — Не узнает, милая моя? Как бы не так, каждый узнает, у кого глаза есть. Обручальные кольца такие же разные, как те, что их носят! Ну пожалуйста, радость моя, будь благоразумной!

— Пожалуйста, больше меня об этом не просите, — призывает ее Люси.

— Прошу тебя, подумай об этом как следует, — настаивает Берри.

— Прошу вас, прошу вас, миссис Берри! — снова взывает Люси.

— И не оставляй свою старую Берри в таком отчаянном положении, когда тебе самой выпало такое счастье!

— Да мне и не хочется этого, моя дорогая! — лепечет Люси.

Миссис Берри показалось, что она одержала победу.

— Как раз в ту минуту, когда ты станешь счастливейшей женой на свете… когда все твои желания исполняются! — продолжала она нежным голосом. — Красавец такой! И любовь у тебя, и судьба счастливая!..

Люси поднялась.

— Миссис Берри, — сказала она, — нам нельзя сейчас терять ни минуты, пора собираться, иначе он рассердится.

Сидя на краешке кресла, несчастная Берри наблюдала за ней; она была и растеряна и поражена. В слабом, еще не оперившемся существе, которое она только что пригревала у себя под крылом, пробудились и решимость, и чувство собственного достоинства. За какой-нибудь час героиня поднялась до уровня героя. Не представляя себе как следует, что она за человек, Берри уверилась в том, что это существо незаурядное, и, тяжко вздохнув, сдалась.

— Это все равно что развод! — вскричала она, рыдая. Утерев передником слезы, Берри покорно засуетилась и принялась укладывать вещи. Тогда Люси от избытка чувств кинулась к ней и поцеловала, Берри же опустилась на пол и как следует всплакнула. Кончилось тем, что она почла за благо во всем положиться на судьбу.

— Так оно, верно, и должно было быть, милая! Это мне в наказание за то, что я в такое дело вмешалась. Нет, все равно, я нисколько не жалею об этом. Да благословит вас обоих господь. Кто бы мог подумать, что ты такая своенравная? Ведь посмотреть на тебя, всякий скажет, что ты девочка тихая и робкая! Вы с ним хорошая пара, моя милая! Честное слово! Вы друг для друга уродились! Только бы он не увидал, что мы с тобой плачем. Мужчины этого не любят, когда счастливы. Давай-ка умоемся и будем спокойно переносить нашу долю.

Не успев договорить этих слов, копна черного шелка извергла новые потоки слез. Ей можно было посочувствовать, ведь хоть и печально, когда на тебе чужое обручальное кольцо, насколько же печальнее, когда твое собственное кольцо, которое ты носишь долгие годы и к которому давно привыкла, насильно срывают с твоего пальца и отнимают у тебя навсегда! Но там, где действуют герои и героини, такие страшные осложнения неминуемы.

Обе они теперь завершили борьбу за это кольцо, и обе из этой борьбы с честью вышли, одержав обоюдную победу.

В комнате, где был накрыт свадебный стол, Ричард отдавал Риптону последние распоряжения. Хоть свадьба эта и справлялась втихомолку, миссис Берри приготовила роскошнейший завтрак. На блюде красовались цыплята; сочные пироги пахли удивительно вкусно; весь стол был уставлен бесчисленными диковинами кулинарии с непонятными галльскими названиями; желе, кремы, фрукты. И словно крепость, посредине был воздвигнут огромный торт: его белую ризу украшали яркие свадебные узоры.

Много часов, много усилий и много волнений затратила миссис Берри на этот пышный завтрак, а что заставило ее это сделать? Существует на свете некто; он неизменно является на все празднества, которые устраивает безрассудство; тот, от кого опытные преступники стараются себя обезопасить; тот, кто непременно заговорит, и чей ненавистный голос надо так или иначе заглушить на то время, пока идет торжество. Этот некто — философ. Миссис Берри господин этот был знаком. Она знала, что он придет. Она приняла против него те меры, которые ей казались наиболее действенными: она постаралась принять желаемое за действительное и усыпить совесть всеми подобающими обычной свадьбе аксессуарами, когда отцы пускаются в разглагольствования, матери падают в обморок, в то время как стряпчие обеих семей размахивают брачными контрактами, — и если бы она не подготовила этого праздничного стола, который должен был обласкать ее взгляд, когда она вернется из церкви, ей пришлось бы — она это предвидела — столкнуться лицом к лицу с убожеством и пустотой, и она неминуемо пожалела бы о том, что все это затеяла. Философ взял бы ее тогда за ухо и отругал самыми последними словами. Теперь же, когда она укрепила свои позиции, усевшись за накрытым со всей подобающей пышностью столом, миссис Берри уже не боялась появления сурового гостя. В присутствии этого свадебного торта ему пришлось бы говорить шепотом, и повысить голос он бы никак не посмел. А вздумай он не согласиться, то ведь были же вина, в которых ничего не стоило его утопить, жгучие и прохладные; было и бордо, специально присланное женихом, чтобы попотчевать друга.

Итак, после длившихся долгие часы усилий ей удалось заставить философа на час замолчать. Риптон набирался сил, с тем чтобы до утра начисто про него позабыть, а вместе с ним и про весь мир. Риптон был возбужден, от избытка наслаждения он не чувствовал под собою ног. Он уже выпил одну бутылку и, приятно разгоряченный вином, слушал своего властного и более воздержанного вожака. Ему ничего не оставалось делать, как только слушать и пить. Герой не позволил ему кричать «Ура!», запретил произносить тосты, а коль скоро от подлитого в этот огонь масла красноречие в нем превратилось в неодолимую силу, бедняга страдал, как от огромной опухоли, от избытка подавленного в себе чувства. Время от времени он делал попытку подняться и, совершенно обессилев, снова падал в кресло; или же, слыша веские строгие наставления, неожиданно хихикал; или ударял себя в грудь, вытягивал руки, — словом, вел себя до такой степени несуразно, что Ричард это заметил.

— Клянусь честью, из того, что я говорил, ты не слышал ни слова.

— Слышал, каждое слово слышал, Ричард! — выпалил Риптон. — Я поеду к твоему отцу и скажу ему: «Сэр Остин! Только одно может сделать вас счастливым отцом…» Да нет же, нет!.. Не бойся, Ричард! Уж я старика уговорю.

— Вот что, — ответил его вожак. — Сегодня тебе ехать не надо. Ты поедешь завтра, как только встанешь, с шестичасовым поездом. Передай ему мое письмо. Слушай меня, передай ему письмо и ни слова, жди, пока он заговорит. Вот увидишь, он начнет поводить бровями, а сказать почти ничего не скажет. Я-то уж его знаю. Если он станет расспрашивать о ней, то не валяй дурака, а разумно скажи все, что ты о ней думаешь…

Стоило ему только упомянуть Люси, как никакая сила уже не могла заставить Риптона сдержать свои чувства.

— Она ангел! — вскричал он. Ричард остановил его:

— Скажи разумно, а значит, спокойно. Ты можешь рассказать, какая она прелестная и милая, мой лютик. И скажи, что виной всему не она. Если кого-то и надо винить, так меня. Это я заставил ее выйти за меня замуж. Потом сходи к леди Блендиш, если в нашем доме ее в это время не будет. Ей можешь говорить все что захочешь. Передай ей мое письмо и скажи, что я хочу немедленно узнать, что она думает о моей женитьбе. Она видела Люси, и я знаю, какого она о ней мнения. Потом пойди к фермеру Блейзу. Я тебе уже говорил, что Люси приходится ему племянницей; только не очень долго она у него пробыла. Девочкой она ведь жила у своей тетки Десборо во Франции, и никто не скажет, что она родня фермеру — между ними нет ни малейшего сходства. Бедняжка! Матери своей она не помнит. Пойди к мистеру Блейзу и все ему расскажи. И веди себя с ним так, как вел бы с любым джентльменом. Если ты будешь с ним учтив, он ответит тебе тем же. Если даже он будет ругать меня, то ради меня и ради нее ты все равно должен обойтись с ним вежливо. Понял? Потом пришли мне полный отчет обо всем, что говорилось и делалось. Адрес мой ты получишь послезавтра. Между прочим, сегодня здесь будет Том. Напиши ему, где тебя найти послезавтра на случай, если утром ты проведаешь что-нибудь такое, что надо сразу же мне сообщить, потому что вечером он приедет ко мне. Смотри только, не проговорись, что я потерял кольцо, Риптон. Я ни за что не хочу, чтобы Адриен об этом узнал. Черт возьми! Как меня угораздило его потерять! И как она стойко все перенесла, Рип! Как прекрасно она держалась!

— Это ангел! — снова вскричал Риптон. Допивая вторую бутылку, он добавил: — Ты можешь положиться на своего друга, Ричард. Да! Когда ты нагрянул к старухе Берри, мне и невдомек было, что ты задумал. Позволь мне выпить сейчас за ее здоровье!

— Здоровье Пенелопы! — воскликнул Ричард, но сам только слегка омочил губы в вине. Карета стояла у дверей; пара ужасающих шарманок, скрипевших на один лад, и обладавшая чутьем стервятников труппа бродячих музыкантов (от которых не укрыться даже самой потаенной свадьбе) очень слаженно исторгали диссонансы, и вся эта какофония так подействовала ему на нервы, что он начал волноваться и то и дело посылал горничную поторопить новобрачную.

Но вот наконец она появилась, одетая в дорогу, и ее заплаканные глаза улыбались.

Миссис Берри попросили выпить вина, которое Риптон самолично ей наливал, что позволило их хозяйке заметить его состояние.

Тут невеста поцеловала миссис Берри, а миссис Берри поцеловала жениха в знак того, что сердце ее смягчилось. Люси протянула Риптону руку и от произнесенных ею нараспев слов «До свидания, мистер Томсон», равно как и от ее милой обходительности, юноша настолько расчувствовался, что бессильно опустился в кресло и только тогда принялся не очень внятно желать ей счастья.

— Уж я о нем позабочусь, — сказала миссис Берри, сощурив глаза так, чтобы все поняли, что она имеет в виду.

— До свидания, Пенелопа! — вскричал Ричард. — Я попрошу полицию разыскать вашего супруга, где бы он ни притаился.

— До свидания, мои дорогие, и да благословит господь вас обоих!

Берри вся дрожала, охваченная отчаянием при мысли об одиночестве, которое теперь ее ожидает. Риптон, у которого рот, точно лук, растянулся до ушей, поднял подножку кареты и в это время почувствовал, как его чем-то хлопнуло по щеке — это одна из горничных миссис Берри от избытка чувств запустила вслед карете старым башмаком.

Все замахали белыми платками; прощание завершилось, молодые уехали. И тут вдруг миссис Берри осенила мысль, столь важная, что, воздев руки к небу, она стала молить Риптона крикнуть что есть мочи кучеру, чтобы тот остановил карету, сама же со всех ног побежала в дом. Ричарду не терпелось ехать, однако новобрачная стала просить его подождать, и он согласился. Вслед за тем они увидели, как шелестящая копна черного шелка выскочила из дверей дома, и, пробежав сквозь сад, очутилась на улице, и на глазах у изумленных прохожих кинулась к карете, держа в руках истрепанную, засаленную книгу. Едва переведя дыхание, она крикнула:

— Вот тебе мой подарок! Неважно, что у нее такой вид! Новой у меня нет. Прочти ее и запомни все, что тут есть!

С этими словами она сунула Люси в руки книгу и вернулась домой. Карета умчалась.

И смеялся же Ричард над этим свадебным подарком Берри! Да и Люси тоже. Стоило ей увидеть название книги, как она развеселилась и на какое-то время позабыла тяготившую ее дурную примету. Это была поваренная книга доктора Китченера[103]!

ГЛАВА XXXI

Философ появляется собственной персоной

Высунувшиеся из окон головы скрылись, музыканты умолкли и разошлись, толчея, поднявшаяся вокруг дома миссис Берри, улеглась — все это означало, что господин Купидон[104] улетел и в самом деле вкушает теперь все радости где-то на стороне. Погруженная в раздумье хозяйка дома взяла под руку Риптона, чтобы помочь ему сохранить равновесие, и вернулась в комнату, где ее поджидал суровый кредитор. За это время он уже штурмовал оставленную без защиты крепость — торт, и с самой верхушки его, укоризненно покачивая головой, взирал на виновницу того, что случилось. Та поправила сбившийся передник и глубоко вздохнула. Не надо думать, что она хоть сколько-нибудь жалела о содеянном. Она готова была разразиться потоком слез, однако нашей преступнице пришлось бы претерпеть неминуемо постигающую нас кару — и только тогда в ее душе пробудилось бы раскаяние; впрочем, может быть, тогда она еще больше будет льнуть к содеянному ею греху — так велико ее поистине языческое упорство. Миссис Берри вздохнула и в ответ покачала головою. «Какая вы расточительная, легкомысленная особа!» — сказал он. «Какой вы предусмотрительный господин!» — ответила она. Он принялся допрашивать ее о совершенном ею проступке. Она оправдывалась тем, что этому все равно суждено было случиться. Он пытался припугнуть ее последствиями, которые все это за собою влечет. Отступив немного, она окопалась, укрепившись в мысли о том, что изменить все равно уже ничего нельзя.

«Что сделано, то сделано!» — вскричала она. Могла ли она сожалеть о том, что стало для нее истинным утешением? В убеждении, что только сами события могут повлиять на столь непокорное существо, он решил дожидаться их и молча приник к свадебному пирогу, направив указующий перст свой туда, где Риптон вырезал себе кусок и где образовалась расселина; крошившиеся стены его открывали темные глубины.

Красноречивый жест этот она поняла.

«Боже мой! Боже мой! — вскричала миссис Берри, — какой огромный торт, и некому его послать!»

Риптон уселся на прежнее место за столом и прильнул к недопитой бутылке бордо. Состояние умиротворенности, в котором он пребывал, сменилось нечленораздельными излияниями восторга. Он весь кипел, вскрикивал, и покачивался, и дружественно кивал в пустоту, и успешно, хоть ему это и стоило большого труда, уберег верхнюю часть своего туловища от искуса, которому нимфа земного притяжения его подвергала: она стремилась во что бы то ни стало его повалить.

— Ха-ха! — вскричал он какое-то время спустя после того, как миссис Берри умолкла, и тут же почти безраздельно отдался во власть упомянутой нимфы. Только теперь до него дошел смысл произнесенных миссис Берри слов.

— Что это вас так смешит, молодой человек? — спросила она, поистине матерински прощая ему его жалкий вид.

Риптон принялся хохотать еще громче, припав грудью к краю стола и уткнув нос в тарелку с красовавшимся на ней цыпленком.

— Вот это да! — сказал он, подняв голову и качаясь под пристальным взглядом миссис Берри. — Ни единого друга!

— Я ничего не говорила о друге, — заметила та. — Я сказала: нет вообще никого, кому бы его послать.

— Посадите на этот пирог грифона, — ответствовал Риптон. — И с обеих сторон поместите по пшеничному снопу.

— Это что, герб его рода? — вкрадчиво спросила миссис Берри.

— Древнейшего из всех баронетств Англии! — изрек вдруг Риптон.

— Правда? — Миссис Берри хотелось выведать все поточнее.

— Вы думаете, что он Ричардс. Ну и отлично. Нам надо сохранить его имя в тайне. До чего же она хороша! Пусть только кто-нибудь посмеет с этим не согласиться.

— Нечего вам по ней сокрушаться, молодой человек, — урезонивала его миссис Берри. — Мне хотелось бы узнать их настоящие имена и тогда по-настоящему выпить с вами за их здоровье. А там уж я займусь своими делами, и, надеюсь, вы не станете меня задерживать.

При этих словах Риптон привскочил.

— В самом деле? — вскричал он и, наполнив бокал, развязавшимся во хмелю языком провозгласил здоровье Ричарда и Люси Феверел из Рейнем-Абби, а для того чтобы человечество не осталось без наглядного примера — как надо принимать этот тост, он мигом опрокинул бокал. Это его доконало. Последние тусклые проблески рассудительности погасли. Он повалился на диван и растянулся на нем.

Не прошло и нескольких минут после того, как Риптон выказал так свою преданность новобрачным, как горничная миссис Берри доложила, что какой-то господин внизу интересуется уехавшим молодым человеком, и увидела, что хозяйка ее дрожит всем телом, едва удерживая в трясущейся руке бокал. Рот ее был открыт, как будто назойливый кредитор сдавил ей горло. Она принялась кричать, что все это ее рук дело, и ее расстроенный вид это подтверждал, и этот приступ самоуничижения побудил служанку, хоть и не знающую его причины, проникнуться к ней жалостью и произнести те ласковые слова, какие в ту минуту и были нужны миссис Берри, чтобы сразу же проникнуться безмерною жалостью к себе самой; она едва не разразилась дьявольским истерическим смехом, когда служанка, призвав в свидетели бога, заверила ее, что пришедший господин услышит ее. Услыхав это, миссис Берри стремительно обуздала себя и приказала, чтобы посетителя немедленно провели к ней наверх, дабы он мог увидеть, как она несчастна. Она повторила приказание еще раз.

Служанка исполнила порученное, а миссис Берри, решив, что должна посмотреть на себя сначала сама, крадучись подошла к зеркалу и постаралась придать себе более приглядный вид. Она набросила на Риптона шаль, а сама уселась в кресло, стараясь успокоиться, когда ей доложили, что гость уже поднялся наверх.

Это был Адриен Харли. Поговорив с Томом Бейквелом, он напал на след беглеца и сейчас вот, окинув взглядом накрытый стол и сияющий белой глазурью торт, он присвистнул.

Миссис Берри жалобно попросила его сделать ей милость и сесть.

— Чудесная сегодня погода, сударыня, — сказал Адриен.

— Да, конечно! — ответила миссис Берри, глянув через его плечо в окно и судорожно глотая воздух.

— Отличная стоит весна, — продолжал Адриен, пристально разглядывая ее лицо.

Миссис Берри с трудом, но все же исторгла из себя еще какие-то слова о погоде и глубоко вздохнула. Вид у нее был несчастный. Присматриваясь ближе к ее лицу, Адриен становился все развязнее и живее. Он был достаточно догадлив, чтобы понять, что может выудить некие, не совсем обычные сведения от этой женщины, которая, сознавая свою вину, едва сдерживает приступ истерики, а коль скоро он всегда чувствовал себя в своей стихии, когда перед ним был жалкий, кающийся и всецело зависящий от него грешник, то ему ничего не стоило притворной любезностью своей обмануть несчастную Берри.

— Если не ошибаюсь, здесь живет мистер Томсон? — заметил он, посмотрев еще раз на диван.

Миссис Берри только покачала головой, дав ему понять, что мистер Томсон здесь не живет.

— Ах, вот как! — сказал Адриен и с напускною беспечностью, но вместе с тем пытливо принялся оглядывать комнату. — Мистера Феверела, должно быть, нет дома?

В ответ миссис Берри только вздрогнула и опустила на колени обе руки.

— Слуга мистера Феверела, — продолжал Адриен, — сказал мне, что я непременно найду его в этом доме. Я думал, что он здесь со своим другом мистером Томсоном. Вижу, что я опоздал. Прием гостей окончен. Не иначе как у вас тут было торжество, сударыня, холостяцкий завтрак, не так ли?

Замечание это, сделанное перед лицом свадебного торта, скрывало в себе столько жестокой иронии, что миссис Берри уже не в силах была сдержаться. Она почувствовала, что должна что-то сказать. Изобразив на лице своем смиренную мольбу, она начала:

— Сэр, а вы позволите мне узнать, с кем я имею честь говорить?

Мистер Харли разъяснил, кто он такой.

Сдавленная тисками безжалостной правды, со стоном в голосе, она продолжала:

— Так, значит, вы тот самый мистер Харли, что был… о боже мой… и вы приехали за мистером…

Да, он действительно приехал за мистером Ричардом Феверелом.

— Боже ты мой! И вы не ошибаетесь, и он в самом деле родом из Рейнем-Абби? — спросила миссис Берри.

Адриен, которого вся эта история очень занимала, заверил ее, что молодой человек и родился, и вырос именно там.

— Сын сэра Остина? — вскричала копна черного шелка, утирая слезы.

Адриен подтвердил, что Ричард действительно родом оттуда.

— Какая же я негодница, что я натворила! — вскричала она и в упор взглянула на своего гостя. — Оказывается, я женила моего мальчика! Я своими руками отдала мое дитятко! О, мистер Харли! Мистер Харли! Я ведь вас знала, когда вы еще под стол пешком ходили. Я вас еще в коротких штанишках помню. И всему-то виною моя доброта.

Никак ведь не отказать, когда о чем-то просит мужчина. Посмотрите на этот торт, мистер Харли!

Совершенно невозмутимо Адриен окинул взглядом накрытый стол.

— Торт свадебный, сударыня! — сказал он.

— Так оно и есть, мистер Харли!

— Так это изделие ваших рук, сударыня?

Спокойный тон, каким был задан этот вопрос, пронзил сердце миссис Берри и мигом разметал тот ряд аллегорических намеков, которыми она собиралась дать ему понять, что катастрофа уже произошла, дабы избавить себя от мучительного пекла признаний.

— Нет, это не мое изделие, мистер Харли, — ответила она. — Торт этот покупной, а сама я пропащая женщина. Ведь когда я его на руках младенцем носила, мне и в голову не могло прийти, что настанет день и я женю его в собственном моем доме! Мне это никак было невдомек! И надо же было, чтобы он явился не куда-нибудь, а ко мне! Неужто вы не помните, когда его еще от груди не отняли, а кормилице вдруг пришлось взять расчет, и не по ее вине это было, мистер Харли! Наутро после той ночи, когда вы забрались к мистеру Бенсону в погреб и напились там мадеры — я помню все, будто вчера было — и мистер Бенсон был так взбешен, что грозился отхлестать вас ремнем, а я тогда уложила вас в постель. Я та самая нянька.

При этом воспоминании о беспечных детских годах Адриен кротко улыбнулся.

— Ну так что же, сударыня, так что же? — не унимался он. Он тянул ее прямо в пекло.

— Неужели вы всего этого не понимаете, ваша милость? — За этим последовала немая сцена, в которой миссис Берри патетически взывала к нему.

К этому времени Адриен, разумеется, уже все понял и в душе проклинал сумасбродство, взвешивая возможные его последствия, но по виду его нельзя было предположить, что он что-то знает; привычная улыбка играла у него на губах, он сидел все в той же удобной, непринужденной позе.

— Ну так что же, сударыня? — твердил он.

— Сегодня все это было, мистер Харли, в церкви, в половине двенадцатого или без двадцати двенадцать, и у них было разрешение.

Теперь Адриен не мог уже не догадаться, что речь идет именно о свадьбе.

— Вот как! — сказал он тоном человека столь же твердого, как сами факты, и столь же невозмутимого, как они.–

Итак, сегодня утром кто-то женился; так кто же это все-таки был, мистер Томсон или мистер Феверел?

Миссис Берри подошла к спящему Риптону и сорвала с него шаль.

— Неужели же он похож на новобрачного, мистер Харли?

Адриен с поистине философским спокойствием посмотрел на пребывавшего в забытьи Риптона.

— А этот молодой человек был сегодня в церкви? — спросил он.

— О да! Там он вел себя вполне рассудительно и достойно, — вразумляла его миссис Берри.

— Ну понятно, сударыня. — Адриен пытался приподнять безжизненное тело юного кутилы, и губы его искривились в усмешке.

— Все вы были рассудительны и благопристойны, сударыня. Итак, оказывается, главное действующее лицо во всей этой истории мой кузен мистер Феверел? Раздобыв разрешение на брак, вы втайне обвенчали его в своей приходской церкви, после чего он явился сюда, где, отменно позавтракав, опьяненный, покинул ваш дом.

Миссис Берри вспылила.

— Ни капельки он не выпил, сэр. Такого скромного молодого человека на всем свете не сыщешь. Что вы! Не надо так думать, мистер Харли. Он держался прямо и был ни в одном глазу, вроде как вы.

— Да нет же! — мудрый юноша только кивнул головою, услыхав столь лестное для него сравнение. — Я имею в виду другой вид опьянения.

Миссис Берри вздохнула. Тут уж она ничего не могла возразить.

Адриен попросил ее сесть и успокоиться и по порядку рассказать ему, как все случилось.

Она повиновалась; невозмутимое спокойствие его привело ее в полное замешательство.

Миссис Берри, как то явствовало из ее рассказа, была не кто иная, как та самая женщина, что некогда дерзнула разглядеть истинное лицо баронета под его привычною маской и с тех пор была изгнана из Рейнема и жила на ту маленькую пенсию, которую в возмещение этого ей регулярно платили. Она была той самой женщиной, и, вспоминая об этом, она готова была обвинить Провидение в том, что оно наделило ее чрезмерным мягкосердечием. Как ей было узнать свое превратившееся в мужчину дитя? Он явился к ней под чужим именем; ни слова не было сказано о его семье. Он явился как самый обыкновенный смертный, хоть она чутьем своим угадала: есть в нем нечто такое, что делает его необыкновенным; она была уверена, что угадала. Он такую красавицу к ней привез. Так как же ей было не принять их? Она увидела, что здесь все чисто и все делается по взаимному согласию и по закону, чего же ради ей было вмешиваться в их судьбу и обрекать их на горе — ведь на свете люди так редко бывают по-настоящему счастливы! Миссис Берри рассказала и о том, как у нее отобрали кольцо.

— Схватил мою руку и за один миг стащил у меня с пальца кольцо.

У нее не возникло ни тени подозрения; расписываясь в церковной книге, она была до того взволнована, что ни о каких других подписях вовсе и не думала.

— Как я понимаю, вы очень сожалели о случившемся, — сказал Адриен.

— Разумеется, сэр, — простонала Берри, — жалела и жалею.

— И вы готовы сделать все, что от вас зависит, чтобы исправить содеянное, не так ли, сударыня?

— Разумеется, разумеется, сэр, я сделаю все, что в моих силах, — торжественно заверила его она.

— Ну конечно же, вы это сделаете, раз вы знаете эту семью. Куда же могли отправиться эти безумцы на медовый месяц?

— На остров… — неопределенно ответила миссис Берри, — не знаю, право же, только в точности, на какой, сэр! — отрезала она и за одно мгновение выскочила из ловушки, в которую попала. Раскаяние раскаянием, но она вовсе не хочет, чтобы эту милую ее сердцу чету преследовали и чтобы жестокие люди помешали их безмятежному счастью. — Завтра, с вашего позволения, мистер Харли, не сегодня!

— Приятное местечко, — заметил Адриен, улыбаясь при мысли о том, как легко он все выведал.

Сопоставив даты, он установил, что жених привез в этот дом свою невесту в тот самый день, когда уехал из Рейнема, и этого было достаточно, чтобы убедить Адриена, что здесь имел место тщательно продуманный замысел. Может быть, и случай привел его к этой старой женщине; но ясно было одно: с молодой его свел не случай.

— Ну что же, сударыня, — сказал он в ответ на ее просьбу заступиться за нее перед сэром Остином и похлопотать, чтобы тот не отнял у нее пенсию и не гневался на молодую чету, — я передам ему, что вы в этом деле только слепо исполняли чужую волю, ибо по натуре вы женщина мягкосердечная, и что вы надеетесь, что он благословит их союз. Завтра утром он будет в городе сам; но кому-то из вас двоих надо будет явиться к нему сегодня же вечером. Чтобы поставить вашего приятеля на ноги, необходимо дать ему рвотного. Пусть он вымоется и наденет чистую рубашку — и он может ехать. Мне думается, что вашего имени и упоминать-то не требуется. Приведите-ка его в порядок и отправьте семичасовым поездом в Беллингем. А уж дорогу в Рейнем он как-нибудь найдет; он отлично знает все эти места, особенно в темноте. Пусть едет и расскажет все как было. Запомните, одному из вас так или иначе придется туда поехать.

Предоставив таким образом ей самой выбор, который должен будет принести одного из них в жертву, предварительно подвергнув тягостной пытке, Адриен с ней распрощался.

Миссис Берри принялась трогательно его удерживать.

— Скушайте хоть кусочек торта, мистер Харли!

— Не откажусь, сударыня, — тут Адриен стремительно обернулся к торту. — Я хочу получить от вас кусок побольше. У Ричарда ведь очень много близких, которые рады будут отведать его свадебного торта. Отрежьте мне хороший кусок, миссис Берри. Заверните его, пожалуйста, в бумагу. Я буду рад отвезти его им и разделю между всеми, каждый получит свою долю в зависимости от степени родства.

Миссис Берри стала резать торт. И в эту минуту ей вдруг представились красота и святая невинность новобрачной, и, расхвалив Люси, как только могла, она ясно дала этим понять, что нисколько не жалеет о том, что сделала. Она стала заверять Адриена, что оба они рождены друг для друга; что оба красивы, оба сильны духом; оба ни в чем не повинны и что такая жалость разлучать их и делать несчастными! Тут миссис Берри уже не говорила, а вскрикивала.

Адриен выслушал все ее сетования как сугубо деловое мнение. Он захватил с собой огромный кусок торта, кивком головы подтвердил, что обещает всячески ей помочь, и, когда он ушел, миссис Берри решила, что у него и на самом деле доброе сердце.

«Так вот умирает Система! — заключил Адриен, выйдя на улицу. — А теперь пусть пророки о ней вопиют! Умирает она вполне благопристойно, на брачном ложе, а такой смерти я этому чудовищу никогда бы не предсказал. А тем временем, — тут от выразительно щелкнул по торту, — поехали сеять смуту».

ГЛАВА XXXII

Шествие с тортом

Адриен действительно перенес услышанное им известие с похвальным, делающим ему честь бескорыстием и превосходно сумел подавить в себе все недостойные философа побуждения. Когда человек обрел ту счастливую степень мудрости, с высоты которой все прочие люди кажутся дураками, существа эти становятся таким образом в его глазах не больше букашек и могут совершать любые ходы, не вызывая этим ни малейшего удивления; инертность их и резвость становятся тогда одинаково смешными, а неистовства и того смешнее. Мудрый юноша воздвиг свою цитадель на скале такого вот интеллектуального превосходства и в цитадели этой он и пребывал с ранних лет. Изумление никогда не потрясало ее основ, а зависть к другим, еще выше вознесшимся стенам никогда не искушала его, побуждая оставить свою цитадель, ибо высот этих он попросту не замечал. Он видел одних только акробатов, которые по лестницам взбирались выше него, и воздушные шары, воспарявшие в небеса; однако первые тут же стремительно спускались вниз, а последние сдавались на милость ветров; в то время как сам он продолжал стойко держаться на твердой, не колеблемой честолюбием почве, приноравливая нравственные понятия свои к существующим законам, совесть — к нравственным понятиям, а благополучие свое — к совести. Не то чтобы он добровольно отгородился от себе подобных: напротив, их общество было его единственным развлечением. Оставшись один, он чаще всего скучал, как то неизбежно бывает с людьми, видящими перед собою всегда одно и то же. Изучение живых разновидностей этой единственной сущности неизменно его возбуждало. Этого было достаточно: жизнь становилась для него приятной игрой; что же до способностей, которые сам он утратил, для того чтобы достичь этого возвышенного положения, то он мог теперь спокойно наслаждаться ими, находя их в других людях. Например: изумление перед безрассудством мистера Ричарда; хоть сам он изумления не испытывал, ему было любопытно видеть, какое действие произведет весть на милых его сердцу родственников. В то время как он вез сей карающий кусок торта, он старался представить себе, какое он этим вызовет там замешательство, волнение, ужас, и не думал об известном огорчении, которое событие это приносило ему самому. Ведь патрон его задумал отправить их в путешествие, которое должно было начаться в Париже, достичь кульминационного пункта в Альпах и завершиться в Риме[105]; восхитительное это путешествие должно было показать Ричарду столбовые дороги Истории и уберечь его от дальнейших опасных соблазнов своим освежающим и животворным действием на его душу. Поездка эта была задумана в отсутствие Ричарда и должна была явиться для него сюрпризом.

Дело в том, что мечта о таком путешествии была для Адриена тем, чем бывает обычно для молодых людей любовь женщины. Мечта замещала это безумство. Это было как бы его романтикой, тем кипучим предвкушением радости, которое в юные годы строит нам воздушные замки, а по мере того как мы становимся старше и тяжелеем, помогает нам пристраститься к некоему коньку, а тот, хоть и бывает порою строптив, все же более надежным и мерным шагом везет нас к могиле. Адриену ни разу не привелось путешествовать. Он знал, что его собственная романтика оказалась приземленной, ему это причиняло муки, избежать которых можно было только с помощью талисмана, находящегося во владении его патрона. Да и сами Альпы потеряли бы для него все свое величие, если бы на подступах к ним не оказалось подобострастной фигуры хозяина пансиона; Адриену надо было удобно улечься на пышных подушках Маммоны, дабы должным образом рассуждать о нравах древних. Погоня за наслаждением, ради которого приходилось бы лишать себя привычных удобств, наподобие того как влюбленные безумцы селятся в какой-нибудь хижине и питаются коркой хлеба, в глазах Адриена была жалким нищенством. Пусть же предмет его любви будет окружен всем тем блеском и великолепием, какими отмечена возвышенность его собственных чувств, а если нет, то пусть его лучше вовсе не будет. Таким образом, мудрый юноша долго вынашивал в себе бесплодную страсть, но таково было величие его натуры, что в тот момент, когда желания его, казалось, были близки к исполнению, он смог всего лишь с легким налетом сплина взирать на то, как роскошнейшие изделия парижской кухни и римские древности рушились, превращаясь в сплошную насмешку. Разумеется, даже из числа философов только очень немногие могли бы минуту спустя без всякого сожаления предаваться утехам более низменным.

Первая порция торта досталась Гиппиасу.

Он сидел в гостинице у окна и читал. Завтрак свой он в этот день одолел с большим успехом, чем то обычно бывало, и не так робел, думая о предстоявшем ему в доме Фори обеде.

— Ну вот, как я рад, что ты пришел, Адриен, — вскричал он, выпрямляясь и выпячивая грудь. — А то я уже боялся, не пришлось бы мне туда ехать. Это очень мило с твоей стороны. Мы пройдем с тобой парком. Очень ведь опасно ходить по этим улицам одному. Как я замечаю, под ногами там всюду апельсиновые корки, конца им нет и, должно быть, не будет, пока городские власти не запретят их бросать. Честное слово, я вчера на Пиккадилли среди бела дня поскользнулся на апельсиновой корке и думал, что упаду. Просто чудо, что я уцелел.

— Надеюсь, у вас сегодня неплохой аппетит? — спросил Адриен.

— Да вот, наверное, погуляю немного и наберусь его, — пропищал Гиппиас. — Да. По-моему, я и сейчас уже проголодался.

— Очень рад это слышать, — сказал Адриен и принялся распаковывать лежавший у него на коленях сверток. — Как бы вы определили, что такое безрассудство? — начал допытываться он.

— Гм! — Гиппиас призадумался: ему всегда льстило, что его считают мудрецом, задавая ему подобные вопросы. — Думается мне, что это скольжение.

— Вы очень верно это определили. Иными словами — апельсиновая корка; стоит только ступить на нее, как и жизнь твоя, и все твое тело подвергаются опасности, и спастись можно только чудом. Вы должны дать это в «Котомку пилигрима». Ну, а памятник безрассудству — это что такое?

Гиппиас снова задумался.

— Все люди, сидящие друг на друге, — усмехнулся он мрачности приведенного им примера.

— Ну и отлично, — одобрительно воскликнул Адриен, — или за отсутствием этого какой-либо другой символ; вот, например, нечто такое, кусок чего я вам принес. — Адриен положил кусок торта на стол. — Вот вам сей памятник в миниатюре… Что вы на это скажете?

— Торт! — вскричал Гиппиас, откидываясь в кресле, чтобы этим подчеркнуть великое к нему отвращение. — Ты как раз из тех, кто его ест. Если… если не ошибаюсь, — тут он взглянул на положенный перед ним кусок, — это украшенное завитушками вредоносное месиво носит название свадебного торта. Это сущий яд! Кого же это ты собрался им отравить? Чего ради ты таскаешь эту отраву с собой?

Адриен позвонил лакею и велел принести нож.

— Ради того, чтобы угостить вас той долей этого торта, которая причитается вам по праву. У вас ведь есть друзья и родные, и от них вас ничто не может спасти — никакое чудо. Это обычай, который являет собою, может быть, присущий всему человеческому роду цинизм; люди, полагающие, что они достигли вершины земного счастья, распределяют сие изделие кулинарии в знак уважения между своими друзьями, с тем чтобы (тут он взял из рук слуги нож и направился к столу, чтобы разрезать торт) дать этим друзьям возможность (разрезать эти сооружения надлежит с большой осторожностью — у каждой коринки в нем, у каждого ингредиента есть свое особое место, — свадебный торт, разумеется, относится к самому высокому рангу тортов, и в нем нашло свое выражение все хорошее и плохое, что есть в нашей цивилизации!) — так вот, я хотел сказать, что нам посылают эту эмблему любви, несомненно, для того (нам ведь придется взвесить все до последней крошки), чтобы мы лучше поняли, какое райское блаженство выпало на их долю, после того как сами проведем несколько часов в чистилище, где нам прочистят желудки. Ну так вот, насколько я могу судить, не имея под рукой ни весов, ни гирь, — вот она, ваша доля, дядюшка!

Он пододвинул к Гиппиасу стол тем углом, на котором красовался торт.

— Убирайся вон! — яростно вскричал Гиппиас, вскакивая с кресла. — Говорю тебе, что я к нему не притронусь! Это же смерть! Это еще в сто раз вреднее, чем проклятый слоеный рождественский пудинг! Какой дурак все это придумал? Кто посмел прислать мне этот торт? Мне! Это же оскорбление.

— Никто не заставляет вас есть его до обеда, — сказал Адриен, продолжая направлять на него угол стола, — но вы должны взять свою долю и сделать вид, что вы ее едите. Тому, кто столько сделал для того, чтобы состоялась эта свадьба, совесть не позволит отказаться от причитающейся ему доли ее плодов. Девушки, как я слышал, сначала томят этот торт у себя под подушкой, и от этого им снятся свадебные сны, — говорят, что сны эти особенно легкие. Это отменный торт, и, клянусь честью, он появился на свет с вашей помощью, — ну, конечно же, вы приложили к этому руку! Ну так вот, он перед вами.

Стол снова надвинулся на Гиппиаса. Тот быстро обежал его вокруг и в изнеможении плюхнулся на диван.

— Конечно! — вскричал он. — Ты на целый день испортил мне аппетит!

— Так что же, выходит, я должен буду сказать Ричарду, что вы не захотели отведать даже крохотного кусочка его торта? — сказал Адриен, положив руки на стол и уставившись на дядюшку.

— Ричарду?

— Да, вашему племяннику и моему кузену. Ричарду! Вашему спутнику, с которым вы приехали в Лондон. Вы же знаете — он женился? Обвенчался сегодня утром в Кенсингтонской приходской церкви, с особого разрешения, не то в половине двенадцатого, не то без двадцати двенадцать. Обвенчался и отправился провести медовый месяц на острове Уайт, прелестном местечке, где можно отлично прожить это время. Должен уведомить вас, что с вашей помощью, сэр, опыт сей удался!

— Ричард женился!

Гиппиасу приходили на ум какие-то доводы, которые должны были это известие опровергнуть, однако их надо было высказать вслух, а он был так всем услышанным потрясен, что мысли его спутались. Рука его, направившаяся было ко лбу, чтобы погладить оболочку этого вместилища разума, тут же бессильно повисла.

— Конечно же, вам все это было известно? Вы ведь так настаивали на том, чтобы его доверили вашему попечению…

— Женился? — Гиппиас привскочил — наконец-то он все понял. — Как, ведь он же еще не достиг совершеннолетия! Он же еще совсем ребенок.

— Все это так. Но тем не менее ваш ребенок женился. Приври как мужчина и заплати, что положено. И никаких помех. В нашей благородной стране достаточно того, что на вас брюки, и получить такое разрешение совсем просто. Интересы нравственности требуют, чтобы трудностей в этом отношении не возникало. Кто же вам поверит, что вы ничего об этом не знали?

— Черт знает что! Мерзкая шутка! Я бы предпочел, сэр, чтобы предметом ваших насмешек вы избрали кого-нибудь другого, — нахмурившись, буркнул Гиппиас и снова водрузился на диван. — Можешь успокоиться. Сегодня ты меня доконал.

Адриен сел в кресло; он принялся постепенно убеждать дядюшку, что все это действительно так, и завершил свои речи искусной концовкой. Он испытывал явное удовольствие от всех содроганий, в которые он того повергал; наконец Гиппиас все же ему поверил и, обливаясь потом, вскричал:

— Теперь становится понятным, почему он так вел себя со мной! Мальчишка, должно быть, адски хитер! Я это ощущаю… вот здесь, — он провел рукою по грудобрюшной преграде. — Мне не по силам этот мир дураков, — слабеющим голосом добавил он и закрыл глаза. — Нет, обедать я не могу. Есть? Как бы не так… Пообедаете без меня!

Вскоре Гиппиас ушел к себе, чтобы лечь в постель.

— Вот к чему приводят все наши тщательно продуманные планы! — раздеваясь, бормотал он. — Бедный Остин! — и уже после того, как голова его провалилась в подушку, продолжал: — Может статься, сегодняшнее голодание пойдет мне на пользу. — Все его философские убеждения достались Колитику дорогою ценою; у него было право их исповедовать.

Адриен продолжил начатое шествие с тортом.

Он приметил меланхолическую фигуру дяди Алджернона, который ездил верхом по Роу[106], нагуливая себе аппетит; и вид у него был такой, будто направляющая его шаги надежда, как и он, лишилась ноги. Капитан не преминул обратить внимание на нескладный сверток в руках у племянника.

— Надеюсь, я несу его достаточно напоказ? — спросил Адриен. — Там внутри есть нечто такое, что может умиротворить все тревоги нашей страны. Теперь девушки и женщины доброй старой Англии могут спать спокойно. Я чуть было не решил водрузить его на шест и пригласить бродячих музыкантов, чтобы поторжественнее отметить это событие. Это свадебный торт нашего дорогого Ричарда. Он обвенчался сегодня утром в половине двенадцатого по разрешению Кенсингтонской приходской церкви; а так как кольцо свое он потерял, то воспользовался для этого кольцом слезливой хозяйки дома, в котором поселилась его красавица-невеста, — она в ту минуту стояла уже с ним перед алтарем. Знак прощания с холостяцкой жизнью, а ее — с девической вы можете тотчас же испробовать, если сочтете нужным, и по мере возможности переварить в собственном желудке.

Алджернон одобрительно свистнул:

— Дочь адвоката Томсона! — воскликнул он. — Я встретил их вчера где-то неподалеку. Он мне ее представил. Прехорошенькая.

— Нет, — поправил Адриен. — Это мисс Десборо, девушка с фермы и католичка. В духе нашей пастушеской Англии времен Плантагенетов[107]! Она такая же дочь Томсона, как Ричард — сын Вельзевула. Но как бы там ни было, этот безумец опутан теперь цепями Гименея, а свадебный торт нарезан на куски. Не угодно ли вам получить свою долю?

— Только ни в коем случае не сейчас! — на лице Алджернона появилась не свойственная ему задумчивость. — А отец знает?

— Нет еще. Узнает сегодня вечером, часам к девяти.

— Раз так, то мне надо будет повидаться с ним до семи. Не говори ему, что ты меня видел. — Он кивнул племяннику и пришпорил лошадь.

— Ему понадобились деньги! — вскричал Адриен и потащил свое горючее дальше.

Увенчать все радости его созерцательной души должны были женщины. Он оставил их под самый конец. Милые, непосредственные создания! Никакое несварение желудка не угомонит их пронзительных выкриков, никакие корыстные расчеты не сдержат их, не помешают им упасть в обморок. На женщину всегда можно положиться. Недаром ведь в «Котомке пилигрима» о ней сказано: «Мать-Природа никогда не отнимает ее от груди», и говорится это отнюдь ей не в похвалу. Во все века каждая женщина остается Евою; а меж тем та же «Котомка пилигрима» старается уверить нас, что Адам с течением времени становится если не мудрее, то уж во всяком случае осторожнее, ибо прежний опыт, как-никак, чему-то его научил. Может статься, сказанное в этой книге означает, что мужчина на протяжении веков развивается, а женщина остается такою, какою и была.

Во всяком случае, Адриен надеялся, что услышит крики вроде тех, что оглашают детскую, когда потеряется любимая погремушка. Намерения миссис Дорайи в отношении дочери были ему известны, и у него были все основания предполагать, что со стороны Клары они встретят беспрекословное дочернее повиновение. Правда, мать и дочь являют собою пару, в общем, довольно жалкую, они явно не могут удовлетворить его поистине мефистофельский сарказм, но вместе с тем миссис Дорайя заменит собою двадцатерых, и, наблюдая и ту и другую, он сможет проследить особенности разочарования у девушки и у зрелой женщины, меж тем как от окружающих их девочек Фори и всех прочих особ женского пола в этом семействе можно ожидать более тонких оттенков и более изящных очертаний того волнения, которого ни одной женщине при подобных обстоятельствах не избежать.

Все шло хорошо. Ему удалось незаметно оставить торт в гостиной на видном месте, а сам он преспокойно уселся за обеденный стол. Разговор шел главным образом о Ричарде.

Миссис Дорайя спросила его, не видал ли он своего кузена и не слышал ли, где он.

— Видать? Нет, не видал! А слыхать — слыхал. Я слыхал, что он на седьмом небе от счастья и так сегодня роскошно позавтракал, что не может и думать об обеде; тут были и бордо, и заливное из цыплят, и торт, и…

— Как, на завтрак торт? — удивленно, в один голос, вскричали все.

— Да, вот такой у него нынче каприз.

— И странный же у него вкус!

— Вы же знаете, его воспитывали по Системе.

Легкомысленный молодой человек из семейства Фори разразился по поводу Системы и торта нелепейшим каламбуром. Адриен терпеть не мог каламбуров; он воззрился на юношу так, что все замолчали, ожидая, что он заговорит; но он не сказал ни слова, и молодой человек выбыл таким образом из общего разговора, покраснев и погасив этим весь блеск своего остроумия.

— Должно быть, это торт с рыбой! — с раздражением воскликнула миссис Дорайя. — Ему следовало бы повнимательнее относиться к своим родным. Я хочу, чтобы он это понял.

— Понимает ли он, что такое родственные связи или нет, я, право, не знаю, — заметил Адриен, — но могу вас уверить, он их усиленно расширяет.

Мудрый юноша пользовался каждым удобным случаем и намеками своими всячески старался подготовить то бурное волнение, в которое неминуемо должен был привести его тетушку пресловутый торт, однако во всех его разглагольствованиях миссис Дорайя не усмотрела ничего из ряда вон выходящего; ему и всегда-то нравилось быть таинственным.

— Так, выходит, он тогда торопился к Грандисонам, не так ли? — спросила миссис Дорайя, презрительно надув губы.

— А разве у дверей их стоит церковный сторож и всех зазывает? — спросил Адриен, и от слов этих его собеседница несколько оживилась. Миссис Дорайя до такой степени ненавидела миссис Грандисон, что восприняла эти слова как насмешку.

— Полагаю, что да, — сказала она.

— И у них есть под рукой священник?

— Да, наверное, целый десяток найдется!

Старый мистер Фори посоветовал внуку своему, любителю каламбуров Кларенсу, снабдить этот дом еще и просторною комнатой, где можно было бы в любую минуту расположиться и закусить, и шутка эта всех развеселила.

Семейство Фори любило хорошо угостить гостей, и, благодаря присутствию старшего в роде, в доме их неизменно сохранялся прекрасный обычай: насытившись и придя в хорошее настроение от десерта и обилия цветов, дамы поднимались и в стройном согласии уходили, а в это время галантные кавалеры расстегивали жилеты и усаживались за свой мужской стол, довольные тем, что настал их час и теперь никто не помешает им пить вино и вести откровенные разговоры. Адриен подсел к Брендону Фори, известному в Лондоне адвокату.

— Мне хочется вас спросить, — сказал он, — вправе ли несовершеннолетний вступать в юридические отношения?

— Если он в состоянии поставить под документом свою подпись, то, думается, что да, — зевая, ответил Брендон.

— А за поступки свои он отвечает?

— Не сомневаюсь, что повесить его мы были бы вправе.

— Выходит, то, что он мог бы сделать для себя сам, могли бы сделать для него вы?

— Не совсем так; но более или менее.

— Ну, например, жениться он может?

— Как вам известно, преступления в этом нет никакого.

— И брак этот действителен?

— Можете его оспаривать.

— Ну, конечно, греки и троянцы могут вести между собой войну. Выходит, он остается в силе.

— В расцвете сил!

Сидевший во главе стола патриарх крикнул Адриену, что из-за него никто не пьет вина.

— Боже ты мой! — вскричал Адриен. — Простите меня, сэр. Обстоятельства таковы, что я заслуживаю снисхождения. Короче говоря, мой кузен Ричард сегодня утром женился на девушке с фермы, и мне хотелось узнать, законен ли этот брак.

Забавно было видеть, с каким мужественным хладнокровием все сидевшие за столом приняли это известие. Самыми выразительными из раздавшихся по этому поводу восклицаний были: «Вот так так!» и «На девушке с фермы!»

— Я решил дать нашим дамам спокойно пообедать, — продолжал Адриен. — Мне хотелось иметь возможность утешить тетю…

— Вот ведь… вот ведь, — пропыхтел старик, которого эта новость взволновала больше других, — ну что ты на это скажешь, Брендон? Он же еще совершеннейший мальчишка, он же глуп! Неужели ты хочешь сказать, что любой мальчишка может, когда ему заблагорассудится, жениться и взять себе в жены любую шлюху, и брак этот будет действителен? Если бы я так думал, я бы сию же минуту выпроводил из моего дома всех женщин до единой. Честное слово! Начиная с экономки и кончая судомойкой. Я бы не подпустил к нему близко ни одну женщину до тех пор, пока… пока…

— Пока желторотый птенец не будет убелен сединами, сэр? — спросил Брендон.

— Пока он не узнает, что такое женщины, сэр! — яростно вскричал старик. — Как вы думаете, мистер Адриен, что на это скажет Феверел?

— Он пытался применить к сыну ту самую Систему, которую вы только что предложили, сэр, которая не хочет считаться с могучим влиянием любопытства на юный ум. Боюсь, что для решения этой задачи хуже нельзя ничего придумать.

— Ну, ясное дело, — сказал Кларенс, — надо быть дураком, чтобы!..

— В представлении юношей твоего возраста, мой дорогой Кларенс, — сказал Адриен, стараясь вывести его из замешательства, — в том, что мужчина обрекает себя на одиночество, есть нечто чудовищное, и мы не ждем от тебя понимания всей таящейся в этом мудрости. Ты придерживаешься одной крайности, а мы — другой. Это не значит, что непременно существует и третий путь. Вся история человечества показывает нам, сколько тягостных усилий затрачено на то, чтобы такой путь найти. Однако все эти попытки бывали тщетны; они неизменно приводили к аскетизму или к распущенности, к активным действиям или к пассивности. С позиций нравственности вопрос заключается в том, избавляется ли человек ничтожный, в силу самого ничтожества своего от безрассудства; спасает ли человека безрассудного само его безрассудство от ничтожества?

После вызванного словами юного Кларенса общего смеха завязался спор, из тех, что нередко возникают в светском кругу. Потом гостям подали кофе, и лакей вполголоса доложил Адриену, что миссис Дорайе Фори очень нужно поговорить с ним. Адриен, однако, не захотел идти к ней один.

— Сейчас, — сказал он, потягивая из чашечки кофе. Мужчины продолжили свой разговор, проверяя глубины юридических познаний Брендона Фори; глубины же эти отвечали им одним только глухим и невнятным эхом. Умудренный опытом адвокат не решался утверждать, что брак этот недействителен; не утверждал он, однако, и противного — того, что его нельзя будет счесть таковым. Он-то думает, что, вообще говоря, из этого ничего не выйдет, но вместе с тем полагает, что попытаться все-таки стоит. Ведь осуществленный и неосуществленный брачный союз — вещи совершенно разные…

— Боже мой! — вскричал Адриен. — Так неужели же закон это признает? Подумать только, это с его стороны почти что гуманно!

Адриену еще раз доложили, что миссис Дорайе Фори очень нужно поговорить с ним.

— И зачем это я ей понадобился? — воскликнул Адриен, в глубине души довольный тем, что его вера в женщину получила подкрепление. Не приходится сомневаться, торт сделал свое дело.

Как только мужчины вернулись в общество прекрасных дам, они действительно в этом убедились. Все молодые девицы столпились возле стола, на котором красовался торт, оставляя, однако, известные просветы для того, чтобы те, что сидели поодаль в креслах, могли любоваться представшей перед ними картиной и вставлять свои пояснения и замечания, то и дело возникавшие при новых взрывах удивления по поводу того, что неизвестно откуда появилось вдруг на столе. Войдя туда с несколько виноватыми лицами, какие бывают у мужчин, находившихся только что в атмосфере большей свободы, галантные кавалеры в свою очередь окружили привлекавший всеобщее любопытство предмет.

— Послушай, Адриен! — вскричала миссис Дорайя. — Адриен, где ты? Подойди, пожалуйста, ко мне. Расскажи мне все толком! Как этот торт сюда попал? Чей он? Чего это ради он здесь? Ты все знаешь, ведь ты же его и притащил. Клара видела, как ты вносил его в комнату. Что все это значит? Я требую, чтобы ты мне сейчас же ответил. Не испытывай мое терпение, Адриен.

Ну конечно же, миссис Дорайя заменяла собою двадцатерых. Сосредоточенность и стремительность каждого ее движения и ее возбужденное раскрасневшееся лицо говорили о том, что в душу ей закралось подозрение.

— Поверьте, я обязан был его сюда принести, — оправдывался Адриен.

— Отвечай на мой вопрос! Мудрый юноша поклонился:

— Непременно отвечу. Торт этот доставлен сюда из дома некой особы по имени Берри. Принадлежит он частично вам, частично мне, частично — Кларе и всем остальным членам нашей семьи на равных началах: по этой причине он и находится здесь…

— Вот как! Продолжай!

— Он означает, милая тетушка, то, что обычно означает такого рода торт.

— Ах, так вот что это был за завтрак! И еще кольцо! Адриен! А где Ричард?

Миссис Дорайе все еще не хотелось верить постигшему их чудовищному несчастью.

Но стоило Адриену сказать, что Ричард уехал из города, как все еще теплившаяся в ней надежда оставила ее.

— Несчастный мальчик погубил себя! — вскричала она и бессильно опустилась в кресло. Она вся дрожала.

Ах уж эта Система! Все те сетования и причитания, которые изливают благородные дамы наместо проклятий и брани, миссис Дорайя целым потоком выплеснула теперь на Систему. Она, не колеблясь, заявила, что брат ее заслужил это наказание. Его, мрачного слабовольного упрямца, настигла справедливая расплата. Теперь-то он прозреет! Но какою ценой! Какую жертву ему пришлось принести!

Миссис Дорайя приказала Адриену рассказать все подробно.

С печалью в голосе мудрый юноша повторил ей слова Берри:

— Он обвенчался сегодня утром в половине двенадцатого или без двадцати двенадцать, получив на то разрешение, в Кенсингтонской приходской церкви.

— Так вот какая у него была назначена встреча! — пробормотала миссис Дорайя.

— Теперь понятно, почему этот торт предназначался на завтрак! — прошептала еще одна представительница прекрасного пола.

— И это было его обручальное кольцо! — вскричала третья.

Мужчины молчали; лица их вытянулись. Клара вся похолодела, но сохраняла спокойствие. И она, и ее мать старались не дать своим взглядам встретиться.

— И это как раз та мерзкая деревенская особа?

— К сожалению моему, должен вам сказать, что та, кого он осчастливил, действительно, девушка с фермы и притом папистка, — сказал Адриен огорченным, но решительным голосом.

Тут женщины все разом зашумели.

— Брендон! — вскричала Дорайя. Она была натура решительная. Мысли сразу же претворялись у нее в поступки. — Брендон! — она отвела адвоката немного в сторону. — А нельзя разве догнать их и разлучить? Мне нужен ваш совет. Неужели мы не можем добиться, чтобы они расстались? Он же еще совершеннейший мальчишка! Какой будет позор, если ему дадут попасть в силки этой злокозненной особы! Она погубит его навеки. Неужели же мы ничем не можем этому помешать, Брендон?

Почтенного адвоката разбирал смех.

— Насколько я наслышан о молодожене, мне думается, что это дело пропащее, — ответил он.

— Я говорю о законе, Брендон. Неужели мы не можем получить от одного из судей приказа тотчас же догнать их и разлучить?

— Как, сейчас?

— Да!

Брендон ответил, что, к сожалению, это не в его силах.

— Но вы же можете зайти к одному из ваших судей, Брендон?

Брендон ответил, что судьи много работают и что после обеда они все до одного спят.

— Так вы это сделаете завтра утром, как только встанете? Вы мне обещаете это сделать, Брендон?.. Или обратитесь в полицию, и они отправят полицейского на поиски. Милый мой Брендон! Умоляю… умоляю вас помочь нам в этой ужасной беде. Бедный брат мой этого не перенесет. Мне кажется, что он простит все что угодно, но только не это. Вы не представляете себе, какое значение он придает чистоте крови.

Брендон многозначительно кивнул Адриену, призывая его вступить в разговор и ему помочь.

— Что с вами такое, тетушка? — спросил мудрый юноша. — Вы хотите, чтобы какой-то грубиян-полисмен погнался за ними и насильно их разлучил?

— Завтра! — многозначительно протянул Брендон.

— А не будет ли это… уже поздно? — заметил Адриен. Миссис Дорайя горестно вздохнула: это была ее последняя надежда.

— Сами видите… — начал Адриен.

— Да! Да! — миссис Дорайя больше уже не нуждалась ни в каких его разъяснениях. — Пожалуйста, помолчи, Адриен, и дай мне сказать, Брендон! Не может этого быть! Как это вы смеете смотреть мне в глаза и говорить, что мальчик законным образом обвенчался? Никогда я этому не поверю! Нельзя допустить, что закон так постыдно плох, что мальчик, совершеннейшее дитя, может безнаказанно творить такие нелепости. Дедушка, прошу вас, пусть Брендон скажет все, как есть. Эти законники никогда не говорят всей правды. Стоит ему захотеть, и он может расторгнуть этот брак. Неужели вы думаете, что, будь я мужчиной, я бы потерпела такое?

— Ну что тебе сказать, моя дорогая, — старик заковылял к ней, чтобы ее успокоить. — Я совершенно с тобой согласен. По мне, так он знает ровно столько же, сколько мы с тобой. Мне думается, что ни один из них ничего не знает до тех пор, пока они не приступят к тяжбе и дело не пойдет в суд. Хотелось бы мне увидеть женщин в роли адвокатов.

— Для того чтобы поддержать обанкротившегося цирюльника, сэр[108]? — спросил Адриен. — Им придется иметь на этот предмет порядочный запас париков.

— И ты еще способен шутить, Адриен! — попеняла ему тетка. — Только я не сдамся. Я знаю, я твердо в этом убеждена: никакой закон не позволит мальчишке позорить свою семью и губить свою жизнь, и меня ничем не убедить, что это не так. А теперь скажите мне, Брендон, и, прошу вас, отвечайте на мои вопросы, и, сделайте милость, забудьте, что перед вами женщина. Скажите, можно или нет вызволить моего племянника из того положения, к которому его привело это безрассудство? Неужели то, что он совершил, законно? Неужели он всю жизнь должен будет расплачиваться за то, что он сотворил в мальчишеском возрасте?

— Знаете… гм… — процедил Брендон сквозь зубы. — Гм… дело-то это ведь не для женских ушей, Хелин.

— Вам велено забыть об этом, — заметил Адриен.

— Э-хм! Как же! — продолжал Брендон. — Может быть, если бы удалось задержать их и разлучить до наступления темноты и добиться письменного подтверждения некоторых фактов…

— Ах, вот как? — в избытке нетерпения решила подогнать его неторопливую речь миссис Дорайя.

— Н-да! Гм! Раз так, то… в случае, если… мм… Или, если он сошел с ума и вы можете доказать, что он невменяем.

— Ну конечно же, у меня на этот счет нет ни малейших сомнений, Брендон.

— Ага! Ну что же! В таком случае… Или если имеет место различие вероисповеданий…

— Она же католичка! — вскричала обрадованная миссис Дорайя.

— Ага! Ну что же! В таком случае… можно опротестовать формальную сторону бракосочетания… Оно может быть сочтено фиктивным… Или если ему еще не исполнилось восемнадцати лет…

— Вот именно, — возликовала миссис Дорайя. — Я думаю… — тут она задумалась, а потом, обратившись к Адриену, беспомощно пролепетала: — А сколько же Ричарду лет?

Присущая мудрому юноше доброта помешала ему вырвать из рук несчастной соломинку, за которую та ухватилась.

— Ах, да! Ему должно быть… — пробормотал он, и в ту же минуту понял, что ему остается только опустить голову и отвернуться. Миссис Дорайя превзошла все его ожидания.

— Да! В таком случае… — продолжал Брендон, пожимая плечами, что, разумеется, означало, что он все еще ни за что не ручается, как вдруг из круга без умолку тараторивших кузин донесся голос Клары:

— Ричарду сейчас девятнадцать лет и шесть месяцев, мама.

— Глупости ты говоришь, дитя мое.

— Нет, мама, это так и есть, — в голосе Клары звучала уверенность.

— Глупости, говорю тебе. Ты-то откуда это знаешь?

— Ричард на год и девять месяцев старше меня, мама.

Миссис Дорайя принялась оспаривать сначала годы, а потом — месяцы. Она не ожидала со стороны дочери такого упорства.

«Что за чудачка!» — мысленно корила она девушку, которая, понимая, что тонет, все равно с презрением отталкивала эту последнюю соломинку.

«Но ведь остается еще религия!» — утешала она себя и уселась в кресло, чтобы основательно все еще раз продумать.

Мужчины только улыбались; видно было, что им это совершенно все равно.

Гостям предложили музыку. Есть минуты, когда музыка начисто теряет свое очарование, — когда ее применяют с такими же низкими целями, как тлен державного Цезаря[109], и заполняют ею зияющие паузы. Анджелика Фори бренчала на фортепьяно и пела: «Весело мне, цыганке, ха-ха! Ха-ха!» Матильда Фори и ее кузина Мери Бренксберн исполняли дуэт, и пение их приглашало всех юношей и девушек «Спешить в приют любви» и презреть мудрецов; однако собравшиеся в комнате мудрецы оказались все-таки в большинстве и вообще очень мало бывает сборищ, где бы численный перевес не был за ними; вот почему жгучий призыв британского менестреля канул в пустоту. Клару попросили развлечь собравшихся. «Чудачка» спокойно подошла к фортепьяно и исторгла из него нечто такое, что должно было дать представление о ходивших по стране балладах.

Клара спела им ирландскую песенку. Исполнив то, что от нее хотели, она отошла в сторону. В сердечных делах дочерям редко удается обмануть своих матерей. Но Кларе это удалось, и миссис Дорайя постаралась укрепиться в своей жгучей жалости к дочери для того только, чтобы иметь возможность пожалеть себя самое — такое нередко случается с нашими чувствами, ибо ничто так искусно не обманывает нас, как те слова, которые сочинители баллад дерзко вкладывают в наши уста. Не надо забывать, что женщина эта провела долгие годы в самоотречении, и все эти годы вынашивала свой тайный замысел — и вот теперь за одно мгновение все рушилось, и виновницей постигшей ее катастрофы была все та же Система, которая склоняла ее к непрестанному лицемерию и не давала расстаться с маской. На сердце у нее скопилось достаточно горечи, чтобы предаваться теперь размышлениям, и ее жалость к себе была в какой-то степени оправданна.

И все же, даже в минуты успокоения, деятельная натура миссис Дорайи не позволяла ей отказаться от однажды задуманного. Пусть все это были соломинки, но чем более хрупкими они были, тем упорнее она цеплялась за них.

Она поднялась с кресла и вышла из комнаты, велев Адриену следовать за собой.

— Адриен, — сказала она, оборачиваясь к нему, — ты упомянул про дом, где этот ужасный торт… где Ричард был сегодня утром. Я хочу, чтобы ты сейчас же отвез меня к этой женщине.

В намерения мудрого юноши вовсе не входило оказывать подобного рода услуги. Он надеялся, что поспеет еще вечером в театр к последнему акту оперы, вволю насладившись комедией, которая разыгралась в жизни.

— Любезная тетушка, — начал было он.

— Закажи сию же минуту кеб и возьми шляпу, — распорядилась миссис Дорайя.

Ему ничего не оставалось, как повиноваться. Он окончательно уверовал в изречение «Пилигрима», что женщины — существа практичные, и сейчас вот, возвращаясь мысленно к себе самому, он пришел к выводу, что родственные связи с юным безумцем могут обернуться для него разного рода неприятностями. Вместе с тем миссис Дорайя в известной степени за все его вознаградила.

Что, собственно, она собиралась делать, эта практичная дама как следует не знала сама; однако присущая ей энергия решительно искала случая так или иначе себя применить, а инстинкт подсказывал ей, кто та обидчица, на которую она могла бы обрушить свой гнев. Ей непременно нужно было на кого-то сердиться, кого-то поносить. Обрушить эту хулу на брата она не смела: она, напротив, готовилась его утешать. Адриен был сам заражен свойственным Системе лицемерием — она это знала, и, начав обсуждать с ней случившееся, он увлек бы ее за собой в весьма щекотливые, хоть и в высокой степени философические рассуждения. И вот она направилась к Бесси Берри, просто для того чтобы узнать, куда умчался ее племянник.

Когда женщина мягкосердечная, да притом еще чувствующая за собою вину, сталкивается с женщиной сильной, она обычно сразу же сдается, а та становится беспощадна. Заимодавец Бесси Берри явился к ней в этот вечер в женском обличье. И это делало его еще страшнее. До той поры он являлся ей в образе мужчины, ибо воображение ее наделило бесплотный дух мужскими атрибутами и он проявлял свойственную мужчинам чувствительность к женским слезам, которые в конце концов неизменно его смиряли. А в образе женщины заимодавец был поистине ужасен. И все равно, не явись он в столь поздний час, Бесси Берри скорее бы умерла, нежели чистосердечно призналась, что питомцы ее поспешили уехать, чтобы найти себе приют на острове Уайт. Уехали они давно, теперь их настичь было уже невозможно, им ничто не грозило; поэтому она рассказала о них все, что знала. Она рассказала больше, чем позволяло благоразумие. Упомянула она и о том, что когда-то служила у них в семье, и даже о том, какую скудную пенсию теперь получает. Боже мой, зачем она упомянула пенсию! Явившаяся к ней заимодавица отнюдь не ожидала, что ей что-то заплатят, — она явилась так, как имеют обыкновение являться при таких обстоятельствах кредиторы: с единственной целью вымотать ее, довести до изнеможения. Миссис Дорайя сразу же ухватилась за слово «пенсия».

— Ну, с нею, как вы понимаете, покончено, — сказала она самым невозмутимым тоном, и Берри не стала вымаливать у нее кусок хлеба. Она только попросила чуточку снисходительности к ее чувствам.

Искренним почитателям женского пола лучше было бы вовсе не видеть этой сцены. Само собой разумеется, Адриену было очень неприятно оказаться ее вынужденным свидетелем. Миссис Дорайя не проявила ни тени великодушия. Может быть, «Пилигрим» и не прав, утверждая, что женщину нельзя цивилизовать; но наряду с этим нельзя не признать, что в методах ведения войны они действуют как варвары и в поступках их есть нечто первобытное, нечто от диких кошек. Несчастная Берри легла спать совершенно уничтоженной и терзалась угрызениями совести до утра.

По окончании разыгравшейся между обеими женщинами сцены Адриен отвез миссис Дорайю домой. По-видимому, за время их отсутствия торт пощипали мыши. Гости — и дамы и господа — свалили все на ненасытных мышей, которые якобы наелись до отвала и попрятались в норы.

— Ну и хорошо, что это случилось, — сказала миссис Дорайя. — Это же ведь никакая не свадьба, а сущий фарс, и Адриен теперь тоже пришел к этому убеждению. Я так даже и не притронулась бы к этому торту. Еще бы, они ведь обручились кольцом замужней женщины! Как по-вашему, законно такое или нет? Тут уже сомневаться не приходится! Не говорите мне больше об этом. Остин приезжает завтра в Лондон, и если он остался верен своим принципам, то он сразу же примет надлежащие меры, чтобы вызволить сына. Не нужны мне никакие советы законников. Тут все дело в здравом смысле, в обыкновенной благопристойности. Брак этот недействителен.

Миссис Дорайя так долго вынашивала свой тайный замысел, что он сделался частью ее жизни, и она не могла позволить себе от него отказаться. Она уложила дочь в постель, ласкала ее и плакала над ней, чего, вероятно, не стала бы делать, если бы лучше знала свое дитя.

— Бедный Ричард! — причитала она. — Милый мой мальчик! Мы должны спасти его, Клара! Мы должны его спасти!

Из них обеих на этот раз мать оказалась менее твердой, чем дочь. Клара лежала в ее объятиях совершенно окаменевшая и безразличная ко всему; рука ее была крепко сжата.

— Я знала об этом еще сегодня утром, мама, — были единственные сказанные ею слова. Она уснула, продолжая сжимать в руке обручальное кольцо Ричарда.

К этому времени все лица, особенно заинтересованные в Системе, знали о случившемся. Медовый месяц безмятежно сиял над ними. А что, разве счастье не похоже на пущенное в обращение золото? Когда у нас оно в избытке, рядом всегда есть несчастные создания, страдающие от того, что у них что-то отняли. Когда мы нашли это счастье, похитив его где-нибудь на большой дороге, то не сомневайтесь: некие непостижимые законы уже приведены в действие, для того чтобы рано или поздно посадить нас на скамью подсудимых. Есть ли на свете хоть один медовый месяц, который бы не разрушил чьего-то счастья? Ричард Терпин[110] провозгласил па весь мир: «Деньги или жизнь»; то же самое сотворил и Ричард Феверел, поставив только на место слова «деньги» другое слово — «счастье», ибо эти два слова нередко означают одно и то же. Золотую Монету, которую ему хотелось иметь, он получил, и его можно с тем же успехом причислить к разбойникам с большой дороги, как и его сотоварища Дика; вот почему для тех, кто прежде не хотел признать его героем, не лишним будет приглядеться к нему в свете всех этих обстоятельств. Меж тем мир, который он обездолил, выглядит на редкость терпеливым и прекрасным. Звон монет подобен звукам восхитительной музыки. У Матери-Природы и у порядка вещей на земле нет более горячего поклонника, чем веселый разбойник или юноша, осчастливленный евреями-ростовщиками.

ГЛАВА XXXIII

Потворство дьяволу

А теперь вот на создателя Системы испытующе глядели глаза женщины, которая его любила. Что может быть нежнее их взгляда? Однако эти кроткие настороженные женские глаза на самом деле строги. Если вы оказались ниже той мерки, которую они для вас уготовили, вы в конце концов это ощутите. Она так или иначе покажет вам, что принимала вас прежде за исполина, а теперь ей приходится свое представление о вас изменить. Вы почувствуете, как эти кроткие зеркала странным образом уменьшают ваше изображение, пока наконец они не опустятся до вашего истинного уровня и не отразят вас таким, каковы вы на самом деле. Только остерегайся, тщеславный муж, не вздумай слишком увлечься тем соблазнительно удлиненным изображением твоим, которое ты узрел в ее высоко поднятых к небу глазах! Остерегайся быть участником обмана, которому она поддалась! Всякая женщина, если только она не совершеннейшая дура, простит тебе то, что ты всего лишь мужчина, если последнее действительно так; может статься, она поймет, что ни один портной в мире не мог бы приноровиться к той воображаемой фигуре, которою она тебя наделила, и что в действительности, как ей ни тягостно это сознавать, идеальное существо, взлелеянное ее воображением, всего-навсего приютский мальчик-переросток в форменной куртке и брюках. По этому случаю она сначала бранит неумелого портного, а потом начинает подсмеиваться уже и над самой персоной. Но если, когда жизнь без обиняков говорит тебе «Будь самим собой» и когда женщина готова принять тебя таким, каков ты есть, если ты все равно захочешь во что бы то ни стало дотянуться до того однажды выдуманного ею образца, — не станешь ли ты тогда достоин презрения и насмешки? А случись тебе пасть, то разве ты не шлепнешься об землю, вместо того чтобы сравняться ростом с человеком обыкновенным? Ты можешь пасть на многие мили ниже той меры, которою она тебя меряет, и останешься цел, пострадает при этом только мальчик-переросток; но если ты падешь ниже уровня обыкновенного мужчины, то приготовься к тому, что она зашуршит платьем, поглядится украдкою в зеркало, и от преданности ее не останется и следа. Вывод из этого таков: если мы стараемся казаться иными, чем мы есть на самом деле, женщина, ради которой затеян весь этот спектакль, выведет нас на чистую воду и жестоко накажет. И этим, как правило, всякий раз кончается нежная дружба.

Если бы сэр Остин дал волю страданию, и боли, и гневу, которые, разумеется, его охватили, он мог бы дойти до неподобающих философу крайностей, и, однако, как бы низко ни уронил он свою репутацию мудреца, леди Блендиш его бы простила: она бы не стала меньше любить его, разглядев его ближе. Однако несчастный баронет поднатужил душу и напряг все мускулы тела, дабы поступать в соответствии с тем образом его, который она себе создала. Ему, великому знатоку жизни, которому не положено было чему бы то ни было удивляться, полагалось только поднять брови и сжать губы, когда прилетевшая в Рейнем зловещая птица — Риптон Томсон принес ему это неожиданное известие.

Единственное, что он сказал, когда Риптон вручил ему письма и, одолеваемый искупительной головною болью, он отправился спать, — были слова:

— Вы видите, Эммелина, никакую систему нельзя строить на столь зыбкой основе, как человеческое существо.

Поистине философическое замечание в устах того, кто вложил в это около двадцати лет напряженной работы. Может быть, даже чересчур философическое для того, чтобы его можно было счесть безыскусственным. Оно позволяло судить о том, что больше всего его уязвило. Ричард перестал быть в его глазах тем, чем он его сотворил, — предметом его гордости, а вместе с тем и радости: он превратился в обыкновенное человеческое существо, стал таким, как все остальные. Ярко сиявшая в небе звезда скатилась вниз.

И все-таки, что же худого содеял наш юноша? И в чем оказалась несостоятельною Система?

Вот какие вопросы задавала себе леди Блендиш, выказывая сочувствие оскорбленному отцу.

— Друг мой, — сказала она, нежно взяв его за руку перед тем как уйти. — Я знаю, как вам тяжело. Я знаю, какое это для вас разочарование. Я не прошу, чтобы вы простили его сейчас. В том, что он любит эту молодую особу, сомневаться не приходится, а если встать на его место, то разве он не вел себя благородно и именно так, как вы сами того бы хотели, и не опозорил эту девушку? Вы еще подумайте об этом. Это непредвиденный случай… несчастье… страшное несчастье…

— На этом свете бог внутри машины, а не вне ее[111],— оборвал ее сэр Остин, пожимая ей руку.

В любое другое время она бы любовно удержала в памяти эти слова и потом восхищалась ими: теперь они показались ей извращением, тщетою, ложью, и, несмотря на то, что она по-прежнему жалела его, у нее явилось искушение обратить их против него.

— Знаете, Эммелина, — добавил он, — я очень мало верю в счастье или несчастье, которым люди приписывают свои успехи и промахи. Это вершители судеб, весьма полезные для романистов; что до меня, то я достаточно высокого мнения о плоти и крови и верю, что историю свою мы творим сами, не прибегая ни к какому вмешательству извне. Непредвиденные случаи?.. Ужасные несчастья?.. Что это такое?.. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила она взволнованно и печально. — Когда я сказала «несчастье», я, разумеется, имела в виду, что виноват он сам… только… можно вам оставить письмо, которое он мне написал?

— Полагаю, что у меня и без этого достаточно всего, над чем поразмыслить, — ответил он и сухо ей поклонился.

— Да благословит вас господь, — прошептала она. — И… позвольте вам сказать… не затворяйте своего сердца наглухо.

Сэр Остин заверил ее, что надеется, что этого не произойдет, но едва только она ушла, он запер его так крепко, как только мог.

Если бы, вместо того чтобы сказать: «Никакую систему нельзя строить на столь зыбкой основе, как человеческое существо», он сказал: «Никогда не экспериментируйте над человеком», — он в отношении себя самого был бы все-таки ближе к правде. Предметом его опыта было все человечество, воплотившееся для него в образе сына, которого он любил больше всего на свете, и сразу же после того, как появились все основания думать, что этот опыт не удался, он взвалил неудачи всего человечества на плечи сына. Теперь он начинал понимать, почему Ричард так безудержно хохотал, сев в поезд и распрощавшись с ним; этот смех звучал у него в ушах как издевательство низших элементов человеческой натуры над каждым усилием возвысить ее и облагородить. Юноша действовал по заранее продуманному плану. Сэр Остин мог теперь проследить каждый его шаг. Та странная маска, которую сын носил после болезни; то, что он выбрал себе в спутники вместо Адриена ни на что не годного дядюшку Гиппиаса, — все свидетельствовало о совершенно явном, тщательно продуманном плане. Ничто не могло заглушить теперь тот его отвратительный смех. Низкое, как и все остальные, вероломное, сотканное из страстей существо, употребляющее все силы только на то, чтобы удовлетворить эти страсти… — пример, который как нельзя лучше выражал все слабости человеческой натуры! Манихейство[112], с которым сей назидательный апологет человеческой природы пытался справиться в течение долгих лет (и которое в какой-то степени было положено в основание всей Системы), теперь застилало все остальное и завладевало его душой. В то время как он сидел у себя в библиотеке один, окруженный мертвою тишиной, перед ним вдруг предстал дьявол.

Как же нам удостовериться, вершим мы или нет судьбы тех, кого любим, причастны ли мы к их истокам?

Отец Ричарда сидел теперь у истоков, откуда брало начало будущее его сына, и дьявол шепнул ему:

— Главное — не волнуйся; ничего не предпринимай; решительно ничего; ты должен выглядеть бодрым, дабы люди могли видеть твое явное превосходство над существом, которое тебя обмануло. Ибо уязвлен ты не самою свадьбой, а учиненным над тобою бесстыдным обманом.

— Что делать! — ответил баронет. — Действительно никакой не свадьбой, а именно бесстыдным обманом; это он губителен и тлетворен; это он сокрушил все мои заветные надежды, все взлелеянные в сердце замыслы! Нет, не свадьба, а постыдный обман! — И, скомкав письмо сына, он кинул его в огонь.

Так как же нам распознать темного главу манихеян, если он нашептывает нам на ухо наши же собственные мысли? А тот продолжал шептать:

— А что твоя Система! Если ты хочешь явить миру свою стойкость, найди в себе мужество от нее отказаться; расстанься с этим замыслом, осуществить который тебе не дано, сумей увидеть ее такою, какова она в действительности — мертвой, чересчур высокой для человека.

— Что делать! — пробормотал баронет. — Каждому, кто задумал спасти человечество, уготована гибель на кресте!

Всеми мыслями своими он потворствовал дьяволу.

Он тут же взял фонарь, накинул свой старый плащ, надел шляпу и пошел взглянуть на Риптона. Этот дошедший до полного изнеможения гуляка, этот живущий без руля и без ветрил юноша спал мертвым сном. Голову он обмотал платком, и разинутый рот, и храпящий нос, который торчал кверху, придавали ему до крайности жалкий вид. Баронету вспомнилось, сколько раз он сравнивал этого мальчика со своим, таким умным, способным, подающим такие надежды! А по сути дела, чем же они отличались друг от друга?

— Одна только позолота! — ответил его собеседник.

— Да, — согласился он. — Должен сказать, что этот ни разу не прибегал к продуманным козням, для того чтобы обмануть отца; его страстей никто не пресекал, и душа у него в итоге не такая испорченная, как у того.

При свете фонаря Риптон со своим провалившимся подбородком и сопевшим носом в большей степени был человеком, и притом человеком честным, какое бы отвращение ни вызывал теперь его вид.

— Боюсь, что без госпожи Случайности нам при всем желании не обойтись! — прошептал его наставник.

— Неужели заложенное в нас злое начало надо чем-то питать, дабы оно окончательно нас не разъело? — вскричал сэр Остин. — И неужели никакой ангел не придет нам помочь, пока все это не будет исчерпано? И неужели весь искус заключается в том, чтобы не поддаться его губительному действию и остаться чистым.

— Мир устроен по-своему мудро, — произнес все тот же вкрадчивый голос.

— Невзирая на то, что он глядит на себя сквозь бутылку портвейна? — спросил баронет, вспомнив поверенного своего Томсона.

— Мудрец не стремится быть чересчур мудрым, — разъяснил голос.

— И опьяняется обилием жизненных благ!

— Человеческая натура слаба.

— И с госпожой Случайностью нельзя не считаться, и грехи молодости неизбежны?

— Это всегда было так.

— И всегда будет?

— Боюсь, что да! Невзирая на все твои благородные усилия.

— Так куда же все это приведет? И чем завершится?

Ответом ему был смех Ричарда, зловещими раскатами огласивший просторы Лоуер-Холлза.

Диалог этих звучавших под черепною коробкою голосов закончился тем, что баронет снова спросил, отличаются ли сколько-нибудь заметным образом друг от друга средоточие всех его надежд и этот пьяный дылда, и услышал в ответ, что это существа совсем разные по духу. Услыхав это, он отступил.

Бороться с искусителем сэр Остин не стал. Он сразу же пригрел его у себя на груди, как будто уже вполне для этого созрел, и, прислушиваясь к его ответам, приготовился покорно исполнять его волю. Оттого что он страдал и решил переносить свое страдание безропотно, не разделяя его ни с кем, ему стало казаться, что душа его в этих муках обретает истинное величие. Он восстал против всего мира. И весь мир его победил. Что же ему теперь делать? Запереть сердце на замок, а на лицо надеть маску; вот и все. Ему подумалось, что опережающие ход вещей люди столь же бесполезны для человечества, как и плетущиеся в хвосте. Откуда же нам знать, что кто-то движется позади или что кто-то пошел по проложенной нами дороге. Все, что мы завоевали для других, неминуемо гибнет, а мы остаемся лежать там, куда нас низвергли.

Вот так изощренный ум и чувствительное сердце этого не способного преодолеть свою ограниченность человека решили приукрасить отступление и оправдать совершенные им промахи; он принялся уничтожать все то, что создал своими руками. Он вполне мог бы повторить сейчас некогда им же сказанные слова, что бывают часы, когда чистейшее существо начинает хитрить, как лиса. В постигшем его, и только его одного, горе он без колебаний возвел хулу на все человечество в целом, обвинил его так же, как в ту пору, когда на его долю выпало то, что он называл своим испытанием. Как он все это тогда перенес? Он надел маску и скрыл под нею свое лицо. И, готовя испытание для своего сына, он прибег сейчас к тому же. Он отнюдь не настаивал, что именно так должен вести себя человек в беде, а ведь об этом он мог говорить убежденно и горячо. Поступая так, он был движим неким инстинктом, а устоять и не поддаться инстинкту в критические минуты дано только натурам незаурядным.

К тому же надеть маску ему было тягостно; более тягостно, чем тогда, когда у него все еще оставалась возможность кому-то приоткрыть свое сердце; и его всегда поддерживало спартанское уменье переносить страдание, ничего при этом не предпринимая.

— Не делай ничего, — сказал дьявол, которого он пригрел; в данном случае сказанное означало: «Вбери меня в себя и не извергай». До чего же великолепна и целительна в людях вспышка гнева, когда она удерживает их от кровопролития. И может ли избавиться от этого гнева тот, кто в себе его затаит? Сэру Остину было не легче переварить этот гнев, чем несчастному Гиппиасу утенка. Вместо того чтобы потухнуть, ярость его еще больше разгорелась. То, что сидящий в нем зверь сейчас не рычал, не означало еще, что он стал менее опасен, и хоть он и решил ничего не предпринимать, дьявол в нем втайне продолжал свое дело.

Сидя у истоков судьбы Ричарда в безмолвии своей библиотеки, баронет слышал, как пощелкивают затухающие в золе угольки и как гудит тишина, когда чудится, что полуночные парки усердно прядут свои нити. Мягкий свет лампы падал на бюст Четема.

На рассвете послышался легкий стук в дверь. Леди Блендиш скользнула в комнату. Она стремительно подошла к нему и взяла его за обе руки.

— Друг мой, — проговорила она, со слезами на глазах, вся дрожа, — я боялась, что не застану вас здесь. Я так и не уснула. А как вы?

— Все в порядке, Эммелина, все в порядке! — ответил он, силясь сдвинуть брови, чтобы маска была на месте.

Ему хотелось, чтобы пришел Адриен. Ему был сейчас до крайности нужен именно он. Баронет знал, что мудрый юноша безошибочно угадает, как ему надо себя вести с ним, и он в душе признавался себе в собственной слабости, требовавшей, чтобы люди вели себя с ним теперь именно так, а не иначе. К тому же Адриен — он в этом не сомневался — принял бы его целиком таким, каким он хотел казаться, и не стал бы терзать его, пытаясь отомкнуть его запертое сердце, в то время как женщина — он этого боялся — стала бы себя вести слишком по-женски, и расплакалась бы, и разразилась мольбами; словом, случилось бы все то, что он больше всего ненавидел. Вот почему он принялся постукивать ногою об пол и, отвечая леди Блендиш, что все в порядке, приветлив с нею не был.

Она села рядом, продолжая крепко сжимать его руку и нежно удерживая другую.

— О, друг мой! Можно мне положиться на вас? Можно вам что-то сказать? — Она пододвинулась к нему еще ближе. — Вы же меня знаете. Я не хочу ничего иного, кроме как быть вашим другом. Я всей душой разделяю ваше горе, так неужели я не заслужила вашего доверия? Кто больше меня пролил слез над вашими большими и страшными несчастьями? Я бы не пришла к вам сейчас, но я твердо верю, что разделенное горе снимает с души тяжесть, и именно теперь вы можете ощутить женскую помощь и почувствовать, чем женщина могла бы для вас стать…

— Можете быть уверены, Эммелина, — торжественно сказал он, — что я вам признателен за ваши намерения.

— Нет, нет! Не за намерения! И не надо меня благодарить. Подумайте о нем… подумайте о вашем милом мальчике… О нашем Ричарде, как мы его называем. О, не думайте только, что с моей стороны это нелепое суеверие, но сегодня меня одолела тревога, и я никак не могла от нее отделаться, пока наконец не встала и не пришла к вам… Прежде всего, скажите мне, что вы его простили.

— У отца не может быть дурных чувств к сыну, Эммелина.

— Вы всем сердцем простили его?

— Сердце мое приняло все, что он ему принес.

— И вы окончательно его простили?

— Жалоб вы от меня никаких не услышите. Последовало унылое молчание. Леди Блендиш задумчиво на него посмотрела и со вздохом сказала:

— Да, я знаю, какое у вас благородное сердце и как вы не похожи на всех остальных!

Он высвободил из ее ослабевшей руки свою.

— Вам следовало бы лечь, Эммелина.

— Мне все равно не уснуть.

— Идите, мы поговорим в другой раз.

— Нет, это надо сделать сейчас же. Вы помогли мне, когда я силилась вырваться к другой жизни, и мне думается, что, как я ни слаба, я могу вам теперь помочь. Сегодня ночью мне пришло в голову, что если вы не помолитесь за него и не благословите его… все кончится плохо. Друг мой, исполнили вы это или нет?

Он был уязвлен и обижен, и ему едва удавалось скрыть свои чувства, невзирая на маску.

— Вы это исполнили, Остин?

— Что и говорить, вы придумали новый способ приобщать отцов к безрассудству их сыновей, Эммелина!

— Нет, дело совсем не в этом. Но вы помолитесь за своего мальчика, вы благословите его прежде, чем рассветет?

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно произнести:

— Итак, я должен все это сделать, иначе все окончится плохо? А как же еще это может окончиться? Разве я могу спасти его от того, что он посеял? Подумайте, Эммелина, о том, что вы сказали. Он содеял тот же грех, что и его кузен. Вы увидите, чем все это кончится…

— О, тут все другое! Эта молодая особа совсем не из тех, не из того круга, с которым связал свою жизнь несчастный Остин Вентворт. Право же, это совсем другое. А что до него, то будьте справедливы и признайте, что он поступил благородно. Я думала, вы это оценили. Эта девушка очень красива, в ней налицо признаки хорошего воспитания, она… право же, думается, что, будь ее положение другим, вы бы не смотрели на нее так неблагосклонно.

— Что же, может быть, она чересчур хороша для моего сына! — в словах баронета слышалась беспредельная горечь.

— Никакая женщина не может быть чересчур хороша для Ричарда, и вы это знаете.

— Давайте не будем больше о ней говорить.

— Хорошо, я буду говорить только о нем. Встреча их была роковою случайностью. Мы думали, что любовь его к ней угасла, и так думал он сам до тех пор, пока не увидел ее опять. Они встретились, он подумал, что мы что-то против них замышляем, подумал, что может навеки ее потерять, и в порыве безрассудства он это сделал…

— Моя Эммелина отлично умеет оправдывать тайные браки.

— Ах, пожалуйста, без шуток, друг мой. Послушайте, неужели вы в самом деле хотели бы, чтобы он поступил так, как на его месте обычно поступают молодые люди с девушками низкого происхождения?

Сэру Остину вопрос этот не понравился. Очень уж жестоко из него всё начинали выпытывать.

— По-вашему, — сказал он, — отцы должны сидеть сложа руки и соглашаться либо на такие позорные браки, либо на то, чтобы подобным особам губили жизнь.

— Я не это хочу сказать, — вскричала леди Блендиш, напряженно думая о том, что именно она хочет сказать и как это выразить. — Я хочу сказать, что он… что он ее полюбил. Разве в его годы это не безрассудство? Но главное, что я хочу сказать, это… не наказывайте его. Нет, вы не отнимете у меня вашу руку. Подумайте о его гордости, его впечатлительности, его неуемном буйном нраве — буйном, когда с ним поступают несправедливо; подумайте, какую силу ему придает любовь; подумайте об этом, друг мой, не забудьте о том, как он вас любит.

Сэр Остин улыбнулся восхитительной, исполненной жалости улыбкой.

— Просить, чтобы я избавил его, или кого бы то ни было, от последствий совершенных поступков, Эммелина, — это означает просить большего, чем позволяет существующий порядок вещей. В нашем мире такого никогда не случается. Я не могу это сделать. Последствия — это то, что естественно вытекает из наших поступков. Дитя мое, в вас говорит чувство, а это ведь не что иное, как проявляющееся во всем безумие нашего времени — это призрачный туман, искажающий все очертания жизни, которой мы все живем. Вы просите меня перенести его в золотой век, независимо от того, как он себя поведет. Все, что можно было сделать для того, чтобы он шел путем добродетели и истины, я в свое время сделал. Он стал мужчиной и, как подобает мужчине, должен пожать то, что посеял.

Смущенная собеседница его вздохнула. Вид у него был такой непреклонный; говорил он с такой уверенностью, что можно было подумать, что мудрость для него важнее, чем любовь к сыну. И вместе с тем сына он любил. Не сомневаясь в том, что за всеми его высокими словами стоит эта любовь, она все еще благоговела перед ним, притом что была озадачена и понимала, что он уклоняется от прямого ответа.

— Я прошу вас только об одном, — сказала она, — откройте ему ваше сердце.

Он молчал.

— Хоть вы и называете его мужчиной, он навсегда будет дитя вашей Системы, друг мой.

— Вы собираетесь утешать меня, Эммелина, перспективой того, что, губя себя, он тем самым щадит всех молодых женщин. Разумеется, это кое-что значит!

Она начала пристально вглядываться в маску. Маска оказалась непроницаемой. Он мог встретиться с нею глазами, ответить на пожатье ее руки и улыбнуться, и все равно не выказать своих чувств. И он не видел и тени лицемерия в том, что пытался поддерживать созданный ее воображением высокий образ, прикрывая философскими рассуждениями свою оскорбленную отцовскую любовь. Он не понимал того, что перед ним настоящий ангел: ангел слепой и слабый, но тот, которого ему послала судьба.

— Вы простили меня за то, что я пришла сюда к вам? — наконец спросила она.

— Право же, я могу прочесть все намерения моей Эммелины.

— Они очень малого стоят. Я чувствую, какая я слабая. Я не в состоянии выразить и половины всех моих мыслей. О, если бы я только могла!

— Вы очень хорошо говорите, Эммелина.

— Во всяком случае, вы меня простили?

— Ну, разумеется.

— И прежде чем я уйду от вас, дорогой друг, вы простите меня и за другое?.. Могу я попросить вас об этом? Вы благословите его?

Он снова замолчал.

— Помолитесь за него, Остин! Помолитесь за него, прежде чем рассвело.

Она соскользнула к его ногам и прижала его руку к груди.

Баронет был поражен. Из страха перед излияниями нежности, которые должны были его разжалобить, он отодвинул кресло, и встал, и отошел к окну.

— Уже рассвело! — воскликнул он с напускною веселостью, распахивая ставни и глядя на озаренную утренними лучами лужайку.

Леди Блендиш, стоя на коленях, утерла набежавшие слезы, после чего подошла к нему и молча принялась смотреть на запад, где над Ричардом сияла ущербная луна. У нее создалось впечатление, что ей не удалось растрогать сердце баронета оттого, что она преждевременно и чересчур настойчиво стала этого добиваться, и она обвиняла себя больше, нежели его. Все это время она вела себя с ним, как с человеком необыкновенным, теперь же она была вынуждена признать, что чувства его, по сути дела, мало чем отличаются от чувств обыкновенных людей, каким бы спокойным ни выглядело его лицо и какой бы умиротворенной ни казалась его мудрость. С этой минуты она начала относиться к нему критически и принялась изучать своего кумира — занятие отнюдь не безопасное для кумиров. Теперь, когда она как будто перестала говорить о том, что было для него мучительно, он наклонился к ней и, как человек, который хочет загладить совершенную им грубость, прошептал:

— Хорошая женщина — это, в конечном итоге, величайшее благословение господне! Моя Эммелина достойно выдержала эту бессонную ночь. Она не посрамит и наступающего дня. — И он посмотрел на нее ласково и нежно.

— Я могла бы выдержать еще много, много таких ночей, — ответила она, глядя ему в глаза, — и вы бы заметили, что я стала бы выглядеть все лучше и лучше, если бы только… — но у нее не хватило присутствия духа, чтобы все договорить до конца.

Может быть, ему требовалась безмолвная форма утешения; может быть, красота и кротость темноглазой леди растрогали его; во всяком случае, их платонические отношения продвинулись чуть дальше: он положил руку ей на плечо. Она ощутила прикосновение этой руки и стала говорить о том, что уже утро.

Стоя так рядом, они вдруг услышали за спиною что-то вроде стона и, обернувшись, увидали направленные на них глаза Динозавра. Леди Блендиш улыбнулась, однако баронет не мог скрыть замешательства. В силу какого-то рокового стечения обстоятельств ни один шаг их невинной любви не обходился без непрошенного свидетеля.

— М-да, извините меня, — промямлил Бенсон, уныло застыв на месте с вытянутой вперед головой. Ему было велено выйти вон.

— Я, верно, тоже пойду и попробую немного поспать, — сказала леди Блендиш. Прощаясь, они спокойно пожали друг другу руки.

После этого баронет позвал Бенсона.

— Принесите мне завтрак, и как можно скорее, — распорядился он, не обращая никакого внимания на мрачный и оскорбленный вид Бенсона. — Я сегодня рано поеду в город. А вы, Бенсон, вы тоже поедете в город сегодня же или завтра, если вам это удобнее, и захватите с собой свою расчетную книжку. Передадите ее мистеру Томсону. Сюда вы больше не вернетесь. Вам будет положено содержание. Можете идти.

Грузный дворецкий пытался что-то сказать, но от этого ужасного известия и повелительного жеста баронета у него перехватило горло. Остановившись в дверях, он сделал еще одну попытку заговорить, от которой все складки его отвислой кожи жалким образом затряслись. Но последовавший за этим еще один нетерпеливый жест, не дав ему вымолвить ни слова, выслал его вон, и Рейнем избавился от единственного жившего в его стенах ревнителя Великой Догмы помпельмуса[113].

ГЛАВА XXXIV

Победа над эпикурейцем

Стоял июль. Солент струил свои зеленые воды, гонимые порывистым юго-западным ветром. Пестрые яхты поднимались и опускались, подобно пене, и, белые, как морские нимфы, мелькали их паруса. Над летучими гребнями облаков раскинулась глубокая синь небес.

Возле распахнутого окна, из которого сквозь розовые кусты было видно море, наша юная чета сидела за завтраком, и оба угощались на славу. Если бы ученый гуманист увидел их в эту минуту, он вынужден был бы признать, что супруги, которым надлежало сделаться отцом и матерью бриттов, добросовестно исполняли свой долг. Свидетельством тому были ряды рюмок для яиц, осыпанные разбитою скорлупою, а меж тем они все еще продолжали есть, и так жадно, что им едва хватало времени перемолвиться словом. Оба были уже в дорожном платье. На голове у нее был капор, а у него каскетка. Манжеты рукавов у него были отвернуты, а юбка у нее так заложена на коленях, что видна была подкладка. Время от времени вырывавшееся у одного из них какое-нибудь слово вызывало взрыв смеха, но основным занятием их все же была еда, и следует помнить, что так оно всегда было и будет, когда Купидон берется за дело всерьез. Дары притекали к ним с земли, которой они владели. В небрежении валяется где-то дудочка, на которой они наигрывали мелодию любви, пленявшую небеса. Какое им дело до небес теперь, когда они уже принадлежат друг другу? На стол, вареные яйца! На стол, хлеб с маслом! На стол, чай, сахар и молоко! И да настанут радостные часы. Вот какую музыку исторгают сейчас их сердца. Дудочка годилась разве что для начала. В конце-то концов, чего же еще добиваться влюбленным, как не собственной свободы среди изобилия? И разве это не славная доля? О, горе ученому гуманисту! Горе оттого, что он не видит этой восхитительной сцены; не видит, как эти юные существа с аппетитом едят. По мне, так чарами этими можно было бы околдовать даже манихея.

Великолепная сцена эта окончилась, и тогда, взмахнув салфеткой, муж склонился над женою, и губы их слились в поцелуе. То, что обыкновенным смертным кажется поэзией, для них уже стало прозой обыденной жизни. Не значит ли это, что они уже высоко поднялись? Стремительный горячий поцелуй, сияющий, свежий и чистый, как сама заря, вслед за которым Ричард довольно весело восклицает:

— Письма-то и сегодня нет, милая Люси!

В ответ она смотрит на него слегка помрачнев, но он кричит:

— Не беда! В один прекрасный день он приедет сюда сам. Стоит ему только взглянуть на тебя, и все будет хорошо! Не правда ли? — С этими словами он приподнимает ее лицо за подбородок и словно обводит его в своем воображении рамкой, а ей радостно, что он глядит на нее, и она улыбается.

— Вот о чем я хочу попросить моего милого, — говорит Люси и падает ему на грудь, умоляюще поднимая руки. — Пусть он возьмет меня сегодня с собой на яхту, а не оставляет с этими людьми! Он согласится? Я же не боюсь моря, он это знает!

— Настоящий морской волк! — смеется Ричард, лаская ее. — Знаешь что, моя дорогая морячка, они ведь принимают на борт только строго определенное число людей, и если они прослышат, что едешь со мной еще и ты, пойдут толки о нечистой игре! К тому же, здесь ведь сейчас леди Джудит, которая будет говорить с тобою об Остине, и лорд Маунтфокон[114], который будет расточать тебе похвалы, и еще мистер Мортон, который о тебе позаботится.

Несколько мгновений Люси смотрит куда-то вдаль.

— Надеюсь, что теперь я не хмурюсь и не краснею так, как было прежде? — сказала она, победоносно подняв свои подвижные брови и заглядывая ему в глаза, в то время как он наклоняет к ней лицо и шепчет какие-то нежные слова.

— И мы с тобой расстанемся… на сколько же времени? На час, на два, на три! — в ответ на все его ласки она дуется.

— А потом я вернусь, чтобы принять поздравление от моей милой.

— А потом мой муж будет все время разговаривать с леди Джудит.

— А потом я буду смотреть, как моя жена хмурится и краснеет в обществе лорда Маунтфокона.

— Неужели же я настолько глупа, Ричард? — она совсем позабыла, что он с ней шутит, и начала спрашивать его совершенно серьезно, и ответом ей был еще один легкий утренний поцелуй у нее на губах.

После месяца, проведенного в полном уединении, чета упоенных счастьем грешников однажды выглянула подивиться на людей и в тот же день повстречала мистера Мортона из Пуэр Холла, друга Остина Вентворта и дядю Ралфа. Мистер Мортон когда-то был в дружбе с баронетом, но уже много лет как отказался от всякого общения с ним, обнаружив, что тот до того своеволен, что сговориться с ним нет никакой возможности; именно по этой причине мистер Мортон был склонен снисходительно отнестись к совершенному Ричардом поступку и возложить всю вину за случившееся на сэра Остина. Полагая, что без общества человеку молодому обойтись невозможно, он представил Ричарда жившим в то время на острове своим знакомым; в числе прочих там оказалась леди Джудит Фелли, красивая молодая дама; она представила его лорду Маунтфокону, влиятельному пэру, а тот познакомил его с владельцами яхт, которые о ту пору начали туда съезжаться; не прошло и нескольких недель, как Ричард оказался окруженным блестящим обществом и впервые в жизни изведал все преимущества свободного общения с себе подобными того и другого пола. Таким образом, дитя Системы окунулось не только в пену прибоя, но и в глубокие воды.

К этому времени баронет зашел так далеко в попытках примирить возродившуюся нежную отцовскую любовь с советами своего нового знакомца, что теперь он уже решил поступать с Ричардом по справедливости. В глазах светского общества это выглядело как великодушие, и даже леди Блендиш склонялась к такого же рода оценке, услыхав, что он назначил сыну вполне приличное содержание и отверг предложение миссис Дорайи оспаривать законность его брака, однако сам сэр Остин хорошо понимал, что, не лишая попавшего в такое положение юношу средств к существованию, он всего-навсего поступает по справедливости. И на этот раз свет обманул его, приукрасив его поступок. Ибо что такое быть справедливым по отношению к тому, кого мы любим? Он-то знал, что в его собственном поведении нет и тени великодушия, но поднявшийся в обществе по этому поводу шум в какой-то степени укрепил его в тщеславном убеждении, что, поступая со своим сыном по справедливости, он делает для него все, что только возможно, хотя бы потому, что, как правило, другие отцы так не поступают. Сердце свое он запер.

Поэтому Ричард нисколько не нуждался в этих деньгах. Куда более нужным было для него то, чего он так и не получил — одно-единственное слово от отца, и, хотя он молчал, боясь огорчить свою молодую жену, та чувствовала, как тягостна для него размолвка с человеком, перед которым он, оскорбивший его и не посчитавшийся с его волей, теперь был готов упасть на колени, человека, который значил для него больше, чем все на свете. Она ощущала это ночами, когда лежала с ним рядом и он что-то бормотал в полусне; из окружавшего их мрака проступало тогда обличье этого странного сурового судии. Нельзя, однако, сказать, чтобы все это влияло на аппетит нашей юной четы. Этого не приходится ожидать от Купидона, когда он уже воцарился и — в силе, тем более, если влюбленные к тому же вдыхают морской воздух. Поставленные в ряд рюмки для яиц опровергают даже мысль об этом. И все же их точил червь раскаяния. Судите же сами о том, как обрадовались они оба, когда в это чудесное утро, едва только они вышли из своего сада, чтобы направиться к морю, глазам их предстал Том Бейквел с портпледом на плечах, стремительно поднимавшийся к их дому, а на некотором расстоянии — следовавший за ним Адриен.

— Все хорошо! — вскричал Ричард, кинулся ему навстречу и не отпускал его руки до тех пор, пока они не поднялись к стоявшей наверху Люси, забрасывая его на ходу множеством вопросов.

— Люси! Это мой кузен Адриен. «Это настоящий ангел, не правда ли?» — казалось, говорили его глаза, а Люси без спора с ним соглашалась: «Ну, конечно же, ангел!»

Сей дородный ангел из плоти и крови церемонно ей поклонился и не без смака принялся играть роль благодетеля, которую они ему отвели.

— Кажется, мы с вами уже знакомы, — любезно заметил он и незамедлительно уведомил их о том, что он еще не завтракал; услыхав это, они поспешно повели его в дом, и Люси сбилась с ног, стараясь подать ему все сама.

— Милый мой Реди, — воскликнул Ричард, дергая его за руку, — до чего же я рад, что ты явился сюда! Могу тебе признаться, нам было ужасно не по себе.

— Шесть, семь, восемь, девять яиц, — заметил Адриен, оглядев накрытый стол.

— Почему же он ни слова не написал? Почему не ответил ни на одно мое письмо? Но теперь ты здесь, и я уже спокоен. Он хочет нас видеть, не правда ли? Сегодня же вечером мы приедем. В одиннадцать у меня гонки; на моей яхточке… я назвал ее «Блендиш» — с Фредом Карри, который пойдет на «Бегуме»[115]. Я должен обогнать его, но, независимо от этого, вечером я все равно поеду. Что нового? Что они все там делают?

— Милый мой мальчик! — ответил Адриен, усаживаясь поудобней. — Дай мне возможность уравнять наши силы, прежде чем я приступлю к моему рассказу. Для человека неженатого хватит и половины этих яиц, ну а потом мы поговорим. Все они там живы — и здоровы, насколько я в силах вспомнить после той встряски, которую этим утром пришлось претерпеть моему пустому желудку. Я приехал сюда с первым пароходом, и море, да, море заставило меня полюбить матерь нашу землю и возжаждать ее плодов.

Ричард ерзал в нетерпении, сидя напротив своего невозмутимого кузена.

— Адриен! Что он говорил, когда узнал об этом? Я хочу в точности знать, какие он говорил слова.

— Об этом хорошо сказано одним мудрецом, сын мой: «Речь — это разменная монета молчания»[116]. Он сказал еще меньше, чем я говорю сейчас.

— Так вот как он все это принял! — вскричал Ричард и погрузился в раздумье.

Вскоре стол был накрыт заново, горничная принесла поднос с яйцами, а следом за ней вошла Люси и, сняв капор, уселась за стол, чтобы вести себя как умелая хозяйка и разливать чай.

— Ну вот сейчас-то мы и начнем, — сказал Адриен, в веселой задумчивости разбивая яйцо; однако выражение его лица быстро сделалось страдальческим, и это встревожило хозяйку, тем более что гость старался не показать виду, что чем-то озабочен. Неужели же яйцо оказалось тухлым? Какой ужас! Люси следила за его движениями и, трепеща, ждала, что он скажет.

— Это яйцо варилось три и три четверти минуты, — заметил он, перестав наконец на него смотреть.

— Боже ты мой! — вскричала Люси. — Я ровно столько варила их сама. Ричард такие любит. А вы любите вкрутую, мистер Харли?

— Как раз наоборот, я люблю всмятку. Две с половиной минуты, или самое большее — две и три четверти. Яйцо никогда не должно слишком быстро твердеть… этого не должно быть никогда. Три минуты — это уже крайнее безрассудство.

— Если бы Ричард меня предупредил! Если бы я только знала, — горестно восклицала молодая хозяйка, кусая губы.

— Не следует думать, что он будет обращать внимание на такие мелочи, — сказал Адриен, заставляя себя улыбнуться.

— Черт побери! Но ведь у нас еще сколько угодно яиц в доме! — закричал Ричард и принялся яростно звонить.

— Ну конечно же! — обрадовалась Люси, выскакивая из-за стола. — Сейчас пойду и сварю несколько штук в точности так, как вы любите. Пожалуйста, позвольте мне это сделать, мистер Харли.

Адриен остановил ее движением руки.

— Нет, — сказал он, — я буду следовать вкусам Ричарда. И да пошлют мне небеса такое же хорошее пищеварение, как у него!

Люси печально взглянула на Ричарда, который разлегся на диване и взвалил все тяготы гостеприимства ей на плечи. История с варкой яиц была не очень-то обнадеживающим началом, однако ее горячего желания понравиться Адриену процедура эта нисколько не остудила, и молодая женщина искренне восхищалась его самоотречением. Она боялась, что, если в силу какой-нибудь несчастной случайности она разочарует этого славного вестника мира, то ей неминуемо грозит беда; и вот она сидит напротив него, и брови над ее улыбающимися голубыми глазами нахмурены; незаметно для него она изучала все повадки круглолицего эпикурейца, стараясь выведать нечто такое, что потом поможет ей снискать его милость.

«Нет, он не сочтет меня застенчивой и глупой», — думала она. И в самом деле Адриен изумился, обнаружив, что она может весело болтать и в то же время делать что-то полезное, а не только быть украшением дома. Не успел он расправиться с поданным ему яйцом, как на столе сразу появилось еще два только что сваренных — уже по его вкусу. Она сумела спокойно отдать все распоряжения служанке, и все обошлось без шума и суеты. Очень может быть, что недовольство у него на лице при виде этих злосчастных яиц было в какой-то степени напускным, и ее женский инстинкт, притом что у нее не было никакого жизненного опыта, подсказал ей, что он прибыл в их райскую обитель, заранее настроив себя на то, что ему все тут не понравится. За этими подвижными бровями скрывалась способность разгадать мудрого юношу и сразиться с ним.

Она сама частично догадалась о том, сколь многого ей удалось достичь, когда Адриен сказал:

— Ну теперь вот я уже готов ответить на твои вопросы, мой дорогой, и этим я обязан стараниям миссис Ричард, — тут он поклонился ей, и это было с его стороны первым шагом в признании законности ее прав. Люси вся трепетала от радостного волнения.

— Ну вот и прекрасно! — вскричал Ричард и, откинувшись, принял непринужденную позу.

— Прежде всего Пилигрим потерял свою записную книжку, его убедили предложить счастливцу, который найдет ее, вознаграждение, которого тому хватит, чтобы беззаботно прожить до конца своих дней. Бенсон… непревзойденный Бенсон покинул Рейнем. Никто не знает, куда он уехал. Предполагают, что единственный оставшийся в живых член секты Великой Догмы вступил в фазу полного затмения и затмила его женщина.

— Бенсон исчез? — в изумлении воскликнул Ричард. — Что за страшные времена наступили после того, как я уехал из Рейнема!

— То-то и есть, мой дорогой. Медовый месяц — это Магометова минута или, скажем, ведро персидского царя[117], о котором рассказывают: «Стоит опустить в него голову, как потом ты, вытащив ее из воды, узнаешь, что прошла целая жизнь». Словом, твой дядюшка Алджернон все еще ищет свою потерянную ногу, я бы даже сказал, вприпрыжку. У твоего дядюшки Гиппиаса появился новый, на редкость загадочный симптом; губительное влияние свадебного торта на нос. С тех пор как ты великодушно ему этот торт прислал, он, хоть и заявляет, что ни разу к нему не прикоснулся, обуреваем навязчивою мыслью, что нос его вырос до гигантских размеров, и, уверяю тебя, он проявляет поистине девическую робость в тех случаях, когда ему, например, надо протиснуться за ним в дверь[118]. Он жалуется на то, что нос его сделался ужасно тяжелым. Мне пришло в голову, что на носу у него восседает обернувшийся невидимкою Бенсон. Он то и дело в тревоге ощупывает его, а доктор — вместе с ним; боюсь только, что нос от этого меньше никак не станет. У «Пилигрима» сложилось по этому поводу новое изречение, гласящее, что Размер зависит от точки зрения.

— Бедный дядюшка Гиппиас! — воскликнул Ричард. — Удивительно, как это он не верит в колдовство. В мире сверхъестественного нет ничего, что могло бы соперничать с поразительными ощущениями, которые выпали на его долю. Боже милосердный! Подумать только, до чего можно дойти!

— Простите меня, пожалуйста, — вмешалась Люси, — но я не могу удержаться от смеха.

Мудрый юноша нашел, что смеется она очаровательно.

— «Пилигрим» того же мнения, что и ты, Ричард. Кого он только не предвосхитил! «Хроническое несварение является причиной несбыточных иллюзий», и он обвиняет века, когда люди верили в колдовство, в том, что у всех было расстроено пищеварение, потому уже, что стряпали тогда отвратительно. Вспомни, что говорит он и о том, что наш Век возвращается к темноте и невежеству в силу одолевающего нас несварения желудка. Вместилищем мудрости ему представляется как раз срединная часть нашего организма, миссис Ричард; вы теперь поймете, как я ценю вашу особую заботу в этом отношении о моей персоне.

Ричард взирал на это маленькое торжество Люси, приписывая все сказанное Адриеном ее красоте и обаянию. За последнее время этим ее качествам расточалось немало похвал, которые оставляли ее, однако, равнодушной, и то, что Адриен сумел оценить ее уменье как хозяйки дома, было молодой женщине гораздо приятнее, ибо она была достаточно проницательна, чтобы догадаться, что красота ее никакая не помощница ей в той борьбе, какую придется вести. Адриен продолжал разглагольствовать о неоспоримых достоинствах настоящей кулинарии, и ее вдруг резанула мысль: куда, куда она сунула подаренную миссис Берри поваренную книгу?

— Итак, больше никаких новостей у нас дома нет? — спросил Ричард.

— Нет? — переспросил Адриен. — Погоди-ка: а ты знаешь о том, что Клара выходит замуж? Не знаешь? Твоя тетка Хелин…

— Черт бы побрал мою тетку Хелин! Знал бы ты, какие нелепости она пишет… но бог с ней! Она выдает ее за Ралфа?

— Ты мне не дал договорить, дорогой мой. Твоя тетка Хелин — необыкновенная женщина. Это ведь не кто иной, как она, надоумил Пилигрима назвать женщину практичным животным. Ты же знаешь, что он всех нас изучает. «Котомка пилигрима» — это обобщенные портреты окружающих его родственников. Ну так вот, твоя тетка Хелин…

— Миссис Дорайя, ни на что не взирая!.. — рассмеялся Ричард.

— …потерпев неудачу в облюбованном ею замысле — называй его тоже, если тебе угодно, Системой, — вынашиваемом в течение последних десяти-пятнадцати лет относительно мисс Клары…

— Прелестная Волания!

— …наместо того чтобы негодовать, как то бывает с мужчиной, и вопрошать Провидение, и выворачивать себя и всех остальных наизнанку, и перевертывать весь мир вверх дном, как, по-твоему, поступает практичное животное? Ей хотелось выдать дочь замуж за одного человека, но ей это не удалось, и вот она незамедлительно решила выдать ее за другого, а коль скоро люди пожилые особенно податливы на такого рода сделки с практическими животными, то она остановила свой выбор на одном таком индивиде; это старый холостяк, богатый старик, а сейчас к тому же еще и старик, захваченный в плен. Венчание состоится примерно через неделю. Уверен, что через день-два ты получишь приглашение.

— И эта холодная, ледяная, эта несчастная Клара согласилась выйти замуж за старика! — простонал Ричард. — Я поеду в город и непременно этому помешаю.

Ричард вскочил и принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Потом он вспомнил, что пора уже на яхту, готовиться к гонкам.

— Я ухожу, — сказал он. — Адриен, ты ее проводишь. Она отправится на «Императрицу», яхту, принадлежащую Маунтфокону. Он все возглавляет. Яхточка-шхуна, до чего же она хороша! Когда-нибудь я и сам заведу себе такую. Прощай, милая! — шепнул он Люси, все еще продолжая глядеть на нее, а она на него, стараясь как-то вознаградить себя за то, что их лишили бесценного поцелуя. Однако она тут же от него отвернулась, меж тем как он все еще продолжал держать ее руку. Адриен хранил молчание: брови его были вздернуты, а рот искривлен гримасой.

— Так вы сейчас пускаетесь в путь? — наконец произнес он.

— Да, мы доплывем только до Святой Елены[119]. Раз, два и готово.

— Что же, ты, выходит, не хочешь пощадить завтрака, который мой организм только что принял, дитя мое?

— К черту твой организм! Надевай шляпу и пойдем с нами. Я отвезу тебя на шхуну на моей яхте.

— Ричард! Я уже уплатил штраф, причитающийся тем, кого приговорили ехать на остров. Я дойду с вами до берега, а потом встречу вас, когда вы будете возвращаться, и выслушаю рассказ Тритонов; но хоть я и лишаюсь этим удовольствия находиться в обществе миссис Ричард, я все равно останусь на суше.

— Ну конечно же, мистер Харли! — Люси вырвала свою руку у мужа. — И если вы позволите, я останусь с вами. Мне совсем не хочется быть с этими людьми, а увидеть все мы сможем и с берега. Милый мой! Не хочется мне ехать. Ты не будешь настаивать? Конечно, если ты непременно этого хочешь, то я поеду, но мне так хотелось бы остаться. — Мольба ее передалась всем ее движениям и взгляду, дабы смягчить недовольство мужа, которое она уже начинала замечать.

Адриен стал было возражать, говоря, что лучше будет, если она поедет; что он найдет, чем себя занять в ожидании их возвращения; но у прелестной женщины были свои планы, и она добилась того, что ей разрешили остаться, несмотря на то, что это, как уверял Ричард, огорчит лорда Маунтфокона, и несмотря на то, что она рисковала обидеть своего любимого — что она понимала сама. Ричард недовольно фыркнул и с презрением посмотрел на Адриена. Сдавался он с неохотой.

— Поступай как знаешь. Уложи свои вещи, и сегодня же вечером мы уедем. Нет, я нисколько не сержусь. — Да и мог ли кто на нее сердиться? Подняв глаза на Адриена, он как будто все еще продолжал его спрашивать, а сам, улучив удобную минуту, вознаградил себя, поцеловав свою милую в лоб, но и поцелуй этот не сразу рассеял охватившее его раздражение.

— Боже ты мой! — вскричал он. — Такой чудесный день, а человек этот не хочет прокатиться на яхте! Идите же к морю. — Адриен уже перестал быть в его глазах прежним ангелом. Ричард и не думал утруждать себя серьезными делами; всю тяжесть их он переложил на свою прелестную жену, и той за короткое время удалось с ними справиться. Адриен даже стал подумывать о том, что стоит только баронету увидеть ее, и все семейные раздоры сразу же прекратятся. К пониманию этого он приходил хоть и постепенно, но стремительно. Ему нравилось, как она себя держит; разумеется, она была хороша собою; а главное, она была благоразумна. Он совсем позабыл, что перед ним племянница фермера, так она была воспитанна и умна. По-видимому, она действительно понимала, что женщина непременно должна уметь хорошо готовить.

Трудность, однако, заключалась в том, чтобы склонить баронета на встречу с нею. Он ведь еще до сих пор не дал согласия увидеться с сыном, и, подстрекаемый леди Блендиш, Адриен пустился на известный риск, приехав сюда. Пускаться на еще больший риск он уже не хотел. После недолгих размышлений он решил во всем положиться на время. Время так или иначе все разрешит. Христиане, равно как и язычники, привыкли приводить эти слова в оправдание того, что они сидят сложа руки, «позабыв», говорится в «Котомке пилигрима», «что исчадия ада отнюдь не складывают оружие».

В то время как она брела по берегу со своим забавным спутником, Люси было о чем подумать. Ее ненаглядный участвовал в гонках. Лорд Маунтфокон дал выстрел с борта «Императрицы», и яхты ринулись в море, и сердечко ее тревожно забилось, когда яхта Ричарда понеслась на всех парусах. К тревоге этой присоединилось охватившее ее странное чувство, оттого что она идет теперь рядом с родственником Ричарда, с человеком, который так долго жил с ним бок о бок. А сверх того — еще и мысль, что, может быть, сегодня же вечером ей придется предстать перед столь страшным для нее свекром.

— О, мистер Харли! — воскликнула она. — Мы действительно поедем туда сегодня вечером? И я тоже? — Она запнулась. — Он захочет меня видеть?

— Вот как раз об этом-то мне и надо бы с вами поговорить, — сказал Адриен. — Нашему мальчику я уже на это ответил, только он меня не совсем правильно понял. Местоимение второго лица множественного числа горячее сердце легко может неправильно истолковать. Я сказал «увидеть вас», а он вообразил… миссис Ричард, я уверен, что вы-то меня поймете. Именно сейчас, может быть, благоразумнее… когда отец с сыном сводят счеты, снохе лучше держаться в стороне… положения…

Люси вскинула на него свои голубые глаза. Пугливая минутная радость, что страшная встреча откладывается, тут же сменилась тревожной настороженностью.

— Как, мистер Харли! По-вашему, ему лучше ехать сначала одному?

— Да, таково мое мнение. Но все дело в том, что он такой любящий муж, что, по-видимому, уговорить его уехать от вас окажется свыше человеческих сил.

— Но я уговорю его, мистер Харли.

— Может быть, если вы…

— Нет ничего, чего бы я не сделала ради его счастья, — пробормотала Люси.

Мудрый юноша пожал ей руку в знак, хоть и вялого, но одобрения. Они шли и шли до тех пор, пока яхты не исчезли за мысом.

— А он должен ехать сегодня вечером, мистер Харли? — спросила она, и в голосе ее прозвучало волнение — яхта Ричарда скрылась с глаз.

— Боюсь, что даже вашего красноречия не хватит на то, чтобы убедить его покинуть вас сегодня же вечером, — галантно ответил Адриен. — Впрочем, я должен сказать вам, что я и о себе забочусь. Чтобы добраться до острова, мне пришлось потратить целый день, и с меня этого хватит. Нет ни малейшей необходимости торопиться обратно; мысль эта могла возникнуть только у такого порывистого существа, как этот юноша. Вы должны повлиять на него, миссис Ричард. Мужчины устроены так, что ими надо управлять, а женщины для этого и рождены. Ну так вот, если бы вы, например, дали ему понять, что вы не хотите ехать сегодня вечером, а дня через два он бы догадался, что вам гораздо больше хочется… вы бы могли сделать вид, что вам это очень неприятно. Видите ли, если вы возьмете все на себя, этому буйному молодому человеку не придется тратить столько усилий на то, чтобы убедить баронета. Оба они, и он и отец, натуры до крайности чувствительные, и, к сожалению, отец его не из тех, кто поддается прямому убеждению. На первый взгляд может показаться странным, что я вам это предлагаю, но все складывается так, что именно на вашу долю выпадает задача через сына повлиять на отца. После того как возвращение блудного сына его окончательно успокоит, вы, которая способствовали всему этому издалека, естественно попадаете в круг, озаренный отеческою улыбкой — он уже будет знать, что все это дело ваших рук. Другого пути я не вижу. Стоит только Ричарду заподозрить, что отец его в настоящее время и видеть не хочет своей снохи, враждебные отношения будут продолжаться, разрыв только усугубится, все станет еще хуже, и этому, как видно, не будет конца.

Адриен пристально на нее посмотрел, как бы спрашивая ее: способны ли вы на такое самоотвержение? Ей действительно трудно было представить себе, как это она скажет Ричарду, что хочет уклониться от этой встречи. Однако предложение Адриена звучало в унисон всем страхам ее и желаниям: она решила, что он — настоящий кладезь премудрости; бедное дитя не осталось равнодушным к его льстивым речам и к еще более тонкой лести, убеждавшей ее, что на самопожертвование она идет ради семьи, в которую ее появление внесло раздор. И она согласилась поступить так, как ей советовал Адриен.

Героя чаще всего венчает победа, и когда Ричард сошел на берег с известием, что «Блендиш» опередила «Бегуму» на семь минут и три четверти, молодая жена поспешила поцеловать его и поздравить, не выпуская из рук поваренную книгу доктора Китченера, и выказала беспокойство по поводу вина.

— Милый мой! Мистер Харли хочет у нас немного пожить, он считает, что нам незачем торопиться ехать прежде, чем он получит какие-то письма, и, право же… я бы, конечно, предпочла…

— Все понимаю! Ты струсила! — вскричал Ричард. — Ну раз так, то поедем завтра. Отличные у нас выдались гонки, ты видела?

— Ну конечно же! Я видела тебя и была уверена, что ты окажешься победителем. — И тут она снова охладила его пыл, возобновив разговор о вине. — Мистера Харли надо непременно угостить выдержанным вином, а мы-то с тобой никогда не пьем, и я ничего в этом не смыслю и не могу отличить хорошее от плохого; послал бы ты Тома за хорошим вином. Об обеде я позаботилась.

— Вот, оказывается, почему ты не пошла меня встретить!

— Прости меня, милый.

— Ну я-то тебя прощаю, а вот Маунтфокон, тот не простит, да и леди Джудит тоже считает, что тебе следовало прийти туда.

— Но ведь сердце-то мое все равно было с тобою!

Ричард приложил руку к ее груди, чтобы услыхать, как бьется ее сердечко; на глаза у нее навернулись слезы, и она убежала.

Обед, надо думать, был действительно хорошим, раз Адриен при всем желании не мог ни к чему придраться и пребывал в прекраснейшем настроении до самого его конца. Не стал он критиковать и вино, которое для него купили, а это ведь тоже означало немало. С кофе дело тоже обошлось без каких-либо осложнений. Это были первые уверенные шаги, которые должны были привести к победе над эпикурейцем, и вместе с тем Купидону пока было еще не на что жаловаться.

Выпив кофе, они вышли на воздух посмотреть закат солнца с владений леди Джудит. Ветер стих. Тучи спустились с зенита и, расположившись полукругом, простерли свои огромные раскрасневшиеся тела над морем и сушей. Гигантская багровая голова и торс, поднимаясь из волн, взирали на клонящегося долу Гипериона[120]. Это был Бриарей; туловище его было в зубцах, брови тяжело нависли, и он простирал все свои руки к недостижимым синим вершинам. На северо-западе гряда облаков сияла ослепительной белизной, словно предназначенной для луны, а на западе потоки янтарного света сливались с розовыми отблесками погружающегося в море диска.

— То, что Сендо называет небесною пассифлорой, — шепнул Ричард Адриену, который в это время торжественно растягивал греческие гекзаметры и в одну из цезур вставил свой ответ:

— Он с тем же успехом мог назвать это цветной капустой.

Леди Джудит в черной кружевной вуали на голове шла им навстречу. Это была смуглая высокая женщина; темные волосы, темные глаза; голос и манеры ее были приятны и располагали к себе.

«Второе издание леди Блендиш», — подумалось Адриену.

Она поздоровалась с ним как с человеком, у которого было право требовать от нее особенной учтивости. Потом она покровительственно поцеловала Люси и, сказав несколько слов по поводу удивительного заката, завладела ее мужем. Адриену и Люси оставалось только идти за ними следом.

Солнце зашло. Небо со всех сторон светилось, а воображение Ричарда разгорелось.

— Значит, вы нисколько не опьянели от вашего сегодняшнего успеха? — спросила леди Джудит.

— Не смейтесь надо мной. Когда все кончается, мне становится стыдно за то, что я трачу на это столько сил. Взгляните, какая красота! Я уверен, что в душе вы меня за это презираете.

— Помилуйте, я же вам аплодировала! Но мне думается все же, что такую неуемную энергию, как у вас, лучше было бы употребить с большей пользой. Только в армию вам идти совершенно незачем.

— А на что же еще я годен?

— На очень многое, что гораздо этого выше.

— Ну что же, спасибо вам за то, что вы такого мнения обо мне, леди Джудит. Я что-нибудь придумаю. Как вы правильно сказали, человек должен быть достоин права жить на свете.

— Соуса, — отчетливо послышалось сзади. Это был голос Адриена. — Соуса — вот вершина этого искусства. Женщина, которая овладела секретом их приготовления, поистине достигла вершин цивилизации.

Бриарей над морем побагровел. Запад весь был объят розовеющим пламенем.

— Можно ли видеть всю эту красоту и бездельничать? — воскликнул Ричард. — Мне стыдно просить моих слуг на меня работать. Во всяком случае, меня это тяготит.

— Только не тогда, когда вы стараетесь обогнать «Бегуму». Вовсе вам незачем становиться таким демократом, как Остин. Вы сейчас пишете?

— Нет. Чего стоит все мое писанье? Меня этим не обманешь. Я знаю, что пишу только для того, чтобы оправдать мое теперешнее безделье. С тех пор как… за последнее время я не написал ни строчки.

— Это потому что вы так счастливы.

— Нет, вовсе не поэтому. Конечно, я очень счастлив… — Он не договорил.

Смутное, расплывчатое тщеславие вспыхнуло на месте любви. Поблизости не было ученого гуманиста, чтобы изучить естественный ход развития событий и его, Ричарда, направить. Говорившая с ним дама вряд ли особенно подходила для этой роли: она не смогла бы указать верный путь разбрасывавшему свои силы юноше, однако установившиеся меж ними отношения нечто подобное подразумевали. Она была пятью годами старше его и была замужней женщиной, чем и объяснялось все ее неколебимое высокомерие.

Гигантские туши стали распадаться на части: мускулистое плечо дымилось и тлело теперь над морем.

— Во всяком случае, в городе мы с вами что-то предпримем вместе, — сказал Ричард. — Почему бы нам не начать обходить ночью все закоулки и не поискать людей, которые нуждаются в помощи?

Леди Джудит улыбнулась и только попыталась умерить его неуемное рвение, сказав:

— Мне кажется, нам не следует чересчур увлекаться романтикой. Вам, должно быть, суждено стать странствующим рыцарем. В вас есть для этого все качества.

— Особенно за завтраком, — послышался голос Адриена, с неуместной назойливостью преподающего уроки гастрономии молодой жене.

— Вы должны стать нашей гордостью, — продолжала леди Джудит, — защитником и спасителем обездоленных женщин и девушек[121]. Нам такой очень нужен.

— Он действительно нужен, — совершенно серьезно заметил Ричард, — я сужу об этом по всему, что я слышу и знаю!

Мысли его унеслись куда-то вдаль, он ощутил себя странствующим рыцарем, которого в критические минуты призывают на помощь обездоленные дамы и девы.

Со всех сторон над ним повисали воздушные замки. В воображении своем он уже совершал удивительные подвиги. Крепостные башни рушились. Звезды ширились и трепетно мерцали над головой. Воображение его дрогнуло вслед за воздушными замками; сердце его защемило; он повернулся к Люси.

— Милая моя! А что ты делала все это время? — спросил он. И как бы вознаграждая ее за присущую всем странствующим рыцарям неверность, он очень нежно прижался плечом к ее плечу.

— Мы только что чудесно поговорили о кулинарии, — вмешался Адриен.

— О кулинарии! Это в такой-то вечер? — лицо Ричарда искривилось гримасой, вроде той, которую вызвал у Гиппиаса свадебный торт.

— Дорогой мой! Это же очень полезно, — весело возвестила Люси.

— Поверьте, я совершенно согласна с вами, дитя мое, — сказала леди Джудит. — И, мне кажется, тут вы одержали над нами верх. Что до меня, то я непременно постараюсь когда-нибудь заняться кулинарией.

— Что, короче говоря, призвание женщины, — изрек Адриен.

— А скажите на милость, в чем же заключается призвание мужчины?

— Попробовать все, что приготовлено, и высказать свое мнение.

— Предоставим это им, — сказала леди Джудит Ричарду, — у нас с вами такого равновесия сил и такой гармонии никогда не будет.

Можно было подумать, что Ричард готов отказаться от всего на свете ради этого прелестного личика, ради своей богини.

На следующий день Люси снова пришлось притвориться трусихой, и сердце ее разрывалось при виде того, на какую муку она обрекает его своей нерешительностью и нежеланием ехать с ним вместе к его отцу. Муж был с ней ласков и терпелив; он уселся с ней рядом, для того чтобы воззвать к ее благоразумию, и употребил все убедительные доводы, какие только мог отыскать.

— Если мы поедем к нему с тобой и он увидит нас вместе; если он убедится, что ему нечего за тебя краснеть, а скорее напротив — он сможет еще гордиться тобой; окажись ты только возле него, тебе и говорить не надо будет… и не пройдет и недели, как мы заживем в Рейнеме счастливою жизнью, я в этом так же уверен, как в том, что я живу на свете. Я ведь хорошо знаю отца, Люси. Никто не знает его так, как я.

— А разве мистер Харли его не знает? — спросила Люси.

— Адриен? Что ты! Адриен знает только одну сторону человечества, Люси; и далеко не лучшую.

Люси склонялась к более высокому мнению о том, кого она победила.

— Так это он тебя так напугал, Люси?

— Нет, нет, Ричард; нет, что ты! — вскричала она и поглядела на него еще нежнее, оттого что не сказала ему в эту минуту всей правды.

— Отца моего он вовсе не знает, — сказал Ричард. Однако Люси держалась других взглядов касательно мудрого юноши и втайне осталась при своем мнении. Она никак не могла представить себе баронета существом, наделенным человеческими свойствами, — великодушным, снисходительным, исполненным страстной любви; словом, таким, каким его пытался изобразить Ричард и каким продолжал считать его и теперь, когда Адриен явился к нему со своей миссией, сквозь которую проглядывало истинное лицо его отца. Для нее сэр Остин продолжал оставаться вышедшим из мрака страшилищем.

«Почему ты так непримирима к нему?» — несколько раз восклицал Ричард. Она же в душе была уверена, что Адриен прав.

— Так вот, знай, без тебя я к нему не поеду, — отрезал Ричард, и тогда Люси попросила его подождать еще хоть немного.

Теперь Купидон уже начинал ворчать, и у него были на то свои основания. Адриен решительно отказывался пускаться в обратный путь, пока водная стихия окончательно не угомонится и море не станет гладким, как стекло. Юго-западный ветер, однако, хвастливо насмехался над подобными сравнениями; дни стояли чудесные; Ричарда неоднократно приглашали проехаться по морю; однако Люси всякий раз просила его оставить ее дома в обществе Адриена, полагая, что, как хозяйка, она не должна его покидать. Спорить с Адриеном не имело ни малейшего смысла. Стоило Ричарду только намекнуть на то, что его кузен не дает Люси с ним поехать, как мудрый юноша непременно замечал: «Это весьма уместная интерлюдия к твоему до крайности пылкому поведению, мой милый мальчик».

Ричард спросил жену, о чем это она с ним столько времени говорит.

— Обо всем на свете, — ответила Люси, — не об одной только кулинарии. Он такой занятный, хотя он, надо сказать, высмеивает «Котомку пилигрима», чего, на мой взгляд, ему не следовало бы делать. И потом, знаешь что, милый… только не сочти это излишней самонадеянностью с моей стороны. По-моему, я начинаю ему немного нравиться.

Ричарда это смиренное признание рассмешило.

— Да найдется ли хоть кто-нибудь, кому бы ты не понравилась, кто бы не восхитился тобою? Не пленила ты разве уже лорда Маунтфокона, и мистера Мортона, и леди Джудит?

— Да, но он же принадлежит к твоей семье, Ричард.

— И те все тоже присоединятся к ним, если только она не струсит.

— Не может быть! — вздыхает она, и он журит ее. Победа над эпикурейцем, как и вообще всякая победа молодой жены над кем-то, кроме собственного мужа, может дорого ей обойтись. В эти тревожные для него дни Ричард оставался часто наедине с леди Джудит. Он советовался с нею касательно того, что он именовал «трусостью Люси».

— Мне кажется, она не права, — сказала леди Джудит, — но надо уметь ублажать прихоти молодых жен.

— Так, значит, вы советуете мне ехать одному? — спросил он, нахмурив брови.

— А что же вам еще остается делать? Помиритесь с ним сами, и как можно скорее. Вы же не можете повезти ее с собою как пленницу, не правда ли?

Не очень-то это приятно молодому супругу, в глазах которого его юная жена сделалась несравненным украшением всей вселенной, узнавать, что он должен потакать в ее лице женским прихотям. Ричарда это просто бесило.

— Чего я боюсь, — сказал он, — так это того, что отец мой, помирившись со мной, не захочет ее признать. Тогда ведь всякий раз, поехав к нему, мне придется оставлять ее одну и наоборот. Какое это омерзительное существование: кататься из угла в угол, как биллиардный шар. Нет, такого бесчестья мне просто не вынести. И ведь я знаю, знаю! Она может не допустить, чтобы это случилось, ей нужно только одно — набраться храбрости и не бояться этой встречи. А вы, вы, леди Джудит, вы бы не струсили?

— Куда мой старый муж мне прикажет, туда я и еду, — холодно ответила леди Джудит. — Не такая уж это большая заслуга. Прошу вас, не ставьте меня в пример. Поверьте, все женщины от природы трусливы.

— Но я люблю женщин, которые не трусят.

— Милая малютка, ваша жена, ведь вообще-то ехать не отказалась?

— Да, но каких это все стоит слез! Можно ли терпеть слезы?

Люси пришлось проливать их. Не привыкший, чтобы его желанию перечили, и стремительный, когда он так ясно видел, что должен делать, юный супруг наговорил резкостей, она же, готовая умереть за него медленной смертью, понимала, что взялась играть роль для того только, чтобы он был счастлив, и что ради него она скрывает именно то, что одно достойно его уважения; несчастной мученице пришлось проявить слабость.

Поддержку она находила в Адриене. Мудрый юноша был всем очень доволен. Ему нравился чистый воздух, которым он дышал на острове, нравилось, что его баловали.

«Какая милая женщина! Милейшая женщина!» — бормотал он, разговаривая с собою, и слова эти услышал Том Бейквел; и его покровительственный вид, когда он гулял с Люси или сидел с нею рядом, откинув голову назад, и когда лицо его озарялось улыбкой, которая, по-видимому, всегда была втайне связана с ублаготворенностью его чрева, — все это подтверждало, что сердце его она в какой-то степени уже завоевала. Мудрые юноши, привыкшие платить за свою любовь, отнюдь не склонны отказываться, когда представляется удобный случай приобрести чье-то расположение, ничем за него не платя. Он нередко брал ее руку, словно для того, чтобы рассмотреть ее линии, и тихо ее поглаживал. Расточая ей комплименты, Адриен то и дело переходил на анакреонтический лад[122]. «Это еще хуже, чем лорд Маунтфокон», — говорила тогда Люси.

— Согласитесь, что английский язык у меня все же лучше того, на котором изъясняется их светлость, — промолвил Адриен.

— Он очень добр, — ответила Люси.

— Ко всем, кроме своего родного языка. Можно подумать, что он видит в нем соперника своему достоинству.

Может быть, Адриен с его флегматическими чувствами чуял в нем соперника.

«Нам здесь хорошо, и вокруг нас прекрасное общество, — писал он леди Блендиш. — Должен признаться, что нашему гурону либо просто очень везет, либо он обладает необыкновенно развитым инстинктом. Он вслепую сумел найти себе достойную подругу жизни. Она не оробеет перед лордом и ублаготворит аппетиты эпикурейца. Помимо поваренной книги, она еще читает и комментирует «Котомку пилигрима». Разумеется, больше всего ее занимает глава, посвященная любви. Определение женщины как существа, «привлеченного уважением и преображенного любовью», она находит прекрасным и повторяет его, поднимая свои прелестные глазки. Равно как и молитву влюбленного: «Даруй мне чистоту, которая была бы достойна ее доброты, и надели ее терпением, чтобы пробудить эту доброту во мне». Как очаровательно она лепечет эти слова. Можете не сомневаться в том, что я эту молитву твержу. Я прошу ее читать мне избранные места из этой книги. У нее неплохой голос.

Леди Джудит, о которой я говорил, — это знакомая Остина мисс Ментит, которая вышла замуж за немощного старика, лорда Фелли, простофилю, как его называют здесь злые языки. Лорд Маунтфокон приходится ему родственником, а ей уж не знаю кем… Она пыталась это уточнить, но оба они сумели выйти из создавшегося затруднительного положения и принялись играть роли: он — человека насквозь порочного, она — его добродетельной советчицы; в этом-то положении и застала их наша юная чета и, может быть, даже отвратила нависавшую над ними опасность. Они прибрали молодых людей к рукам. Леди Джудит взялась вылечить юную папистку от ее милой скромной привычки морщить брови и краснеть, когда к ней обращаются, а их светлость — направлять не знающую удержу энергию своенравного юноши. Так мы исполняем наше предназначение и бываем довольны. Иногда они меняются своими подопечными; их светлость пестует юную католичку, а миледи — наследника Рейнема. «Да пребудет меж всеми радость и блаженство!», как сказано в стихах немецкого поэта[123]. Леди Джудит согласилась выйти замуж за немощного старого лорда, для того чтобы оказывать мощную помощь себе подобным. Как вы знаете, Остин возлагал на нее большие надежды.

В первый раз в жизни я имею возможность изучить повадки лордов. Мне думается, что есть известный смысл в том, что ввела меня в этот круг племянница мельника. Язык крайних полюсов нашего общества сходен. Я нахожу, что в обоих непроизвольно и с чрезвычайной щедростью употребляются гласные и прилагательные. Милорд и фермер Блейз говорят на том же самом языке, только язык милорда утратил стержень и сделался хоть и беглым, но вялым. Добиваются они, в общем-то, одного и того же; но у одного из них есть деньги, или, как говорится в «Котомке пилигрима», преимущество, а у другого его нет. Мысли их роднит одна особенность: ход их прерывается в самом начале. Юный Том Блейз, имей он преимущество, сделался бы лордом Маунтфоконом. Даже в характере трущихся возле них приживальщиков я усматриваю известное сходство, хотя должен все же признаться, что достопочтенный Питер Брейдер, приживальщик при милорде, ни в какой степени не является существом вредным.

Все это звучит до ужаса демократично. Пусть это вас ни в какой степени не тревожит. Установив близость между двумя крайностями Британского Королевства, я сделался в три раза большим консерватором. Я вижу теперь, что любовь лорда к своей нации — не столько раболепие, сколько форма эгоизма: это все равно что надеть на собственное изображение шляпу с золотым шнуром и начать ему поклоняться. Вижу я также и восхитительную мудрость нашей системы: где же еще найти более стройное распределение власти, как не в обществе, где людям, ничтожным в умственном отношении, по закону положены преимущества и отделанная золотым шнуром шляпа. Выстаивать, кланяться и сознавать собственное превосходство — какое умиротворяющее влияние оказывает это на интеллект, на этого благородного мятежника, как его называет «Пилигрим»! Это редкостное вознаграждение, и оно поддерживает равновесие; вместе с тем время, наступление которого предвидит «Пилигрим», когда наука произведет на свет аристократию разума, представляется просто ужасным. Ибо есть ли деспотизм более мрачный, чем тот, которому разум человеческий не в состоянии бросить вызов? Это будет поистине Железный век. Вот почему, сударыня, я кричу и буду кричать: «Да здравствует лорд Маунтфокон! Пусть он подольше ценит свое любимое бургундское вино! Пусть подольше фермеры носят его на своих плечах!»

Мистер Мортон (который оказывает мне честь, называя меня юным Мефистофелем и несостоявшимся Сократом), едет завтра, чтобы вызволить мастера Ралфа из беды. Нашего Ричарда только что избрали в члены клуба по распространению морской болезни. Вы спрашиваете, счастлив ли он? Настолько, насколько может быть счастлив тот, кто на горе себе добился всего, чего хотел. Страсть его — это движение. Он вечно куда-то мчится. Соревнуясь с Леандром и Дон Жуаном, как мне говорили, он на этих днях переплыл пролив[124] или совершил что-то другое, не менее сногсшибательное: он сам становился подобием того, чьи лавры не давали ему покоя; или, как говорят острословы, героем его сделал заклад, об который он побился. Сегодня утром приключилась маленькая домашняя история. Он видит, что, в то время как он расточает ей пылкие ласки, она чем-то отвлечена; она словно робеет и ищет уединения; тут им овладевает неистовая ревность: он начинает следить за ней и застает ее со своим новым соперником — старинным изданием книги доктора Кулинарии! Не желая и знать о великих заслугах доктора перед нашей страной, не слыша исступленной мольбы жены, он хватает прелюбодея, раздирает его на части и подвергает его той обработке, какую тот рекомендует учинять над огурцами. Надругательство над почтенным гастрономом вызывает слезы и крики. Она кидается, чтобы подобрать с земли драгоценные листки; он кидается следом за ней; верный себе доктор возлежит на цветочной клумбе.

Но прежде чем цветок еще более прекрасный, чем те, среди которых он оказался, успевает поднять его, зловещая, как мрак преисподней, пята попирает несчастного и втаптывает все глубже в землю вместе с вышеупомянутыми цветами. Блаженное погребение! Трогательной данью его заслугам становится поливка этой цветущей могилы слезами, как вдруг взглядам их предстает прогуливающийся неподалеку милорд Маунтфокон.

— Что случилось? — вопрошает их светлость, расправляя усы. Увидев его, они сразу бросаются в разные стороны, и разъяснять, что же, собственно, произошло, приходится мне из моего окна. Милорд поражен; Ричард сердится на жену за то, что ему приходится теперь стыдиться совершенного им поступка; наша красавица вытирает слезы, и после нескольких мгновений всеобщего замешательства жизнь снова идет своим чередом. Добавлю еще, что доктора сразу же извлекли из могилы, и теперь, в часы отсутствия лиходея, мы заняты возвращением молодости старику Эсону[125] с помощью волшебных ниток. Между прочим, на нитках этих есть благословение папистского священника».

Прошел месяц с тех пор, как Адриен написал это письмо. Ему было хорошо с ними, поэтому, разумеется, он продолжал пребывать в убеждении, что Время так или иначе делает свое дело. Ни словом не обмолвился он о возвращении Ричарда в Рейнем, и почему-то ни Ричард, ни Люси об этом больше уже не заговаривали.

Леди Блендиш писала ему в ответ:

«Его отец убежден, что он отказался приехать. Ваше упорное молчание на этот счет заставляет меня опасаться, что это действительно так. Вам следует добиться, чтобы он приехал. Вы должны настоять на этом. Что, он с ума сошел? Он должен приехать сейчас же».

На это Адриен ответил два дня спустя, — эти два дня понадобились ему для того, чтобы обдумать совет леди Блендиш.

«Дело в том, что одна половина отказывается ехать без другой. Проклятый вопрос пола становится для нас непреодолимой помехой».

Леди Блендиш была в отчаяньи. У нее не было окончательной уверенности в том, что баронет захочет увидеть сына; маска, с которою он не расставался, сбивала их всех с толку; однако ей казалось, что сэр Остин раздражен тем, что его провинившийся сын теперь, когда ему предоставлена возможность приехать и помириться с отцом, откладывает этот свой приезд на долгие дни и недели. Даже то немногое, что ей удавалось разглядеть сквозь непроницаемую маску, убеждало ее, что надеяться на то, что баронет примет теперь юную чету, уже не приходится; она пришла к убеждению, что невозмутимость его притворна; однако проникнуть глубже ей не удавалось, в противном случае она, вероятно, испугалась бы и спросила себя, уж не женское ли перед нею сердце?

Наконец она написала Ричарду сама: «Приезжай немедленно, и приезжай один», — говорилось в ее письме.

И тогда Ричард неожиданно изменил свое решение и сдался.

— Мой отец не такой, каким я его себе представлял! — с горечью воскликнул он, и Люси почувствовала, что обращенный на нее взгляд его говорит: «И ты тоже совсем не такая, как я думал».

Несчастная ничего не могла ему на это ответить и, только крепко прижавшись к его груди, не смыкая глаз, промолилась всю ночь.

ГЛАВА XXXV

Замужество Клары

Три недели спустя после того, как Ричард приехал в город, его кузина Клара вышла замуж с благословения своей энергичной матери и при общем одобрении всех родных — за человека, которого очень быстро для нее подыскали. Жених ее, хоть он и был вдвое старше невесты, нимало не задумывался над тем, что долгие годы предстоящей им супружеской жизни будут омрачены его уже приближавшейся старостью. Стараниями портного и парикмахера он был омоложен и не так уж плохо выглядел перед алтарем; никто бы не сказал, что это старый поклонник матери невесты, как никто, разумеется, не знал, что он совсем недавно делал предложение самой миссис Дорайе, когда о дочери ее вопроса вообще не возникало. Все эти обстоятельства держались втайне; неопределенная, без возраста, наружность мистера Тодхантера тайн этих никому не выдала. Может статься, он и в самом деле охотнее бы женился на матери. Это был человек состоятельный, из хорошей семьи, достаточно хорошо воспитанный, и в ту пору, когда миссис Дорайя в первый раз ему отказала, его считали попросту олухом, — суждение, которое нередко высказывается по адресу людей богатых, когда они молоды; когда же с течением лет он не только не растратил принадлежавших ему денег, а, напротив, их приумножил, и не стал добиваться избрания в парламент, и весьма мудро еще от чего-то отказался, мнение света, как водится, в корне изменилось, и Джона Тодхантера стали считать практичным, здравомыслящим человеком — разве что лишенным блеска; блестящим-то уж его никак нельзя было назвать. В самом деле, он не обладал даром красноречия и хорошо еще, что во время свадебной церемонии ему не пришлось произносить никаких импровизированных речей.

У миссис Дорайи были свои причины торопиться со свадьбой. Ей казалось, что она нашла ключ к странной апатичной натуре дочери; не то чтобы Клара сама ей в чем-то призналась, но были признаки, которые никогда не укроются от матери, если только она сознательно не закрывает на все глаза. С тоской и тревогой она увидела, что Клара упала в ту яму, которую она, ее мать, так старательно для нее рыла. Напрасно молила она баронета расторгнуть позорный и, как она уверяла, незаконный брак, в который вступил его сын. Сэр Остин не перестал даже выплачивать миссис Берри то небольшое пособие, которое она все эти годы от него получала.

— Сделайте по крайней мере хоть это, Остин, — жалостно умоляла она. — Вы покажете этим, как вы относитесь к ужасному поступку, который эта женщина совершила!

Баронет отказался приносить какие бы то ни было жертвы, чтобы ее утешить. Тогда миссис Дорайя высказала ему все, что думает, а когда выведенной из себя темпераментной даме приходится в конце концов высказать все, что скопилось у нее на душе и что ей стоило такого труда скрывать, то она никогда не останавливается на полпути. Особенно не вдаваясь в подробный анализ, она осудила и Систему, и его самого. Она дала ему понять, что в свете над ним смеются; и он услышал это из ее уст как раз в ту пору, когда маска еще недостаточно плотно облегала его лицо и нервное возбуждение легко могло ее сдвинуть.

— Ты слабый человек, Остин! Говорю тебе, ты слабый! — сказала она; как то бывает со всеми сердитыми и своекорыстными людьми, ей ничего не стоило изрекать пророческие слова. В душе она осуждала его за совершенную ею же самой ошибку, вообразив, что в крушении ее замысла виноват он один. Баронет дал ей возможность испытать зловещее наслаждение, накликая на его голову всевозможные беды, после чего спокойно попросил ее больше с ним не общаться, и на это сестра его охотно согласилась.

Нет такой женщины, которая бы сидела сложа руки в беде. Женщины всегда находятся в движении. «От каких только потрясений и сумятицы не избавляет нас крошечный предмет, именуемый иголкой», — говорится в «Котомке пилигрима». Несчастны те женщины, которых горе лишает способности шить! Когда она поняла, что Клара нуждается в чем-то другом, а отнюдь не в железе, матери пришло в голову, что она непременно должна выдать дочь замуж и тем самым упрочить ее положение, превратив ее в женщину и жену. Миссис Дорайя решила, что должна сделать именно это, и так же, как она прежде заталкивала в горло дочери железо, так теперь она затолкала туда мужа, а Клара проглотила и это. В тот самый день, когда перспектива эта стала вырисовываться перед миссис Дорайей, Джон Тодхантер явился в дом Фори.

— Милый мой Джон, — обрадовалась миссис Дорайя, — проведите его ко мне. Мне как раз надо с ним повидаться.

Их оставили наедине. Это был человек, за которого многие женщины охотно бы вышли замуж, — впрочем, за кого бы они только не вышли? — и который охотно женился бы на любой приличной женщине; но к женщине надо уметь подойти, а на это Джон был начисто не способен. Такими людьми, как правило, завладевает какое-нибудь практичное существо. Итак, Джон сидел теперь вдвоем с предметом своей давней симпатии. Он уже привык к ее непрестанным сетованиям и к ее готовности самосожжения на манер индийской сати[126] вослед за давно умершим мужем, остававшимся, однако, и ныне его соперником. Да, но что же означали эти обращенные к нему сейчас ласковые взгляды? Портной и парикмахер омолодили Джона, однако они не обладали искусством сделать его примечательным, а где же найти такую женщину, которая заглядится на ничем не примечательного мужчину? Джон и на самом деле ничем не был примечателен. По этой-то причине он и воспламенялся от одного только ласкового женского взгляда.

— Пора вам жениться, — сказала миссис Дорайя. — Вы ведь способны и наставить молодую женщину, и ей помочь, Джон. Вы хорошо сохранились — вы моложе, чем большинство нынешних молодых людей. Вы как никто созданы для семейной жизни, вы хороший сын и будете хорошим мужем и хорошим отцом. Вы непременно должны на ком-то жениться. Послушайте, не жениться ли вам на Кларе?

Джону Тодхантеру сначала подумалось, что это почти то же самое, что жениться на ребенке. Он, однако, выслушал все, что ему сказала миссис Дорайя, а той только это и было нужно.

Она отправилась к матери Джона и попросила ее совета, выдавать ли ей свою дочь за Джона, сказав, что он уже сделал ей предложение. Миссис Дорайя знала, сколь ревниво относится миссис Тодхантер ко всякому вторжению посторонней силы, могущей помешать ее влиянию на сына, — ведь именно это и было одной из причин того, что Джон в свое время не делал никаких решительных попыток уговорить кого-то, кроме нее, выйти за него замуж. Она так мило говорила с нею о Джоне и сумела так искусно убедить ее, что дочь ее сызмальства привыкла к повиновению и что у нее на редкость смиренный характер, что миссис Тодхантер согласилась с тем, что сыну ее, пожалуй, и в самом-то деле пора бы жениться и что он, если взвесить все обстоятельства, вряд ли мог бы найти себе более подходящую пару. Вот эти-то слова и услыхал, к своему великому удивлению, Джон Тодхантер — уже больше не «старина Джон», — когда день или два спустя он попытался в качестве отговорки сослаться на мать, предположив, что она скорее всего отнесется к этому плану неодобрительно.

Стороны договорились между собою. Миссис Дорайя занялась сватовством. Ей предстояло убедить Клару, что та уже в таком возрасте, когда девушке пора выходить замуж, и что хандра, которая на нее нападает сейчас, может наихудшим образом повлиять на всю ее будущую жизнь, как она уже и повлияла на ее здоровье и на ее вид, и что излечиться от нее можно, только выйдя замуж. Миссис Дорайя сказала Ричарду, что Клара незамедлительно согласилась принять предложение мистера Джона Тодхантера сделаться подругою его жизни и что с ее стороны это была не простая покорность, а горячее желание. Во всяком случае, когда Ричард заговорил об этом с Кларой, эта странная, вялая девушка и слова не сказала ему о том, что ее к чему-то хотят принудить. Миссис Дорайя позволила Ричарду поговорить с дочерью. Она посмеялась над его напрасными стараниями не допустить этот брак и над теми мальчишескими чувствами, которые он по этому поводу изливал.

— Посмотрим, дитя мое, — сказала она, — посмотрим, что окажется прочнее — брак, продиктованный страстью, или тот, что зиждется на здравом смысле.

Дело не обошлось без героических усилий, направленных на то, чтобы не дать этому союзу осуществиться. Ричард несколько раз ездил в Хаунслоу, где поселился Ралф, и если бы только ему удалось убедить последнего увезти молодую девушку, которая его не любила, от жениха, которого она, по уверению матери, любит, то миссис Дорайя потерпела бы поражение. Однако Ралф кавалерийских казарм оказался куда холоднее Ралфа берслейских лугов.

— Женщины — существа престранные, Дик, — заметил он, потирая пальцем верхнюю губу справа налево и слева направо. — Самое лучшее — это предоставить им свободу исполнять свои прихоти. Это милая девушка, хоть она и молчалива; мне она как раз этим и нравится. Если бы я для нее что-то значил, я бы стал ее добиваться. Но для нее я никогда ничего не значил. Совершенно не к чему просить девушку второй раз об одном и том же. Она ведь сама отлично разбирается в том, кто ей мил и кто нет.

Расставаясь с ним, наш герой проникся к нему презрением. Но коль скоро Ралф Мортон был молод, а Джон Тодхантер, как выяснилось, стар, Ричард решил, что должен еще раз увидеться с Кларой, и, как только они остались вдвоем, спросил:

— Клара, в последний раз спрашиваю тебя: выйдешь ли ты или нет замуж за Ралфа Мортона?

— Не могу же я одновременно выйти замуж за двоих, Ричард, — ответила его кузина.

— Но неужели ты не откажешься выходить за этого старика?

— Я должна поступить так, как хочет мама.

— Так, значит, ты выйдешь замуж за старика — за человека, которого ты не любишь и полюбить не можешь! Боже ты мой! Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь? — Он заметался в ярости. — Знаешь ты, что это такое, Клара! — резким движением он схватил ее руки. — Ты понимаешь, на какой ужас ты себя обрекаешь?

Она немного отпрянула от него, увидев, как он взбешен, однако даже не покраснела и голос у нее не дрогнул.

— Я не вижу ничего худого в том, чтобы совершить поступок, который мама считает хорошим, Ричард.

— Твоя мать! Говорю тебе, Клара, это же позор! Это самый постыдный грех! Говорю тебе, что если бы я сделал такое, я бы после этого и часа не прожил. А ты еще преспокойно себя к этому готовишь! Выбираешь себе туалеты! Когда я приехал, мне сказали, что у тебя модистка. Ты еще способна улыбаться, когда тебя так бесстыдно унижают! Ты еще думаешь о нарядах!..

— Милый Ричард, — сказала Клара, — ты хочешь сделать меня несчастной.

— Чтобы девушку, в жилах которой течет моя кровь, подвергли такому позору! — вскричал он и принялся судорожно тереть лицо рукой. — Несчастная! Ты бы лучше прислушалась к собственным чувствам, Клара. Только, как видно, — презрительно добавил он, — девушки не знают такого стыда.

Она слегка побледнела.

— После мамы мне хотелось бы сделать что-то приятное для тебя, милый Ричард.

— А что, разве у тебя нет никаких своих желаний? — воскликнул он.

Она ласково на него посмотрела; во взгляде этом была та мягкость, которую он в ней ненавидел.

— Да, должно быть, и в самом деле у тебя нет никаких желаний! — добавил он. — Но что мне делать? Не могу же я вмешаться и расстроить эту проклятую свадьбу. Сказала бы ты только одно слово, и я бы тебя спас, но теперь руки у меня связаны. И они еще ждут, что я буду стоять рядом и видеть, как все это творится!

— Ты не придешь ко мне на свадьбу, Ричард? — спросила Клара и нежно на него посмотрела. Это был тот самый голос, который так взволновал его в день его собственной свадьбы.

— Милая моя Клара! — обратился он к ней так ласково, как никогда еще, должно быть, к ней не обращался. — Если бы только ты знала, как мне это тяжело! — Он заплакал, заплакала и она, незаметно очутившись в его объятиях.

— Милая моя Клара! — повторял он.

Она ничего не отвечала и только вся дрожала и заливалась слезами.

— И ты это сделаешь, Клара? Ты дашь принести себя в жертву? И молодость свою, и красоту?.. Клара! Не может быть, чтобы ты была так слепа. Если бы только я набрался смелости и сказал тебе все… Ну, посмотри на меня. Неужели ты все еще соглашаешься?

— Я не должна ослушаться мамы, — прошептала Клара, прильнув к его груди и не подымая на него глаз.

— Тогда поцелуй меня в последний раз, — сказал Ричард. — С этого дня я тебя больше никогда не поцелую, Клара.

Он наклонился, ища губами ее губы, а она обняла его с неистовой силой и целовала, и целовала его, и не могла оторваться от его губ, закрыв глаза, с раскрасневшимся, горевшим лицом.

А потом он ушел, так и не узнав, что означали эти ее страстные поцелуи.

Спорить с миссис Дорайей было все равно, что обстреливать каменную стену бумажными катышами. С ней-то наш герой позволил себе говорить без обиняков и куда более резко, так, как никогда бы не позволил себе говорить с Кларой. Он не мог добиться в ответ от практичного животного ничего, кроме восклицаний:

«Пф!», «Фу!» и «Что за вздор!»

— Право же, — сказала миссис Дорайя своим приятельницам, — мальчика этого воспитали так, что он теперь просто болен. Он ни на что не может посмотреть здраво. Он до конца жизни будет пребывать во власти своего необузданного воображения, и к чему все это приведет, знает один господь! Я искренно молю бога, чтобы Остину хватило сил все это выдержать.

Однако молитвы, которые превращаются в угрозы, утверждая при этом свою искренность, вряд ли особенно благотворны. Несогласие миссис Дорайи с братом перешло в самую настоящую вражду. Она, несомненно, была убеждена, что сэр Остин перенесет все выпавшие на его долю тяготы, но, однажды произнеся пророческие слова, нельзя не прельститься надеждой увидеть, что пророчество это сбылось; а она напророчила баронету немало горя.

Несчастный Джон Тодхантер, который с большей охотой женился бы на матери и который был начисто лишен ваших, читатель, идеальных представлений о том, сколь свято и необходимо для брака наличие любви, вел себя как человек, никого в жизни не обидевший и посему заслуживший право на счастье. Миссис Дорайя защитила его от нашего героя. Смотреть, как он улыбается при виде преисполненной послушания Клары и как он старается не быть принятым за ее отца, было поистине трогательно.

Меж тем замужество Клары сделало свое дело. Мысли Ричарда были всецело заняты им, и это помогло ему, когда он приехал в Лондон, спокойно встретить неприятное известие, что его отец и не собирается с ним встречаться. В гостинице Адриена ждало письмо, в котором было сказано: «Задержи его до тех пор, пока не последует распоряжения с моей стороны. Покажи ему общество во всех видах».

Больше в письме ничего не говорилось. Адриену пришлось сочинить, что баронет уехал в Уэльс по какому-то срочному делу и вернется не раньше, чем через неделю. За всеми дальнейшими соображениями и советами касательно того, чем занять молодого человека в городе, он обратился к миссис Дорайе.

— Предоставь его мне, — сказала она, — я сумею управиться с ним. — И она действительно сумела.

«Может ли хоть кто-нибудь утверждать, — спрашивает «Котомка пилигрима», — что он не является игрушкой в руках женщины?»

Миссис Дорайя не хотела слушать никаких похвал по адресу Люси.

— Мне думается, — сказала она, когда Адриен, пожав плечами, стал было ей возражать, — больше того, я глубоко убеждена, что какая-нибудь простая судомойка может обвести вокруг пальца любого из вашего брата — мужчину, ей нужно на это только время и удобный случай. — Говоря о повадках женщин, она настраивала свою совесть на необходимость разлучить юную чету и держать молодоженов в отдалении друг от друга до тех пор, пока отец Ричарда не даст свое согласие на то, чтобы они снова зажили вместе, соединенные своими нечестивыми узами. Без тени раскаяния или понимания, что она делает нечто ни с чем не сообразное, она поносила своего брата и вместе с тем содействовала исполнению его воли.

Так вот миссис Дорайя распоряжалась своими марионетками, счастливыми, или печальными, или ко всему равнодушными. Явно наперекор своему твердому решению и потоку Обуревавших его чувств, Ричард оказался стоящим позади Клары в церкви, той самой, где незадолго до этого венчался сам, и услыхал отчетливо произнесенные слова:

«Я, Клара Дорайя, обручаюсь с тобою, Джон Пембертон…» Он стоял, нахмурив свои черные брови, безжалостно разглядывая плоды усилий парикмахера и портного, изрядно потрудившихся над внешностью невозмутимого жениха. Затылок и большая часть темени мистера Тодхантера облысели; затылок его блестел, как яичная скорлупа, но темя великий искусник прикрыл двумя длинными полосками волос и так ухитрился их разместить, что только самый придирчивый взгляд мог различить под ними голый череп. Единственное, на что претендовал будущий супруг, — это иметь благопристойно моложавый вид. У него была крепкая грудь, мощное телосложение и преимущественно веселое лицо. Словом, миссис Дорайе не к чему было придраться в наружности будущего зятя, да она и не придиралась. Ее великолепные волосы, широкая удовлетворенная улыбка озаряли церковные своды. Приводить в движение марионеток — это ли не удовольствие для практичного животного! Барышни Фори, которых было пять, и еще мисс Дорайя, их кузина, стояли с таким видом, с каким обычно стоят на подобных церемониях девицы на выданье — счастливые, печальные или безразличные ко всему; с улыбкой на губах и с подступающими к глазам слезами. Тут же присутствовала старая миссис Тодхантер, совсем маленькая старушка.

— Никак нельзя, чтобы мальчик мой Джон женился, а я этого не увидела, — сказала она и на протяжении всей церемонии не переставала громко расточать похвалы мужественному поведению своего Джона.

На палец Клары надели кольцо; на этой, исполненной здравого смысла, свадьбе оно никак не могло потеряться. Стоило только священнику напомнить о нем, как Джон незамедлительно вытащил его из кармана и всунул в него палец холодной, безучастной руки невесты с таким деловым видом, как будто он заранее разучил эту роль. Миссис Дорайя посмотрела на стоявшего сзади Ричарда. Ричард заметил, что Клара растопырила пальцы для того, чтобы жениху было легче проделать весь этот ритуал.

Исполнив все, что от него требовалось, Ричард сказал тетке:

— Ну, а теперь я пойду.

— Как, ты не останешься завтракать с нами, дитя мое? Семейство Фори…

— Я представлял здесь нашу семью и больше от меня ничего не ждите. Смаковать ваше угощение и прикидываться веселым я не стану.

— Ричард!

— Прощайте.

Цели своей она достигла, и теперь разумнее всего было ему уступить.

— Ну хорошо. Пойди поцелуй Клару и попрощайся с ней. Прошу тебя, будь учтив.

— Он уезжает, — сказала она, повернувшись к Адриену. — Ты должен ехать вместе с ним и найти какой-нибудь способ удержать его здесь, иначе он умчится к этой особе. Не будем тратить попусту слов. Поезжай!

Ричард попрощался с Кларой. Она робко потянулась к нему губами для поцелуя, но он поцеловал ее в лоб.

— Люби меня по-прежнему, — дрожащим голосом шепнула она ему на ухо.

Мистер Тодхантер весь сиял и, вытирая пот, подвергал серьезной опасности достижения парикмахера. Теперь, когда он уже бесповоротно был женат, он, вопреки всем правилам человеческой благодарности за дары богов, подумал, что это даже лучше, что женился он не на матери, а на дочери.

— Ричард, дорогой мой! — ласково сказал он. — Поздравьте меня.

— Я был бы счастлив, если бы мог это сделать, — спокойно ответил наш герой, ошеломив этими словами всех собравшихся. Кивнув на ходу девицам и поклонившись старой даме, он ушел.

Шедший за ним следом Адриен, которому было наказано смотреть, чтобы не произошло никакой неловкости, на ходу бросил Джону:

— Знаете, бедняга ведь так запутался с этой женитьбой.

— Да, да! Ну конечно же! — понимающе сказал Джон. — Жаль беднягу!

После этого все марионетки устремились к свадебному столу.

Спешивший догнать Ричарда Адриен был явно не в духе. Он досадовал на то, что ему не придется присутствовать на завтраке и там позабавиться всласть.

Он, однако, помнил, что, в сущности говоря, он философ, и вызванное всем этим крайнее раздражение выражалось лишь в том, что он был циничен более обычного, о чем бы ни зашла речь. Они шагали рядом и вместе вошли в Кенсингтон-Гарденз. Наш герой время от времени что-то бурчал себе под нос.

Неожиданно, повернувшись к Адриену и глядя ему в глаза, он вскричал:

— И я ведь мог не дать этому совершиться! Теперь я вижу! Я мог все расстроить, пойти прямо к нему и спросить его, как он смеет жениться на девушке, которая его не любит. И мне это даже в голову не пришло. Боже праведный! Вся эта мерзкая история теперь у меня на совести.

— Подумать только! — проворчал Адриен. — Пренеприятное это бремя для совести, еще бы! Я бы, кажется, что угодно взвалил себе на плечи, но уж только не женатую пару. Так ты что, собираешься пойти сейчас к нему?

— А он ведь в общем-то неплохой человек… — произнес наш герой, как бы разговаривая с самим собой.

— Ну что же, он не из Кавалеров, — сказал Адриен, — поэтому-то ты и удивляешься, что твоя тетка выбрала его, а не кого другого, не так ли? Он явным образом принадлежит к числу Круглоголовых[127], а сидящий в нем пуританин то ли выдохся, то ли сделался безобидным и ничем не выказывает себя.

— Это позорно вдвойне, — вскричал Ричард, — если человек, которого нельзя назвать плохим, мог позволить себе такое бесстыдство!

— Да, жаль, что не подвернулся мерзавец.

— Он непременно бы выслушал меня.

— Ступай-ка ты к нему сейчас, Ричард, дитя мое. Ступай к нему сейчас же. Еще не поздно. Кто знает? Если у него действительно благородная, возвышенная душа, — то, и не будучи Кавалером, он может быть им в душе — он может ради тебя и, коль скоро ты так на этом настаиваешь, воздержаться от… может быть, ценою известной потери чувства собственного достоинства, но все это не беда. И просьба твоя, конечно, совершенно особого рода или может показаться такой, но ведь ты знаешь, дорогой мой мальчик, чего только на свете не бывает. И какое это целительное утешение для человека, не такого, как все, — вспомнить об этом!

Герой наш оставался глух к словам мудрого юноши. Он смотрел на него, но, казалось, видел всего лишь пылинку на поверхности вселенной.

Было что-то обидное в том, что Ричард, больше всех подходивший для циничных забав Адриена, тем более что спровоцировал их он сам своими еретическими нелепостями, был вместе с тем и худшей мишенью по тому, как он их воспринимал, и, так же, как он ощущал физическое превосходство Ричарда, мудрому юноше помимо воли пришлось ощутить и его духовную броню.

— И день-то выдался похожий на тот! — размышлял Ричард, поднимая глаза к небу. — Должно быть, отец мой прав. Мы сами творим нашу судьбу, и природа тут ни при чем.

Адриен зевнул.

— Хотя все же деревья какие-то другие, — продолжал Ричард отрешенно.

— Верхушки у них облысели, — заметил Адриен.

— Веришь ли, моя тетка Хелин сравнила эту несчастную безвольную Клару с моей Люси, которая — она имела наглость сказать это — заманила меня и заставила на себе жениться? — громко и стремительно произнес наш герой. — Ты же знаешь, я ведь рассказывал тебе, Адриен, как мне пришлось угрожать и настаивать на своем и как она просила и умоляла меня подождать.

— Гм! — пробурчал Адриен.

— Помнишь, я ведь тебе рассказывал? — Ричарду было важно слышать, что мудрый юноша не осуждает его жену.

— Просила и умоляла, мой мальчик? Ну разумеется, и просила, и умоляла. Нет такой подружки, которая не стала бы этого делать.

— Сделай милость, не употребляй таких слов, когда ты говоришь о моей жене.

— Это общее родовое название нельзя отменить, хотя ты и женился на представительнице этой группы, дитя мое.

— Она сделала все, что только могла, для того чтобы убедить меня подождать! — с жаром воскликнул Ричард.

Адриен покачал головой; на губах у него заиграла скорбная улыбка.

— Ну полно, милый Ричи! Не все! Не все!

— А что же еще она могла сделать? — взревел Ричард.

— Могла бы, например, обрить себе голову.

Это остроумное замечание окончательно вывело его из себя. Яростно вскрикнув, Ричард кинулся вперед, Адриен — за ним, спрашивая его при этом (просто для того чтобы проверить свое предположение), не считает ли он, что Люси и в самом деле могла бы обрить себе голову, а если бы она это сделала, то, положа руку на сердце, не согласился ли бы он тогда ждать, во всяком случае до тех пор, пока голова ее не примет пристойный вид.

Еще несколько мгновений, и мудрый юноша превратился всего-навсего в муху, жужжавшую над ухом Ричарда. Трехнедельная разлука с Люси и душевная смута сменились нежностью, его потянуло к оставленному им любимому существу. Он сказал Адриену, что сегодня же к ней поедет. Тот сразу помрачнел. Он никак не мог решить, что придумать для того, чтобы помешать ему это сделать, кроме неновой уже выдумки, что отец его приезжает завтра. Он воздал должное изобретательности, какую в подобных случаях проявляют женщины. «У моей тетки, — подумал он, — наверняка нашлась бы на этот случай какая-нибудь заранее приготовленная ложь; мало того, она бы непременно позаботилась еще, чтобы эта ложь возымела должное действие».

В эту минуту их окликнул голос проезжавшего по Роу всадника, который оказался достопочтенным Питером Брейдером, приживальщиком лорда Маунтфокона. Он очень сердечно поздоровался с ними, и Ричард, вспомнив, как они веселились на острове, пригласил его с ними пообедать, решив отложить свой отъезд на завтра. Люси неотъемлемо принадлежала ему. Было даже нечто сладостное в том, чтобы продлить предвкушение встречи с нею.

Достопочтенный Питер был одним из тех, кто достойным образом представлял корпорацию, к которой принадлежал. Хоть он и не был такого высокого роста, как ливрейные лакеи из Уэст-Энда, он был столь же представителен, как и они; и он обладал способностью придавать голосу своему то вкрадчивость, то надменность, как того требовала его профессия. У него не было ни гроша за душой, и, однако, он ездил верхом, жил на широкую ногу, тратил деньги направо и налево. В свете говорили, что достопочтенный Питер получает жалованье от его светлости и что он не только приживальщик лорда Маунтфокона, но еще и его сводник. Все это говорили в светском обществе, однако по-прежнему встречали достопочтенного Питера улыбкой, так как человек он был обаятельный, и в дома, куда он отказывался ходить, не ходил и сам лорд Маунтфокон.

Они уютно посидели в гостинице, где Адриен заказал обед и где они заняли столик вчетвером; четвертым был Риптон Томсон. Ричард послал за ним в контору, и давние друзья встретились вновь впервые с того дня, когда главный замысел был приведен в исполнение. Старый Пес был до глубины души восхищен похвалами Красавице из уст такого аристократа, каким ему представлялся достопочтенный Питер Брейдер. В продолжение всего обеда он непрестанно на что-то намекал, что-то понемногу выспрашивал для того, чтобы поподробнее о ней разузнать; после того как было выпито бордо, он и сам произнес несколько слов и тут услыхал, как достопочтенный Питер похвалил его за хороший вкус и пожелал ему иметь такую же красивую жену. Услыхав это, Риптон покраснел и сказал, что у него на это нет никакой надежды, а достопочтенный Питер заверил его, что от замужества девушки никогда не дурнеют.

Выпив вина, господин этот вышел на балкон выкурить сигару и улучил минуту, чтобы поговорить с Адриеном с глазу на глаз.

— Ну как там наш юный друг, все у него уладилось с отцом? — как бы невзначай спросил он.

— О да! — ответил Адриен. Но его вдруг осенило, что именно Брейдер может помочь ему познакомить Ричарда с «обществом во всех видах», как то было предписано баронетом. — Дело в том, — продолжал он, — что нам еще никак не разрешают повидаться с августейшим родителем, и положение мое сейчас не из легких. Мне поручено одновременно и удерживать его здесь, и изыскать удобный случай, чтобы он мог присмотреться к тому, как живут молодые люди в столице. Иначе говоря, его отец хочет, чтобы он немного узнал жизнь, прежде чем он замкнется в домашнем уюте. Так вот, должен с гордостью признаться, что я вряд ли справлюсь с этой задачей. Полусвет, или полумрак — если он хочет, чтобы именно с ним познакомился его сын, — но ведь я-то не знаю туда дороги.

— Ха-ха! — рассмеялся Брейдер. — Опекайте его как раньше, а я берусь познакомить его с полусветом. Только надо вам сказать, и странная же фантазия взбрела в голову старику.

— Все это — продолжение его философических замыслов, — заметил Адриен.

— Чертовски философических! — воскликнул Брейдер, пристально следивший за тем, как извивается струя дыма от сигары.

— А что, лорд Маунтфокон уже уехал с острова? — спросил Адриен.

— Маунт? Правду говоря, я не знаю, где он сейчас. Должно быть, гоняется за легкой добычей. У бедного Маунта свои слабости. Это губит его, несчастного! Он так близко к сердцу принимает эту игру.

— Если верно то, что говорят, то пора бы ему уже постичь науку, — заметил Адриен.

— С женщинами он сущее дитя и всегда им останется, — сказал Брейдер. — Раз или два он собирался на ком-то из них жениться. Знаете, есть такая женщина — вы ведь, верно, слыхали о миссис Маунт[128]? Весь свет ее знает… Если бы только эта женщина не давала пищу для сплетен…

В эту минуту к ним подошел Ричард, и разговор их прервался. Брейдер подмигнул Адриену в знак того, что юношу следует все-таки пощадить и не заводить при нем подобных речей.

— Сами понимаете, он человек женатый, — сказал Адриен.

— Да, да! Не надо его смущать, — заметил Брейдер. Пока они говорили, он все время пристально вглядывался в молодого человека.

На следующее утро к Ричарду явилась его тетушка и немало его этим удивила. Миссис Дорайя села возле него и вот что она сказала:

— Дорогой мой племянник! Ты знаешь, что я всегда любила тебя как сына и заботилась о твоем благополучии. Боюсь, что даже еще больше. Теперь вот ты собираешься вернуться… в то самое место… не правда ли? Да. Я так и думала. А коли это так, то мне надо тебе кое-что сказать. Твое положение гораздо хуже, чем ты думаешь. Я признаю, что отец твой тебя любит. Было бы нелепостью это отрицать. Но сейчас ты уже в таком возрасте, что можешь оценить по достоинству его характер. Что бы ты ни предпринял, он всегда будет давать тебе деньги. В этом ты уверен; это ты знаешь. Отлично. Но такому, как ты, нужны не только деньги: тебе нужна его любовь. Ричард, я убеждена, что в какие бы низменные наслаждения ты ни был вовлечен, ты никогда не будешь счастлив, если отец твой тебя разлюбит. Вот что, дитя мое, ты знаешь, что ты жестоко его оскорбил. Я не хочу осуждать тебя за твое поведение. Ты вообразил, что влюблен, и совершил опрометчивый поступок. Сейчас всего этого лучше не ворошить. Но сейчас ты обязан что-то сделать, твой долг сделать все, что только в твоей власти, чтобы показать ему, что ты раскаялся. Не прерывай меня! Выслушай меня до конца. Ты должен считаться с ним. Остин не такой, как все другие люди. Он требует деликатного обращения. Ты должен — есть оно у тебя или нет — изобразить перед ним раскаяние. Совет этот послужит на благо каждому из нас. Отец твой совсем как женщина, и когда чувства его оскорблены, он хочет полного подчинения. Ты вот приехал в Лондон, а он все равно с тобою не видится; ты прекрасно знаешь, что я с ним тоже перестала общаться: мы тоже кое в чем не сошлись. Видишь, ты вот приехал в Лондон, а он по-прежнему держится в стороне. Милый мой Ричард, он испытывает тебя… Нет, он не в Рейнеме. Я не знаю, где он сейчас. Он испытывает тебя, дитя мое, и тебе надо набраться терпения. Ты должен убедить его, что ты думаешь не только о себе самом и о собственных удовольствиях. Если эта особа, — ради тебя мне хочется говорить о ней с уважением, — ну, словом, если только она вообще тебя любит, — словом, если она хоть капельку тебя любит, она присоединится ко мне и также станет уговаривать тебя остаться здесь и ждать до тех пор, пока он не согласится тебя увидеть. Говорю тебе с полной откровенностью: это твои единственный шанс добиться, чтобы он когда-нибудь ее принял. И тут, Ричард, я должна добавить еще кое-что, что тебе надо знать. Тебе надо знать, что исключительно от твоего теперешнего поведения зависит, отвернется от тебя навеки или нет отцовское сердце; знай, что, случись это, в Рейнеме образуется новая семья. Ты не понимаешь, о чем идет речь? Сейчас объясню. Очень хорошо, когда у молодого человека есть братья и сестры, но вряд ли этому молодому человеку будет приятно видеть, что на свет появляются новые, много его моложе. В действительности, они оказываются ему чужими, да иначе и быть не может. Я говорю тебе только то, что слышала от человека, который заслуживает полного доверия. Тебе это и сейчас еще непонятно? Дурачок ты этакий! Если ты не ублаготворишь его, он женится на ней. Да, я в этом уверена. Я это знаю. И к этому вынудишь его ты. Предостерегая тебя, я думаю отнюдь не о твоих интересах, а о твоих чувствах. Я склонна считать, что, если такое случится, это будет означать полный разрыв между вами. Подумай о том, какие пойдут сплетни! Но, увы, это еще наименьшее изо всех зол.

Миссис Дорайя ставила себе целью произвести впечатление и, по возможности, избежать каких бы то ни было споров. Поэтому, как только ей показалось, что слова ее произвели на племянника то действие, которого она от них ожидала, она тут же ушла. В то время как она говорила, Ричард хранил молчание, и если не считать вырвавшихся у него одного или двух возгласов, выслушивал ее с неослабным вниманием. Он призадумался над тем, что услышал. Он любил леди Блендиш, но вместе с тем вовсе не хотел, чтобы она сделалась леди Феверел. Миссис Дорайя с горечью подчеркнула, что пойдут сплетни, и, хоть он и не придал этим ее словам большого значения, он все равно об этом подумал. Он вспомнил о своей матери. Где-то она сейчас? Однако чаще всего мысли его все же возвращали его к отцу, и в нем постепенно начинало пробуждаться нечто похожее на ревность. Он уже примирился с тем, что не увидит отца, сыновние чувства не очень-то напоминали ему последнее время о себе, однако непереносимой была для него мысль, что любовь, которая распространялась на него одного и всю жизнь делала из него кумира, теперь разделится надвое. И какая еще любовь! Любовь такого прекрасного, такого великодушного человека! Если в сердце юноши проснулась ревность, всколыхнув его любовь к отцу, то наряду с этим в нем ожило и другое чувство, более благородное и высокое. Ему припомнились далекие дни; то, как он был своенравен и какую выдержку сумел проявить отец. Он посмотрел на себя и на все свои поступки глазами этого человека. Он решил, что сделает все, что будет в его силах, чтобы только вернуть его прежнее расположение.

Вечером миссис Дорайя узнала от Адриена, что племянник ее решил остаться в городе еще на одну неделю.

— Прекрасно, — с улыбкой сказала она. — К концу недели он станет более терпеливым.

— Вот как! А разве терпение способно породить еще большее терпение? — спросил Адриен. — А я и не знал, что добродетель эта столь плодовита. Вверяю его вам. Через неделю я уже не в силах буду его сдержать. Уверяю вас, дорогая тетя, он уже…

— Благодарю. Ни в каких объяснениях я не нуждаюсь, — прервала его миссис Дорайя.

Когда Ричард увиделся с теткой снова, та сказала ему, что испытывает чувство удовлетворения, ибо получила от дочери полное восторга письмо, в котором говорится о Джоне; однако когда Ричард захотел взглянуть на это письмо и узнать, в каких словах Клара выразила свои чувства, миссис Дорайя предпочла ничего не уточнять и перешла на светскую болтовню.

— Вообще-то говоря, Клара редко приходит в восторг, — заметил Ричард.

— Нет, я имела в виду, что он восторгается ею, — поправила его тетка. — Не уподобляйся своему отцу, мой мальчик.

— Мне бы все-таки хотелось видеть это письмо, — настаивал Ричард.

Миссис Дорайя не предложила его показать.

ГЛАВА XXXVI

Званый обед в Ричмонде[129]

Во время прогулок Ричарда, пеших и верхом, внимание его привлекла молодая дама, ездившая на паре серых лошадей. Она довольно явно старалась проехать мимо него и делала это часто. Она была очень хороша собою. Красота ее бросалась в глаза: иссиня-черные волосы, алые губы и глаза, не боявшиеся встречи со взглядом мужчины. Пышные волосы ее были небрежно откинуты назад и становились еще эффектнее от быстрой езды, когда они развевались по ветру. Она его восхищала. Ему нравилась эта как бы бросающая вызов отвага, и когда он глядел на нее, воображению его рисовался образ женщины решительной и смелой, такой, каких ему почти не доводилось встречать. Вдобавок ему показалось, что она время от времени на него смотрит.

В эту пору он отнюдь не был склонен к тщеславию, иначе бы он непременно проникся уверенностью, что так оно и есть. Однажды его поразило, что она ему слегка поклонилась.

Раз как-то, гуляя вместе с Адриеном по парку, он спросил его, кто эта дама.

— Не знаю, — ответил тот, — может быть, это верховная жрица Пафоса[130].

— Такой вот я представляю себе Беллону, — вскричал Ричард. — Отнюдь не фурией, какою ее изображают, а горячей, бесстрашной, решительной женщиной, как она.

— Беллону? — возразил мудрый юноша. — Не думаю, чтобы у нее были черные волосы. Та была рыжей, не правда ли? Я бы не стал сравнивать ее с Беллоной, хотя нет никаких сомнений в том, что она не меньше жаждет крови, чем та. Ты только посмотри на нее! Можно ведь подумать, что она смакует запахи бойни. Нет, я бы уж скорее сравнил ее с Дианой, вырвавшейся из-под опеки юного Эндимиона и резвящейся на просторе вместе с богами. Можешь быть уверен — они об этом помалкивают, Олимп утаивает эту историю, но не приходится сомневаться, что, расставшись со своим милым пастушком, она там затмила собою Венеру. В это время к ним подошел Брейдер.

— Видали вы миссис Маунт? — спросил он. — Только что здесь проехала.

— Ах, так это миссис Маунт! — вскричал Адриен.

— А кто такая миссис Маунт? — поинтересовался Ричард.

— Сестра госпожи Случайности, мой милый мальчик.

— Вам хотелось бы с ней познакомиться? — протянул достопочтенный Питер.

— Нет, — равнодушно ответил Ричард; миссис Маунт скрылась из виду и перестала быть предметом их разговора.

Юноша посылал отцу смиренные письма.

«Уже пять недель, как я здесь и жду возможности вас увидеть, — писал он. — Я отправил вам три письма, и ни на одно из них не получил ответа. Позвольте же мне еще раз заверить вас, что я искренне хочу вас видеть и прошу вас приехать сюда или разрешить мне приехать самому и броситься к вашим ногам и просить у вас прощения за себя и за нее. Она молит вас об этом столь же горячо, как и я. Я чувствую себя очень несчастным, сэр. Поверьте, я готов сделать все что угодно, лишь бы вернуть ваше уважение ко мне и вашу любовь, которых, на мое горе, я, как видно, лишился. Я останусь здесь еще на неделю и буду надеяться, что получу от вас известие или увижу вас. Я прошу вас, сэр, не доводите меня до безумия. Я согласен сделать все, о чем вы меня попросите».

«Все, о чем я его попрошу!» — проговорил баронет, читая письмо. «Он сделает все, о чем я его попрошу! Он пробудет там еще неделю и предоставит мне этот последний шанс! И, оказывается, это я довожу его до безумия! Он уже начинает взваливать искупление того, что он совершил, мне на плечи».

В действительности, сэр Остин уехал в Уэльс, чтобы от всего устраниться. Прежде чем столкнуться с ударом судьбы, догматик непременно о нем разузнает; так вот, автор «Котомки пилигрима» нашел, что в Лондоне слишком для него душно. Он уехал оттуда, чтобы найти прибежище в горах; там он жил в уединении, общаясь с одною только девственно новой записной книжкой.

В голове у него созревал некий, не определившийся еще окончательно, план, как ему повести себя с сыном. Если бы он разобрался в нем до конца, он увидел бы всю его несообразность. В основе этого плана лежало некое, не вполне еще определившееся решение: сына следует подвергнуть проверке, испытанию.

«Пусть он научится в чем-то себе отказывать. Пусть он какое-то время поживет среди равных себе. Если только он меня любит, он угадает, чего я от него хочу», — вот как он разъяснил свой принцип леди Блендиш.

«Вы пишете о «каком-то времени», — отвечала ему леди Блендиш. — О каком же? Могу ли я назвать ему определенный срок? Ведь как раз эта ужасная неопределенность и доводит его до отчаяния. Только она одна. Прошу вас, выражайтесь яснее».

В ответе своем он вскользь упомянул о дне совершеннолетия Ричарда.

Могла ли леди Блендиш просить Ричарда ждать целый год и жить этот год в разлуке с женой? Она уже о чем-то догадывалась, у нее начинали открываться глаза на ее кумира.

Когда люди сами не знают, чего хотят, им особенно легко удается сбить с толку и обмануть других. В заблуждение была введена не только леди Блендиш; миссис Дорайя, которая проникала в самые сокровенные глубины человеческих душ, с самого детства привыкла угадывать, о чем думает ее брат и никогда при этом не ошибалась, призналась, что на этот раз никак не может понять, каким принципом руководствуется сэр Остин.

— А принцип у него есть, — говорила миссис Дорайя, — он никогда ничего не делает наобум. Но в чем этот принцип состоит, я сейчас уловить не могу. Если бы он написал и распорядился, чтобы сын ждал его возвращения, все стало бы на свои места. Сначала он дает нам возможность поехать и отыскать Ричарда, а вслед за тем оставляет нас всех в затруднительном положении. Не иначе как здесь замешана женщина. Другого объяснения я не вижу.

— Удивительное дело, — вступился Адриен, — до какой степени женщины привыкли гордиться своим полом! Так вот знайте, дорогая тетушка, что послезавтра я вверяю моего подопечного вашим заботам. Ни часу дольше я с ним не могу оставаться. Мне пришлось окручивать его всякими лживыми измышлениями до тех пор, пока моя изобретательность не истощилась. Я прошу отнести их за счет распорядителя наших поступков, но коль скоро поток их иссякает, я бессилен что-либо сделать. Последняя ложь, которую он от меня слышал, гласила, что отец просит приготовить для него выходящую на юго-запад спальню к ближайшему вторнику. «Ну хорошо, — отвечает наш мальчик, — я подожду до вторника». Я видел, какого неимоверного напряжения ему стоило на это решиться, и боюсь, что никакая сила не сможет заставить его ждать дольше.

— Мы должны, мы должны его удержать, — сказала миссис Дорайя, — если мы это не сделаем, то я убеждена, что Остин совершит некий опрометчивый поступок, в котором он потом всю жизнь будет раскаиваться. Он женится на этой женщине, Адриен. Попомните мои слова. Будь это какой-нибудь другой юноша!.. Но при том воспитании, которое дали Ричарду! Эта нелепая Система!.. Неужели же нечем его занять? Нечем развлечь? Бедный мальчик! По мне, так ему надо бы найти товарища, с которым он мог бы проводить время.

Мудрому юноше пришлось согласиться с этим упреком.

— Говорю тебе, Адриен, он женится на этой женщине.

— Дорогая тетушка! Может ли человек во всех отношениях безупречный совершить более похвальный поступок?

— Так неужели нет ничего, чем мальчик мог бы увлечься? Если бы только у него было какое-нибудь занятие!

— А что бы вы сказали по поводу очистки лондонских улиц и профессии мусорщика от нравственности, тетя? Уверяю вас, я был у него целый месяц в учениках. Мы выходим из дома в десятом часу вечера. Мимо проходит женщина. Я уже слышу, как он вздыхает: «Это что, одна из таких, Адриен?» Я вынужден допустить, что она лишена ореола святости, который, по его представлению, окружает каждую юбку. Еще один вздох; сам себе: «Не может этого быть… и тем не менее»… — все то, что мы обычно слышим на сцене. Закатывание глаз; непочтительные вопросы, обращенные к творцу вселенной; негодующее бормотанье о том, как грубы мужчины; а потом мы встречаем еще одну молодую особу, и все представление, от которого я, надо сказать, порядком устал, начинается сначала. Все бы еще ничего, но мне же и достается, он отчитывает меня за то, что я до сих пор не нашел дом и не меблировал его, для того чтобы можно было поселить там всех этих милых женщин и дать им возможность жить целомудренной жизнью. Как хотите, это уже чересчур для такого тихого человека, как я. Мастер Томсон, спасибо ему, недавно меня выручил.

Миссис Дорайя погрузилась в свои мысли.

— А что, Остин писал вам с тех пор, как вы приехали в Лондон?

— Ни единого изречения! — ответил Адриен.

— Мне необходимо повидать Ричарда завтра утром, — сказала миссис Дорайя уходя.

Результатом ее разговора с племянником явилось то, что Ричард уже ни словом не обмолвился о том, что уедет во вторник; вслед за тем в течение многих дней он, казалось, был поглощен какой-то неотвязной заботой, но что это было, Адриен тогда не узнал, а поразительная способность миссис Дорайи влиять на племянника до чрезвычайности возвысила ее в его глазах.

Однажды октябрьским утром в дом к ним явился ранний гость: это был не кто иной, как достопочтенный Питер, которого они не видели больше недели.

— Господа, — сказал он, с присущей ему развязностью размахивая тростью, — я приехал предложить вам отправиться со мной пообедать в Ричмонд. В городе, как вы знаете, сейчас никого нет. Лондон будто вымер. Предложить вам я могу только ошметки. Но погода чудесная; льщу себя надеждой, что и компания вам придется по вкусу. Что на это скажет мой друг Феверел?

Ричард вежливо отклонил это приглашение.

— Нет, нет, вы непременно должны с нами поехать, — настаивал достопочтенный Питер. — Мне ведь пришлось затратить некоторые усилия, чтобы собрать их всех вместе и немного скрасить ваше томительное заточение. Нарушать его распорядок Ричмонд вас не заставит. К ночи вы вернетесь обратно. Залитая лунным светом река, хорошенькая женщина. Мы уже заказали лодку, чтобы отвезти нас обратно. Четыре пары весел, впрочем, очень может быть, что их будет восемь. Поедемте! Вас ждут!

Адриен был за то, чтобы согласиться. Ричард сказал, что у него назначено свидание с Риптоном.

— Не иначе как вы вдвоем решили спалить еще одну скирду, — заметил Адриен. — Поедем-ка лучше туда. Ты ведь никогда не видел, как веселится простой народ. Оставь в покое старого Блейза, насладись покоем, дитя мое.

Уговоры в конце концов возымели свое действие, Ричард устало зевнул, поднялся с места и, словно стряхнув обуревавшие его мысли, сказал:

— Ну что же, я согласен. Пусть будет по-вашему. Мой Рип поедет вместе с нами.

Адриен переглянулся с Брейдером. Достопочтенный Питер тут же объявил, что будет рад видеть в их компании друга Феверела, и предложил свой запряженный четверкой экипаж, чтобы всех отвезти.

— Если только вы не надумаете добираться туда вплавь на пари, а, Феверел, мальчик мой?

Ричард ответил, что давно уже не занимается подобными вещами, после чего Брейдер многозначительно поглядел на Адриена и сказанное одобрил.

Ричмонд был залит ровным светом октябрьского солнца. Ласкающий взгляд пейзаж растянулся от подножья холма до багровеющей дымки на горизонте. Ричард не мог даже вспомнить такого дня. В цепи его воспоминаний не было ничего сколько-нибудь похожего на всю эту красоту. День этот был напоен безмятежностью и осенней грустью.

Адриен догадался, какого рода «ошметки» им предстояло встретить. Брейдер походя, второпях представил его нескольким мужчинам и произносил их имена вполголоса, как будто это было совсем неважно. Они поклонились первой встреченной ими кучке женщин. Правила приличия соблюдались неукоснительно и даже строго. Все вступили в общий разговор о погоде. Какая-нибудь дама, разговаривая с мужчиной, запускала палец в петлю его сюртука или хватала его за рукав; если же ей надо было за что-то его побранить, то в ход пускался не один только указательный палец. Однако такое происходило лишь кое-где и позволялось лишь по отношению к близким знакомым.

Когда собирается несколько дам, то среди них всегда можно бывает узнать королеву празднества по тому, как вкруг нее вьются мужчины. В данном случае королева эта стояла, прислонясь к косяку распахнутого окна и была окружена надежною свитой кавалеров; среди них искушенному глазу нетрудно было бы различить ее телохранителей, которых Риптон принимал за лордов, и сердце его замирало от робости. Их искусно подстриженные бакенбарды, покрой их сюртуков, лениво-высокомерный вид начисто затмевали в Риптоне чувство собственного достоинства. Меж тем взгляды их были приветливы. Временами кто-нибудь из них наставлял на него лорнет, словно презрительно вопрошая: «Кто же это такой?», и тогда, задетый за живое, Риптон старался держаться ближе к герою, дабы оправдать свое робкое притязание на право существовать как личность в его тени. Ричард огляделся по сторонам. Герои далеко не всегда знают, что им следует говорить или делать; примером тому является тот холодок, который вдруг окружает их в незнакомой компании и перед званым обедом. В даме, что стояла у распахнутого в сад окна, Ричард узнал свою великолепную Беллону. Брейдеру мужчины понимающе кивали и отпускали какие-то шутки, дамы же вели себя с ним весело и игриво. С видом завсегдатая лавировал он среди собравшихся, походя с ними болтал, смеялся, нимало не смущался, когда дамы похлопывали его по плечу, а порою даже и отвечал им, лукаво что-то нашептывая. Адриен уселся в кресло и положил ногу на ногу; ему было здесь интересно, и он благосклонно оглядывал гостей. До слуха Риптона доносились обрывки разговоров.

— Кто же это дает обед? — спросила одна красотка своего кавалера.

— Да, как видно, Маунт, — ответил тот.

— Так где же он сам? Почему он не появляется?

— Видно, чем-то занят.

— Как всегда! До чего же он бессовестно обращается с миссис Маунт!

— Ее это ни капельки не огорчает.

Миссис Маунт смеялась, сверкая глазами и обнажая белые зубы; она слушала, что ей говорил один из ее поклонников, а тот, как видно, был шутом.

Позвали обедать. Дамы объявили, что очень проголодались. Брейдер усадил троих приятелей своих за стол. Риптон оказался под покровительством пышнотелой дамы; по другую сторону от него сидела упомянутая красотка. Адриена посадили на дальнем конце стола. Дам собралось много, и на его долю тоже досталась одна. Брейдер то и дело пересаживал Ричарда с места на место. Одному из мужчин выпало счастье сидеть рядом с миссис Маунт. Брейдер подозвал его и пригласил перейти на председательское место. Счастливец запротестовал, Брейдер продолжал настаивать, миссис Маунт его поддержала; тогда тот с недовольным видом пересел на почетное место и постарался придать лицу благодушное выражение. Ричард захватил опустевшее кресло и был приветливо встречен своей соседкой.

Потом начался обед, сосредоточивший на себе все внимание гостей до тех пор, пока первая пробка от шампанского не взлетела к потолку: это послужило сигналом, и зал загудел. У искристого вина, которое развязывает язык и раскрывает истину, есть также свойство придавать этой истине ту или иную окраску. Дамы громко смеялись. Ричард считал это естественным проявлением их веселого нрава; откидываясь на спинку кресел, они хохотали до слез. Риптон думал только о том, как ему приятно находиться в их обществе. Пробки взлетали к потолку одна за другой.

— Где же это вы были последнее время? Я что-то вас не видела в парке, — сказала, обращаясь к Ричарду, миссис Маунт.

— Да, — ответил он, — я там больше не был.

Сам по себе вопрос этот был довольно нелеп, однако в голосе ее было столько простодушия, что он этого не заметил. Он осушил бокал, который тут же наполнили снова.

Больше всех говорил достопочтенный Питер; речь шла о лошадях, яхтах, опере и о спорте вообще; о том, кто из мужчин потерпел крах, какая лошадь или какая женщина его разорила. Он рассказал об одной или двух победах Ричарда на гонках. Милые улыбки дам вознаградили героя.

— А вы-то сами ставите? — спросила миссис Маунт.

— Только на себя, — ответил Ричард.

— Браво! — вскричала его Беллона[131] и из-за наполненного до краев бокала метнула на него сверкающий взгляд.

— Убеждена, что на вас можно спокойно ставить, — добавила она и с ног до головы одобрительно его оглядела.

Лицо Ричарда вспыхнуло.

— Вам нравится шампанское? — спросила сидевшая рядом с Риптоном пышнотелая дама.

— О да! — порывисто и самоуверенно воскликнул Риптон. — Я постоянно его пью.

— В самом деле? — воскликнула восхищенная толстуха. — Выходит, мы с вами будем друзьями! Надеюсь, вы не станете возражать, чтобы иногда кое-кто составил вам компанию. Шампанское — это моя слабость.

Окружавших Адриена дам разобрал смех; вначале это были отдельные смешки, но по мере того как рассказ его продолжался, смех этот нарастал и становился все звонче, и наконец те, что не слышали начало рассказа, стали выпытывать у остальных объяснения, и тогда все дамы, опершись на руки кавалеров, вытянули шеи, чтобы лучше расслышать, и образовалась как бы электрическая цепь, по которой этот смех теперь пробегал. Каждая из дам, как только до ее слуха докатывалась очередная волна, вытаскивала платок и смеялась, после чего силилась ужаснуться или же ужасалась вначале и лишь потом разражалась хохотом. Историю эту можно было бы рассказать озадаченным кавалерам, но едва только она достигла слуха одной более скромной дамы, как та ужаснулась, даже не улыбнувшись, и укоризненно посмотрела на своих приятельниц, которым пришлось теперь этот смех в себе подавить, однако то тут, то там кто-то из мужчин вытягивал шею, и губы его дамы слегка шевелились, хоть она и не поворачивала к нему лица, а вслед за тем раздавалось звучное мужское гоготанье; дама же эта бездумно смотрела куда-то в пространство и продолжала оставаться серьезной до тех пор, пока глазам ее удавалось избегать встречи с глазами других дам; но стоило только им встретиться, как сразу же снова в ход пускались платки и слышались новые раскаты заразительного смеха, за которым потом, когда общее возбуждение ослабевало, следовали лишь отдельные взрывы.

«Что за нелепости отец мой пишет о женщинах! — подумал Ричард. — Он утверждает, будто они не умеют смеяться и у них нет чувства юмора. Чтобы прийти к такому выводу, — размышлял он, — надо было наглухо отгородиться от всех». — И убеждение, что теперь сам он видит людей и становится от этого мудрее, льстило ему. Он завязал непринужденный разговор со своей опасной Беллоной. В разговоре этом он припомнил кое-какие причуды Адриена.

— Вот как, — воскликнула она, — выходит, это ваш наставник! — Она посмотрела на молодого человека, и взгляд ее говорил об ее уверенности, что он пойдет далеко и быстро достигнет цели.

Риптона толкнули в бок.

— Нет, вы только поглядите, — сказала пышнотелая дама, вся кипя от обуревавшего ее раздражения. Внимание ее привлекла мужская рука, обвившая стан маленькой красотки. — Не люблю я, когда в обществе женщины так себя ведут, — с возмущением добавила она достаточно выразительно и громко. — Она позволяет обнимать себя всем и каждому. Толкните ее локтем.

Риптон ответил, что не может на это решиться.

— Ну раз так, то я это сделаю сама! — воскликнула она и, наклонив над его коленями свой пышный бюст, толкнула красотку локтем. Та оглянулась и вопросительно посмотрела на Риптона; в глазах у нее вспыхнул озорной огонек.

— Вам что, разве мало своей старушки? — задорно спросила она.

— Срамота-то какая! — пробормотала пышнотелая, набираясь важности и багровея.

— Налейте ей вина, чтобы она заткнулась, — сказала красотка, — когда нет шампанского, она пьет и портвейн.

Толстуха отомстила за себя, шепотом рассказав Риптону очередную сплетню касательно красотки; таким образом, он смог более верно оценить собравшееся общество и окончательно освободился от охватившего его вначале благоговения, до такой степени, что даже ощутил известную ревность, увидев, какие крепкие объятия сжимают его хорошенькую и бойкую соседку.

Миссис Маунт нисколько не старалась обратить на себя внимание, однако мужчины вели себя по отношению к ней с той уважительностью, какою эти высокомерные существа удостаивают только женщин умных; она умудрялась поддерживать разговор с тремя или четырьмя гостями, сидевшими во главе стола, и вместе с тем время от времени перекидываться несколькими словами с Ричардом.

Портвейн и бордо пришлись очень кстати после шампанского. Сидевшие за столом дамы не отступили бесславно и не предоставили поле сражения мужчинам; они с честью отстаивали занятые ими позиции. Вдали серебрилась Темза. Вино лилось, а вслед за ним разливались раскаты смеха. Вспышки чувств и сигар завершали эту феерическую картину.

— Что за чудесный вечер! — восклицали дамы, поднимая глаза вверх, к небу.

— Прелестный, — говорили мужчины, опуская глаза несколько ниже.

Разгоряченным пиршеством гостям было особенно приятно вдыхать веявший прохладой ароматный осенний воздух. Пахучие кусты ярко пламенели в саду.

— Мы разделились на пары, — шепнул Адриен Ричарду, который стоял в стороне от всех и любовался природой. — Вот что делает с людьми лунный свет! Можно подумать, что находишься где-нибудь на Кипре. Ну как, весело было моему мальчику? Как ему понравилось общество Аспазии[132]? Что до меня, то я просто чувствую себя сегодня греческим мудрецом.

Адриен был навеселе и мерно покачивался из стороны в сторону. Разомлевшая толстуха увлекала за собой Риптона. Поравнявшись с Ричардом, он успел шепнуть:

— Послушай, Ричи! Ты понял, что это за женщины? Ричард ответил, что, по его мнению, они очень милые.

— Эй ты, пуританин! — вскричал Адриен, хлопая Риптона по спине. — Какого черта вы сегодня не напились, сэр? Ты что же, напиваешься допьяна только на законных свадьбах? Поведай-ка нам, чем это ты занимался с сей пышной матроной?

Риптон выдержал все эти издевки ради того, чтобы не отходить от Ричарда и за ним приглядеть. Сближение мужа боготворимой им Люси с этими женщинами не давало ему покоя. Мимо них то и дело проходили шептавшиеся пары.

— Погляди-ка, Ричи! — послышался снова напряженный шепот его друга. — Погляди! Женщина и курит!

— А почему бы ей и не курить, о Риптонус? — сказал Адриен. — Ты разве не знаешь, что женщина-космополитка — это само совершенство? И ты еще способен ворчать, когда такая драгоценность достается тебе по столь низкой цене?

— Мне вообще не нравятся курящие женщины, — отрезал прямолинейный Риптон.

— А почему бы им не делать то, что делают мужчины? — запальчиво возразил наш герой. — Ненавижу я эту мерзкую нашу узость. В ней-то и заключена причина всех бед и ужасов, которые мы видим вокруг. В самом деле, почему им нельзя поступать так, как мужчины? Мне нравятся женщины, у которых хватает храбрости не поддаваться этому ханжеству. Ей богу, если даже это женщины дурные, то все равно они мне больше по душе, нежели скопище лицемерных существ, которые все делают напоказ, а в конце концов вас непременно обманут.

— Браво! — вскричал Адриен. — Вот кому дано возродить человечество!

Риптон, как то всегда с ним бывало, потерпел поражение и на этот раз. Ему нечего было возразить. Он по-прежнему думал, что женщины курить не должны, и мысли его уносились к той, что была там, у моря, одна и что была самим совершенством, отнюдь не будучи космополиткой.

«Ничто так не радует молодых людей, — гласит «Котомка пилигрима», — как убеждение, что женщины — это сущие ангелы; и ничто так не огорчает умудренных опытом мужей, как понимание того, что все это далеко не так».

Автор этого изречения, по всей вероятности, простил бы Риптону Томсону его первое случайное сумасбродство, если бы только заметал, сколько восторга и поклонения вызвала в сердце юноши женственная доброта Люси. Может быть, разглядев в нем это чувство, баронет научился бы больше доверять человеческой природе.

Риптон подумал о ней и загрустил. Он побрел по саду один, вышел оттуда через открытую калитку и улегся в кустах на склоне холма. В то время как он лежал там и предавался раздумью, до него донеслись чьи-то голоса.

— Что ему надо? — произнес женский голос. — Еще одна низость с его стороны, я это знаю. Честное слово, Брейдер, когда я думаю о том, сколько горя он мне причинил, то мне начинает казаться, что мне остается либо сойти с ума, либо убить его.

— Боже, как трагично! — сказал достопочтенный Питер. — А разве вам, Белла, не случалось мстить за себя, и притом довольно часто? Будем говорить откровенно. Это чисто коммерческая сделка. Вы просите денег, и вы их получите — при одном условии; удвойте сумму — и все долги уплачены.

— И он обращается с этим ко мне!

— Вы отлично знаете, милая Белла, что у вас с ним давно все покончено. На мой взгляд, Маунт вел себя очень хорошо, если принять во внимание, сколько он всего о вас знает. Вы понимаете, что одурачить его не так-то легко. Он покоряется судьбе и охотится за другой дичью.

— Итак, вы мне ставите условие: вы хотите, чтобы я соблазнила этого юношу?

— Милая моя Белла, у вас прямо-таки ястребиная хватка. Я ведь не сказал «соблазнили». Удерживайте его… играйте с ним. Развлеките его.

— Я не привыкла останавливаться на полпути.

— Женщинам это редко удается.

— До чего я вас ненавижу, Брейдер!

— Благодарствуйте, ваша светлость.

Они прошли дальше. Риптон уловил только часть их разговора. Он поднялся, удрученный, предчувствуя, что дорогим ему людям грозит беда, хоть и понятия не имел о том, что могло повлечь за собой поставленное достопочтенным Питером условие.

Когда они плыли обратно, Ричард снова оказался рядом с миссис Маунт. Брейдер и Адриен затеяли шутки. Оба приживальщика отлично ладили друг с другом. Ласково плескалась под лодкой вода; ласково колыхались лучи луны; ласково скользили берега. Дамы были в упоении. Не дожидаясь, пока их об этом попросят, они запели. Все они были убеждены, что сочинитель английских баллад отлично выразил владевшие ими чувства. После хорошего вина, и к тому же, когда его выпито немало, певицам со звучными голосами нетрудно бывает заставить проглотить эти примечательные творения даже людей, у которых хороший вкус. Очи, шеи, белы, стрелы, пределы, ночи; уста, красота; ланиты, ракиты; веки, навеки! От всех этих трогательных слов они просто млели. Как миссис Маунт ни просили, петь она все же не стала. Она сохраняла величественность. Они плыли и плыли под высокими осинами Брентфорд-эйта[133], и светлая луна озаряла их путь. Рука Ричарда лежала ладонью вверх на борту. По какой-то странной случайности маленькая белая ручка миссис Маунт оказалась на этой ладони. Ее не пожали, не погладили за это искусное вторжение; пальцы, которым всегда так много дано сказать, не приласкали ее. Белая ручка продолжала спокойно лежать в его руке, как на промерзшей земле комок снега. Облетевший желтый осиновый лист задел щеку Ричарда, и он тут же отдернул руку, чтобы откинуть волосы назад и провести ею по лицу, после чего сложил руки на груди, нимало не замечая наносимую им обиду. Он был погружен в честолюбивые мысли о собственной жизни, кровь в его жилах текла мерно, невозмутимо, голова была холодна.

«Что же опаснее?» — вот вопрос, который задает себе «Пилигрим»: «Поддаться искусительнице Еве или ее раздразнить?»

Миссис Маунт посмотрела на молодого человека как на редкого чудака и, повернувшись к одному из своих кавалеров, принялась флиртовать с ним. Гвардейцы ее были полны самых пылких чувств. Кто-то из них в это время болтал, а один оказался таким добродушным малым, что Адриену так и не удалось представить его в смешном свете. Остальные молчали и, казалось, были заняты тем, чтобы вытянуть поудобнее свои длинные ноги. Как ни далеко они сидели, в ногах их в конце концов все равно запутывались. Продолжая изучать этих людей, Адриен пришел к выводу, что то же интеллектуальное и моральное сродство, какое он обнаружил между нашей знатью и крестьянами, можно обнаружить у гвардейцев и кордебалета: тех и других кормят ноги, и самый ум их, если он вообще не весь сосредоточился в ногах, рождается уж во всяком случае из них: те и другие отличаются легкомыслием; на тех и на других в одинаковой степени влияют вино, табак и лунные ночи; и даже, если принять во внимание неоспоримо существующее между ними различие, в конце-то концов, не все ли равно, как кокетничать и грешить — крепко стоя на двух ногах или на пальцах одной.

Долговязый гвардеец низким басом пел грустную песню о том, как рвутся сердца влюбленных, которых безжалостно разлучили, и пришлось упорно его увещевать, а потом уже просто колотить по спине, чтобы он наконец замолчал; прежде чем он допел свою песню, Адриен рассмешил сидевших поблизости от него так, что вся компания разделилась и образовалось как бы два лагеря: одну половину охватило безудержное веселье, в то время как другая поддалась нежным излияниям чувств. Толстуха совершенно придавила Риптона, но зато ему удалось согреться больше, чем всем остальным. «Ну как, вам не холодно?» — спрашивала она, милостиво улыбаясь.

— А мне холодно, — сказала красотка словно для того, чтобы извинить свое поведение.

— Ну ты всегда прикидываешься мерзлячкой, — шмыгая носом, проговорила толстуха.

— Так, может быть, вы согреете обоих, миссис Мортимер? — спросила озорница.

Обращенный на нее презрительный взгляд заставил ее замолчать. Мужчины, близко знавшие этих дам, веселились, слушая их непрестанные препирательства.

— Беднягу этого непременно раздавят, — громко прошептала красотка.

Дамы очень охотно и грелись сами, и делились теплом, потому что становилось холодно и сыро от нависавшего над рекою тумана. Рядом с Адриеном сидела та благопристойная дама, которая помешала ему рассказать до конца его занимательную историю. Она не возражала против обмена теплом и лишь изредка вставляла свое шипящее «Тише, тише!»

Они миновали Кью и Хаммерсмит, проехали по прохладной тихой воде, мимо Патни под Баттерсийским мостом[134]; их теперь уже со всех сторон обступал город, и тени огромных сонных фабрик преграждали путь лунному свету.

Сойдя на берег, дамы принялись весело щебетать о том, как чудесно прошел у них день; несколько кавалеров оспаривали честь проводить миссис Маунт домой.

— Карета моя уже ждет, я поеду одна, — сказала миссис Маунт. — Поправьте мне кто-нибудь шаль.

Она повернулась спиной к Ричарду, которому, в то время как он выполнял просьбу дамы, открылась вдруг ее прелестная шея.

— Куда вы сейчас едете? — спросила она как бы невзначай и, когда он ответил, бросила на ходу: — Ну так я вас тогда подвезу. — И, как будто это само собой разумелось, взяв его под руку, усадила подле себя в карету.

Риптон все это увидел. Он собирался было последовать за ними, однако толстуха удержала его и попросила раздобыть ей кеб.

— Вот кому повезло, — заметила проходившая мимо красотка.

Риптон поймал кеб и посадил туда свою даму; места там больше уже не оставалось.

— Попробуйте все-таки его туда впихнуть, может быть, выйдет? — не унималась оказавшаяся снова рядом красотка.

— Можешь вольничать, сколько хочешь, со своими кавалерами, со мной это не пройдет, — прикрикнула на нее рассерженная толстуха и уехала.

— Подумать только, сколько вы с ней возились, обхаживали ее, и вот как она вам за все отплатила! — вскричала веселая красотка, заглядывая Риптону в глаза. — Теперь-то вы, надеюсь, никогда больше не станете полагаться на толстух. Так-то вот! Ничего, в другой раз будете умнее, — она шутливо щелкнула его по носу и скрылась вместе со своим кавалером.

Риптон, должно быть, на несколько мгновений позабыл о своем друге. В голове у него беспорядочно толклись блудливые мысли. Кебы и кареты проносились мимо. У него не было никаких сомнений в том, что он провел этот день среди аристократов, хотя, проезжая сейчас мимо него, эти люди едва его узнавали. Об этом дне он думал с восторгом; он сделался событием в его жизни. Воспоминания о красотке были сладостны. «Голубые глаза… как раз такие, какие мне нравятся! И такой милый вздернутый носик, и алые пухлые губки — как раз то, что мне по душе! А волосы-то какие? Темноватые, должно быть, шатенка. И бойкая такая, так легка на ногу. И притом очень милая, иначе бы она так не говорила со мной», — он изнывал от тоски, и в воображении снова и снова возвращался к ней. Разумом своим он безоговорочно уступал ее прирожденным аристократам, влюбленному же сердцу его хотелось, чтобы Фортуна сделала его самого лордом.

Потом мысли его вернулись к миссис Маунт и к обрывкам странного разговора, донесшимся до него, когда он лежал на склоне. Он был слишком робок, чтобы утвердиться в своей догадке. Подозрения его парили над ним и окутывали окружавших его людей мутною пеленой, не побуждая его, однако, ни к какому решению. И все-таки поведение этой дамы настораживало. Он пытался убедить себя, что это в порядке вещей — ведь Ричард такой красавец, что может вскружить голову кому угодно. «Но ведь он женат, — говорил себе Риптон, — а раз он женат, ему не следует даже к ним приближаться». Может быть, это и не самый высокий критерий нравственности, но все же лучше этот, чем никакого. Человечество только выиграло бы, если бы привился этот взгляд. Он стал думать о том, что Ричард уехал с этой ослепительной дамой, что они остались вдвоем. Он видел перед собою прелестную Люси, которую он, Риптон, боготворил, ее чистое, удивительной красоты лицо. Погруженный в эти мысли, он потерял из виду вскружившую ему голову красотку.

Он направился к гостинице, в которой жил Ричард, и принялся расхаживать взад и вперед по улице в надежде, что с минуты на минуту услышит его шаги; иногда, правда, ему казалось, что друг его успел уже вернуться и лечь спать. Пробило два часа ночи. Уходить он не хотел. Он был убежден, что, уйди он, ему все равно будет не уснуть. Наконец он до такой степени прозяб, что ему ничего не оставалось, как вернуться к себе. И вот по пути домой, на освещенной лунным светом стороне Пиккадилли он вдруг повстречался с Ричардом; герой наш шагал с высоко поднятой головой той особой походкой, которая отличает людей, читающих про себя стихи.

— Ба! Никак это ты, Рип? — весело вскричал Ричард. — Какого черта ты тут бродишь в такую пору?

В ответ Риптон пробормотал что-то о том, как он рад этой встрече.

— Мне хотелось пожать тебе руку, перед тем как идти домой.

Ричард улыбнулся веселой доброй улыбкой.

— Только и всего? Ну, знаешь, руку мне пожать ты можешь в любой день и час. Ты верный друг, милый мой Рип! Я только что о тебе говорил. Оказалось, что… что миссис Маунт тебя даже не заметила — ни в Ричмонде, ни в лодке!

— Вот как! — сказал Риптон, убежденный и сам, что он пигмей. — Ну как, ты благополучно довез ее до дому?

— Да. Я провел эти два часа у нее, мы с ней говорили. До чего же хорошо она говорит; она удивительно умна. Все равно что мужчина, только куда приятнее. Знаешь, она мне нравится.

— Послушай, Ричард, прости меня… право же, я не хочу тебя обижать…но ведь ты же человек женатый… может, и впрямь надо было отвезти ее домой, только, я думаю, наверх к ней подниматься тебе не следовало.

Риптон высказал все эти соображения прочувствованно и вместе с тем кротко.

— Что ты этим хочешь сказать? — вскричал Ричард. — Надеюсь, ты не думаешь, что для меня может что-то значить другая женщина, кроме моей милой Люси. — Он рассмеялся.

— Нет, конечно, этого быть не может. Это нелепо. Я хочу только сказать, что люди могут… понимаешь, это же в их натуре, они так привыкли… они говорят бог знает что, и это может сделать ее несчастной, и… Я очень хочу, чтобы ты завтра же поехал домой, Ричи. Домой, то есть к ней, к твоей милой женушке. — Произнеся эти слова, Риптон покраснел и отвернулся.

Наш герой смотрел на него с презрением, так, как умел смотреть только он.

— Итак, ты заботишься о моей репутации. Мне противно, когда так смотрят на женщин только оттого, что они однажды сбились с пути истинного, — ведь насколько же они нас слабее. Только оттого, что о них пошла дурная слава, люди норовят видеть в них заразу и стараются держаться от них подальше: боятся запятнать свое доброе имя!

— Ну, со мной все было бы не так! — промолвил Риптон.

— А почему? — спросил наш герой.

— Да потому, что я хуже тебя, — это было единственное сколько-нибудь логичное объяснение, на какое был способен Риптон. — Надеюсь, что все-таки ты скоро вернешься домой, — добавил он.

— Да, я тоже на это надеюсь, — сказал Ричард. — Но сейчас у меня тут есть одно дело. Я не смею, не могу им пренебречь. Люси меньше всех торопит меня с возвращением; ты же ведь сам видел вчера ее письмо. Послушай, что я тебе скажу, Рип. Я хочу, чтобы ты был справедлив к женщинам.

Вслед за тем он прочел Риптону целую лекцию о падших женщинах, причем говорил так, как будто знал их, как будто изучал их долгие годы. Все это были, по его словам, женщины умные, красивые, но обманутые любовью, и священный долг каждого настоящего мужчины обласкать и спасти их.

— А вместо этого мы их проклинаем, Рип, эти божественные создания.

Из-за этого страдает весь мир. В этом… да, именно в этом заключен корень зла!

— Эти несчастные женщины, Рип, не вызывают во мне пи возмущения, ни страха! Странно. Я уже знал, кто они такие, когда мы вернулись на лодке в город. Но бесит и возмущает меня другое — видеть, как молодую девушку выдают замуж за старика, за человека, которого она не любит. Стыд и срам!.. Не заикайся больше об этом.

Не подумав о том, чтобы опровергнуть прежде всего посылку, на которой друг его строил свои доводы, что все падшие женщины пали из-за несчастной любви, Риптон был вынужден замолчать. Как и большинству молодых людей, ему уже случалось размышлять об этом, и он был способен на нежные чувства, но только не тогда, когда мучил голод. Они шли вдоль ограды парка, залитого светом луны. Ричард пустился в пространные рассуждения, меж тем как Риптон только щелкал зубами от холода. Времена рыцарства отошли в прошлое, но все равно, что-то надо делать. Отнюдь не простая случайность, что эта женщина встретилась на его пути, — сказал наш герой, и, увы, тут он был действительно прав. Он выражался туманно, но тем не менее Риптон понял, что он имеет в виду: он собирается удержать эту женщину от дальнейшего падения и показать, что он презирает все предрассудки. Эту, а вслед за ней и других, ему еще неизвестных, необходимо спасти. Риптон должен ему помочь. Ему и Риптону положено быть рыцарями. Услыхав этот призыв, Риптон уступил и задрожал от холода. Им ведь предстояло быть не только рыцарями, но еще и титанами, ибо надлежало бросить вызов всем сильным мира сего, всем богам, которым поклоняется общество, и их ниспровергнуть. Титан номер один вскинул свою красивую гордую голову, словно собираясь тут же вызвать недостойного Зевса на единоборство. А титан номер два стянул края своей куртки, подложив на грудь носовой платок, и сунул под фалды руку, чтобы согреть окоченевшие пальцы. Луна уже поплыла вниз и скрылась на западе в дымке тумана, когда ему наконец было позволено добраться до постели, и от холода, возбудившего в Ричарде поток красноречия, Риптон, напротив, весь сжался в комок. Кровь не грела беднягу так, как она грела нашего героя; но сердце у него было доброе. Стоило ему только немного согреться, как сердце это преисполнилось благодарности и воодушевило его на то, чтобы стать рыцарем и титаном; обуреваемый этими мечтами, Риптон уснул, и ему привиделись сны.

ГЛАВА XXXVII

Миссис Берри о брачных узах

Взгляните же на героя, пустившегося спасать падших красавиц.

«Что делать! — пишет как раз в это время Пилигрим в своем письме к леди Блендиш. — Никак у меня из головы не выходит эта притча о Змие; чем больше я думаю, тем она надо мной властнее. Разве он не завладел вами и не отвел вам первые ряды в своих легионах? Подумайте сами: пока вас не создали, плоды спокойно висели на ветках. Они качались перед нами, блестящие и холодные. Надо ведь хотеть их сорвать. Они не падали нам под ноги, не говорили на нашем языке, не читали наши мысли, не знали, когда им слететь к нам, когда преследовать нас! Не знали, как вернее всего овладеть нами!

Обратите внимание на ту из вас, что открыто стоит на пути Змия. Что станется с нею? Боюсь, что мир более мудр, чем его судьи! Отпрянь от нее, говорит мир. При свете дня сыны его следуют этому велению. Но стоит только стемнеть, как они все пускаются в пляс, скатываясь все ниже и ниже. Тут-то и появляется один из избранников; он считает, что совет, который первоначально был дан, исходил от дьявола; безразличие к последствиям зла хуже, чем само зло. Он является, чтобы вытребовать ее обратно. Из смрадных глубин он поднимает ее и возносит к блаженству. Разве само по себе это не соблазнительно? Бедняга! До чего же это благородная цель. Змий вымазал ее всю своей слизью, чтобы тот к ней прилипнул! Медленным, усталым шагом идет он и тащит ее к свету; она льнет к нему; в ней пробуждается человечность; она отчасти дело его рук, и он ее любит. В то время как они поднимаются вместе, он все пристальнее на нее смотрит, она же, может статься, устремляет свой взгляд только ввысь. Что же коснулось его? Что же это она исторгла из себя и что перешло к нему? Змий смеется над ними снизу. Добравшись до Врат Солнца, оба они срываются и падают вниз!»

Это поэтическое творение было написано без всякой мысли об опасности, какую содержит в себе любое пророчество.

Сэру Остину пристало написать все именно так. Это было неким оттоком для всей скопившейся в нем желчи, которую философия его все же несколько смягчала. Письмо это было ответом на душераздирающее послание леди Блендиш, молившей его приехать к Ричарду и за все окончательно его простить. Имя Ричарда в его письме не было упомянуто.

«Он слишком много о себе мнит», — подумала леди Блендиш, и незаметно для нее он начал умаляться в ее глазах.

Баронет испытывал иллюзию удовлетворенности, оттого что сын его, во всяком случае внешне, беспрекословно повинуется его воле и выказывает полное послушание; удовлетворенность эту он принимал как должное, не анализируя ее и не пытаясь определить, чем она вызвана. Доходившие до него не раз и не два вести, что Ричард ждет, что он продолжает ждать; письма самого Ричарда, и в еще большей степени молчаливое терпение сына, и то, что можно было истолковать как раскаяние, — всего этого было достаточно, чтобы быть к нему милосердным и приостановить вереницу рождавшихся в уме саркастических изречений. Как мы уже видели, он сетовал теперь на слабость человеческой природы, с которой он в прошлом намерен был совладать.

«Но сколько же времени все это будет продолжаться?» — спрашивал себя баронет, становясь в эту минуту похожим на Гиппиаса. Он не задумывался над тем, сколько времени это уже продолжалось. В самом деле, это несварение гнева сделалось для него своего рода нравственным недугом.

Меж тем не одно только простое повиновение удерживало Ричарда вдали от жены; дело было и не в этой новой рыцарственной затее, которую он задумал осуществить. При том, что он был герой, юноша, подверженный безрассудным порывам, на которые его толкала кипучая кровь, он отнюдь не был глуп. Однажды у него был разговор с миссис Дорайей о его матери. Теперь, когда он оторвался от отца, сердцем своим он потянулся к ней. Он знал, что она жива, но это было единственное, что он о ней знал. Слова эти, соприкасавшиеся с повседневностью и неотступно сопровождавшие его всюду, бросали его от одной мрачной мысли к другой. Стоило ему только подумать о ней, как лицо его заливалось краской, и он сам не знал, почему. Однако теперь, после того как он рассмотрел все шаги отца и отбросил в сторону всякую мысль о нем как некую неразрешимую загадку, он попросил миссис Дорайю рассказать ему о его матери. Очень осторожно и деликатно она поведала ему, как все было. Весь связанный с ее уходом позор был для нее уже делом прошлым; теперь она плакала из жалости к этой несчастной. Ричард не уронил ни одной слезы. Дети никогда не забывают бесчестья родителей, и при том воспитании, какое получил Ричард, все, что он о ней узнал, оказалось тем горючим, от которого воспламенился его мозг. Он решил во что бы то ни стало найти свою мать и вырвать ее из рук разлучника. Вот на что он должен употребить свои силы. Люси соглашалась со всем, что делал ее дорогой супруг. Она поддержала его намерение ради этой цели остаться в Лондоне, полагая, что оставаться там полезно и для другой цели. Охранять Люси он поручил Тому Бейквелу; у него же были теперь другие дела. Как на это посмотрит его отец, ему было все равно. Что же касается правомерности самого поступка, то вопрос этот мы предпочтем обойти молчанием.

На долю Риптона выпала более скромная задача — выведать местонахождение Сендо; а так как он не знал, какое имя носит поэт в жизни, то удалось ему это отнюдь не сразу. Друзья встречались по вечерам либо в городском доме леди Блендиш, либо в семье Фори, где благодаря миссис Дорайе почитателю Короля-Мученика[135] и верному консерватору оказывали радушный прием. Риптон не мог не заметить, как глубоко миссис Дорайя сожалеет о поступке Ричарда. Что же касается Алджернона Феверела, то он испытывал к племяннику что-то вроде сочувствия, видя в нем молодого человека, просто-напросто сбившегося с пути.

Жалость была и в глазах леди Блендиш, хотя по совершенно иной причине. Она начала сомневаться, правильно ли она поступила, оказав помощь баронету в осуществлении его неблагоразумного плана, если только вообще это можно было назвать планом. Она увидела, что юного супруга в критическую минуту его жизни со всех сторон подстерегают опасности. Ей не было сказано ни слова о миссис Маунт, однако жизненный опыт помог леди Блендиш самой во всем разобраться. В письмах, которые она писала баронету, она касалась предметов деликатных, и он в общем-то понимал, что она имеет в виду.

«Если он действительно любит особу, с которой связал свою судьбу, то чего же вам за него бояться? Или вы склоняетесь к мысли, что чувство это мы называем любовью только для того, чтобы скрыть его истинное название?» Вот что он отвечал ей из своих горних далей. Она старалась, как только могла, высказать свою мысль без обиняков. В конце концов он решительно заявил, что отказывает себе в удовольствии увидеться с сыном именно для того, чтобы тот на какое-то время подвергся искусу, которого она так боится. Видеть, как с души безмятежно счастливого мальчика сдирают все покровы, как хладнокровно разглядывают эту душу, разбирая ее по частям, было пыткой для ее любящего сердца.

Возвращаясь вечером домой, Ричард только посмеивался над всеми пересудами, которые велись вокруг его женитьбы.

— Ничего, Рип, мы все это выдержим, моя Люси и я! Или я один сделаю все, что надо сделать.

Он вскользь упомянул о том, что женщинам всегда не хватает храбрости, и Риптон истолковал это так, что качества этого не хватает его Красавице. Старый Пес вскипел:

— Я уверен, что в мире нет более храброго существа, чем она, Ричард! Она не только красавица, она храбрая женщина! Клянусь тебе, это так! Вспомни только, как она вела себя в тот день! Как звучал ее голос! Она вся дрожала… Не хватает храбрости? Да она бы ринулась за тобой в любую битву, Ричард!

— Что там говорить, мой старый Рип! Она мне пришлась по сердцу, я все равно люблю ее, какою бы она ни была! А она на диво хороша. Какие у нее глаза! Завтра же еду к ней.

Риптон только поражался тому, как это можно, будучи мужем такого сокровища, оставаться в разлуке с ним. Так какое-то время думал и сам Ричард.

— Но ведь если я поеду, Рип, — сказал он мрачно, — если я поеду туда хотя бы на один день, у меня опять все разладится с отцом. Да она и сама говорит об этом — ты же видел ее последнее письмо.

— Да, ну конечно, — согласился Риптон, и стоило ему вспомнить слова «кланяйся от меня, пожалуйста, милому мистеру Томсону», как сердце его радостно затрепетало.

Как-то раз, направлявшаяся куда-то по делу миссис Берри, проходя по Кенсингтон-Гарденз, приметила там того, кого она некогда нянчила, стараясь помочь ему вырасти и стать мужчиной — в той степени, в какой женщина способна помочь. Он шел под сенью деревьев по аллее с какой-то дамой и что-то говорил ей, и видно было, что дама эта ему не безразлична. Миссис Берри помнила его и младенцем, и молодоженом.

«Я узнаю его со спины», — говорила она себе, как будто отметила эту спину каким-то знаком еще в его детские годы. Но шел он не с женой. Миссис Берри посторонилась, а потом, взяв чуть левее, обогнала их; она посмотрела на них, и снова отошла, чтобы еще раз обойти их, но на этот раз уже справа. В лице его спутницы было что-то такое, что ей не понравилось. В душе она спрашивала себя, почему же это он не гуляет с собственною женой? Она остановилась прямо перед ними. Они на мгновение расступились и обошли ее с двух сторон. Дама что-то сказала ему смеясь, что заставило его обернуться; он взглянул на нее, и миссис Берри поздоровалась с ним, слегка присев. Ей пришлось повторить книксен еще раз, и тогда только он вспомнил эту достойную женщину, эту верную Пенелопу и так крепко пожал ей руку, что сразу вывел ее из замешательства. Миссис Берри была до крайности возбуждена. Он простился с ней, обещав, что в тот же вечер к ней зайдет. Она услыхала какие-то невнятные слова, которые его спутница произнесла уголком рта, после чего оба они опять засмеялись; она же, едва держась на ногах от волнения, укрылась под деревом и принялась вытирать катившиеся из глаз слезы. «Не по душе мне эта женщина», — снова сказала она себе и еще раз повторила эти слова более решительно.

«Почему же он не гуляет со своей женой?» — было ее вторым, обращенным к себе вопросом. «Где же его Люси?» — последовал третий. Задав себе еще несколько подобных вопросов, она в конце концов определила эту даму как существо наглое; вслед за тем она про себя назвала ее бесстыжей.

Дама эта недвусмысленно дала Берри понять, что хочет отделаться от нее, и помешала ей кинуться своему питомцу на шею и излить весь нахлынувший поток чувств.

«Я сразу отличу настоящую леди по виду, — подумала миссис Берри, — не зря ведь я с ними столько прожила; света божьего мне не видать, коли это знатная дама. Ну, а если это не знатная дама, тогда кто же она такая? — вопрошала себя миссис Берри. — Выходит, она только строит из себя даму, не иначе! — заключила Берри. — Ясное дело, все это один обман».

Но коль скоро она пришла к выводу, что в особе этой налицо явная фальшь, то как же это случилось, что женатый мужчина оказался вдруг вместе с ней? Нет, быть этого не может! Миссис Берри мгновенно смилостивилась к нему. «Скорее всего, кому-нибудь из его знакомых женщина эта приглянулась, и тот женился на ней, а теперь Ричард просто ее повстречал… Если бы с ним такое действительно приключилось, он был бы не лучше моего Берри!» — воскликнула оскорбленная в своих лучших чувствах супруга в ужасе от того, что еще один мужчина оказался таким чудовищем. «И ведь они только что поженились!» — простонала она, снова поддаваясь нахлынувшим на нее подозрениям. «Да еще при такой милой жене! Только нет! Никогда я этому не поверю. Даже расскажи он мне все это сам! Но что я говорю! Мужчина сам-то этого никогда не расскажет», — негодовала она.

В такого рода вещах женщины быстро делают свои выводы; женщины же добросердечные, однажды обманутые мужьями, — просто молниеносно. Миссис Берри не слишком долго раздумывала, перед тем как очень отчетливо и без тени сомнения изречь:

«По мне, так женат он или нет и где бы он ее ни подцепил, — все равно: ни дать ни взять она уличная девка. Красавка[136]!» Под именем этого ядовитого растения и поместила она эту даму в ботанический реестр, который держала в уме. Миссис Маунт, вероятно, была бы поражена, узнав, что за какое-то мгновение суть ее с такой точностью определили.

Вечером Ричард исполнил данное обещание и явился в сопровождении Риптона. Миссис Берри сама открыла им дверь. У нее не было сил дождаться, пока он пройдет в гостиную.

— Милое, любимое ты мое дитятко, я же ведь тебе все равно что мать, хоть и не я вскормила тебя, я же была тогда девушкой! — и, расплакавшись, она упала ему на грудь, а Ричард всеми силами старался удержаться на ногах под этой неожиданно рухнувшей на него тяжестью. Вслед за тем, пожурив его за учиненный над нею обман — при упоминании о котором Риптон хмыкнул, подумав, что почетная доля всей этой затеи принадлежала ему, — миссис Берри провела их в гостиную и там открыла Ричарду, кто она такая и как она баюкала его, и ласкала, и целовала без счету, когда он был не больше вот этого — и тут она показала ему свою короткую пухлую руку.

— Я тебя всего ведь с головы до пяточек целовала, — вскричала миссис Берри, — и тебе нечего этого стыдиться, мой милый!

Ричард заверил ее, что он нисколько этого не стыдится, но вместе с тем предупредил, что теперь это делать не следует, на что миссис Берри ответила, что об этом и речи быть не может, тем более что он человек женатый. Ричарда слова эти рассмешили, а Риптон так громко расхохотался, что миссис Берри обратила на него внимание.

— А уж что до мастера Томсона, — вскричала она, — то хотела бы я знать, как он мне теперь в глаза будет глядеть после всего плутовства, что он сотворил! Помогал старуху с толку сбить! Я правда, ни капельки не жалею о том, что сделала… это уж я как на духу говорю, женились вы — и хорошо, и да благословит вас господь! Аминь! Так где же она теперь и как она, скажите мне, мастер Ричард, дорогой мой!.. Надо только перестать мне так величать тебя, и ты будешь таким, каким был… Почему же вы не пришли к старухе с ней вместе?

Ричард поспешил объяснить, что Люси все еще на острове Уайт.

— О, так выходит, ты оставил ее там на день или два? — спросила миссис Берри.

— Боже милостивый! Хорошо, если бы это был день или два! — вскричал Ричард.

— Ах вот оно что! И сколько же времени она там? — спросила миссис Берри, у которой от этого тона его забилось сердце.

— Не спрашивайте меня об этом, — смущенно ответил Ричард.

— Неужто ты ее уже обижать начал? Неужто волочишься за другой? — вскричала миссис Берри.

Тут в разговор вмешался Риптон, заверивший, что страхи ее не имеют под собой никаких оснований.

— Так сколько же вы не виделись?

— С сентября! — виноватым голосом пробормотал Риптон.

— С сентября! — вздохнула миссис Берри и принялась по пальцам считать: — Сентябрь, октябрь, но… больше двух месяцев! чуть ли не целых три! Чтобы молодой муж уехал от любимой жены почти на три месяца! О боже ты мой! Боже ты мой! Да что же это такое?

— Отец мой послал за мной… я жду его здесь, — сказал Ричард. Он произнес еще несколько слов, и тогда наконец миссис Берри поняла, как все обстоит. Тогда она разгладила складки на юбке, развела руками и, уставившись на него, заговорила:

— Сударь ты мой!.. Да что там, дитятко мое милое! Хочешь или нет, но говорить с тобой я буду, как мать; и что бы старуха Берри ни говорила, ты уж не обижайся — ведь ты был у нее на руках, когда тебя никак не надо было величать, и хоть она из простых, все одно, она тебя, как мать, любит. Уж кто-кто, а я-то знаю, что такое мужней женой быть, хоть и прожила-то я с Берри всего девять месяцев и самого что ни на есть худого хватила, и коли ты хочешь на беде моей уму-разуму научиться, то слушай. Что же я в конце концов получила? Ничего-то он мне не дал, разве что имя свое; а ведь Бесси Андруз ничуть не хуже, чем Бесси Берри. А он еще смеет говорить: ты была А, а теперь ты стала Б, а раз так, то ты моя АБ; говорит — запомни, мол. Негодник этакий! Туда же, шутить еще вздумал!.. Ну, словом, Берри пошел в солдаты, — тут присущая миссис Берри мягкость к ней вернулась, — вот я и говорю, Берри пошел в солдаты. Бросил бедную жену и пошел служить; это потому как он всегда много о себе мнил, за счастье почитал мундир нацепить, а то что я обниму его — не в счет! Сам это признавал. Вот он и толокся там среди кухонных шлюх разных, а для меня такое было все одно что живой в гроб лечь и хуже чем овдоветь; к слову сказать, иные почитают, что это совсем и не худо. Не было на всем свете человека, который бы умел так, как мой Берри, приосаниться, — девки-то на него заглядывались. Я и не удивляюсь, что он изнурялся. Искушения-то велики были, а силенок, видать, не хватало. Все это к тому, что молодожену — кто бы он ни был — разлучиться с любимой женушкой, да еще такой милой, — да когда сам он еще и душой чист! — разлучиться и жить порознь — так хуже и не придумать! Ведь что такое брак, дорогие мои? Нас учат, что это святое согласие. Почему же, когда человек женится, ему так на душе хорошо, — да потому, что он тогда не грешит! А кто молодых разлучает, тот их только на грех наводит. Потом только они спознают, что пасторское благословение значит, а тогда уже поздно. Разлучи их, так что будет? Да это все равно что кровь в жилах вдруг остановить, все тогда криво-накосо пойдет. Тут и раздоры начинаются, друг друга им уже и не понять. И тогда берегись, над обоими ястребы кружат, смотри, кого первого схватят. И тогда… Боже ты мой! Боже ты мой! Почитай, дьявол еще раз объявился. — Миссис Берри заломила руки и застонала. — Даю тебе один день; я даже неделю тебе дам, но это уж самое крайнее. Три месяца прожить врозь! Никакой это не брак, это уже развод! Что ей остается делать? Вдовой жить? Вдовство, да такое, про которое не скажет чепец! А для тебя, мальчик мой, чем же это все обернется? Подумать только! Три месяца холостяцкой жизни! Это мужчине-то! — тут миссис Берри сокрушенно покачала головой. — Он-то ведь никакая не вдова. Не хочу я сравнивать тебя с Берри, милый мой. Есть на свете такие мужчины — бродягами рождены, такая уж у них планида, нутро у них такое. Только мужчина есть мужчина, что бы там ни было, и я-то уж знаю, на чем он стоит, недаром я со своим столько горя хватила.

Миссис Берри замолчала. С напускным почтением Ричард выслушал эту назидательную речь. Истинность всего того, что говорила эта добрая женщина, оспаривать не приходилось, и, как все это ни звучало в ее устах смешно и нелепо, пренебречь этим было нельзя. Риптон одобрительно кивал после каждой произнесенной ею фразы, ибо видел, к чему она клонит, и готов был со всем согласиться.

Решив пояснить свою мысль примером, миссис Берри многозначительно продолжала:

— Все мы знаем, как оно бывает, когда тебе горло сдавит. — Тут уж молодым людям было не удержаться. Оба громко расхохотались.

— Смейтесь сколько вашей душеньке угодно, — сказала миссис Берри. — Я не в обиде. Говорю вам еще раз, все мы знаем, что такое, когда тебе горло сдавят. Это сразу же на легкие перекинется, в лихорадке забьешься, а там, гляди, и конец. Так вот, не давать жене с мужем жить — ничуть не лучше. На сердце кинется, чистоты помыслов как не бывало — и уж лучше смерть! Коли молодые поженились, так вся жизнь их в том, чтобы не разлучаться! Что до женитьбы с мужчиной бывает, не так уж важно. Взять, например, мастера Томсона. Пустись он где колобродить — бросать-то ему некого. Себе одному вредит, а это совсем другое дело, не то что когда вас двое или трое, — ведь кто знает, как оно обернется. Самое на то время. По мне, так придержать бы надо было молодых людей, пока они за ум не возьмутся, как бы сердце их ни подгоняло. По мне, так нечего с женитьбой спешить, и что ни говорите, а я права. Но коли уж все приключилось, коли их закон соединил и плоть их слилась воедино, одно только скажу: разлучи их сейчас, так будут они что кометы по небу скитаться и никому не ведомо, что с ними станется!

Произнеся эти слова, миссис Берри перевела дух так, как будто истощила их запас.

— Милая моя старушка, — сказал Ричард, подойдя к ней и ласково положив руку ей на плечо, — вы женщина очень умная. Только не говорите со мной так, как будто я хочу жить в разлуке с Люси. Я вынужден сейчас на это пойти. И соглашаюсь я на такую жизнь прежде всего во имя ее же блага.

— Не ты ведь, а отец твой этого хочет, мальчик мой, уж говори правду!

— Да, я поступаю так ему в угоду.

— Ничего себе угода! Пустить в гнездо к голубю и голубке змею! Тогда почему же она не приедет сюда к тебе?

— Ну об этом вам надо спросить у нее. Дело в том, что это робкая девочка… она хочет, чтобы я прежде повидался с ним один, а когда все уладится, она и приедет.

— Робкая девочка! — вскричала миссис Берри. — О господи, как она тебя, видно, обманула, коли ты так думаешь! Погляди-ка на это кольцо, — она показала ему обручальное кольцо у себя на пальце, — чужое оно, не мое ведь это законное кольцо! Ты-то знаешь, что ты со мной сотворил, мой милый? Как ты думаешь, отдала она мне обратно мое кольцо? «Нет! — ответила она мне твердым голосом. — Он сказал, этим кольцом я обручаюсь с тобой!» Как сейчас ее перед собой вижу, милую мою, глазки светятся, локоны вьются! А что до кольца, так она с ним ни за что не расстанется, хоть ты тут умри. И, надо думать, она как камень была тверда, коли я в этом ей уступила. И чем же все кончилось?

Теперь вот я, — миссис Берри с грустью погладила себя по руке, — теперь я ношу чужое кольцо, будто чужому человеку принадлежу, да и ношу-то его только для виду, а в душе мне не лучше, чем ш… шилохвостке… Никак не могу я произнести это мерзкое слово!.. Говорю тебе, мальчик мой, никакая она не робкая, разве что с тобой одним, а чем мягче бывает женщина с мужем, тем ей потом горше приходится!

— Ну да! Ну да! — сказал Ричард, как бы подтверждая, что он это знает.

— Я с вами совершенно согласен, миссис Берри, — вмешался Риптон, — миссис Ричард готова все что угодно сделать, стоит ее мужу только попросить, я в этом уверен.

— Слава богу, что вы так думаете, мастер Томсон! Вы только гляньте на нее! Она твердо держится на ногах; она вам прямо в глаза глядит, она не какая-нибудь смирная овечка. Вспомните, какой она в церкви была!

— Знаю! — со вздохом сказал Риптон.

— А поглядели бы вы на нее только, когда она заговорила со мной о моем кольце! Будьте уверены, мой дорогой мастер Ричард, ежели она что и наплела вам о своей робости, то, выходит, она считала, что должна чем-то ради вас поступиться. Жалость какая, что меня там в то время не было, я бы ей дала добрый совет. Бедная моя девочка!.. А сколько же вы еще собираетесь оставаться в разлуке с милой?

Ричард расхаживал взад и вперед по комнате.

— Отцовская воля, — решительно сказала миссис Берри, — для сына что закон; но только, ради того чтобы закон этот исполнить, негоже ему нарушать законы своей природы.

— Ну, а сейчас успокойтесь, прошу вас, любезная, давайте поговорим лучше о чем-нибудь другом, — попросил Ричард.

Миссис Берри покорно сложила на груди руки.

— Как это все-таки странно, что нас с вами сейчас судьба свела и что мы вообще повстречались! — заметила она задумчиво. — А все это объявления! Это они сводят людей с разных концов земли, все равно, во благо им или во зло. Я часто говорю, что и счастливых, и несчастных случайностей стало больше с тех пор, как люди начали давать объявления. Сколько любовных историй через них заводится, это уж точно! И часто ты в парке гуляешь, мой мальчик?

— Случается, — ответил Ричард.

— Очень там приятно бывает, коли хорошее общество соберется, и цветов много, и людей знатных, — продолжала миссис Берри. — Красивая была дама, с которой ты сегодня утром гулял.

— Очень красивая, — сказал Ричард.

— Да, уж что и говорить! И была, и есть, ее время ведь еще не прошло, и она это знает. Поначалу, когда я спину ее увидала, я подумала было, что это тетка твоя, миссис Фори; походка такая, и держится так же прямо! Но чуть только я на лицо ее глянула — боже мой, говорю, нет, она никак не из их семьи. Ни у кого из них нет такой дерзости в лице, да и вообще-то настоящие дамы такими не бывают. Но хороша-то она хороша, ничего не скажешь.

Миссис Берри продолжала обсуждать эту женщину. Говоря о ней так неуважительно, она прекрасно понимала, что она вольничает и ее могут одернуть. Она знала, зачем это делает. Никакого упрека, однако, не последовало, но она заметила, что молодые люди переглядываются.

— Вот что, милая Пенелопа, — прервал ее наконец Ричард, — удовлетворитесь вы, если я обещаю вам, что подчинюсь законам природы и поеду на остров в конце недели?

— Я возблагодарю господа, коли такое случится, — обрадовалась миссис Берри.

— Ну и отлично: в таком случае радуйтесь, я сдержу свое слово. Теперь послушайте, что я вам скажу. Я хочу, чтобы вы оставили за мной свои комнаты, те самые, в которых жила она. Я собираюсь через день-два привезти сюда одну даму.

— Даму? — растерянно пролепетала миссис Берри.

— Да. Даму.

— А можно мне узнать, что это за дама.

— Нет, нельзя. Сейчас нельзя. Но, конечно, в свое время вы все узнаете.

Миссис Берри, как ни коротка была ее шея, в это мгновение все же изобразила некое подобие раненого лебедя. Она негодовала. Она заявила, что больше не хочет иметь дело с дамами, очень уж их много, на что Ричард, естественно, возразил, что речь идет только об одной.

— Прошу вас, миссис Берри, — добавил он, понижая голос, — обращайтесь с нею так, как вы обращались с моей милой Люси, потому что ей нужен не только приют, но и ласка. Мне хочется, чтобы она была именно с вами, а не с кем-то еще. У нее очень несчастная судьба.

Его серьезный вид и привычный для него повелительный тон оказали гипнотическое действие на добросердечную Берри, и, лишь после того как он ушел, она позволила себе высказаться:

— Несчастная судьба! Собирается привести сюда женщину с несчастной судьбой! Нет, такого я не потерплю ни от кого, даже от моего дитятки! Ни за что я ее сюда не пущу! Я все понимаю. Он спутался с этой наглой особой, и это она убедила его, что он может наставить ее на путь истинный. Такие у них уловки, это уж точно; а он больно уж простодушен, ему и в голову ничего не придет. Только мой дом — никакой не приют для кающихся грешниц[137]. Нет, этому не бывать. Провалиться мне, если я на это пойду.

И, приняв это решение, она принялась ужинать.

В том, что касалось любви, все милосердие миссис Берри было на стороне закона, что, вообще-то говоря, в характере большинства женщин. «Пилигрим» по этому поводу насмехается над ними и хочет уверить нас, что их удивительный инстинкт, поправ в них все добродетели, кроме одной, воздвигает эту искусственную преграду просто для того, чтобы они могли властвовать над нами. Думается, что мужчины в этом деле плохие судьи, и им лучше бы наблюдать это все, стоя где-нибудь в сторонке.

На следующий день рано утром миссис Берри отправилась в гостиницу, где жил Ричард, чтобы сообщить ему о своем решении. Она его не застала. Возвращаясь домой через парк, она увидела, что он катается там и с ним все та же дама. Убедившись, что он не стесняется показываться с нею на людях, она поразилась еще больше, чем тогда, когда встретила их вдвоем на пустынной аллее.

«Что-то не видно по тебе, что ты на путь истинный стать хочешь, — негодовала миссис Берри. — Не похожа ты что-то на Кающуюся Грешницу; верно, красоте твоей надо сначала увянуть, тогда все и придет, да, впрочем, и тогда-то не все вы каетесь. Ладно, смейся до поры, красуйся тут перед всеми! Хоть на тебе и шляпа с пером и в седле ты статно сидишь, Красавка ты, да и только! — Определяя ее и на этот раз все тем же словом и нимало не задаваясь мыслью о том, что оно означает, миссис Берри явила собою самоё добродетель.

Вечером она услыхала стук колес; он затих у ее дверей. «Нет! Ни за что! — вскричала она, вскакивая с кресла. — Утром он еще выезжал с ней на люди, а как стемнело, так хочет, чтобы она Магдалиной стала».

Ричард провел к ней даму, лицо которой было скрыто густой вуалью. Миссис Берри сделала слабую попытку преградить им дорогу. Он, однако, рванулся вперед и провел свою спутницу прямо в гостиную, не сказав ни слова. Миссис Берри не пошла за ними. Она услыхала, как они о чем-то переговариваются между собою вполголоса. Потом он вышел. Вся гордость ее в ней поднялась, и она угрожающе прошептала:

— Мастер Ричард! Ежели эта особа останется здесь, я сейчас же ухожу отсюда. Мой дом — не убежище для заблудших женщин, сэр…

При этих словах он странно нахмурился; но так как она вся кипела гневом и собиралась сказать что-то еще, он приложил руку к ее губам и произнес ей на ухо несколько слов, которые ее потрясли. Она вся задрожала и, с трудом переводя дыхание, прошептала:

— Господи, прости меня грешную! Леди Феверел? Матушка твоя, Ричард? — И ее негодующая добродетель смиренно притихла.

ГЛАВА XXXVIII

Чаровница

Легко можно понять, что преждевременно состарившийся, оплывший жиром низенький человек, прозябающий в нищете поэт, отлетавший мотылек, который прикован цепью к приносящей одно только разочарование чернильнице, не станет особенно рьяно отстаивать права на свою давнишнюю любовницу, когда полный сил юноша является и властно требует, чтобы ему возвратили мать. Разговор между Дайпером Сендо и Ричардом был недолог. Они обратились к несчастной, забитой женщине, которая, увидав, что сын ее полон решимости, отдала свою судьбу в его руки. Потерять Дайпера, в сущности, не очень-то много для нее значило; но ведь вместе с ним она теряла привычный для нее образ жизни, а как-никак это важно для женщины уже пожилой. Сын ее жил все время в таком отчуждении от нее, что пробудившийся в ней вдруг инстинкт материнства подавлял ее теперь своей необычностью, а сдержанное благородство Ричарда осуждало все ее прошлое и как бы выносило ей приговор. Сердце ее почти начисто забыло, что такое материнство. Она величала его «сэр» до тех пор, пока он сам не попросил ее не забывать, что он ей приходится сыном. Голос ее напоминал ему блеянье ягненка; таким он был надломленным и слабым, таким жалобным и прерывистым. Целуя ее, он ощутил, что кожа у нее холодная. Стоило ему только разжать ладонь, как рука ее сразу же выскользнула и опустилась. «Неужели однажды совершенный грех может обернуться такою карой?» — думал он, горько упрекая себя за то, что мог ее стыдиться, и сердце его преисполнилось глубокого сочувствия.

Поэтическая справедливость[138] настигла Дайпера-поэта. Он вспоминал обо всем, чем он пожертвовал ради этой женщины: спокойной жизнью в усадьбе, другом, полетами вдохновения. Он не мог не обвинить ее в том, что она оставляет его в старости одного. Привычка узаконила их союз. Он писал такие проникновенные и горькие стихи о крушении всего, к чему он привык, какие мог писать разве что тот, кому изменила любимая; когда мы уже состарились и золотистые локоны надежды не развеваются впереди, рана, нанесенная этой второй нашей натуре, столь же страшна. Не знаю, может быть, она даже еще страшнее.

Ричард приходил к матери каждый день. В тайну свою он посвятил только леди Блендиш и Риптона. Адриен предоставил кузену поступать так, как ему заблагорассудится. Он нашел, однако, нужным сказать ему, что добиваться, чтобы люди переменили свое отношение к некоей даме и признали ее, при теперешнем состоянии нравов вряд ли благоразумно.

— Сам я вижу в этом доказательство твоей моральной правоты, дитя мое, только свет будет держаться иного мнения. Одного доброго имени на двоих недостаточно, особенно в протестантской стране. Божество, которое ограждает епископа[139], не сумеет проникнуть к твоей госпоже Данае[140]. Расстанься с этой женщиной, дитя мое. Или поручи мне высказать ей все то, что ты хочешь ей передать.

В Ричарде слова эти вызвали отвращение.

— Ну вот, в качестве твоего наставника я обязан был предупредить тебя, — сказал Адриен и снова погрузился в чтение.

Когда леди Феверел настолько освоилась с новой для нее обстановкой, что стала принимать участие в разговорах о супружеских обязанностях Ричарда, которые миссис Берри неизменно заводила, тот оказался скованным еще одной цепью.

— Нет, и не думай огорчать отца, прошу тебя! — вновь и вновь молила она. Сэр Остин олицетворял в ее глазах карающую десницу. Она никогда не плакала, но при упоминании о нем не в силах была сдержать слезы.

И вот миссис Берри, в разговоре с которой Ричард однажды упомянул леди Блендиш как единственную из женщин, находившуюся с ним в дружбе, нарядилась в свое черное шелковое платье и отправилась повидать эту даму в надежде обрести в ней союзницу. Уведомив ее о цели своего посещения и несколько раз повторив свои взгляды касательно молодоженов, миссис Берри сказала:

— Позвольте вам сказать, миледи, что на грех их наводят все время те, кто ни во что не вмешивается. Все, к примеру, боятся его отца. А я вот скажу вам — надеюсь, вы простите меня за это, — что бояться его совершенно нечего. Ведь хотя уже почти двадцать лет прошло с тех пор, как я его знала, — а знала я его ровным счетом шестнадцать месяцев… И вот что я вам скажу: сердце-то у него мягкое, точно у женщины, кто-кто, а я-то уж знаю. В этом все дело. Тут-то все и ошибаются касательно него, ошибалась и я. Это потому, как по лицу его ничего не узнаешь, вот все и думают, что он из железа, а между тем под железом-то этим он, что женщина. А коль скоро у мужчины женская натура, то его и не разгадать! Себя можно насквозь увидеть, мужчину любого, но только не такого, как он: этот ни на кого не похож. Так вот что я вам скажу — уж вы меня извините, — что одно только остается: вести себя с ним так, как с женщиной, и ни в чем не давать ему над собой воли. Самому-то ему ведь невдомек, как ему поступить надо — значит, и другим тоже. Послушайте меня, пусть наши молодые живут себе на здоровье вместе, что бы он ни говорил; а ему дайте время опомниться, как женщине, — и он благословит их, и мы с вами будем знать, что это мы делу помогли. Он гневается, потому как брак этот встал между ним и сыном; он, ровно женщина, вид делает, будто ничего не произошло. Только в браке святости-то больше, чем в нем самом. Брак-то ведь до него господь создал, и не упомнишь когда, и, думать надо, долго еще после него все так будет, коли только, не приведи господь, весь мир не сокрушится.

Миссис Берри только выразила на своем неотесанном языке мысли самой леди Блендиш. Последняя твердо решила, что необходимо уговорить Ричарда сейчас же послать за женой, и взяла это на себя. Он написал Люси, прося ее приехать к нему. Люси хотела жить своим умом, однако хотеть этого, не имея жизненного опыта, столь же опасно, как знать что-то наполовину. Исполняя свой тщательно продуманный план дать всем родным Ричарда почувствовать, что она достойна того, чтобы войти в их семью и покорить их одного за другим, она завела переписку с Адриеном, которому было приятно получать ее письма. Адриен непрестанно заверял ее, что все идет хорошо: время залечит рану, если только оба они окажутся достаточно стойкими и наберутся терпения; он писал ей, что есть уже признаки того, что сердце баронета смягчилось; им следует как можно бережней отнестись к этим благоприятным симптомам. Мудрый юноша и вправду делал слабые попытки смягчить баронета. В воображении своем он видел себя ее благодетелем. Это привело к тому, что Люси писала мужу несусветную чепуху, в которой тот никак не мог разобраться и заключал из ее писем только то, что она счастлива, живя надеждой на лучшее, однако все же чего-то боится. Затем миссис Берри, поупражняв свою руку и сочинив письмо, отправила его молодой жене. Та ответила ей, и в ответе этом говорилось, что она полагается на время.

«Бедняжка ты моя, — в свою очередь отвечала миссис Берри. — Я-то знаю, какую муку ты терпишь. Таких мучений жена никогда не должна от мужа скрывать. Узнай он, что она способна переносить разлуку с ним, он может невесть что подумать. А полагаться во всем на время, — да это ведь все равно что вообразить, что ты можешь раздеться догола и не простудиться». Люси, однако, была непоколебима.

Ричард перестал ее звать. Он начал думать, что прожить жизнь так, как прожил свою он, мог только безумец. В самом деле, что же он в этой жизни сделал? Он сжег скирду и — женился. События эти были для него чем-то связаны между собой. А где же тот герой, что должен был получиться из Тома Бейквела, ничтожного человека, которого он сам же научил лгать и мошенничать? И ради чего? Боже праведный! Какой постыдной выглядела его женитьба, когда он озарял ее вдруг светом своих былых идеалов! Молодому человеку захотелось развлечься. Он позволил тетке ввести его в светские круги, однако вскоре ему все это опостылело, и он принялся ездить поздно вечером к миссис Маунт, начисто позабыв о том, ради чего он посещал ее поначалу. Ее мужской разговор, который он принимал за чистую монету, освежал его, тем более что произносимые ею слова слетали с прелестных уст.

— Зовите меня «Белла», а я буду звать вас «Дик», — попросила она. Так они и стали друг друга звать. В письмах своих к Люси Ричард ни разу о ней не упомянул.

Миссис Маунт говорила о себе совершенно открыто.

— Я не хочу казаться лучше, чем я есть, — сказала она, — но знаю, что я нисколько не хуже многих женщин, что ходят с высоко поднятой головой. — В подтверждение этого она рассказывала ему разные истории о блестящих дамах с незапятнанной репутацией и нашептывала ему на ухо довольно грязные сплетни.

К тому же она его понимала.

— Дорогой мой Дик, вам необходимо на что-то употребить свои силы. А вы взяли и женились, как какой-нибудь…

Ну не буду говорить, кто… к друзьям надо относиться с уважением. Идите в армию. Попробуйте скачки. Я научу вас кое-каким уловкам — друзья должны помогать друг другу.

Она сказала ему, чем он ей нравится.

— Вы единственный мужчина, который, когда остается со мной вдвоем, не говорит мне о своей любви; мне все это осточертело. Ненавижу я мужчин, которые не способны говорить с женщиной о чем-нибудь умном… Подождите-ка минутку. — Она ушла и тут же вернулась.

— Э, Дик, старина! Ну как поживаешь? — Она стояла перед ним, переодетая мужчиной, уперев руку в бок, в лихо заломленной шляпе и с крепкими словцами на языке, которые должны были подтвердить действенность ее нового обличья. — Ну что вы обо мне теперь скажете? Разве не позор, что я родилась женщиной? Видите, я рождена быть мужчиной!

— Ну я бы не сказал, — ответил Ричард, ибо в этой одежде, являвшей разительный контраст ее искрившимся глазам и чувственным губам, она все-таки была женщиной, только еще более обольстительной.

— Как! По-вашему, у меня это плохо получилось?

— Вы очаровательны! Но я не могу позабыть…

— Так, выходит, это все никуда не годится? — она надула губы.

Потом она предложила ему пройтись с ней рука об руку по ночному городу, и они вышли вместе и оба хохотали до упаду, когда она непринужденно наставляла на кого-нибудь лорнет и принимала презрительное обличье заправского денди.

— Они хватают мужчин, Дик, переодетых женщинами, и, наверное, женщин в мужском платье. Ты выручишь меня, дружище, если меня потащат на суд, не правда ли? Скажешь, это, мол, потому только, что я женщина порядочная и не прячу… «невыразимые», как другие. — Речь свою она перемежала пресловутыми междометиями лондонских денди.

Он начал ощущать какую-то романтичность в этой забаве.

— Ты же силач, мой славный Дик! Ты ведь не дашь какому-нибудь фараону меня увести, не правда ли? Ей-богу, не дашь!

И он всячески заверял, что не оставит ее, а она в это время сгибала свои тонкие пальцы, ощупывая мускулы у него на руке, и опиралась на него всей тяжестью. Особое изящество было в ней в этой роли. Она была грациозным кавалером.

«Сэр Джулиус» — так они называли между собой одеяние денди — часто пускался в ход, когда Ричард приезжал к миссис Маунт по вечерам. При виде сэра Джулиуса Ричарда всякий раз привлекала в нем именно женщина и «наоборот», как любил говорить сам сэр Джулиус.

Но кто так обольщал героя?[141]

Сквозь обличье сэра Джулиуса то и дело проглядывала женщина. Порою случалось, что она сидела и разговаривала с ним и начисто забывала, что она должна изображать собою светского хлыща.

Ни разу она не высказала ни одной мысли, никакого суждения, и тем не менее Ричард считал ее умнейшей из женщин.

Всякого рода сомнения обуревали его. Она была холодна, как лед; она терпеть не могла, когда при ней говорили о любви, и тем не менее свет ее заклеймил позором.

Распространившиеся сплетни доползли и до миссис Дорайи. Она тут же кинулась к Адриену. Мудрый юноша считал, что опасаться нечего. Она устремилась к Ричарду.

— Это правда? Тебя действительно видели на людях в обществе особы дурного поведения, Ричард? Скажи мне правду! Прошу тебя, не мучай меня!

Ричард не знал никого, к кому могло бы подойти данное его теткой определение и с кем его могли видеть.

— Послушай, скажи ты мне правду! Не уклоняйся от прямого ответа. Ты знаешь какую-нибудь особу с дурной репутацией?

Ричард сказал, что он действительно знаком с одной дамой, к которой светское общество очень несправедливо, на которую оно просто клевещет.

Он услышал от миссис Дорайи решительную и беспощадную отповедь; она осуждала племянника и с позиций морали, и с точки зрения света, в душе непрестанно повторяя: «Эта нелепая Система!», «Этот позорный брак!» У сэра Остина в его горнем уединении были серьезные причины над всем этим призадуматься.

Слухи докатились и до леди Блендиш. Та, в свою очередь, прочла Ричарду нотацию, и с ней-то уж он счел возможным вступить в настоящий спор. Вместе с тем он был вынужден привести в качестве довода обстоятельство, о котором раньше даже и не думал.

— Не только она не принесет мне ни малейшего зла, а, напротив, я еще сделаю ей добро, — сказал он.

Леди Блендиш покачала головой и подняла палец кверху.

— Эта особа, как видно, очень умна, если она сумела ввести тебя в подобный обман, дорогой мой.

— Она действительно умна. А свет поступает с ней низко.

— Так, выходит, она жалуется тебе на свое положение?

— Ни единого слова я об этом от нее не слыхал. Но я все равно ее не оставлю. Кроме меня, у нее нет друзей.

— Бедный мальчик! И это она внушила тебе такие мысли?

— Как вы все к ней несправедливы! — вскричал Ричард.

«Каким надо быть безумным, дурным человеком, чтобы подвергать сына таким искушениям!» — подумала леди Блендиш.

Он ничего не обещал леди Блендиш: ни прекратить свои посещения этой женщины, ни перестать показываться с нею на людях. Общество, которое ее осудило и от нее отказалось, было ничуть не лучше — нет, оно было хуже из-за своего мерзкого лицемерия. Молодой человек сказал, что теперь-то наконец он его понял.

— Дитя мое! Общество может быть очень худым. Я вовсе не собираюсь его защищать. Но тебе следует подумать еще кое о ком. Ричард, ты забыл, что у тебя есть жена?

— Ах! Теперь вы все вдруг заговорили о ней. Тетка моя тоже твердит: «Помни, что у тебя есть жена!» Неужели вы думаете, что я могу полюбить кого-нибудь, кроме Люси? Бедная моя девочка! Неужели только потому, что я женат, я должен перестать видеть женщин?

— Женщин!

— А что, разве она не женщина?

— Даже чересчур! — со вздохом ответила защитница прекрасного пола.

Адриен предупредил его уже в более резких выражениях. Ричард только посмеялся над ним. Мудрый юноша иронически отозвался о миссис Маунт. Тогда наш герой предупредил его, в свою очередь, словами столь же резкими, ко более искренними.

— Я не хочу с тобой ссориться, мой мальчик, — сказал Адриен, — я человек миролюбивый. К тому же, мы с тобой слишком разные люди, чтобы вступать в единоборство. Скачи себе на своем коне, благо впереди у тебя высокая цель! Я только хочу сказать, что конь твой легко может сбросить с себя седока и лучше было бы для тебя ехать шагом и наравне со всеми прочими смертными. У тебя очень милая жена… Ну что же, прощай!

Ричарду было непереносимо слышать всякое упоминание о жене и о свете; они теперь оказались для него связанными между собою примерно так, как были связаны поджог скирды и его женитьба. Обворожительный сэр Джулиус, всегда веселый, всегда прямой, рассеял одолевавшие его мрачные мысли.

— Да вы стали выше, — обнаружил вдруг Ричард.

— Ну конечно же, выше. Разве вы не помните, вы же сами говорили, что, когда я в мужском платье, я мала ростом?

— А как же вам это удалось?

— Я подросла, для того чтобы вам понравиться.

— Ну, если уж вы можете такое, значит вы можете все на свете.

— Я действительно готова сделать все на свете.

— Готовы?

— Честное слово!

— Раз так, то… — он вспомнил о своем намерении. Однако, спохватившись, что вести с сэром Джулиусом серьезный разговор было бы нелепо, он умолк.

— Раз так, то что? — спросила она.

— Раз так, то вы храбрый молодой человек.

— Только-то всего?

— А вам этого недостаточно?

— Не совсем. Вы собирались мне что-то сказать. Я прочла это в вашем взгляде.

— Вы увидели, что я восхищен вами.

— Да. Но мужчина не должен восхищаться мужчиной.

— Вероятно, я все-таки в глубине души считаю, что вы женщина.

— Вот как! Это когда я подняла себе на полдюйма каблуки. — Сэр Джулиус повернул к нему каблук и разразился звонким смехом.

— И сейчас мне вам даже до плеча не достать, — сказала она и начала сравнивать их рост, глядя на него снизу вверх.

— Вам надо еще подрасти.

— Боюсь, что мне это не по силам, Дик! Сапожники тут уже не помогут.

— А вот я сейчас покажу вам, как это сделать, — он без труда поднял сэра Джулиуса и поднес прелестного юношу к зеркалу так, что головы у них оказались на одном уровне. — Ну как, сравнялись?

— Да! Но я же ведь не могу так оставаться.

— Почему не можете?

— Почему не могу?

Ему надо было в эту минуту знать — это простучало где-то у него внутри в запертую наглухо дверь, — что он играет с огнем. Но дверь оставалась запертой, и он подумал, что все между ними останется так, как было.

Взгляды их встретились. Он тут же опустил ее на пол.

Как ни был обольстителен сэр Джулиус, он уже потерял для него свой интерес. Заметив это, коварная женщина приняла свое прежнее обличье. Память о сэре Джулиусе, все еще реявшая вокруг нее, только увеличила ее женскую притягательность.

— Мне надо было стать актрисой, — промолвила она. Ричард сказал, что находит это желание естественным для каждой нормальной женщины.

— Да! Ах, если бы это было так! — прошептала миссис Маунт и вздохнула, вглядываясь в узоры ковра.

Он взял ее руку и крепко ее сжал.

— А сейчас разве вы не счастливы?

— Нет.

— Можно мне кое-что вам сказать?

— Да.

Сидя с ним рядом и повернув к нему голову, она слушала все, что он говорил, слегка скосив в его сторону левый глаз. И уже когда он ушел, она стала думать:

«Такие слова всегда говорят старые лицемеры; но я не знаю случая, чтобы произносящий их юноша при этом не добивался любви женщины, к которой все это обращено».

Следующая их встреча настроила ее на более спокойный лад; так бывает с людьми, которые вдруг над чем-то задумались. Он расточал похвалы ее красоте.

— Не заставляйте меня смущаться вдвойне, — просила она.

Однако она не всегда бывала такой. Порою выражение ее лица говорило о бесстрашном вызове, брошенном всем вокруг; это было поразительно под стать всему ее величавому облику, и в ее больших дерзких глазах загорался вдруг неукротимый огонь, когда она восклицала:

— Счастлива ли я? Да кто посмеет сказать, что я несчастлива? Неужели вы думаете, что если свет отхлещет меня, я дрогну? Неужели вы думаете, что для меня имеет значение, что они говорят или делают? Да начни они меня даже убивать! Они все равно не услышат из моих уст ни единого крика! — И, метнув на молодого человека такой взгляд, как будто он был для нее средоточием всех вражеских сил, добавила: — Ну вот! Теперь вы знаете, какая я! — Гнев этот был ей очень к лицу и помогал достичь своей цели. Ей и в самом деле следовало быть актрисой.

— Нет, этого никак нельзя допустить, — в унисон сказали леди Блендиш и миссис Дорайя. У них была теперь общая забота. Они говорили только об этом, и мнения их сошлись. Миссис Дорайя предложила поехать к баронету. Обе они знали, что это предприятие рискованное и может привести к ужасным последствиям. Но они решились на этот шаг, потому что, совершая его, они как-никак что-то делали, а делать что-нибудь всегда лучше, чем сидеть сложа руки.

— Что же, поезжайте, — сказал мудрый юноша, когда они посвятили его в свой план, — поезжайте, если вы хотите поставить крест на всей его жизни. Вы привезете только его мертвое тело, сударыни, — и это будет пирровою победой. Он выслушает вас, он проводит вас до станции, поможет вам сесть в карету, а как только вы пригласите его сесть и поехать вместе с вами, он отвесит вам низкий поклон и растает в близком его сердцу тумане.

Адриен только высказал вслух их собственные опасения. Обе дамы встревожились и струсили.

— Поговорите с ним вы, Адриен, — попросила миссис Дорайя. — Поговорите с нашим мальчиком серьезно. Было бы, пожалуй, лучше, если бы он вернулся сейчас к своей маленькой жене.

— Пожалуй? — Леди Блендиш широко раскрыла глаза. — Да я еще месяц назад, даже раньше, советовала ему это сделать.

«Из двух зол надо выбирать меньшее», — вот что было написано на кисло-сладком лице миссис Дорайи, вот что означало ее покачиванье головой.

Каждая из дам видела, в чем мнения их расходятся, и, сделав над собой поистине героическое усилие, дабы этого расхождения избежать, обе попросту замолчали. Больше того, они сохранили между собою мир, невзирая на все хитросплетения Адриена.

— Ну что же, я поговорю с ним еще раз, — сказал он. — Я попытаюсь вернуть этот паровик на привычную колею.

— Прикажи ему! — воскликнула миссис Дорайя.

— Мне кажется, что с Ричардом надо быть мягким, иначе мы ничего не добьемся, — сказала леди Блендиш.

Приняв, насколько мог, серьезный вид, Адриен стал говорить с Ричардом:

— Ты хочешь направить эту женщину на путь истинный. Она действует в открытую: она хороша собой и свободна — ничего нового. Мы не будем сейчас особенно уточнять, как она приобрела ту удивительную непринужденность манер, которую ты в ней ценишь. У тех, кто прошел ее школу, это вовсе не редкость. Понимаешь, девушки в этом отношении совсем не похожи на молодых людей. В известном возрасте они не могут вести себя непринужденно. Это плохой признак, если они не краснеют, и не лгут, и не притворяются. Когда они становятся женщинами, все это с них сходит. Но женщина, которая говорит, как мужчина, и вместе с тем обладает всеми теми замечательными добродетелями, которые тебя восхищают, — где же она всему этому научилась? Она говорит тебе — где? Будем надеяться, что такая школа тебе все-таки не по душе? Так что же ты тогда в этом находишь? Разумеется, ты хочешь ее переделать. Задача эта достойна тех усилий, которые ты тратишь. Но уж если тебе предназначено такое, то хотя бы не выставляй этого напоказ и не предпринимай попытку сейчас. Позволь мне тебя спросить: а жена твоя принимает участие в этом предприятии?

Ричард уклонился от дальнейших расспросов. Мудрый юноша, который терпеть не мог долго говорить один и который уже ублаготворил свою совесть, не сказал больше ни слова.

Милая, нежная Люси! Бедняжка! — На глаза Ричарда навернулись слезы. Ее последние письма становились все грустнее. Но она ни разу не позвала его к себе, иначе он бы непременно приехал. Сердце его колотилось и рвалось к ней. Он объявил Адриену, что больше не станет ждать приезда отца. Адриен покорно кивнул головой.

Чаровница заметила, что у ее рыцаря мрачный вид и, говоря с ней, он думает о чем-то другом.

— Ричард… я сейчас не могу называть вас Диком и сама не знаю, почему, — сказала она. — У меня к вам просьба.

— Скажите, какая? Надеюсь, мне пока еще можно вас называть Беллой?

— Если для вас это важно, пожалуйста. Вот что я хочу вам сказать: если вы меня где-нибудь встретите на людях, прошу вас, не узнавайте меня.

— А почему?

— Вы хотите, чтобы я вам это сказала?

— Конечно, хочу.

— Тогда выслушайте меня: я не хочу вас компрометировать.

— Я не вижу в этом ничего худого, Белла.

— Ничего худого в этом и нет, — она погладила его руку. — Я это знаю. Но, — она смиренно опустила глаза, — другие люди считают по-другому, — глаза застенчиво поднялись.

— А какое нам дело до других?

— Никакого. Мне и нет дела. Я не об этом! — она щелкнула пальцами. — Я забочусь о вас. — За этими словами последовал долгий взгляд.

— Какие глупости вы говорите, Белла.

— Просто я не так легкомысленна, как вы, — вот и все. На этот раз он не стал оспаривать ее слова с присущей ему горячностью. Неожиданный вопрос Адриена запал ему в душу, а мудрый юноша именно этого и хотел. Ричард инстинктивно удерживал себя от того, чтобы рассказать Люси о своей новой знакомой. Но сколько благородства открылось вдруг в этой женщине!

И вот они встретились в парке; миссис Маунт проехала мимо, и, незаметная для посторонних, близость их обрела теперь некий особый смысл.

Адриен был доволен плодами своего красноречия.

Хоть он за все время не слышал от этой женщины ни единой мысли, Ричард не ошибся, решив, что она умна. Вечерами ему бывало с ней интересно и весело, и ни один вечер не походил на другой. Она могла заставить вас совсем позабыть, что перед вами женщина, а потом с поразительной силой вдруг напомнить об этом. Легкий трепет ресниц, и она уже заглядывала в мужскую душу. Она умела предчувствовать настроение мужчины, которое еще только наступит, и приноровиться к нему. Если женщина так много всего может, то зачем ей еще иметь мысли! Проницательность, уменье подчиниться чужой воле, умелое обращение с мужчиной — вот все качества, которые нужны таким существам.

Слово «любовь» могло юношу напугать: она изгнала его из своего лексикона. Впрочем, может быть, оно ей уже надоело. Она вела свою игру на более высоких его чувствах. Она сразу поняла, что для него в женщине ново и что сильнее всего может его в ней привлечь. Подобно Нильской Змейке[142], меняя свое обличье, она изображала перед ним то падшую красоту, то насмешливое равнодушие, то порывистое безрассудство, то поверженное во прах высокомерие.

И что же? Ей все это так хорошо удавалось, потому что за всем этим набирало силу настоящее чувство.

— Ричард, я уже не та, что была, — с тех пор как встретила вас. Вы не откажетесь от меня окончательно?

— Никогда, Белла.

— Я не такая дурная, какою меня изображают!

— Вы просто несчастны.

— Сейчас, когда я узнала вас, я думаю, что это действительно так, и все равно я стала счастливее, чем была.

Историю свою она рассказала ему уже тогда, когда все дали этого тихого раскаяния были озарены лучами заката. Что сказать о ней? Это была обычная история женской жизни; кое-какие главы из нее были опущены. Ричарду многое было непонятно.

— А вы любили этого человека? — спросил он. — Вы говорите, что сейчас вы никого не любите.

— Любила ли я его? Он был дворянин, а я — дочь торговца. Нет, не любила. Только пожив с ним, я постепенно это поняла. А сейчас, если бы я не презирала его, я бы, наверное, его ненавидела.

— А разве можно обмануться в любви? — спросил Ричард, обращаясь не столько к ней, сколько к себе самому.

— Да. Когда мы молоды, обмануть нас очень легко. Если вообще существует такая вещь, как любовь, то мы открываем ее только после того, как мы ее долго швыряли и обкатывали. Тогда лишь мы наконец находим мужчину или женщину себе по душе, но уже слишком поздно! Мы уже не можем соединить наши судьбы с тем или той, кого любим.

— Как это странно! — пробормотал Ричард. — Она говорит то самое, что говорил мой отец. — Если бы вы его действительно любили, то я бы мог вас простить, — вырвалось у него.

— Не будьте так жестоки, мой строгий судия! Как может девушка разобраться в себе?

— Но у вас же все-таки было к нему какое-то чувство? Это был первый мужчина в вашей жизни.

Она не стала его разубеждать.

— Да. А первый, кто говорит девушке о любви, всегда ее ослепляет, если он не круглый дурак.

— В таком случае выходит, что то, что мы называем первой любовью, — нелепость.

— А разве это не так?

— Я-то знаю, что это не так, Белла, — решительно возразил он.

Но, как бы там ни было, она расширила его кругозор и научила его холодной трезвости. Девушек он презирал. Женщина — умная, храбрая, красивая женщина казалась ему существом несравненно более благородным, чем эти слабые создания.

Лучше всего ей удавалась роль прелестной бунтарки, негодующей на низкую несправедливость.

— А что же мне делать? Вы говорите, что мне надо измениться. А разве я могу? Что мне для этого делать? Разве люди добродетельные дадут мне возможность зарабатывать на пропитание? Они не возьмут меня и в горничные! Они не хотят меня к себе допустить. Я вижу, как брезгливо они меня обнюхивают! Да! Я могу пойти в больницу и распевать там песни за ширмой! Вы что, хотите, чтобы я заживо себя похоронила? Так знайте же, что я — существо из плоти и крови; я не могу превратиться в камень. Вы говорите, что я правдива, так вот я и буду говорить с вами откровенно. Позвольте же мне сказать вам, что я приучена к роскоши, и без нее мне не обойтись. Много раз я имела возможность выйти замуж, просто не было отбоя от мужчин, которые хотели на мне жениться. Но ведь надо быть дураком, чтобы жениться на такой, как я, не так ли? А я не могла сделаться женой дурака. Я должна уважать человека, за которого выхожу замуж. А не уважай он меня, я убедилась бы, что он дурак и жить мне было бы хуже, чем сейчас. А теперь… они могут сколько угодно изображать святош — я только смеюсь над ними!

И так далее. Говорились вещи еще более страшные. Она обвиняла всех жен. С каким-то зловещим торжеством говорила, что мужья не могут не изменять им. Эта отверженная прелестница почти убедила его, что право на ее стороне — так остро ее парфянские стрелы[143] разили святая святых нашего общества, так беспощадно сбрасывали с него все покровы.

Дом миссис Маунт выглядел вполне благопристойно: ничто в нем ни разу его не смутило. Молодой человек начинал спрашивать себя, чем же она все-таки отличается от дам его круга. До какой же низости докатилась вся эта свора лицемеров! Он готов был сражаться за нее с ними. Его casus belli[144], если точно его сформулировать, звучал бы довольно странно. Оттого, что люди отказывались переманить эту женщину на стезю добродетели, предложив ей место горничной у себя в доме, наш рыцарь бросал им вызов. Однако перспективу вернуться к честной жизни женщина эта сама с презрением отвергала. А раз так, то вызов, который он бросал, должен был означать: за то, что люди отказываются безвозмездно поддерживать эту женщину в ее погоне за роскошью! Но что же это значило? Иными словами, ей надо было получать жалованье от дьявола, не оказывая последнему никаких услуг. На такие условия, пожалуй, не согласились бы ни люди, ни дьявол. Героям надо сначала победить и общество, и дьявола — и только тогда требовать от них соблюдения этого договора.

Герои, однако, не привыкли, объявляя войну, тратить на это слова. Занеся копье, они тем самым и обвиняют, и вызывают на бой. Подобно женщинам, они полагаются на инстинкт и силою своих мускулов утверждают его правоту. Во все стороны разбегаются пытавшиеся было сопротивляться полчища; укоренившиеся устои начисто сметены, никто не знает, во имя чего это происходит; головы слетают с плеч, и в утешение не приводятся причины. Инстинкт рушит и крушит все! Ну, как же тут не признать, что именно он — от бога.

Хорошо, война объявлена, но где же все эти полчища лютых врагов? Герой не мог атаковать собравшихся в зале дам и господ, он этим помешал бы начаться очередной кадрили. У него хватало выдержки не обращаться со своим вызовом в суды; не мог он идти трубить об этой несправедливости и в парламенте, хотя естественнее всего, казалось бы, вступить в единоборство с людьми, облеченными государственной властью. Равным образом не могло быть и речи о том, чтобы заходить в каждый дом и в каждую лавку и сражаться с хозяином, защищая перед ним миссис Маунт. Так где же тогда притаился этот загадочный враг? Врагом был каждый, а каждого негде было искать! Что же ему — созывать народ в Уимблдон[145]? Синие мундиры полицейских и смутный страх попасть в смешное положение не давали ему исполнить все эти планы. Увы, в наши времена герою приходится туго!

Ничто так не расслабляет сильного человека, как встречающая его удары пустота.

— Что же мне сделать для этой несчастной женщины? — вскричал Ричард, после того как сражение с невидимым противником довело его до полного изнеможения.

— О Рип! Милый Рип! — взывал он к своему другу. — Я в совершенном смятении. Лучше бы уж мне умереть. Ну, на что я гожусь? Такое ничтожество! Такой эгоист! Я делаю несчастными всех вокруг! Я следую собственным желаниям — я заставляю людей помогать мне их исполнять, а помогают они тем, что неслыханно лгут, да и сам я — тоже. А когда цель достигнута, мне становится стыдно за себя. Сейчас, когда я вижу возможность как-то помочь другому, я натыкаюсь на чьи-то ухмылки… не знаю, в какую сторону податься, как поступить, и… смеюсь над собою дьявольским смехом!

От Риптона требовалось только слушать, больше ничего; но Риптон все же сказал, что другу его совершенно незачем стыдиться того, что он завоевал любовь самой красивой девушки на свете и сделал ее своей женой. Ричард, по обыкновению, воскликнул: «Бедняжка!»

Единоборство свое с пустотой он продолжал до полного изнеможения. На последнее посланное отцу письмо тот ничего не ответил. «Ну что же, — сказал он себе, — я испробовал все, что мог: отец мой не хочет меня выслушать. Остается только одно — вернуться к моей милой, сделать ее счастливой и избавить ее хотя бы от некоторых последствий моего безрассудства».

— Лучше этого ничего не придумать! — в отчаянии вскричал он. Его великое честолюбие должно уместиться под кровлею дома: вместе с котом он будет теперь греться у домашнего очага! Наш герой не понимал, что к этому его побуждает сердце. Ум и сердце жили теперь в нем каждый своею, обособленной друг от друга жизнью.

Миссис Маунт узнала, что друг ее уезжает, что он уже принял решение. Она знала, что едет он к жене. Не собираясь расхолаживать его, она с достоинством сказала:

— Поезжайте. Я вас и так уже задержала. Давайте проведем вместе последний вечер, а там поезжайте — может быть, мы больше вообще не увидимся, если вы этого хотите. Если же нет, то мы когда-нибудь еще и встретимся. Забудьте меня. Я-то вас все равно не забуду. Вы лучший из всех, кого я когда-либо знала, Ричард. Да, это так, клянусь честью! Обещаю вам, что не стану встревать между вами и вашей женой, чтобы не сделать даже на мгновение несчастными ее или вас. Как только смогу, я стану другой, и тогда я буду думать о вас.

Леди Блендиш узнала от Адриена, что Ричард твердо решил вернуться к жене. Мудрый юноша скромно скрыл свою роль во всем этом, сказав:

— Я не мог допустить, чтобы эта несчастная покинутая женщина оставалась и дольше одна.

— Ну, конечно же! Конечно! — воскликнула миссис Дорайя, которой он повторил свое скромное признание. — Бедный мальчик! Я думаю, что это лучшее, что он сейчас может сделать.

Ричард простился с ними и отправился провести свой последний вечер в обществе миссис Маунт. Чаровница встретила его торжественно.

— Узнаете это платье? Нет? Оно было на мне, когда мы познакомились — не тогда, когда я увидела вас впервые. Помнится, я обратила на вас внимание, сэр, прежде чем вы удостоили меня, грешную, своим взглядом. Когда мы встретились в первый раз, мы пили шампанское, и я хочу им же отметить наше расставание. Ну так что же, выпьем, что ли, с вами, дружище?

Настроение у нее было приподнятое. Время от времени в ней снова пробуждался сэр Джулиус. Ричард был подавлен, он только слушал — говорила она.

Миссис Маунт держала лакея. Было уже поздно, когда он накрыл на стол. Ричард счел делом чести сесть за стол и заставить себя что-то съесть. Пить всегда бывает легче — добрая Природа-Мать любит, когда дети ее совершают безрассудства. Лакей действовал старательно: пробки от шампанского вылетали, но все это было мало похоже на ту пальбу, которая раздавалась в Ричмонде.

— Давайте выпьем, Дик, за то, что у нас с вами могло бы быть, — предложила чаровница.

До чего же хороша она была, эта падшая душа!

Он осушил бокал шипучего вина, и сердце его сжалось.

— Вот как! Приуныли, мой мальчик? — вскричала она. — А я вот никогда виду им не подам, что мне худо. Всем нам суждено умереть, но вся штука в том, чтобы держаться до конца, честное слово! Слыхали вы когда о Лоре Фенн? Ох, и хороша была! Красивее, чем ваша покорная слуга, если вы этому способны поверить, — и к тому же незамужем, а потому и распутнее. Однажды она была на охоте. Лошадь сбросила ее, и она угодила прямо на кол. Ей проткнуло левую грудь. Все мужчины столпились вокруг, а один влюбленный в нее юноша, сейчас он заседает в Палате пэров, — мы прозвали его «душкой», так он был мил, — соскочил с лошади, кинулся к ней, упал на колени: «Лора! Лора! Дорогая! — закричал он — скажи мне хоть одно слово!.. Последнее!» Бледная, вся в крови, она повернулась к нему: «Скажете смерти — меня нет дома!» И тут же испустила дух! Вот это значит держаться до конца! Выпьем за пример Лоры Фенн! Да что с вами такое? Подумать только! Услыхав о том, как может умереть женщина, мужчина бледнеет. Налей-ка нам вина, Джон. Как! Оказывается, и ты не лучше!

— Голова у меня что-то закружилась, миледи, — оправдывался Джон. Когда он стал наливать вино, видно было, что руки у него дрожат.

— Не надо было тебе слушать. Пойди-ка выпей коньячку.

Лакей вышел.

— Мой храбрый Дик! Ричард! Ну на что вы похожи!

В лице его не было ни кровинки, он сильно нахмурился.

— Вы что, не выносите даже разговора о крови? Поймите же, речь всего лишь о пропащей женщине. Приходский священник не отказался похоронить ее по всем правилам. Мы ведь тоже христианки! Ура! — Прокричав это, она расхохоталась. Окружавшее ее мрачное сияние походило на огни преисподней.

— Выпейте же за меня, Дик! Выпейте и придите в себя. Что тут такого? Всем нам суждено умереть — хорошим и плохим. Пеплу пепел, праху прах[146], а живым губам вино! Почти что стихи. «Нет, унывать нам не дано, пока не допито вино!» Неплохо, не правда ли? Может, только чуточку грубовато, ну и что! По-вашему, я ужасна?

— Вина мне! — вскричал Ричард. Он выпил два бокала, один за другим, и огляделся вокруг. Не в аду ли он, не слышит ли он сейчас вопли погибшей души?

— Отлично сказано! И отлично сделано, мой славный Дик! Теперь мы с вами товарищи. «Мечталось ей, чтоб для нее господь такого создал». Ах, Дик! Дик! Слишком поздно уже! Слишком поздно! — Голос ее звучал нежно. Ее сощуренные глаза сверкали.

— Видите? — она показала ему маленький, усыпанный драгоценными камнями якорь у себя на груди, обвитый шнурком из волос. Это был его подарок.

— А вы знаете, когда я выкрала у вас эту прядь волос? Какой вы непонятливый, Дик! Вы подарили мне якорь без троса. Взгляните-ка!

Она вскочила из-за стола и кинулась на диван.

— Собственных волос не узнаете! Я бы свой волосок узнала среди миллиона чужих.

В то время как он глядел на эти волосы свои на груди у Далилы, он чувствовал, что силы его убывают.

— А вы ничего и не знали? Да вы и сейчас-то их не очень узнаете! Чего только женщина не могла бы у вас украсть! Но вы не тщеславны, Дик, и это вас хранит. Вы настоящее чудо, Дик; мужчина, лишенный тщеславия! Садитесь сюда вот. — Она свернулась калачиком, чтобы дать ему сесть рядом с ней на диване. — Давайте же поговорим с вами как друзья, которые расстаются, чтобы больше не встретиться. Вы увидали корабль, на борту которого вспыхнула лихорадка, и, не испугавшись, причалили к нему, и стоите с ним рядом. Как видите, лихорадка эта не заразительна. Пусть же наши слезы льются одним потоком. Ха-ха! Один мужчина как-то сказал мне эти слова. Этому лицемеру хотелось заразиться лихорадкой, но он был слишком для этого стар. Сколько вам лет, Дик?

Ричард прибавил себе несколько месяцев.

— Двадцать один? Вам и на вид как раз столько же, мой цветущий юноша. А теперь скажите-ка, мой Адонис, сколько лет мне?…Двадцать… с чем?

Ричард дал ей двадцать пять лет. Она неистово расхохоталась.

— Не очень-то вы щедры на комплименты, Дик. Лучше будем честными. Угадывайте еще раз. Что, не хотите? Ни двадцать пять, ни двадцать четыре, ни двадцать три, ни… подумать только, как он удивлен!…ни двадцать два. Не больше, не меньше как двадцать один, мой милый. День моего рождения еще через месяц. А ну-ка, поглядите на меня пристальней… еще пристальней. Есть ли у меня на лице хоть одна морщинка?

— Так скажите, ради всего святого, когда же… — он вдруг умолк.

— Понимаю. Когда я начала жить этой жизнью? Шестнадцати лет, когда я созрела, я повстречала одного дворянина, который был без ума от моей красоты. Он поклялся, что покончит с собой. Я не хотела, чтобы это случилось. Поэтому, чтобы сохранить жизнь этого несчастного для его родных, я уехала с ним, и надо сказать, что родные его никак не оценили жертву, которую я принесла, да и сам он очень скоро перестал о ней помнить, если вообще когда-нибудь помнил. Так уж повелось на свете.

Ричард потянулся к бутылке с выдохшимся шампанским, налил все, что в ней оставалось, в свой бокал и выпил.

Лакей Джон вошел, чтобы убрать со стола, после чего никто им уже не мешал.

— Белла! Белла! — проникновенно и печально повторил Ричард, расхаживая по комнате взад и вперед.

Она оперлась на локоть; лицо ее раскраснелось, волосы сбились; глаза были полузакрыты.

— Белла! — едва слышно произнес он. — Вы несчастны.

Она посмотрела на него из-под опущенных ресниц и зевнула, будто пробуждаясь от сна.

— Вы, кажется, что-то говорили, — сказала она.

— Вы несчастны, Белла. Вы не можете это скрыть. Ваш смех безумен. Я уверен, что вы несчастны. И вы еще так молоды! Вам всего-навсего двадцать один!

— Какое это имеет значение? Кому я нужна?

Струившаяся из его глаз великая жалость облекала ее всю. Она не сочла ее порывом нежности, как то легко могла сделать любая другая.

— Кому вы нужны, Белла? Мне. Вы думаете, мне не тягостно, что я вижу вас в таком состоянии и не знаю, как вам помочь? Боже милосердный! Это уже чересчур — стоять в бессилии рядом и смотреть, как человеческое существо погибает у тебя на глазах.

Он продолжал судорожно сжимать ее руку, охваченный страданием, от которого все тело его сотрясалось.

Невольно на глаза ее навернулись слезы. Она быстро на него взглянула, потом опустила голову, отдернула руку и погладила ее, пристально на нее смотря.

— Белла! Отец ваш жив?

— Да, он торгует льном. Он носит белый галстук[147].

Упоминание об этом предмете туалета сразу же изменило характер их разговора, ибо он стремительно вскочил, едва не раздавив при этом ее болонку, которая так жалобно запищала и завыла, что хозяйке пришлось ее очень нежно ласкать.

— Милый мой маленький Мампси, — причитала она, — до чего же бедняжке было больно, когда его мягкую шелковую спинку придавила такая противная тяжелая лапа; бо-бо было, да, бо-бо, да еще как, и он знал, куда ему побежать, и он так плакал, и знал, кто его приласкает и пригреет. И теперь ему будет хорошо, он теперь у своей хозяйки, где его любят, бедняжку.

— Ну конечно! — буркнул Ричард из другого угла. — Вы заботитесь о том, чтобы собачке вашей было хорошо.

— А кто же еще о нас будет заботиться, — ответила она, продолжая гладить шелковистую шерстку.

Ричард потянулся к шляпе. Мампси тут же уложили на диване.

— А теперь, — сказала Белла, — вы должны подойти и попросить у Мампси прощения, все равно — сделали вы это нечаянно или нарочно, потому что песики этого не знают, да и откуда им знать? И вот бедненький Мампси думает, что явился какой-то его соперник, огромный и страшный, и решил смять его, растоптать, сделав вид, что попросту его не заметил. И он весь дрожит от страха, милый мой песик! Да, сэр, никто не может запретить мне любить моего Мампси, вот я его и люблю. И я не хочу, чтобы с ним дурно обращались, он ведь никогда меня к вам не ревновал, и притом он милый; это существо в десять раз более преданное, чем мужчина, и я люблю его в пятьдесят раз больше. Так подойдите же к нам.

Ричард улыбнулся; лицо его немного оживилось; вслед за тем он рассмеялся каким-то грустным смехом и, покорившись женской прихоти, по всей форме попросил прощения у ее любимца.

— Милый мой песик! Я убеждена, что он заметил, что нам стало скучно.

— И сам намеренно принес себя в жертву? Какое благородное существо!

— Будем думать, что это действительно так. Давайте повеселимся, Ричард, и расстанемся, не как старые чудаки. Куда девались все ваши шутки? Вы же мастер поболтать, чего же это вы вдруг замолчали? Вы не видели еще одного из моих обличий, нет, это не сэр Джулиус, подождите минутку. — Она выбежала из комнаты.

Вспыхнувшее пламя осветило мертвенно-бледное лицо. Черные волосы ниспадали на плечи и наполовину закрывали лоб. Она шла медленным шагом и, подойдя к нему, устремила на него странный взгляд, вытянутый палец ее, как у ведьмы, был опущен, и действу этому сопутствовало похоронное пение. Он ничего не слышал, он думал о том, сколь обольстительна представшая перед ним ведьма и сколь изыскан весь этот фантастический ужас. В прищуре ее глаз что-то напомнило ему давно забытую им картину; но картина эта, казалось, была занавешена. Никакой аналогии, в сущности, тут быть не могло, ибо красота этой женщины была от дьявола, а там, насколько он мог вспомнить, была красота серафическая.

Охватившее его раздумье, да и все это представление были прерваны неожиданным криком. Пылавший спирт вылился с подноса, который она держала в руках, прямо на пол. Она не растерялась и поставила поднос обратно на стол, в то время как он тушил загоревшийся ковер. Она опять закричала: ей показалось, что она сама горит[148]. Он упал на колени и обхватил ее юбки снизу, несколько раз проведя рукой сверху вниз.

Продолжая стоять на коленях, он поднял глаза и спросил:

— Ну как, теперь вы в безопасности?

Она наклоняла голову все ниже и ниже и глядела на него сверкающими глазами; наконец волосы ее коснулись его щеки.

— А вы? — спросила она.

Неужели перед ним в самом деле была ведьма? Колдовским было ее дыхание; колдовскими — волосы: прикосновение их жалило, и казалось, что вокруг вьются змеи.

— Ну как у меня это получается, Дик? — со смехом спросила она.

— Как и все, что вы делаете, Белла, — сказал он и перевел дух.

— Послушайте! Не стану я ведьмой: меня можно сжечь, превратить в золу, но ведьмой я никогда не стану! Нет, не стану, нет, не стану.

Пропела она, тряся головой и притоптывая каблуками.

— И вид же у меня, наверное. Надо пойти и привести себя в порядок.

— Нет, не надо ничего менять. Мне нравится, когда вы такая. — Он поглядел на нее, дивясь ей и восхищаясь. — Мне никак не представить себе, что все это вы — даже когда вы смеетесь.

— Ричард, — она сделалась серьезной, — вы собирались поговорить со мной о моих родителях.

— Какой вы сейчас выглядели неистовой и страшной, Белла!

— Ричард, отец мой очень уважаемый человек.

— Белла, ваш образ будет теперь являться мне как привидение.

— Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, Ричард.

— Не убирайте волосы наверх, Белла.

— Я была единственным ребенком!

Она сокрушенно покачала головой, глядя на искрившийся в камине огонь.

— Ах, да! Расскажите о вашем отце, Белла. Расскажите о нем.

— Так что же, я буду являться вам, и подходить к вашей постели, и восклицать: «Час пробил»?

— Милая Белла! Если вы скажете мне, где он живет, я к нему поеду. Он примет вас. Он не откажет — он вас простит.

— Если я начну являться вам по ночам, то вы не сможете забыть меня, Ричард.

— Давайте, я поеду к вашему отцу, Белла… давайте, я поеду к нему завтра же. Отдаю вам все мое время. Больше я ничего не могу вам отдать. Белла! Белла! Дайте мне вас спасти.

— Выходит, я больше всего вам нравлюсь растрепой, негодник вы этакий! Ха-ха! — Она кинулась в сторону, и волосы ее снова разметались; проскользив по комнате, она бросилась на диван.

Голова у него закружилась: он был околдован.

— Давайте будем говорить о самых обыкновенных вещах, Дик, — донесся ее голос с дивана. — Это ведь наш с вами последний вечер. Последний? Ух! Есть от чего расчувствоваться. Как там ваш мистер Рипсон, Пипсон, Нипсон?.. Пусть это не очень лестно для него, только я неспособна запоминать подобные имена. Отчего это у вас такие друзья? Никакого благородства. Скажете, он от этого не хуже? Для меня, например, он уж очень ничтожен. Что же вы сели так далеко? Сейчас же идите сюда. Ну вот, я сяду и буду сидеть как положено, и вам здесь хватит места. Говорите, Дик!

Он размышлял о том, что глаза у нее карие. Стоило ей захотеть, и в них загорался надменный огонек, а в иные мгновенья вкруг них разливалась истома. Щеки ее горели от возбуждения. Он был юношей, а она — чаровницей. Он — героем; она — принявшим образ женщины блуждающим огоньком.

Глаза ее сделались томными, щеки порозовели.

— Вы еще не уходите от меня, Ричард? Вы еще останетесь?

У него и в мыслях не было от нее уходить.

— Это ведь наш последний вечер… боюсь, что даже наш последний час в этом мире, а я не хочу встречаться с вами в другом; бедному Дику пришлось бы спускаться в одно очень, очень неудобное место, чтобы меня проведать.

Он схватил ее за руку.

— Вот как! Так он придет и туда! Ничего не поделать: говорят, я красива.

— Вы очаровательны, Белла. Она выпила за него.

— Хорошо, допустим. Князь тьмы любит очаровательных женщин, так, во всяком случае, говорят. У этого господина есть вкус! Вы ведь пока еще не знаете всех моих совершенств, Ричард.

— Сейчас меня ничто уже не поразит, Белла.

— В таком случае, слушайте и дивитесь. — Полились звонкие рулады. — Как, по-вашему, он не сделает меня там примадонной? Никогда не поверю, чтобы они там обходились без пения. Да и сам воздух там будет благотворно влиять на голос. Понимаете, нет же ни малейшей сырости. Вы ведь видели рояль, почему же вы не попросили меня вам спеть? Я могу петь по-итальянски. У меня был учитель-итальянец… он волочился за мной. Я прощала его, оттого что все это бывало в часы, когда мы занимались музыкой. Музыканты ведь не могут без этого обойтись, бедняги!

Она подошла к роялю, взяла несколько аккордов и запела:

О сердце, сердце, рвешься ты.

— Это потому, что я такая распутница. Никаких других причин нет. Нет! Ненавижу я чувствительные песни. Ни за что не стану их петь. Та-тидди-тидди-тидди-ди… та-та! До чего же смешны были все эти женщины, когда мы возвращались из Ричмонда!

Были дни: сияньем славы

Их теченье золотил

Стан твой, обнятый оправой

Всех столетий, всех светил.

Этих дней великолепье

Вспомни… Нет! Остановись!

Пусть развеет ветром пепел

Пламени, что смотрит вниз!

— Гм! Не очень-то мне это нравится. Там-та-там-там… Эх! Я не хочу бахвалиться, Дик, а осрамиться мне тоже не хочется, потому я и не буду это петь.

Когда бы не ты, я б судьбу не кляла

И ночью в слезах не молилась.

Я б, верно, счастливой супругой была

И матерью быть не стыдилась.

— Я ведь это еще девчонкой певала, милый мой Ричард, и понятия не имела, ни малейшего понятия о том, что все это значит. Мне не надо петь такие вещи на людях. Мы ведь так благопристойны! Да! Даже мы! Мой совет:

Желанной для мужа — любою ценой —

Остаться и брак уберечь от крушенья:

Ведь если мужчине не спится с женой,

Он будет вне дома искать утешенья.

— Так уж устроены все молодые люди… так они устроены!

После всей этой болтовни она прекрасно спела испанскую балладу. Он находился в таком состоянии, когда от избытка воображения чувства становятся намного сильнее. Достаточно было намека, чтобы воображение разыгралось. Даму из баллады оскорбили, унизили. Так вот же! Вот она перед ним; нежно трубили рога; он вдыхал одуряющий аромат ночных фиалок; он видел, как над высохшею равниной в небе роятся яркие звезды, а женщина эта тоскуя сидит у окна и изливает в звуках всю горечь обманутой любви.

Герои плохо представляют себе, что с ними способно сотворить шампанское.

Она перекинулась на Венецию. Он тут же устремился вслед за ней. Венеция не принесла ей счастья. Он готов разделить несчастья любой женщины, где бы та ни оказалась. Но быть с нею! Какое же это блаженство! Неслышно скользить по ряби канала мимо домов, окутанных тьмою и мрачным прошлым; под овеянными легендами мостами; мимо дворцов, которые среди этой мертвой тишины живут кипучею жизнью; мимо высоких старинных башен, огромных площадей, и всюду вдвоем с нею, и с нею же — вырваться на серебрящиеся волны бескрайнего морского простора!

Что же это было? Шампанское? Музыка? Или, может быть, поэзия? Может быть, в самом деле опьяняли его и музыка, и вино, но сильнее всего было воздействие самой чаровницы. На скольких же инструментах может в одно и то же время играть умелая женщина! Впрочем, чаровница эта не слишком показывала свою умелость, иначе он ощутил бы ее руку. Она уже не стремилась только соблазнить его, иначе бы он заметил ее уловки. Он нравился ей — нравился так, как никто другой. Она желала ему добра. Ее самолюбие было удовлетворено. Но он был так хорош собою, и он уезжал. То, что ей нравилось в нем, ей, пожалуй, — пусть даже чуть-чуть — но все же хотелось уничтожить или, по крайней мере, посмотреть, сможет ли она это уничтожить; вас ведь тянет подчас поймать красивую бабочку, не повредив ее пестрых крыльев. Вам не хочется причинять этому нежному созданию никакой боли, хочется только тщательно вглядеться в него и насладиться чудом красок и линий, и с нежностью держать ее в руке, и радоваться при мысли, что от вас зависит — раздавить ее или нет.

Он знал теперь, кто такая эта женщина. В Севилье ли, в Венеции ли — на ней была видна печать. В то время, как она скользила лунной тропой, красота ее озарялась отнюдь не светом небес. Она была во грехе; однако, стремясь спасти ее, он был милостив к ее греху; грех этот тонул в глубинах печали.

Наступившая тишина и зашелестевшее вдруг платье вывели его из задумчивости. Одним плавным движением она очутилась около дивана. И вот она уже у его ног.

— Я была сегодня легкомысленна и беспечна, Ричард. Поймите, я этого и хотела. Я должна быть счастлива, когда мой лучший друг меня покидает.

Колдовские глаза струили на него яркий свет.

— Вы не забудете меня? А я попытаюсь… попытаюсь…

По губам ее пробежала дрожь. Он казался ей таким недосягаемо красивым.

— Если я переменюсь… если я буду в силах перемениться… Ах! Если бы только вы знали, в каких я сетях, Ричард!

Когда, услыхав это, он взглянул на ее греховную красоту, от божественного сострадания его не осталось и следа, его охватила всепоглощающая ревность; в одно мгновение она пламенем вспыхнула у него в груди, потрясла его, причиняя ему нестерпимые муки. Он склонился к ее бледному лицу, в котором была мольба. Ее глаза по-прежнему притягивали его к себе.

— Белла! Нет! Нет! Обещайте мне! Поклянитесь сделать это!

— Я погибла, Ричард! Погибла навеки! Забудьте обо мне!

— Никогда! — вскричал он, и сжал ее в своих объятиях, и принялся страстно целовать ее в губы.

Теперь она уже больше не играла роли; с каким-то, почти девическим стыдом она робко придвинулась к нему и уткнулась головою в его грудь, тяжело дыша, плача, прижимаясь к нему. Теперь это была горькая правда.

Ни тот, ни другая ни словом не обмолвились о любви.

Героя кто так обольстить сумел?

ГЛАВА XXXIX

Пташка и Сокол[149]: Берри спешит на выручку!

В то время, когда приятный остров на юго-западе привлекает к себе разве что инвалидов и отшельников, любителей ветров и дождей, могущественный аристократ лорд Маунтфокон все еще продолжал оставаться там к неудовольствию своих друзей и постоянно находившегося при нем приживальщика.

«Маунт опять в кого-то втюрился», — говорили они между собой. «Черт бы побрал этих баб!» — естественно следовало за этим. Неужели вы и сами не видите, как стыдно должно быть женщинам разжигать страсти столь легко воспламеняющегося субъекта! Все понимали, что Купидон натянул лук, выпустил стрелу и в пятидесятый раз пронзил ею сердце пэра Англии; однако сколь красноречиво сей пэр ни клялся, что на этот раз чувство его совсем не похоже на все, что бывало раньше, никто этому не придавал значения. Ведь и раньше людям несчетное число раз доводилось слышать от него подобные клятвы. Человеку этому было что сказать, но связно выразить он ничего не умел; как ни был он общителен, он был начисто лишен дара слова. В прежнее время свои высокие чувства он изъяснял громыхающими клятвами. Теперь, однако, все изменилось: сколько ни было в его чувстве силы, оно не прибегало к божбе, и поэтому наш бедный лорд поистине провидчески ощущал, что здесь имеет место нечто совсем иное. Какое это впечатляющее зрелище — грузный мужчина, корчащийся в невыразимых муках, подпавший под чью-то власть, с которой ему не справиться и которую он не в силах понять, и уж во всяком случае объяснить с помощью внятных слов. Сначала наш лорд пытался утвердиться в своем глубоком презрении к женщинам. Купидон дал ему волю. И вот, после того как он все накопившееся в нем зло исчерпал, — прелестное личико врезалось ему в душу и победоносно в нем воссияло; и вот тогда, захваченный гарпуном, кит всплыл на поверхность и после нескольких конвульсий бессильно растянулся во всю свою длину. Милорд влюбился в юную жену Ричарда. Доказательством этой влюбленности было то, что он жил вдали от света ради нее. Для нее, если бы она могла это видеть, еще одним убедительным доказательством его беззаветной преданности была его постоянная готовность сделать все для того, чтобы ей было хорошо. То удивительное обстоятельство, что, находясь возле нее, он становился спокойным и сдержанным, в то время как, оставшись один, бывал обуреваем неистовыми страстями, свидетельствовало о том, что сей располневший аристократ способен соображать.

Достопочтенный Питер, которому надоело ездить взад и вперед, настаивал, чтобы его патрон действовал быстрее. Лорд Маунтфокон был более мудр или более щепетилен, чем его приспешник. Едва ли не каждый вечер он виделся с Люси. Неискушенная молодая женщина не видела в его посещениях ничего худого. К тому же ведь Ричард сам поручил ее попечению лорда Маунтфокона и леди Джудит. Леди Джудит уехала с острова и вернулась в Лондон; лорд Маунтфокон остался. В этом не было ничего худого. Если прежде у нее и появлялись иногда какие-то подозрения, то сейчас она была на этот счет совершенно спокойна. В глубине души ей это даже, может быть, льстило. Лорд Маунтфокон получил то изысканное воспитание, какое достается обычно в знатных семьях на долю наследующего титул старшего сына; он умел разговаривать и поучать; это был истый лорд; и в то же время он дал ей понять, как он порочен, насквозь порочен, и убедил ее, что от общения с ней он становится лучше. У героинь, равно как и у героев, есть свое честолюбие: им тоже хочется приносить людям пользу, героиню тянет творить добро, а задача исправить порочного человека для всякой добропорядочной женщины особенно соблазнительна. Для нежного женского сердца возвратить на путь истинный мужчину — такая же услада, как драгоценный китайский фарфор. У лорда Маунтфокона не было никаких уловок волокиты: его золото, его титул, да и сама внешность до сих пор избавляли его от необходимости воздыхать по ком-либо долго, а, может быть, даже и воздыхать вообще; устройством его любовных шашней занимался достопочтенный Питер. Поведение милорда не вызвало в Люси ни малейшей тревоги, как то могло случиться, если бы он был истинным искусителем. В ее мученической жизни ей было радостно иметь преданного друга, и находить в нем поддержку, и сознавать, что и сама она может что-то сделать для этого друга. Слишком простодушная, для того чтобы задумываться над тем, какое положение занимает его светлость, она как-никак была женщина. «Он, такой знатный аристократ, не считает зазорным общаться со мной и даже меня ценит», — оправдывающая мысль эта, может быть, и мелькнула раз-другой в то время, когда она размышляла о гордой семье, в которую замужеством своим она была введена.

Январь попеременно то поливал старуху землю дождями, то сковывал ее льдом, когда достопочтенный Питер направился к источнику всех своих благ с важными новостями. Не успел он заикнуться о том, что его светлость все еще ни на что не решилась, как Маунтфокон забарахтался в одолевавших его трудностях, точно беспомощный дракон. Чем только он ни клялся, что он повстречал теперь настоящего ангела за свои грехи и не способен его обидеть. Минуту спустя, однако, он уже клялся, что она будет принадлежать ему, даже если будет царапаться, как кошка. Его светлость прибегал не к самым изысканным выражениям.

— Я не продвинулся ни на шаг, — жаловался он. — Послушайте, Брейдер! Право же, эта маленькая женщина может вить из меня веревки. Клянусь честью, я женился бы на ней хоть завтра. Я вот вижусь с ней здесь каждый день, и, как бы вы думали, о чем мы с ней говорим? Об истории! Ведь от одного этого можно сойти с ума! И вот, черт возьми, я теперь подвизаюсь в роли читающего лекции ученого педанта! И, клянусь честью, заниматься ее просвещением мне приятно. Но стоит только выйти за порог ее дома, как меня так и подмывает кого-нибудь пристрелить. Что там говорят в городе?

— Ничего особенного, — многозначительно ответил Брейдер.

— Когда же этот малый… ее муж… думает вернуться?

— Надеюсь, все устроится так, что он вообще не вернется, Маунт.

Аристократ и приспешник переглянулись.

— Что ты этим хочешь сказать?

Брейдер начал было что-то насвистывать, но вдруг перебил себя:

— В мгновение ока он сделался донжуаном — вот и весь сказ.

— Вот так черт! Выходит, Белла его окрутила? — испытующе спросил Маунтфокон.

В ответ Брейдер только протянул его светлости письмо. Оно было помечено побережьем Сассекс[150], подписано «Ричард» и гласило:

«Моя прелестная Нечистая Сила…

Коль скоро дьявол сидит в нас обоих и мы открыли его друг в друге, приезжайте ко мне сейчас же, не то я куда-нибудь немедленно же уеду. Приезжайте, моя светящаяся адским пламенем звезда! Я убежал от вас, а теперь я зову вас к себе! Вы научили меня дьявольской любви, и теперь я не могу без вас жить. Приезжайте через час после того, как получите это письмо».

Маунтфокон перевернул лист, чтобы посмотреть, нет ли еще чего на обороте.

— Восторженное любовное письмо! — воскликнул он; он встал с кресла и принялся расхаживать по комнате, бормоча: — Ну и собака! Как подло он поступает с женой!

— Подлее некуда, — подтвердил Брейдер.

— Как ты это раздобыл?

— Забрел в гардеробную Беллы, пока ее ждал, на всякий случай заглянул под подушку. Вы же знаете ее повадки.

— Черт побери! По-моему, она это делает нарочно. Слава богу, я уже целую вечность не пишу ей писем. И что же, она к нему едет?

— Как бы не так! Но, странное дело, Маунт!.. Видели вы когда-нибудь, чтобы она отказывалась от денег? Она очень эффектно разорвала чек и протянула мне обрывки со всеми изысканными выражениями, которым ваша академия ее научила. По мне, так это хорошо, когда женщина умеет выругаться. Ее это украшает!

Маунтфокон посоветовался со своим приспешником касательно того, какую пользу можно будет извлечь из этого письма. Оба решительно признали, что поведение Ричарда в отношении жены низко и что он, во всяком случае, не заслуживает снисхождения.

— Только нет, — сказал его светлость, — письмо это ей показывать нельзя. Сначала она будет клясться, что это подлог, а потом еще крепче ухватится за него. Бабы все таковы.

— Как раз наоборот, — небрежно заметил Брейдер. — Она должна своими глазами увидеть, что он ей изменил. Они верят своим глазам. Вот вам и удобный случай, Маунт. Тут вы вступаете в игру — мстите за нее и приносите ей утешение. Они как раз это любят.

— Ты осел, Брейдер, — вскричал его патрон. — Ты отъявленный мерзавец. Ты говоришь об этой маленькой женщине так, как будто она такая же, как все остальные. Нет, не думаю, чтобы это поганое письмо помогло мне чего-нибудь добиться. Ее муж скотина — в этом сомневаться не приходится.

— Так, может быть, вы предоставите это мне, Маунт?

— Будь я проклят, если я на это пойду! — пробормотал милорд.

— Благодарю покорно. Увидите сами, к чему это все приведет. Слишком уж вы мягкосердечны, Маунт. Останетесь в дураках.

— Говорю тебе, Брейдер, с этим ничего не поделать. Если я увезу ее… — а мне каждый день не терпится ее увезти — то что тогда? Она на меня посмотрит… а я не в силах вынести ее взгляда… я буду чувствовать себя дураком, и с ней мне будет хуже, чем без нее. — Маунтфокон уныло зевнул. — Как по-твоему? — продолжал он. — От такого заскрежещешь зубами, как по-твоему? Дело в том, что она… — он едва слышно произнес какие-то слова и густо покраснел.

— Гм! — Брейдер надулся и стукнул набалдашником трости по подбородку. — Неприятная это история, Маунт. Вам это совершенно не подходит. Не та у вас роль. Чушь несусветная!

— Неужели ты думаешь, что я из-за этого люблю ее хоть капельку меньше? — вскипел милорд. — Черт побери! Да я бы сидел у ее изголовья и читал ей и рассказывал ей эту страшную историю, если бы она только захотела, весь день и всю ночь.

— По всей видимости, из вас скоро выйдет повивальная бабка, Маунт.

Молчание милорда, казалось, означало, что он соглашается с этим утверждением.

— А что об этом говорят в городе? — опять спросил он. Брейдер ответил, что единственный вопрос, который все себе задают, это — кто она: девушка, чья-то жена или вдова.

— Вечером я к ней пойду, — изрек Маунтфокон после глубокого раздумья, о чем можно было заключить по выражению его лица. — Вечером я к ней пойду. Пусть она узнает, какие адские муки она заставляет меня терпеть.

— Вы хотите сказать, что она ничего про это не знает? Понятия не имеет: считает меня просто другом.

И так оно и есть, клянусь небом!

— Э-хм! — воскликнул достопочтенный Питер. — В добрый путь! Прямиком на красный фонарь, милые дамы!

— Ты что, хочешь, чтобы я выбросил тебя из окна, Брейдер?

— Хватит и одного раза, Маунт. Спасатель силен. Я, кажется, уже забыл, как мне удалось тогда удержаться на ногах. Ладно же… ладно! Я готов присягнуть, что она неслыханно невинна и считает вас бескорыстным другом.

— Вечером я к ней пойду, — повторил Маунтфокон. — Пусть она знает, какая для меня мука видеть ее в таком состоянии. Я больше не вытерплю. Обманывать такую, как она, что может быть отвратительней! Мне легче было бы выслушивать из ее уст проклятья, чем вынести ее речи, ее взгляды. Бедная девочка! Она ведь сущий ребенок. Ты не представляешь себе, какое у этой маленькой женщины доброе сердце.

— А вы-то представляете? — спросил хитрец.

— Я убежден, Брейдер, что среди женщин есть ангелы, — сказал Маунтфокон, стараясь не встречаться с приживальщиком глазами.

В свете у лорда Маунтфокона была репутация человека вконец порочного, а у приживальщика — просто ловкого распутника. Было немало священников, которые считали, что отвратить от порока достопочтенного Питера — задача более легкая.

В комнате, где Люси приняла своего знатного покровителя, горел камин; сама она сидела в тени. Сначала она хотела зажечь свечи. Он попросил, чтобы в комнате все осталось, как было.

— Мне надо кое-что вам сказать, — торжественно провозгласил он.

— Сказать… мне? — встрепенулась Люси.

Лорд Маунтфокон знал, что ему надо много всего сказать ей, но как это сделать и что именно он скажет — он все еще не знал.

— Вы отлично умеете это скрывать, — начал он, — но вы, должно быть, чувствуете себя здесь очень одинокой и, боюсь, очень несчастной.

— Я бы действительно чувствовала себя одинокой, если бы вы не были так добры ко мне, милорд, — ответила Люси. — Ну, а несчастной я чувствовать себя никак не могу. — Лицо ее было в тени и не могло выдать ее чувств.

— А может ли ваш друг хоть чем-нибудь помочь вам, миссис Феверел? — спросил он.

— По-моему, никто и ничем мне не поможет, — ответила Люси. — Может ли кто-нибудь нам помочь искупить наши грехи?

— Во всяком случае, вы могли бы позволить мне заплатить мои долги, коль скоро именно вы помогли мне очиститься от некоторых моих грехов.

— О, милорд! — не без удовольствия сказала Люси. Женщине всегда бывает приятно думать, что она вырвала у змия жало.

— Я вам говорю сущую правду, — продолжал лорд Маунтфокон. — Чего ради я стал бы вас обманывать? Я ведь знаю, что вы не падки на лесть — и этим вы так отличаетесь от всех других женщин!

— Прошу вас, не надо так говорить, — перебила его Люси.

— Ну, во всяком случае, мой опыт позволяет мне это утверждать.

— Но ведь вы же говорили мне, что встречали таких… очень плохих женщин.

— Да, встречал. Ну а теперь на мое несчастье я встретил хорошую.

— На ваше несчастье, лорд Маунтфокон?

— Да, и даже больше того.

Его светлость многозначительно умолк.

«Какие все-таки мужчины странные! — подумала Люси. — Его, как видно, грызет какое-то тайное горе».

Том Бейквел, у которого была привычка под разными предлогами вваливаться к ней в комнату во время посещений знатного гостя, предотвратил признание, если его светлость вообще собирался делать ей признание.

Когда они снова остались вдвоем, Люси с улыбкой сказала:

— Знаете, ведь мне всегда бывает стыдно просить вас начать читать.

Лорд Маунтфокон изумленно на нее посмотрел.

— Читать?.. Ах да! Да, конечно! — он вспомнил о своих вечерних обязанностях. — Разумеется, я рад буду этим заняться. Дайте только вспомнить. На чем мы остановились?

— На жизни императора Юлиана[151]. Но, право же, мне очень стыдно просить вас читать мне вслух, милорд. Я ведь ничего этого не знаю; мне открывается целый мир… когда я слышу об императорах, и об армиях, и о событиях, происходивших на земле, по которой мы ходим. Я вся этим полна. Только, верно, вам это уже наскучило, и я уже подумывала о том, что не стану вас больше мучить.

— То, что приятно вам, приятно и мне, миссис Феверел. Поверьте, я готов читать, пока не охрипну, единственно ради того, чтобы слышать, что вы скажете о прочитанном.

— Вы надо мной смеетесь?

— Разве это на меня похоже?

У лорда Маунтфокона были красивые большие глаза, и ему достаточно было слегка опустить веки, чтобы в них появилось задумчивое выражение.

— Нет, это на вас совсем не похоже, — сказала Люси. — Я должна благодарить вас за ваше долготерпение.

Ее знатный гость принялся громко разуверять ее.

Теперь Люси надлежало усадить его за книгу — ради него, ради себя самой и ради кое-кого третьего; и этот третий являлся, может быть, во всем этом главным лицом. Чтением этим лорд Маунтфокон как бы оправдывал свое присутствие у нее в доме; и хотя у нее не было никаких сомнений и подозрений, ей все же становилось легче на душе, когда она вовлекала его в это почтенное занятие. И на этот раз она поднялась, взяла книгу, раскрыв, положила ее на стол прямо перед ним и принялась спокойно ждать, пока он надумает приступить к чтению, чтобы тогда сразу же позвонить и велеть принести свечи.

В этот вечер лорду Маунтфокону было трудно войти в свою роль, его охватила жалость к этому невинному беззащитному созданию, над которым сгустились такие тучи, что слова или намеки, которые готовы были вырваться, замерли у него на устах. Он сидел неподвижно, погруженный в молчание.

— А знаете, что мне в нем не нравится, — раздумывая, сказала Люси, — то, что он изменил своей вере. Он был бы настоящим героем, если бы не это. Я могла бы его полюбить.

— Кого это вы могли бы полюбить, миссис Феверел? — спросил лорд Маунтфокон.

— Императора Юлиана.

— Ах, вот оно что! Императора Юлиана! Ну так он был отступник; только ведь от веры своей он отступил из искренних убеждений. Он сделал это даже не ради женщины.

— Не ради женщины! — вскричала Люси. — А какой мужчина решился бы на такое ради женщины?

— Я бы решился.

— Вы, лорд Маунтфокон?

— Да. Я бы завтра же перешел в католичество.

— Вы делаете меня очень несчастной этими вашими словами, милорд.

— Раз так, то я от них отрекаюсь.

Люси слегка вздрогнула. Она взялась за звонок — велеть, чтобы принесли свечи.

— Так вы, значит, отвергаете новообращенного, миссис Феверел? — спросил ее знатный гость.

— Да! Отвергаю! Я не хочу иметь дело с человеком, который поступает против совести.

— А если он поступает по велению сердца и отдает себя целиком, то чего же еще вы от него хотите?

Люси позвонила. Ей было неприятно сидеть впотьмах с человеком, который оказался столь циничным. Никогда еще лорд Маунтфокон не разговаривал с ней в таком духе. К тому же сама его манера говорить сейчас была приятнее. В его голосе теперь уже больше не слышно было легкой аристократической гнусавости, остановок в поисках нужного слова и той величественной небрежности, с какой он преодолевал возникавшие вдруг затруднения.

Едва успела она позвонить, как дверь распахнулась и появился Том Бейквел. В ту же минуту кто-то два раза постучал во входную дверь. Люси было уже не до свечей.

— Неужели это принесли письмо, Том?.. Так поздно? — сказала она, побледнев. — Беги скорей и узнай.

— Нет, это не почтальон, — заметил Том и побежал открыть дверь.

— А вы так ждете письма, миссис Феверел? — спросил лорд Маунтфокон.

— Нет, что вы!.. Да, да очень жду! — отозвалась Люси. Ее чуткий слух уловил звуки столь знакомого ей голоса.

— Это она, моя дорогая приехала! — закричала она, вскакивая с кресла.

В комнату вслед за Томом ввалилась копна черного шелка.

— Миссис Берри! — вскричала Люси, кидаясь к вошедшей и осыпая ее поцелуями.

— Да это я, моя милая! — ответствовала миссис Берри, едва переводя дух, вся порозовевшая от дороги. — В самом деле это я, коли лучше никого не нашлось, не по нутру мне сидеть сложа руки и дать дьяволу творить свое черное дело!.. Просыпала же я соль на мое свадебное платье, а это худая примета. Да, слава тебе боже! Ах, вон он, — она заметила в полутьме фигуру мужчины и, колыхая свое грузное тело, двинулась прямо к нему. — Вот негодник! — пригрозила она сидевшему своим толстым пальцем. — Я как стрела сюда принеслась, и все для того, чтобы заставить тебя исполнить свой долг, шалопут ты этакий! Дите ты мое дорогое, — вдруг ни с того, ни с сего смягчилась она, как с ней это всегда бывало, — ну, как я могу тебя увидать и не расцеловать по-матерински.

И, прежде чем лорд Маунтфокон успел что-то возразить ей, она обхватила его шею и припала к его роскошным усам.

— Да что же это такое! — Испустив сдавленный крик, она отпрянула назад. — Это что за волосы?

Как раз в эту минуту Том Бейквел принес свечи и она могла увидеть, кого сжимает в своих объятиях.

— Боже ты мой! — в ужасе завопила миссис Берри. — Выходит, я незнакомого мужчину поцеловала.

Люси, едва сдерживая смех и в то же время очень волнуясь, попросила своего знатного гостя извинить эту прискорбную ошибку.

— Помилуйте! Я весьма польщен, — изрек его светлость, поправляя свои помятые усы. — Может быть, вы будете так добры и представите нас друг другу?

— Это милая старая няня моего мужа миссис Берри, — отрекомендовала ее Люси, взяв ее за руку, чтобы немного приободрить. — Лорд Маунтфокон, миссис Берри.

Миссис Берри рассыпалась в извинениях, без конца приседая и вытирая вспотевший лоб.

Люси усадила ее в кресло; лорд Маунтфокон принялся расспрашивать ее о том, как она ехала до острова; полученные сведения смутили его обилием подробностей, из которых явствовало, что у его новой знакомой не только чувствительное сердце, но и слабый желудок. За этим обстоятельным рассказом миссис Берри понемногу успокоилась.

— Ну, а где же, где же мой… где мой Ричард? Где, милая моя, твой муж? — от рассказа миссис Берри перешла к расспросам.

— А вы думали, что он тут? — дрогнувшим голосом сказала Люси.

— А где же еще, моя милая, коли уже целых две недели как в Лондоне его нет.

Люси молчала.

— Давайте отложим императора Юлиана на завтра, так будет лучше, — сказал лорд Маунтфокон, поднявшись и откланиваясь.

Люси молча протянула ему руку: во взгляде ее была благодарность. Он сдержанно коснулся ее руки и отвесил миссис Берри прощальный поклон, после чего Том Бейквел его проводил.

Едва только он успел уйти, как миссис Берри всплеснула руками.

— Видали вы, чтобы с порядочной женщиной приключилась такая страшная напасть! — воскликнула она. — Я чуть не разревелась! Есть от чего! Подумать только, целоваться с чужим усатым мужчиной! Боже ты мой! Что-то еще теперь будет! Усы! Я-то ведь уж знаю, какие они на ощупь… это ведь не то что волосы на голове… вот, думаю, когда это он их отрастил, и тут как спохвачусь, ведь это же не он, я обозналась! А как свечи принесли, вижу перед собой большого такого усатого мужчину… прошу прощения, — лорда! Сквозь землю бы мне провалиться от мужчин, пропади они все пропадом, да только куда ни сунешься, они тут как тут!

— Миссис Берри! — остановила ее Люси. — Неужели вы в самом деле думали, что он здесь?

— И ты еще спрашиваешь? — накинулась на нее Берри. — Кто это он? Твой муж? Ясное дело, думала! Да, верно, он все-таки где-нибудь тут.

— Уже две недели, как я ничего не знаю о моем муже, — сказала Люси, и слезы ручьем полились по ее щекам.

— Ничего не знаешь?.. Две недели! — изумленно повторила миссис Берри.

— О, миссис Берри! Милая моя, добрая миссис Берри! Так, выходит, у вас нет никаких новостей? Вы ничего не можете мне о нем рассказать? Столько времени я терпела, ждала. Они жестоко со мной обошлись, миссис Берри. Как вы думаете, может быть, я обидела его… моего мужа? Пока он еще писал, я не жаловалась. Я могла долгие годы ждать, были бы только письма. Но так, чтобы ни единой весточки! Думать, что это я причина его несчастья и теперь он раскаивается во всем! Неужели они решили его у меня отнять? Неужели они хотят моей смерти? О, миссис Берри! Мне ведь все это время некому было излить душу, и вот сейчас я ничего с собой не могу поделать и плачу!

После всего, что она услыхала от Люси, миссис Берри едва не поддалась унынию; мрачные предчувствия одолевали ее, однако эта удивительная женщина никогда не позволяла себе унывать на людях. Стоило ей столкнуться с чужим горем, которое еще может быть и поправимо, и еще не доказано, как она решительно принялась уговаривать Люси.

— Все это пустяки, — сказала она. — Хотела бы я посмотреть, как он будет раскаиваться! Нигде ведь ему не найти такой красавицы, как его милая женушка, и он это знает. Послушай-ка, да ты не плачь, касатка моя… мужчина, коли увидит тебя растрепанную такую и в слезах, да еще когда он законный муж, да чтобы он не кинулся к тебе и не обнял тебя крепко-крепко, да такого и мужчиной-то не назовешь; а уж с моим дитяткой никогда этого не случится! Вот что, послушай-ка меня, да успокойся немного; не иначе, как он что-то для тебя приготовил. Да и я тоже, кошечка ты моя! Вот что я тебе скажу! Отец его приехал в город, как и положено человеку рассудительному и порядочному, и хочет благословить ваш брак и навек соединить вас под одним кровом, и будете вы вместе, как сейчас вместе ваши сердца. Это ли еще не новости?

— Боже ты мой! — вскричала Люси. — Вы отнимаете у меня последнюю надежду. Я-то ведь думала, что он поехал к отцу. — И она снова залилась слезами.

Миссис Берри какое-то время молчала; она была в замешательстве.

— Так, может статься, он поехал за ним, — проговорила она.

— Но ведь пятнадцать дней прошло, миссис Берри!

— Да за таким человеком можно и пятнадцать недель гоняться. Сущий метеор он, этот сэр Остин Феверел из Рейнем-Абби. Послушай-ка, что я тебе скажу. Я-то его уж как-нибудь знаю; так вот что я думаю: я ведь уверена была, мое дитятко сейчас у себя, в своем гнездышке, где ему и следует быть. Ну, думаю, баронет ни за что на свете не напишет и не позовет вас обоих к себе приехать и прощения у него просить, а раз так, то поеду-ка я за вами сама. Это ведь ты маху дала, моя милая, без году неделю замужем и вдруг мужа от себя отпустить. Это головы надо не иметь, не положено это делать. И теперь тебе надо только меня слушать, чтобы делу помочь. Какое у меня ни мягкое сердце, случись что, я спуску не дам. Слушайся меня и коли не завтра — то все одно совсем скоро будет тебе счастье.

Люси хотелось какого-то утешения. Она устала от мученической жизни, на которую добровольно себя обрекла, и рада была безраздельно подчиниться чьей-то воле.

— Но почему же все-таки он мне не пишет, миссис Берри?

— Потому как, потому как… да кто может сказать, почему мужчина поступает так или эдак, милая моя! Только, ей-богу же, он любит тебя и тебе верен. Не стонал он, что ли, не плакался мне недавно, что не может приехать к тебе?.. Ах, он несчастный! Не клялся он, что ли, мне, как он тебя любит, голубка ты моя! Но виновата во всем ты, моя милая. Что верно, то верно. Надобно было тебе поначалу еще меня слушать, не хорохориться. — Тут миссис Берри высыпала на нее целый ушат новых своих сентенций касательно брака и особенно по части молодоженов. — Я бы просто дура была, не доведись мне все это на себе испытать, — призналась она, — вот почему, ежели мне удастся тебя малость вразумить, то я должна благодарить за это моего Берри.

Люси погладила ее пухлые красные щеки и с нежностью заглянула в устремленные на нее добрые карие глаза. Каждая старалась приободрить другую. И в то же время, когда миссис Берри смотрела на Люси, та покраснела, как будто у нее была какая-то важная тайна, очень радостная, очень неожиданная, но такая, которой она все никак не решалась с ней поделиться.

— Да! Только мне и довелось целовать за всю мою жизнь, что этих вот трех мужчин, — сказала миссис Берри, слишком поглощенная своим необыкновенным приключением, чтобы заметить, что Люси тяжело дышит, — троих мужчин и из них одного дворянина! Усы-то у него побольше, чем у моего Берри. И что только он обо мне подумал! Не иначе что рада я была такому случаю — они же все бахвалы, будь они хоть лорды, хоть простые. А откуда мне было знать? Ясное дело, другого у меня и в мыслях не было — мол, муженек ее в кресле сидит. Да еще в темноте, да еще вдвоем с тобой? — Тут миссис Берри нахмурила брови и пристально посмотрела на свою любимицу. — А мужа-то нет! Что же это значит? Скажи мне, дитя мое, что же это такое, как это приключилось, что вы тут с ним вдвоем сидели и свечки даже не зажгли?

— Лорд Маунтфокон — единственный друг, который у меня тут есть, — ответила Люси. — Он очень ко мне добр. Он почти каждый вечер ко мне приходит.

— Лорд Маунтфокон… так вот это кто! — вскричала миссис Берри. — Я так опешила, что поначалу и не поняла ничего. Каждый вечер он является сюда, а мужа твоего все нет и нет. Боже праведный! Дело-то становится все хуже и хуже. И скажите на милость, чего это ради он сюда приходит, сударыня? Ты мне по совести скажи, чем это вы занимаетесь с ним впотьмах?

Миссис Берри строго на нее посмотрела.

— О, миссис Берри! Прошу вас, не говорите со мной таким тоном… мне это не нравится, — сказала Люси, надув губы.

— Я спрашиваю тебя, зачем он сюда приходит?

— Да потому, что это добрый человек, миссис Берри. Он видит, как я одинока здесь, и хочет меня немного развлечь. И он рассказывает мне о таких вещах, о которых я ровно ничего не знаю и…

— И чего доброго, хочет тебя кое-каким вещам научить, не так ли? — возмущенно прервала ее миссис Берри.

— Вы очень гадкая, подозрительная, и всё ко мне придираетесь, — упрекнула ее Люси.

— А ты — глупенькая еще, желторотая пташка, — в свою очередь отрезала миссис Берри. — Ты так и не сказала мне, что вы делаете вдвоем и чего ради он к тебе приходит.

— Ну так знайте, миссис Берри: почти каждый вечер, когда он приходит, мы читаем вместе Историю и он рассказывает мне, какие бывали битвы, и про великих людей. И он-то как раз говорит, что я вовсе не глупа, миссис Берри.

— Вот ты уже крылышки-то свои в грязь окунула, птичка моя! История, как бы не так! История — вот чем, оказывается, занимаются в темноте с молодой и красивой замужней женщиной! Нечего сказать, хороша история! Я-то ведь знаю, что это за человек, моя милая. Этот лорд Маунтфокон — известный распутник. Ни одной юбки не пропустит.

— Да, но он же не обманывает меня на этот счет, миссис Берри. Он ведь и не выдает себя за добродетельного человека.

— Это все хитрости, — молвила ее многоопытная наставница. — Итак, выходит, вы читаете впотьмах Историю, милая моя!

— Я себя неважно чувствовала сегодня, миссис Берри. Мне не хотелось, чтобы он видел мое лицо. Вот, поглядите! На столе лежит книга, она открыта для того, чтобы, как только принесут свечи, он сразу же начал читать. А сейчас, моя милая, добрая душенька, позвольте мне поцеловать вас за то, что вы приехали сюда. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Ну уж так и быть, — ответила миссис Берри, сердце которой немного смягчилось от ласки, — поговорим о другом. Скажите на милость, лорд! Один с молодой женщиной впотьмах, да еще с такой красавицей! Так вот, говорю тебе, с этим надо кончать, раз и навсегда! Не перехитрить ему Бесси Берри, как бы он ни ловчил. Все, не буду больше о нем! Умираю, пить хочется, чайку мне дай, дорогая.

Люси встала, чтобы позвонить, а миссис Берри, которая никак еще не могла разделаться с мыслями о лорде, все еще говорила и говорила:

— Пусть теперь ходит и хвастает, что я его целовала; нечего ему стыдиться поцелуев женщины чистой, да еще негаданных, не очень-то часто такие поцелуи достаются мужчинам, пусть они это знают. — Тут она окинула Люси с ног до головы взглядом и что-то приметила.

А как только та вернулась, миссис Берри обняла ее и крепко-крепко к себе прижала.

— Какая же ты счастливая! — в восторге вскричала она. — Такой и пристало быть хорошей женушке.

— Что это вы, миссис Берри! — лепечет Люси, глядя на нее своими широко открытыми голубыми глазами.

— Думаешь, я ничего не вижу, голубка моя! Кабы я так не опешила, я бы и сразу заметила. Ты что думаешь, меня обмануть можно?

Во взгляде миссис Берри сквозила тысячелетняя мудрость. Люси смущенно потупила глаза, густо покраснела и уткнула лицо в подставленную ей пышную грудь.

— Милая ты моя, — прошептала добрая женщина, гладя ее и качая. — Ты что роза! И на стебельке свежий бутон. А муж ничего не знает? — поспешно спросила она.

В ответ Люси только покачала головой. Во взгляде ее было лукавство, но вместе с тем и смущение.

— Вот и хорошо. Будет для него сюрпризом; пускай это свалится ему на голову и пусть он ахнет от удивления и крикнет: «Я отец!» Ты даже не намекнула ему об этом?

Люси покачала головой в знак того, что она хранит свою тайну.

— Какая же ты милочка, — сказала Бесси Берри и стала ласкать ее еще нежнее.

После этого между ними состоялся разговор шепотом, при котором мужчинам следует удалиться — и по крайней мере на милю.

Вернувшись в положенное время, мы видим, что миссис Берри что-то высчитывает на пальцах. Закончив подсчет, она голосом прорицательницы возвещает:

— Ну вот, ребенок и выправит! Послушай, это же ангелочек сходит к нам с небес. Это посланец божий, детка моя! И ничего нет плохого в том, что я так говорю. Господь считает тебя достойной его иметь, иначе бы его не было, ведь мало ли женщин хотят, бедняжки, иметь ребенка, а вот его нет и нет! Давай же мы с тобой радоваться и веселиться! Мне так и смеяться и плакать хочется. Вот она, благословенная печать, что скрепляет брак. Мне этого так и не довелось увидеть от Берри. Будем ждать мальчика. Коли баронет станет дедом, а внук его — твоим сыном, ты победишь его сердце, и он будет на твоей стороне. По мне, так это и есть счастье, и ради такого события выпью-ка я сегодня чайку покрепче.

Вот так миссис Берри говорила и говорила. Чай она себе заварила действительно крепче, чем обычно. Она ела и пила; она радовалась и веселилась. Так радуются чужому счастью люди с чистой душой.

— Теперь вы понимаете, почему я читаю Историю и книги в этом роде, — сказала Люси.

— Понимаю ли я? — ответила Берри. — Сдается, что понимаю. Коль скоро ты так хорошо себя повела, моя милая, мне нравится все, что бы ты ни делала. Наплевать мне на всех лордов! Они и близко не подойдут к ребенку. Можешь спокойно читать с ним путешествия по морю и суше, и про любовь, и про войну. Ты сама так славно все устроила, что мне больше ничего не надо.

— Да нет, вы же меня не поняли, — стоит на своем Люси. — Я читаю теперь одни только разумные книги и говорю только о вещах серьезных, потому что убеждена… потому что слыхала… Милая миссис Берри! Неужели вы и теперь не понимаете, что я хочу сказать?

Миссис Берри хлопнула себя по коленам.

— Подумать только, до чего же эта девочка рассудительна! А еще католичка! Так нечего мне толковать, что люди одной веры хуже, чем те, у кого вера другая. Вот оно что, ты хочешь, чтобы он стал человеком ученым, докой, не иначе! А этот распутный лорд, что приходит сюда волком в овечьей шкуре, как видно, и знать не знает, что он в материнской утробе малыша обучает. Ну и ну! И после этого еще будут говорить, что маленьким женщинам не обвести вокруг пальца самых хитрющих господ. Да! Теперь-то я уж смекнула. Впрочем, я ведь и сама знавала одну женщину, вдову священника: ребенок родился уж после смерти отца; перед тем как ему родиться, его мать одну только Блеровскую «Могилу»[152] читала и перечитывала снова, с начала и до конца; а книга-то ведь серьезная!.. Не каждый ее осилит! И что же, в четыре года мальчик оказался примером благочестия. Это был готовый маленький викарий. Воздевал глаза к небу; вел такие серьезные разговоры. — Миссис Берри попыталась изобразить, как выглядел этот маленький викарий и как он говорил. — Сумела же своего добиться!

При этих словах Люси не могла удержаться от смеха.

Болтали они до самой ночи. Люси уложила миссис Берри спать вместе с собой.

— Если ты не боишься, моя дорогая, спать рядом с женщиной, — сказала миссис Берри. — А вот мне было это неприятно вскорости после того, как Берри ушел. Все-таки не совсем это ладно, недавно только замужем — и вдруг женщина с тобой в постели! А только мне непременно надо было, чтобы кто-нибудь возле меня был, не то ведь от холодных простыней в дрожь бросает, уж коли ты к теплу попривык.

У Люси такого предубеждения не было, и они поднялись вместе наверх. Там Люси выдвинула ящики комода и вытащила оттуда премилые капоры, кружевное белье для малыша, сшитое ее руками. Миссис Берри похвалила и белье, и ее самоё.

— Ты ждешь мальчика… женщина всегда может угадать, — сказала она. Потом они опять щебетали и целовали друг друга; и обе разделись у камина и стали потом на колени возле постели и молились за будущего ребенка; и миссис Берри крепко обняла Люси в ту минуту, когда та просила господа защитить и благословить существо, которое должно появиться на свет; и Люси прижалась к ней с горячей любовью. Потом Люси первой стала ложиться, предоставив Берри гасить свечи, и, прежде чем она успела лечь, та склонилась над ней и лукаво на нее посмотрела.

— Никогда я тебя в таком виде не видала, — сказала она, — я готова сама влюбиться в тебя, моя красавица! До чего же у тебя чудесные глаза и до чего пышные волосы, когда они так вот на подушку откинуты. Я так никогда бы не простила моему отцу, если бы он пусть даже на сутки меня с тобой разлучил. Быть мужем такой красотки! — Берри выразительно протянула к ней обе руки. — Губы-то твои так и просят, чтобы их целовали. Никогда еще я тебя такой красивой не видела, как сейчас, когда ты в постели!.. Так оно и должно быть. — Люси пришлось сделать вид, что она встает потушить свечи, чтобы остановить наконец этот поток красноречия, исполненный самой благоговейной любви. Потом они лежали в постели, и миссис Берри нежно ее гладила, и уговаривалась с ней поехать наутро в Лондон, и старалась представить ей волнение Ричарда, когда тот узнает, что скоро станет отцом, и намекала Люси на то, как сладостно она вся задрожит, когда Ричард окажется опять на супружеском ложе, которое сейчас захватила она, Бесси Берри; было сказано и еще много всяких таких слов; во всяком случае, достаточно, чтобы опровергнуть старинную истину, что запретный плод — самый сладостный; Берри нарисовала ей такие соблазнительные картины счастья в ладу с законом и совестью, что истомленная усталостью Люси прошептала:

— Пора спать, милая Берри, — и тогда добрая женщина, хоть не сразу, но все же скоро умолкла.

Бесси Берри не спала. Она лежала, думая о бившемся рядом с нею сердце, милом и храбром, и прислушивалась к ровному дыханию Люси; мысли о ней согревали ее, и время от времени она сжимала руку спящей, чтобы как-то выразить эту свою любовь. Над Гемпширскими холмами[153] разразилась буря; слышались завывания ветра, покрывшего белой пеной поверхность воды и раскачивавшего голые стволы деревьев. Потом порывы его улеглись, оставив на промерзшей земле тоненький снежный покров. Ослепительно сияла луна. Берри услыхала, как залаял сторожевой пес. Это был отчаянный неумолкающий лай. Шум этот напугал ее. Ей стало казаться, что по дому кто-то ходит; потом ей почудилось, что открывают входную дверь. Она прислушалась, и в полночной тишине до нее донеслись какие-то голоса. Она мигом соскользнула с кровати, заперла дверь, задвинула засов и на цыпочках подкралась к окну. Деревья к северу все были белым-белы; искрилась покрытая снегом земля: на дворе был мороз. Она обхватила своими пухлыми руками грудь и, плотно прижавшись к стеклу, принялась вглядываться в окутанный мглою сад. Берри была женщиной мягкосердечной, но отнюдь не пугливой; и в эту ночь мысли ее высоко воспарили над всеми суеверными страхами, которыми наполняет душу тьма. Ей явственно слышались чьи-то голоса; любопытство, к которому не примешивалось ни тени тревоги, заставило ее насторожиться; кое-как накинув свое дневное одеяние на шею и на плечи, она стиснула начавшие было стучать зубы и застыла в неподвижности. Глухо гудевшие голоса вдруг замерли; кто-то заговорил громче; потом входную дверь тихо закрыли; видно было, как какой-то мужчина вышел из сада на дорогу. Он остановился прямо напротив ее окна, и тут Берри спустила штору, оставив приподнятым только ее краешек. Человек этот оказался в тени, и не было возможности его разглядеть. Еще несколько минут — и он стремительно ушел, и, когда заледеневшая, как сосулька, Берри вернулась в постель, Люси, ощутившая сквозь сон холод, так и не проснувшись, от нее отодвинулась.

Наутро миссис Берри спросила Тома Бейквела, не будил ли его кто-нибудь ночью. Загадочный Том ответил, что спал, как сурок. Миссис Берри направилась в сад. Кое-где снег растаял. Он остался только в одном месте, прямо у входа в дом, и как раз там она увидела отпечаток мужской ноги. Ей странным образом пришло в голову пойти поискать какой-нибудь сапог Ричарда. Она так и сделала и, никем не замеченная, измерила этот единственный след. Она несколько раз потом проверила длину от пятки до концов пальцев — и все совпало. Сомневаться не приходилось.

ГЛАВА XL

Дневник Клары

Сэр Остин Феверел приехал в город со спокойствием философа, сказавшего себе: «Час настал», и с удовлетворенностью человека, который пришел к этому решению ценою некоторой борьбы с собой. Он почти простил сына. Его глубокая любовь к нему в конце концов возобладала над уязвленной гордостью и неотвязным тщеславием. Где-то в тайниках его сердца шевельнулись даже проблески сочувствия к существу, которое отняло у него сына и вторглось в его Систему. Он это знал; в душе он даже ставил себе в заслугу эту пробудившуюся в нем доброту. Только нельзя было допустить, чтобы свет счел его мягкосердечным; свет должен думать, что он продолжает поступать в соответствии со своей Системой. Иначе, что будет означать его долгое отсутствие?.. Нечто начисто несовместимое с философией. Вот почему, хоть любовь его и была сильна и побуждала его идти прямо, последние крохи тщеславия все же старались повернуть его в сторону.

Мыслитель наш так хорошо себя знал, что обманывать себя было для него просто необходимостью. Он со всей ясностью представлял себя таким, каким ему хотелось выглядеть в глазах света: человеком, начисто отказавшимся от всех личных пристрастий; человеком, у которого на первом месте стоял отцовский долг, зиждившийся на науке о жизни; словом, не кем другим, как ученым-гуманистом.

Поэтому его немало удивил тот холодок, с каким его встретила леди Блендиш, когда он появился в столице.

— Наконец-то! — вырвалось у нее, и в голосе ее была печаль, которая отзывалась упреком. А ведь ученому-гуманисту, разумеется, не в чем было теперь себя упрекнуть.

Да, но где же все-таки был Ричард?

Адриен решительно заверил его, что он не у жены.

— Если он уехал туда, — сказал баронет, — то упредил меня всего на несколько часов.

Повторив эти слова миссис Блендиш, он, казалось, должен был умилостивить ее: слова эти означали, что он великодушно прощает сына. Она меж тем вздохнула и печально на него посмотрела.

Разговор их как-то не клеился и не был вполне откровенным. Философия его не сумела проникнуть ей в душу; на прекрасные его речения она отвечала унылым согласием; безоговорочно признавая их блеск, она, однако, нисколько не проникалась их содержанием.

Время шло. Ричард не появлялся. Сэр Остин умел владеть собой; он терпеливо ожидал сына.

Видя, как он невозмутим, леди Блендиш высказала ему свои опасения касательно Ричарда и не преминула упомянуть о ходивших о нем слухах.

— Если та, что стала его женой, — сказал баронет, — действительно такова, как вы ее описали, я не разделяю ваших страхов. Я слишком высокого мнения о нем. Если она действительно воодушевила его на этот освященный церковью брак, то этого быть не может. Я слишком высокого мнения о нем.

Леди Блендиш настаивала на одном.

— Пригласите ее к себе, — сказала она, — позовите ее к себе в Рейнем, пусть она поживет там с вами. Признайте ее. Ведь не что иное, как размолвка с вами и охватившие его сомнения толкают его на необузданные поступки. Признаюсь, я ведь надеялась, что он поехал к ней. Но, как видно, это не так. Если только она приедет к вам, он будет знать, как ему поступить. Вы согласны?

Известно, что ученые люди всегда бывают медлительны в своих поступках. Предложение, высказанное леди Блендиш, было слишком стремительным для сэра Остина. Женщины, будучи натурами более порывистыми, не представляют себе, что значит ученость.

Говорил он высокомерно. В душе он чувствовал себя оскорбленным тем, что его просят сделать что-то еще, когда он и так заставил себя столько всего сделать.

Прошел месяц, и Ричард появился на сцене.

Отец и сын встретились совсем не так, как того хотел сэр Остин и как он об этом мечтал, живя в Уэльских горах.

Ричард почтительно пожал отцу руку и осведомился о его здоровье, проявив при этом ровно столько участия, сколько в светском обществе принято проявлять при встрече. После этого он сказал отцу:

— В ваше отсутствие, сэр, я позволил себе, не испросив на то вашего согласия, сделать нечто такое, что касается вас в большей степени, чем меня. Я принялся разыскивать мою мать, и когда нашел ее, взял на себя заботы о ней. Надеюсь, вы не сочтете поступок мой неправомерным. Я поступил так, как нашел нужным.

— Ты в таком возрасте, Ричард, — ответил сэр Остин, — когда люди в подобных случаях принимают решения самостоятельно. Я только хотел бы предостеречь тебя от самообмана: не думай, будто, поступая так, ты принимал в расчет кого-нибудь, кроме себя.

— Я не думаю, сэр, — ответил Ричард; на этом и закончился их разговор. Обоим им были отвратительны всякого рода излияния чувств, и в этом отношении оба были удовлетворены; однако баронет, как любящий отец, надеялся и хотел услышать в голосе сына нотки затаенного волнения и радости; ничего этого не было и в помине. Юноша даже не заглянул отцу в глаза; если случайно взгляды их и встречались, то Ричард смотрел на него вызывающе холодно. Во всем облике его ощущалась заметная перемена.

«Опрометчивая женитьба изменила его», — подумал великий знаток науки жизни, что означало: изменила к худшему.

Размышления продолжались:

«Я вижу в нем отчаявшуюся во всем зрелость стремительно развившейся натуры; и если бы не моя вера в то, что благие дела никогда не пропадают втуне, что бы я стал думать о труде всей моей жизни? Может быть, они пропадут для меня! Пропадут для него! Но, может статься, они проявят себя в его детях».

По всей видимости, философ находил удовлетворение в мыслях о том, что он, может быть, облагодетельствует предполагаемых потомков; однако для сэра Остина это была горестная надежда. Горечью отзывалась нанесенная его сердцу обида.

Один маленький эпизод говорил, правда, в пользу Ричарда. В то время, когда он пропадал неизвестно где, в гостиницу явилась некая бедная женщина. Баронет виделся с нею, и она рассказала ему историю, которая помогла разглядеть в характере Ричарда черты истинного христианина. Но этим сэр Остин мог удовлетвориться лишь как отец; как ученому ему это нисколько не льстило. Сын его, Феверел, и не мог вести себя иначе. И он вплотную занялся изучением сына.

Он не замечал, однако, в нем ничего, что могло бы пролить хоть какой-нибудь свет на все то, что происходило в душе его сына. Ричард ел и пил, шутил и смеялся. Как правило, он упреждал Адриена, требуя еще одну бутылку вина. Он с легкостью говорил о повседневных делах; веселость его никак нельзя было назвать напускной. Однако во всех его поступках не было той окрыленности, какая бывает в юные годы, когда все еще впереди. Сэр Остин обратил на это внимание. Может быть, это происходило от беспечности и еще не угомонившейся крови — никто бы ведь не подумал, что его обременяют какие-то заботы. Нашему ученому не приходило в голову, что Ричард, как и сам он, мог научиться играть роль и носить маску. В натурах мертвых — иначе говоря, в людях, которые не были постоянно настороже, он умел разбираться и рассекать их на части. Очень редко ведь выдается возможность изучить строение существа живого, и люди науки хорошо это знают.

Меж тем именно эта редкая возможность и представилась сейчас сэру Остину. Обоих их вместе с миссис Дорайей пригласила на обед семья Фори, и теперь вот они направлялись туда, рука об руку, отец и сын, а Адриен шел рядом. Незадолго до этого оскорбленный отец снизошел до того, чтобы сообщить сыну, что тому пора вернуться к жене, дав ему понять, что за этим последуют распоряжения касательно того, чтобы та была принята в Рейнеме. Ричард на это ничего не ответил; это могло означать либо избыток благодарности, либо лицемерное сокрытие радости, либо одно из великого множества обличий, какие принимает человек, когда желания его бывают удовлетворены и все складывается для него как нельзя лучше. Миссис Берри держала наготове припасенный для молодого мужа сюрприз. Она поселила Люси у себя в доме, ожидая, что он заглянет туда. Каждый день она ждала, что он явится к ним и бурным восторгом встретит неожиданное известие, и каждый день, зная, что он часто бывает в парке, она выводила туда Люси под предлогом того, что будущий мастер Ричард, которого она успела уже окрестить, нуждается в свежем воздухе.

Красным шаром пламенело зимнее солнце за голыми ветвями каштанов в Кенсингтон-Гарденз. К счастью для Люси и ребенка, которого она носила во чреве, она в эту минуту безрассудно восхищалась искусной наездницей. Миссис Берри раз или два дернула ее за платье, чтобы подготовить к тому, что должно было ее поразить, однако голова Люси все еще была повернута в другую сторону.

«Не будет беды, если она попадет к нему в объятия затылком наперед», — подумала миссис Берри. Они были уже совсем близко друг от друга. Миссис Берри поклонилась. Лицо Ричарда перекосилось, он не дал ей сказать ни слова; он схватил ее за руку и оттащил назад. Люди заслонили их. Люси ничем не могла объяснить неимоверного возбуждения, в которое впала Берри. Та начала ссылаться на погоду и на бекон, который она, хоть и знала, что он вреден для ее желчного пузыря, все-таки съела утром; это, по ее словам, и явилось причиной того, что она вдруг расплакалась, чем крайне свою спутницу удивила.

— Так, значит, вы плачете оттого, что что-то съели, миссис Берри?

— Все это от… — миссис Берри схватилась за грудь и вся скорчилась, — все это от живота, милая моя. Не обращай на меня внимания, — и, поняв наконец, что ведет себя не очень-то воспитанно, она заковыляла под сень вязов.

— Как ты странно ведешь себя с пожилыми дамами, — сказал сэр Остин сыну, после того как Берри была сметена с дороги. — Не очень-то учтиво. Она, правда, и сама вела себя как помешанная… Что с тобою, мой сын, ты нездоров?

Ричард был бледен как смерть; на этого сильного мужчину напала вдруг страшная слабость. Баронет посмотрел на Адриена. Тот успел заметить Люси, когда они проходили мимо, и уловил выражение лица Ричарда, когда Берри его остановила. Если бы только Люси узнала их, он бы, не задумываясь, к ней подошел сам. Но коль скоро этого не случилось, Адриен решил, что обстоятельства таковы, что лучше оставить все так, как есть. Встретив направленный на него взгляд баронета, он только пожал плечами.

— Ричард, ты нездоров? — вторично спросил сына сэр Остин.

— Идемте, сэр! Идемте! — вскричал Ричард.

Отец его, все еще продолжавший размышлять о только что виденном, когда они вскоре вошли в дом Фори, мысленно назвал миссис Берри таким словом, услыхав которое, бедная женщина, всю жизнь поучавшая других, как вести себя в замужестве, и за всю свою жизнь целовавшая лишь троих мужчин, нам уже известных, завопила бы от ужаса.

— Ричард поедет завтра к жене, — сказал сэр Остин Адриену незадолго до того, как они сели за стол.

Адриен спросил, не обратил ли он внимания на молодую блондинку, которая шла рядом с той самой пожилой особой, с которой Ричард так странно обошелся; и когда баронет подтвердил, что она ему действительно запомнилась, сказал:

— Это была его жена, сэр.

Рассечь живое существо на части сэр Остин не мог. Точно пуля разворотила череп юноши, точно взрыв обнажил все то, что трепетало внутри, — и вот отец следил теперь за каждым движением мозга его и сердца; следил с тоскою и страхом человека, который привык в мыслях своих проникать во все до конца. Не вполне сознавая, что до сих пор это была всего лишь игра с жизнью, он погрузился вдруг в бурлящую действительность. Он решил, что сегодня же вечером поговорит с сыном обо всем без обиняков.

— Ричард сегодня очень веселый, — шепнула брату миссис Дорайя.

— Завтра же все устроится, — ответил сэр Остин; столько времени он управлял этой игрой, столько времени был господом богом этой машины[154], что достаточно было ему решиться говорить и действовать прямо, как он уже ощутил известную уверенность в своих силах, в каком бы скверном состоянии ни было то, что он собирался исправить.

— Только смех какой-то у него дикий… да и глаза его мне что-то не нравятся, — продолжала миссис Дорайя.

— Вот увидишь, какая завтра в нем произойдет перемена, — заметил ученый муж.

Убедиться в этой перемене миссис Дорайе неожиданно привелось самой. Во время обеда пришла телеграмма от ее зятя, почтенного Джона Тодхантера; он сообщал, что Клара тяжело заболела, и просил ее сейчас же приехать. Она окинула всех собравшихся взглядом, чтобы попросить кого-нибудь поехать с ней. Взгляд ее остановился на Ричарде. Прежде чем дать разрешение сыну поехать, сэр Остин выразил желание поговорить с сыном с глазу на глаз, и когда они остались вдвоем, он сказал:

— Милый Ричард! У меня было намерение поговорить с тобой сегодня вечером, дабы мы могли лучше понять друг друга. Но время не терпит, бедная Хелин не может нас долго ждать. Поэтому позволь мне только сказать тебе, что ты меня обманул, а я тебя простил. На прошлом мы ставим крест. Как только ты вернешься, ты сразу же привезешь ко мне свою жену, — и баронет устремил приветливый взгляд на будущее, основу которого он только что великодушно заложил.

— А можете вы принять ее в Рейнеме сейчас, сэр? — спросил Ричард.

— Да, сын мой, как только ты ее туда привезешь.

— Вы смеетесь надо мной, сэр?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я прошу вас принять ее сейчас же.

— Ну, отсрочка едва ли будет велика. Я не думаю, чтобы тебя надолго разлучили с твоим счастьем.

— Боюсь, что все же разлука затянется, — сказал Ричард и глубоко вздохнул.

— Интересно, какие же причуды могут заставить тебя отложить свой приезд и пренебречь своим главным долгом?

— А в чем заключается мой главный долг, сэр?

— Коль скоро ты женат, то быть с женой.

«Я уже слышал те же слова от старой женщины по имени Берри!» — подумал Ричард, но никакой иронии в мыслях у него не было.

— Так вы примете ее сейчас или нет? — со всей решительностью спросил он.

Баронет был огорчен тем, как его сын отнесся к оказываемой ему милости. Воображение всегда раньше рисовало ему приятную перспективу — женитьбу Ричарда как кульминационный пункт своей Системы. Ричард все разрушил, он не дал отцу принять в ней участие. Теперь баронет решил возместить эту потерю милой картинкой: Ричард ведет к нему свою жену, и он отечески встречает обоих, и таким образом в памяти людей запечатлеется то мгновение, когда он заключит их в свои объятия.

— До тех пор, пока ты не вернешься, я ее не приму, — сказал он.

— Очень хорошо, сэр, — ответил его сын и продолжал стоять с таким видом, как будто он все сказал.

— Право же, ты меня наводишь на мысль, что ты уже начинаешь жалеть о своем опрометчивом поступке! — воскликнул баронет; а минуту спустя ему уже было тягостно, что слова эти вырвались из его уст: в глазах Ричарда загорелся такой скорбный зловещий огонь. Ему было тягостно, но он прочел в одном этом взгляде всю историю его любви и не мог удержаться, чтобы, пристально посмотрев сыну в глаза, не спросить еще раз:

— Жалеешь ли ты?

— Жалею о том, что женился, сэр?

Вопрос этот вызвал в сердце молодого человека такую борьбу противоречивых чувств, усмирить которую могли бы разве что хлынувшие слезы; бурю — из тех, что смертоносным свинцом оседает в душе, когда слез этих нет. В глазах Ричарда был свет пустыни.

— Жалеешь ли ты? — еще раз повторил его отец. — Ты искушаешь меня… я уже начинаю бояться, что это действительно так. — От мысли этой (а он высказал самую сокровенную свою мысль) к жалости, которую он испытывал к сыну, начали примешиваться и другие какие-то чувства.

— Спросите меня лучше, что я думаю о ней, сэр! Спросите меня, какова она. Спросите меня, что значит взять ангела божьего и заковать его в цепи горя! Спросите меня, что такое всадить в сердце девушки нож, и стоять над нею, и видеть, как у нее из раны сочится кровь! Жалею ли я об этом? Да, жалею! А вы бы не пожалели?

Из-под нависших бровей он жестким взглядом посмотрел на отца.

Сэр Остин вздрогнул и покраснел. Понял он его или нет? Во внутреннем взоре всегда есть известное своенравие. Мы видим и понимаем: мы видим и не хотим понять.

— Скажи мне, почему ты прошел мимо нее сегодня, когда мы шли с тобой? — строго спросил он.

— Потому что я не мог поступить иначе, — таким же тоном ответил его сын.

— Ведь это же твоя жена, Ричард?

— Да! Это моя жена!

— А что, если бы она тебя увидала, Ричард?

— Господь ее от этого уберег!

Разговор их был прерван вторгшейся в эту минуту в комнату миссис Дорайей; она суетилась и спешила; в энергичных руках ее были пальто и шляпа Ричарда. Ямочки на ее щеках пришли в движение, когда она сочувственно поцеловала баронета в нахмуренный лоб. Она уже забыла о своей тревоге за Клару; глупое поведение брата огорчало ее сейчас больше.

Сэр Остин был вынужден отпустить сына. По примеру прошлых дней, он испросил совета Адриена, и мудрый юноша его успокоил.

— Просто какая-нибудь женщина его поцеловала, а он, по своей чистоте душевной, не может себе этого простить.

Это нелепое предположение умиротворило баронета в большей степени, чем если бы Адриен попытался осмысленно объяснить ему поведение Ричарда. Это навело его на мысль, что в душе молодого человека взыграла струна благонравия, а пробудили эту мысль те трудности, с которыми столкнулась Система.

— Может быть, в одном отношении я был не прав, — сказал он, продолжая, однако, сомневаться, что это так. — Я, может быть, был не прав в том, что предоставил ему в этот испытательный период столько свободы.

Адриен указал, что на этот счет были отданы самые решительные распоряжения.

— Да, да, это моя вина.

Душевный склад баронета был таков, что он мог возводить на себя самые тяжелые обвинения и с помощью своего рода нравственного ростовщичества извлекать из этого выгоду.

О Кларе почти не было речи. Телеграмму Джона Тодхантера Адриен приписал беспокойству любящего супруга по поводу ее зубной боли, а возможно, и первых симптомов, предвещающих прибавление семейства.

— В этой девочке сидит какая-то душевная болезнь. Она не совсем нормальна, — сказал баронет.

Возвращаясь в гостиницу, они увидели у дверей ожидавшую их миссис Берри. Она почтительно испросила разрешения поговорить с баронетом, и ее проводили к нему наверх.

Там кивком головы ей было предложено сесть, и она водрузилась в кресло.

— Итак, вы что-то имеете мне сообщить, сударыня, — заметил баронет, видя, что его посетительница никак не решается начать.

— Лучше бы мне не иметь, — подхватила миссис Берри и, помня о мудром правиле всегда начинать с начала, сказала: — Вы, видно, меня совсем запамятовали, сэр Остин, да и я-то не думала не гадала, когда мы с вами расставались, что нам доведется свидеться, да еще так. Двадцать лет прожить — это ведь не пустяк, много воды утекло. Такой это большой срок — двадцать лет! Правду говоря, полных-то двадцать еще не минуло.

— Круглые числа всегда лучше, — вставил Адриен.

— Вот за эти круглые годы сынок ваш вырос, да и женился! — сказала миссис Берри, переходя прямо к делу.

Вслед за этим сэр Остин узнал, что перед ним виновница совершившегося, та, что помогла его сыну осуществить его безрассудную затею. Ему пришлось набраться терпения, чтобы заставить себя выслушать все то, что касалось его семейных дел, но ему была свойственна учтивость.

— Нагрянул ко мне в дом, сэр Остин, совершенно незнакомый мужчина! Ведь ежели таких, как мы, что долго на этом свете живут, за двадцать лет уж и не узнать, то что же бывает, когда разлучишься с тем, кто только на свет родился. Такой милый был мальчик! Такой крепыш! Такой толстячок!

Адриен расхохотался.

Сидевшая в кресле миссис Берри попыталась сделать ему реверанс.

— Перво-наперво я хотела сказать, как прекрепко я благодарна вам, что пенсию вы у меня не отняли, хоть я и виновата, но я-то ведь знаю, сэр Остин Феверел из Рейнем-Абби — не из тех, кто любит, чтобы про их добрые дела вслух говорили. А для меня эта пенсия сейчас куда важнее, чем тогда. Ведь одно дело девушка с розовенькими щечками, какой я в ту пору была, да еще с пенсией, — это ведь для многих мужчин приманка, а уж про одинокую пожилую женщину, которую муж бросил, такого не скажешь.

— Переходите прямо к делу, сударыня, тогда я вас выслушаю, — прервал ее баронет.

— Лиха беда начать, а теперь, слава тебе господи, начало положено! Ну так вот, я буду говорить, сэр Остин, и скажу все, как оно есть. Да поможет мне господь! Что для вас, так я понимаю, то и для меня брак есть брак, и уж коль скоро вы поженились, так будьте мужем и женой до гроба! Вот оно какое дело! Я и вдовства-то не признаю. Да будь над ним хоть могильный холм, муж для меня все равно есть муж, и ежели сама я восстану во плоти из мертвых[155], то Берри — муж моей плоти; стоит только подумать, что на Страшном-то суде двое будут меня требовать, так аж в жар бросает. Вот как оно с мужьями и женами должно быть. И кто в брак вступил, тот держись, а коли на то пошло, то лучше уж одной оставаться.

Баронет с трудом подавил улыбку.

— Право же, любезная, что-то вы очень уж отдалились от сути дела.

— Извините меня, сэр Остин; только я все равно помню, зачем к вам пришла, и сейчас до этого доберусь. Пусть мы и маху дали, но что сделано, то сделано, скреплено там, наверху. Ах! Кабы вы только знали, какая она милочка! Право же, не все девушки низкого происхождения — плохие, сэр Остин. И она к тому же такая смышленая. Историю читает! И такие умные слова говорит, что вы диву дадитесь. Вот почему это лакомый кусок для ловкачей всяких, и беззащитная она. Но хоть и рано они поженились, бояться за нее не приходится. Другого бояться надо. Начать с того, что все дело в мужчине — бог знает, что он творит, пока не перебесится; ну, а женщина, та спокойно себе живет! Она на утешение может попасться, а это и есть соблазн. Ну а мужчина — это же настоящий дикарь!

Сэр Остин повернулся к Адриену, который слушал ее с великим наслаждением.

— Ну что же, сударыня, я вижу, что у вас есть что мне сообщить, только прошу вас, сделайте это побыстрее.

— Так вот, что я вам скажу, сэр Остин. Воспитали вы его так, что во всей Англии другого такого юноши не сыскать, и я могу только им гордиться. А что до нее, то позволю себе сказать: дело-то ведь сделано, и никакой в этом нет беды — можно всю Англию вдоль и поперек изъездить и нигде не найти вам девушки, чтобы ему такой женой была, как она. И вот, значит, они поженились. И что же, они вместе сейчас, как положено быть? Пресвятый боже! Ничего этого нет и в помине! Который месяц уже, как они врозь. Осталась она одна, и некому за нее постоять. Вот я и поехала и вырвала ее из лап соблазнителей — пусть говорят, что хотят, только невинная женщина для них всего доступнее, когда она здорова телом и доверчива; так вот, я взяла и увезла ее и, с вашего позволения, у себя заперла. Такие вот дела с нашей милой! С женщинами можно совладать. Дело теперь в нем, в мастере Ричарде, — я знаю, это наглость моя, но пусть… Так вот, будь что будет, и да поможет мне господь! Все дело в нем, сэр Остин, он сейчас здесь, в столице, еще совсем тепленький после недавней женитьбы. Дело в нем… и я уже не говорю о ней, и о том, как она покорно все терпит, а ведь тоска-то ее снедает, и это о такую пору, когда у природы человеческой не должно быть никаких других забот, кроме одной… дело в нем, и вот я осмеливаюсь спросить вас… спросить его отца, джентльмена и христианина, — неужто так оно и будет: сын — отдельно, а муж — отдельно, неужто все вскорости не изменится, не соединится в одно? Говорю вам прямо: по мне, так сын должен слушаться отца, но ведь он же перед алтарем поклялся, и слова священника для него должны быть превыше всего, они и сейчас еще у меня на слуху. Знайте, на земле у меня в этом нет сомнений… уверена, что их нет и на небесах, который долг из двух для человека святее.

Сэр Остин дослушал ее до конца. Их взгляды на союз между мужчиной и женщиной, разумеется, были схожи. Однако выслушивать поучения по поводу того, что являлось главным предметом его собственных занятий, ему было все же не очень приятно, а быть вынужденным в душе согласиться с этой особой было просто унизительно для его достоинства, коль скоро нельзя было доказать, что последнее время он поступал именно так. Баронет сидел нога на ногу, приложив палец к виску, и — молчал.

— Когда столько про все надо думать, немудрено, что голова кругом идет, — простодушно сказала миссис Берри. — Вот потому люди умные и поступают не так, как положено. По мне, так главное — помолись богу и вперед!

Эта женщина с острым умом и мягким сердцем угадала мысли баронета и буквально выбила у него почву из-под ног, вырвала у него слова, которые должны были объяснить ей, что он поступает в соответствии со своими принципами, всю мудрость которых она понять все равно не сможет.

Разумеется, разум ему тотчас подсказал, что было бы пустой тратой времени разъяснять все эти обстоятельства столь невежественной женщине.

Он протянул ей руку и сказал:

— Мой сын уехал из Лондона проведать свою больную кузину. Дня через два-три он вернется, и тогда они оба приедут ко мне в Рейнем.

Миссис Берри коснулась кончиков его пальцев и, очень прямо держась, присела почти до полу.

— Он прошел мимо нее сегодня в парке, как посторонний, — пролепетала она.

— Что? — переспросил баронет. — Ну ничего! Еще на этой неделе оба они будут в Рейнеме.

Миссис Берри этим все-таки не удовлетворилась.

— Не по собственной воле прошел он сегодня мимо своей милой молоденькой жены, как посторонний, сэр Остин!

— Я должен попросить вас на этом остановиться и больше не вмешиваться в эти дела, сударыня.

Миссис Берри с поклоном выкатила из комнаты свое грузное тело.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказала она себе. — Начнешь в мужские дела соваться, так добра не жди. Мужчин надо принимать такими, какие они есть, все равно что промысел господень. Слава богу еще, что про ребенка я промолчала.

В глазах миссис Берри будущий ребенок был некой резервной силой, которая должна будет обеспечить им победу.

Адриен спросил баронета, какого тот мнения об этой женщине.

— По-моему, лучше нее я во всю жизнь не встречал, — ответил баронет, и в словах его к похвале примешивалась доля сарказма.

Клара лежит в постели такая же кроткая, как и в те дни, когда она еще была жива; белые руки ее простерты во всю длину вдоль простыни, вся она от головы до ног исполнена покоя. Ей уже больше не надо принимать железо. Ричард первый раз столкнулся лицом к лицу со смертью. Он видит бренную человеческую оболочку, из которой ушла душа.

Мать нашла Клару уже на смертном ложе. Но если бы та и застала ее в живых, она не услыхала бы от нее ничего, кроме ласковых общих слов. Она умерла, и никто не знал, отчего. На безымянном пальце ее левой руки блестело два обручальных кольца.

Проплакав несколько часов и немного утолив свое материнское горе потоками слез, миссис Дорайя сочла нужным обратить внимание Ричарда на это странное обстоятельство; оба они были в комнате, где лежала покойница, и говорили они тихими голосами. И тут он узнал, что это было его собственное кольцо, с которым Клара не расставалась ни при жизни, ни после смерти. Муж ее сказал, что ее последней волей было, чтобы ни того, ни другого кольца с нее не снимали. Говорить об этом ей, должно быть, не захотелось, но все это было написано:

«Я прошу мужа моего и всех добрых людей, чьему попечению я буду предана с этого дня и до погребения, похоронить меня, оставив руки мои так, как есть».

Почерк говорил о физическом страдании, и нацарапаны эти слова были на клочке бумаги, который нашли потом возле ее подушки.

Захваченный смутной мыслью, возникшей от этого мановения мертвой руки Клары, Ричард принялся расхаживать взад и вперед по дому, останавливаясь возле страшной комнаты, боясь входить в нее и не решаясь ее покинуть. Тайна, которую Клара замуровала в себе при жизни, открылась теперь, после смерти. Он видел, как эта тайна колыхалась над ее неподвижным, как изваяние, лицом, точно пламя. Ему вспоминался ее голос, и голос этот вонзался в него острым ножом. Вся его былая черствость по отношению к ней поднялась теперь и грозно его обвиняла; кротость ее была упреком еще более горьким.

Вечером четвертого дня ее мать пришла к нему в комнату; в лице ее была такая бледность, что он стал спрашивать себя, неужели ее постигло еще новое горе, еще более страшное, чем потеря дочери.

— Вот, прочти, — сказала она, задыхаясь, и дрожащей рукой протянула ему записную книжку в кожаном переплете. Она ни словом не обмолвилась ему о том, что это такое. Она умоляла его не открывать ее при ней.

— Скажи мне потом, — попросила она, — скажи мне, что ты об этом думаешь. Джону не надо об этом знать. Мне не с кем посоветоваться, кроме тебя… О, Ричард!

«Мой дневник» круглым детским почерком Клары было написано на первой странице. Первое имя, на которое он наткнулся в тетради, было его собственное.

«Ричарду исполняется четырнадцать лет. Я сшила для него кошелек и положила ему под подушку, ведь у него будет потом много денег. Он не замечает меня сейчас, потому что у него есть друг; друг этот сущий урод, но Ричард совсем не такой и таким никогда не будет».

За этим следовали заметки о том, что случилось за этот день, и была записана ее детская молитва за Ричарда. Шаг за шагом он мог проследить, как развивалась ее душа. По мере того как девочка становилась старше, она начинала оглядываться назад и заносила туда много мелких заурядных воспоминаний, и все они относились к нему.

«Мы ходили в поле и собирали там вместе баранчики и тузили друг друга, и я сказала ему, что он называл их «буянчики», когда был совсем маленький, а он на меня рассердился: он не любит, чтобы говорили, что когда-то он был совсем маленьким».

Он вспомнил этот случай, вспомнил, с каким тупым презрением отвечал на ее кроткое чувство. Маленькая Клара! Она вдруг предстала перед ним живая в своем белом платье с алыми лентами; он видел ее темные ласковые глаза. А теперь там, наверху, она лежала мертвая. Он читал дальше:

«Мама говорит, что на свете нет другого такого, как Ричард, и я уверена, что действительно нет, нет на целом свете. Он говорит, что станет знаменитым генералом и будет воевать. Если это случится, я переоденусь мальчиком и поеду за ним, и он ничего не узнает, покуда меня не ранят. О, только бы его самого никогда, никогда не ранили. Не представляю себе, что было бы со мной, если бы Ричарду когда-нибудь пришлось умереть».

А там, наверху, Клара лежала мертвая.

«Леди Блендиш сказала, что есть какое-то сходство между Ричардом и мной. Ричард ответил: «Надеюсь, я все-таки не вешаю головы так, как она». Он сердится на меня, потому что я не гляжу людям в глаза и не говорю с ним прямо, но я-то ведь знаю, что не высматриваю дождевых червячков, когда опускаю глаза».

Да. Он ей это действительно говорил. При одном воспоминании об этом он задрожал.

Потом дневник дошел до того дня, когда слова «Ричард меня поцеловал» были написаны отдельно и были некою вехой в ее жизни.

Вслед за этим торжественно сообщалось, что Ричард пишет стихи. Он прочел одно из своих старых, давно забытых стихотворений, написанных тогда, когда он гордился своим поэтическим даром.

Тебе вернее стала[156],

Чем конь иль старый пес.

Но как безмерно мало

Надежд твой голос нес!

Твое сиянье длится,

И все во мне поет,

И сердца стынь смягчится,

Чтоб силу влить в твое.

Все стихи были переписаны. «Он-то и есть покорный рыцарь, — объясняла Клара в конце, — а его дама — королева. Нет такой королевы, которая бы ради него не поступилась своей короной».

Он дошел до того места, когда Клара вместе с матерью уехала из Рейнема.

«Ричарду было не жаль расстаться со мной. Он любит одних только сверстников и мужчин. У меня какое-то предчувствие, что я больше никогда не увижу Рейнем. Он был в синем. Он сказал: «Прощай, Клара», и поцеловал меня в щеку. Ричард никогда не целует меня в губы. Он не знает, что я подошла к его кровати и поцеловала его, когда он спал. А он спит, подложив одну руку под голову и вытащив из-под одеяла вторую. Я немного отодвинула спадавшую ему на лоб прядь волос. Я решилась отрезать ее. Теперь у меня есть этот клочок. Никто не должен знать, как я несчастна; никто, даже мама. Она твердит одно: мне надо пить железо. Я уверена, что мне это ни к чему. Мне нравится писать мое имя: Клара Дорайя Фори. Полное имя Ричарда: Ричард Дорайя Феверел».

Он содрогнулся. Клара Дорайя Фори! Он помнил это звучавшее, как музыка, имя. Он где-то его уже слышал. Каким нежным и сладостным звучало оно теперь за холмистой грядою смерти.

Слезы мешали ему читать дальше. Было уже около полуночи. Час этот, казалось, принадлежал ей. Ужасающая тишина и мрак были достоянием Клары. Над ними властвовал голос ее, холодный и внятный.

С болью в сердце, сквозь слепившие его слезы смотрел он на бездыханные страницы. Она писала о его женитьбе, о том, как она нашла кольцо.

«Я знала, что это его кольцо. Я знала, что сегодня утром он собирается жениться. Я видела его стоящим перед алтарем, когда они все потешались за завтраком. Как красива, должно быть, его жена! Жена Ричарда! Может быть, теперь, когда он женился, он будет больше меня любить. Мама говорит, что их надо разлучить. Как не стыдно. Если я могу чем-нибудь помочь ему, я во что бы то ни стало помогу. Я молюсь о том, чтобы он был счастлив. Надеюсь, что господь слышит молитвы несчастных грешниц. У меня много грехов. Никто не знает этого так, как знаю я. Люди говорят, что я хорошая, но я-то знаю. Когда я опускаю глаза вниз на землю, я ведь не ищу там червей, как говорит он. Да простит меня бог!»

Дальше она писала о своем замужестве, о том, что она обязана повиноваться воле матери. Потом в дневнике был пропуск.

«Я видела Ричарда. Ричард презирает меня», — начиналась следующая запись.

Но теперь, по мере того как он читал, взгляд его становился все сосредоточеннее, и изящный женский почерк черной нитью увлекал за собою его душу, приближая ее к страшному итогу.

«Я не могу жить. Ричард меня презирает. Мне противны мои руки, мое лицо. О! Теперь-то я его понимаю. Мне хотелось умереть в тот миг, когда губы мои ощущали прикосновение его губ».

Дальше: «Выхода у меня нет. Ричард сказал, что ему легче было бы умереть, чем все это вынести. Я знаю, что у него это не пустые слова. Почему же я сама боюсь решиться на то, на что решился бы он? Наверное, если бы муж мой меня отхлестал, мне стало бы легче. Он так добр ко мне и всячески старается меня приободрить. Скоро его ждет большое горе. До половины ночи я молюсь богу. Чем больше я молюсь, тем дальше господь от меня уходит».

Ричард положил открытый дневник на стол. Огромные призрачные валы вздымались перед его внутренним взором, накатывались на него. Неужели Клара приняла всерьез его необузданные слова? Неужели она погибла от… — он упорно старался отгородиться от этой мысли.

Он отгораживался от мыслей, но все равно продолжал читать.

«Без четверти час. Завтра в это время меня уже не будет в живых. Никогда больше я не увижу Ричарда. Вчера ночью мне снилось, что мы вместе гуляли в поле, и он обнимал меня за талию. Мы были детьми, но я думала, что мы с ним поженились, и показала ему, что ношу его кольцо, и он сказал: «Клара, если ты всегда будешь носить это кольцо, ты будешь мне все равно что жена». И я поклялась ему, что буду носить его вечно.

…Мама в этом не виновата. Она совсем иначе на все смотрит, не так, как Ричард и как я. Он не трус, и я тоже не трусиха. Он ненавидит трусов.

Я написала его отцу, просила за Ричарда. Может быть, когда я умру, он услышит мои слова.

Я только что услыхала, как Ричард громко зовет меня: «Клари, иди ко мне». Конечно же, он никуда не ушел. А сама я ухожу — и неизвестно куда. Не могу больше ни о чем думать. Мне очень холодно».

Слова эти были написаны более крупным почерком, и под конец очертания букв расползались, как будто ей уже трудно было держать перо.

«Сейчас Ричард вспоминается мне только мальчиком. Маленьким и большим мальчиком. Мне трудно представить себе его голос. Вспоминаются только некоторые его слова. «Клари», и «Дон Рикардо», и его смех. Он так всегда умел рассмешить. Однажды мы прохохотали весь день, когда валялись с ним на сене. Потом у него завелся друг, и он начал писать стихи, и очень этим гордился. Если бы я вышла замуж за человека молодого, Ричард бы меня простил, но счастливей я бы все равно не была. Мне надо было умереть. Господь меня позабыл.

Третий час ночи. Слышно, как заблеяли овцы. Должно быть, земля очень холодная. Прощай, Ричард».

С его имени дневник начался. Им он и окончился. Даже в разговоре с собой Клара не была многословной. Тетрадка была тоненькая, и все равно девятнадцать лет ее жизни заполнили лишь половину страниц.

Как только он дочитал последние слова, его неудержимо потянуло взглянуть на нее еще раз. Вот она, все та же, безразличная ко всему Клара. На миг ему даже показалось, что она шевельнулась, настолько она сделалась для него другой после того, как он все прочел. Ведь только что он услыхал от нее невообразимые вещи — так можно ли после всего думать, что ее нет! Казалось, что на протяжении всей жизни она вела с ним разговор. Образ его запечатлелся навек в этом остановившемся сердце.

Он отпустил всех, кто сидел возле покойницы, и остался с ней один, пока ощущение близости смерти не сдавило ему горло, и тогда он кинулся к окну и стал смотреть на небо, на звезды. Из-за широко раскинувшейся, окутанной изморосью сосны сквозь ночное безмолвие послышалось блеянье барана, поднимавшего стадо. Оно прозвучало для него как зов смерти.

Мать застала его молящимся у постели Клары. Она опустилась рядом с ним на колени, и они молились теперь вдвоем, содрогаясь от рыданий, но почти без слез. Их теперь связывала страшная тайна, говорить о которой они не могли. Оба они молили господа простить усопшую.

Клару похоронили в фамильном склепе Тодхантеров. Ее мать даже не заикнулась о том, чтобы похоронить ее в Лоберне.

После похорон то, что на всем свете знали только они двое, свело их опять.

— Ричард, — сказала миссис Дорайя, — у меня больше никого не осталось, кроме тебя, мой милый. Все мы шли против бога и от этого… Ричард! Ты поедешь со мной, и соединишься с женой, и избавишь моего брата от страданий, которые достались мне.

— Одну я уже убил, — ответил он. — Она видит меня таким, какой я на самом деле. Я не могу поехать с вами к жене, потому что не достоин коснуться ее руки, и если бы меня заставили сейчас к ней поехать, я сделал бы с собой то же, что Клара, чтобы задушить мое презрение к себе. Поезжайте к ней вы, а если она спросит обо мне, скажите, что на совести у меня смерть, которая… Нет! Лучше скажите, что я поехал за границу, искать то, что поможет мне очистить эту мою совесть. Если найду, я вернусь к ней. Если же нет, то да поможет нам всем господь!

У нее не было сил ни оспаривать эти роковые слова, ни удерживать его, и он уехал.

ГЛАВА XLI

Остин вернулся

Посреди шумного Пиккадилли бородатый мужчина остановил мудрого юношу Адриена, хлопнув его по плечу. Адриен неторопливо оглянулся.

— Ты что, дорогой, играешь на моих нервах? По счастью, я не принадлежу к числу людей светских, а то мне бы этого не пережить. Как дела?

Так он встретил Остина Вентворта, вернувшегося после долгого отсутствия.

Остин взял его под руку и принялся расспрашивать о новостях с жадностью человека, прожившего пять лет в далекой глуши.

— Виги испустили дух, мой дорогой Остин. Вольному бритту предстоит получить жемчужину свободы — избирательный бюллетень. Аристократию предупредили о том, что ей пора уходить. Силы монархии и старая мадера иссякают; на смену приходят демос и южноафриканские вина. Это называют реформой[157]. Итак, ты видишь, что за время твоего отсутствия произошли настоящие чудеса. Уедешь еще на пять лет — и вернешься к испорченным желудкам, разбитым черепам, всеобщему хаосу, к равенству, достигнутому в результате повсеместного упадка.

К его удовольствию, Остина это рассмешило.

— Я хочу узнать прежде всего о наших. Ну как там Ричи?

— Ты же знаешь о его… Как это называют, когда молокососам бывает позволено впрыгивать молочницам в ведра?.. Между прочим, это прелестная маленькая женщина, да к тому же еще и вполне достойная! Настоящая роза в молоке, как в стихах старика Анакреона[158]. И что же ты думаешь? Все были уверены, что Систему это погубит. Не тут-то было. Она по-прежнему процветала, невзирая ни на что. Сейчас-то она, правда, в чахотке — изнуренная, исхудавшая, высохшая, похожа на привидение! Сегодня утром я удрал из Рейнема, чтобы только на все это не глядеть. Я привез в Лондон нашего несравненного дядюшку Гиппиаса — ездить с ним всегда одно удовольствие! Я ему говорю: «Хорошая какая весна». — «Брр! — отвечает он. — Настает такое время, когда думаешь, что и весна старая». Надо было слышать, как он растянул слово «ста-арая». Услыхав эти речи, я почувствовал, что силы меня покидают. В боксерском состязании за жизнь, мой дорогой Остин, наш дядюшка Гиппиас получил нечестный удар ниже пояса. Поэтому давай лучше побережемся и пойдем закажем себе обед.

— Но где же сейчас Ричи и что он делает? — спросил Остин.

— Спросил бы лучше, что он сделал. Этот чудодей взял да и родил ребенка!

— Ребенок? У Ричарда родился сын? — в ясных глазах Остина засияла радость.

— Должно быть, твоим тропическим туземцам этого было бы мало. Да, у него один сын, но величиною с двоих. Этим был нанесен смертельный удар Системе. Женитьбу Ричарда она еще перенесла, но младенец! Это было уже чересчур. Проглоти она этого ребенка, она бы жила себе и жила. А эта удивительная женщина произвела на свет крупного мальчугана. Уверяю тебя, очень забавно бывает видеть, как Система ежечасно открывает рот, чтобы его проглотить; она знает, что либо ее это окончательно излечит, либо освободит от тяжести.

Мало-помалу Остин узнавал, как вел себя баронет, и грустно улыбался.

— А что же вышло из Ричи? — спросил он. — Какая у него натура?

— Несчастный мальчик погублен тем, что его чрезмерно волнует собственная особа. Натура? Да у него натура пули, под которую заложили тройное количество пороха. Пыл восторга — вот его порох. У нашего мальчика хватило бы этого пыла для девических дней самой Опы. Он собирался вроде тебя, Остин, переделать общество — в какой-то степени ты за него в ответе. На свое несчастье, переделку эту он начал с женской его половины. Купидон, гордый тем, что перед ним не устоял и Феб, или, если угодно, решивший заселить свои владения Плутон, вбил в нежную головку одного из простодушных созданий мысль поцеловать его в награду за его доброе дело. О ужас! Он этого не ожидал. Вообрази Систему из плоти и крови — и перед тобою Ричард. Последствия таковы, что эта пери мужского пола отказывается войти в рай[159], хотя врата для него открыты, трубы трубят, и прелестное чистое существо ожидает его там. Последнее, что мы о нем слышали, — это, что он пьет воды в Германии, готовясь вслед за тем предпринять освобождение Италии от тевтонского ига[160]. Будем надеяться, что воды эти его очистят. Он находится в обществе леди Джудит Фелли — твоей старой приятельницы, ярой радикалки, которая вышла замуж за одряхлевшего лорда, для того чтобы претворить свои принципы в жизнь. Такие всегда выходят замуж за английских лордов или за иностранных принцев. Меня восхищает их тактика.

— Джудит не подходит для него, коль скоро он в таком состоянии. Я хорошо к ней отношусь, только она всегда была слишком сентиментальна, — сказал Остин.

— Должно быть, именно эта сентиментальность и побудила ее выйти замуж за старого лорда, не так ли? Она нравится мне именно этим. Люди сентиментальные всегда долго живут и умирают, располнев. Чувство — вот кто убийца, брат мой. А чувствительность! Это умасливание жизни; это нежный цветок, и тот или та, которая его носит, заслуживает зависти. Хотелось бы мне, чтобы у меня ее было побольше!

— Ты все такой же, Адриен.

— А я ведь не радикал, Остин.

Из дальнейших расспросов, на которые Адриен отвечал в своей образной манере, Остин узнал, что баронет ждет сына, окаменев наподобие статуи в своем оскорбленном отцовском чувстве, и хочет видеть его прежде, нежели принять сноху и внука. Это как раз и имел в виду Адриен, когда говорил о тех усилиях, которые делает Система, стремясь проглотить младенца.

— Мы опутаны сетями, — сказал мудрый юноша. — Время поможет нам из них выбраться, а если нет, то на что же тогда этот почтенный господин годен?

Остин на минуту задумался, после чего спросил, где живет Люси.

— Мы как-нибудь к ней с тобой сходим, — сказал Адриен.

— Я пойду к ней сейчас же, — решительно заявил Остин.

— Я думаю, что мы все-таки сначала с тобой пообедаем, братец.

— Дай мне ее адрес.

— Право же, Остин, ты перегибаешь палку, — возразил Адриен. — Ни за что не поверю, чтобы тебе было совершенно все равно, что ты будешь есть! — хриплым голосом возопил он, очень комично изобразив на своем лице потрясение. — Смею думать, что нет. Кусочек детского мясца — это очень кстати, это просто божественно! Иди и отъедайся на младенце, людоед. Обедать будем в семь.

Адриен дал ему свой адрес и адрес Люси и удалился, избрав лучшую долю.

Накануне еще миссис Берри обнаружила у себя в чашке длинную чаинку. Положив ее на пальцы, она щелчком подбросила ее, и та легко взлетела, подтверждая тем самым, что на следующий день в доме у них будет гость. Она успела совсем позабыть об этом за сутолокой всех своих повседневных дел, поглощенная заботами о другом вошедшем в их дом существе, о только что родившемся у Люси удивительном младенце, когда неожиданный стук в дверь заставил ее все вспомнить.

— Так оно и есть! — вскричала она. — Мой гость явился! — Никогда еще женская вера в приметы не подтверждалась столь наглядно. Пришелец выразил желание увидеть миссис Ричард Феверел. Он назвался мистером Остином Вентвортом.

— Наконец-то, — воскликнула миссис Берри и, всплеснув руками, кинулась на улицу. Она тотчас же вернулась и рассыпалась в извинениях.

— Мне показалось, что она идет домой, мистер Вентворт. Каждый день она по два раза выносит своего ангелочка подышать воздухом. Никаких кормилиц, никаких нянь! Это настоящая мать! И слава богу, молоко у нее есть! Только очень она, бедная, тоскует.

Вернувшись к гостю, миссис Берри представилась, рассказала ему историю юной четы, упомянула о своем в ней участии, восхитилась его бородой.

— Хоть я и убеждена, что носите вы ее отнюдь не как украшение! — добавила она, ибо первым ее порывом было все же польстить его тщеславию.

Наконец миссис Берри стала говорить о возникших в связи с этой женитьбой семейных трудностях, после чего, опустив голову и сложив руки, обронила какие-то туманные намеки по поводу Ричарда.

Остин старался всячески поддержать ее и приободрить касательно будущего, и как раз в это время вошла Люси с младенцем на руках.

— Я Остин Вентворт, — сказал он, протягивая ей руку. Оба они посмотрели друг на друга и по-родственному друг другу улыбнулись.

— Вас зовут Люси?

— Да, — кротко ответила она.

— А меня, как вы знаете, Остин.

Миссис Берри выждала немного, чтобы Люси успела очаровать его, и вслед за тем представила ему отпрыска Ричарда, который, едва только он увидел незнакомое ему лицо, принялся громко кричать и настойчиво требовать того, что ему было положено самой Природой.

— Не правда ли, какой милый крепыш? — спрашивает миссис Берри. — Похож-то ведь как на отца, верно? Тут уж сомневаться не приходится… Кулачки-то какие! А отчаянный какой! Да еще какой крикун! А-та-та! — и она с восторгом залепетала на языке младенцев.

Конечно же, это был славный мальчуган. Миссис Берри выставила напоказ его ножки в доказательство все того же сходства, прося Остина подтвердить, что они как яблочки в тесте.

Люси пробормотала какие-то извинения и унесла крикуна из комнаты.

— Она могла кормить его и здесь, — сказала миссис Берри. — Смотреть на это — одно удовольствие. Если бы только ее муженек все это видел! Он где-то носится — хочет сделать и то, и другое, и третье. Так вот, знайте: ничего лучше этого малыша ему все равно не сделать. Поглядели бы вы на ее дядюшку — он ведь сюда приезжал. Я ей сказала: «Нельзя, чтобы ты с родными своими не видалась, милочка моя», да и она сама так считает. И вот он приехал, и так уж радовался, так потешался, и так, бедный, был доволен! Расплакался он, вот даже как. Поглядели бы вы на мастера Томсона, мистер Вентворт, это Ричарда приятель и очень скромный молодой человек — он просто без ума от Люси. Надо видеть его с малышом. Хотите верьте, хотите нет, но он мучается оттого, что не может сделаться малютке кормилицей или нянькой. Скажите мне, мистер Вентворт, как вы ее находите?

Ответ Остина удовлетворил ее настолько, насколько вообще могут удовлетворить жалкие слова человеческой речи. Он услышал, что леди Феверел находится в доме, и миссис Берри предоставила ему возможность засвидетельствовать ей свое почтение. Потом миссис Берри побежала к Люси, и весь дом зажужжал новой жизнью. Присутствие Остина наполняло сердца простых созданий теплотой.

— Говорит он мало, — сказала Берри, — но я по глазам его вижу, что каждое слово его много значит. Он не из тех светских болтунов, которые обманщики и больше ничего.

Люси прижала малютку к груди:

— Мне хочется знать, что он обо мне думает, миссис Берри? Я не в состоянии была ничего ему сказать. Я полюбила его еще раньше, чем увидала. Я знала, каким должно быть его лицо.

— Он хорош и с бородой, — сказала миссис Берри, — видать, душа-то у него добрая. Он такой, что и сквозь бороду все видишь. Что он думает! Да то, что подумал бы каждый мужчина: что как ты ни горюй, милочка моя, а ребенка ты все равно кормишь — а мой Берри толковал еще о всяких там римских матронах!.. Да вот у нас английская жена, которая их всех за пояс заткнет! Вот что он думает. И теперь эти синие круги у тебя под глазами пройдут, милая моя, пройдут, уж коль скоро он приехал.

Миссис Берри дальше вперед и не заглядывала; Люси важнее всего на свете был душевный покой, который приносило ей присутствие лучшего друга Ричарда. Когда она села пить чай, у нее было такое чувство, что та маленькая комнатка, в которой она сидит, будет ей родным домом надолго.

На обед миссис Берри поджарила Остину отбивную котлету. За едой он все время развлекал их рассказами о своих путешествиях. Бедная Люси больше уже не думала о том, что ей надо завоевать сердце Остина. От этой ее присущей героиням слабости теперь не осталось и следа.

— Три чашки, больше я не пью, — объявила миссис Берри, и, после того как Люси перестала потчевать их чаем, Остин, пребывавший в это время в самой чаще бразильского леса, спросил ее, привыкла ли она путешествовать.

— Я хочу сказать, можете ли вы поехать сразу, без подготовки?

— Могу, — после недолгих колебаний решительно ответила Люси, а миссис Берри добавила, что она не из тех женщин, что становятся в пути обузой.

— Помнится, поезд уходил туда раньше в семь, — заметил Остин, взглянув на часы.

Ни та, ни другая не сказали ни слова.

— Хватит вам десяти минут на сборы, чтобы ехать со мною в Рейнем?

У Остина был такой вид, как будто он задает самый обыкновенный вопрос.

Люси хотела что-то ответить. Но губы ей не повиновались.

Поднос задрожал в руках оторопевшей миссис Берри.

— Одним махом все — и радость, и свобода! — прерывающимся голосом вскричала она.

— Так, значит, мы с вами едем? — еще раз ласково спросил Остин.

— Да, — повторила Люси; сердце ее стучало. Миссис Берри пустилась на хитрость, чтобы объяснить нотки колебания в голосе молодой женщины:

— Она раздумывает, как ей быть с младенцем, — выразительно прошептала она.

— Ему придется привыкать к путешествиям, — сказал Остин.

— Ну конечно, — вскричала миссис Берри, — а я буду за ним смотреть и понесу его, миленького! Подумать только, я опять буду няней в Рейнем-Абби! На этот раз уже старенькой няней. Так едем же сейчас.

Она вскочила и убежала, чтобы поскорее приготовиться к отъезду, боясь, как бы малейшая оттяжка не охладила этого посланного небом решения. Остин улыбался, поглядывая то на свои часы, то на Люси. Ей хотелось много о чем его расспросить. Однако выражение его лица успокоило ее.

— Сейчас я буду готова, — сказала она и в свою очередь вышла из комнаты. Продолжая все время говорить и суетиться за укладкой, пеленать юного лорда и проверять, в порядке ли пеленки, они всё успели к назначенному Остином времени, и миссис Берри уже баюкала малютку.

— Он у нас всю дорогу проспит, — сказала она. — Он получил столько, что и олдермену бы хватило, и после обеда он у нас будет крепко спать, наш малышка!

Перед тем как уехать, Люси побежала наверх к леди Феверел. Она вернулась за младенцем.

— Одну только минуту, мистер Вентворт…

— Пусть даже две, — ответил Остин.

Маленького Ричарда унесли наверх, и, когда Люси вернулась, глаза ее были полны слез.

— Она думает, что больше никогда его не увидит, мистер Вентворт.

— Увидит еще, — спокойно сказал Остин.

Они отправились в путь, и Люси достаточно было видеть возле себя Остина, чтобы отвлечься от того самоотверженного поступка, на который она решилась.

— Надеюсь, что маленький не проснется, — сказала она, ее это волновало больше всего.

— Не проснется! — кричит шествующая за ними следом Берри, возложившая на себя обязанности няньки. — Он наелся так, что пузико надулось. Крошка ты моя! Ягненочек мой! Птичка ты моя! Красавчик ты мой! И не беспокойтесь — пока не распеленают, он у меня не проснется. Такая уж у него натура!

Есть мощные цитадели, взять которые можно только приступом. Баронет сидел один у себя в библиотеке, измученный своим безмерным сопротивлением и гордый тем, что не сдался; он сидел там, вселяя страх в сердца друзей и в свое собственное сердце. Услыхав, что лакей его с выдающимися икрами торжественно произнес имя Остина, он оторвался от книги, поднял голову и потянул вошедшему руку.

— Рад тебя видеть, Остин, — ни один мускул у него на лице не дрогнул. Однако не прошло и минуты, как он понял, что крепость начали штурмовать.

Раздавшийся возглас, который издала миссис Берри, довел до его сведения, что в комнату вошел не один только Остин. Немного поодаль, в стороне от освещенного лампой круга, стояла Люси. Миссис Берри была у самой двери. Дверь была полуоткрыта, и, заглянув в нее, можно было увидеть окаменевшую фигуру высокого мужчины. Взглянув поверх лампы, баронет, обнаружив присутствие женщины, тут же поднялся с кресла. Остин сделал шаг назад и, взяв Люси за руку, подвел ее к баронету.

— Я привез к вам жену Ричарда, сэр, — сказал он, радостно и простодушно на него глядя, и взгляд этот обезоруживал.

Очень бледная, дрожавшая от страха Люси поклонилась. Она почувствовала, как обе ее руки очутились в чужих руках, и услыхала приветливый голос. Может ли быть, чтобы этим голосом говорило страшилище, каким она представляла себе отца ее мужа? Охваченная волнением, она подняла глаза: баронет все еще не выпускал ее рук. Он взирал на сделанный Ричардом выбор. Неужели он в самом деле мог думать, что эти ясные глаза намеревались разлучить его с сыном? По выражению ее лица он понял, как ей трудно в эту минуту, и тут же принялся с участием расспрашивать ее о том, как она себя чувствует, и пригласил ее сесть. Миссис Берри успела уже водрузиться в кресло.

— Куда вы хотите, чтобы выходила ваша спальня? — спросил баронет. — На восток?

«Неужели мне суждено здесь остаться?» — спрашивала себя пораженная всем этим Люси.

— А может быть, вам лучше сразу же поселиться в комнате Ричарда? — продолжал баронет. — Вы будете глядеть оттуда на долину Лоберн и дышать свежим воздухом по утрам, и вам легче будет привыкнуть к новому месту.

Люси густо покраснела. Миссис Берри кашлянула, словно желая этим сказать: «Мы победили!» Сомневаться не приходилось: как это поначалу ни могло показаться странным, но крепость была взята.

— Люси, должно быть, устала, — сказал Остин, и когда она услыхала, как спокойно он произнес ее имя, глаза ее оросились слезами благодарности.

Баронет потянулся к звонку.

— Так вы, что же, приехали одна? — спросил он.

И тут миссис Берри шагнула вперед. Не сразу, правда: видно было, что ей не так-то легко сдвинуться с места, но едва только она очутилась в освещенном лампой кругу, волнение ее сделалось явным. Руки ее, сжимавшие закутанного младенца, дрожали.

— А кстати, кем он приходится мне? — как бы между прочим спросил Остин, подойдя к младшему отпрыску рода и раскрывая его личико. — Мои родственные связи с ним не столь отчетливо выражены, как ваши, сэр.

Наблюдая эту сцену со стороны, можно было подумать, что баронет смотрит на своего внука с учтивым безразличием человека, готового сказать приятные слова матери любого ребенка.

— Право же, мне кажется, что он похож на Ричарда, — смеясь сказал Остин. «Я уверена, что это так!» — говорили обращенные на него глаза Люси.

— Как две капли воды, — едва слышно пробормотала миссис Берри; однако видя, что дед ребенка молчит, сочла, что ей надо набраться храбрости и все сказать. — И он такой же крепыш, каким был его отец, сэр Остин, и это при всех наших бедах. Точен как часы! Нам и не нужно никаких часов, с тех пор как он родился. Мы по нему определяем время и днем и ночью.

— Вы, разумеется, сами его кормите? — спросил баронет у Люси и был удовлетворен полученным ответом.

Миссис Берри собиралась показать удивительные ножки младенца. Боясь, как бы он не показал вслед за тем всю мощь своего голоса, Люси попросила ее не будить его.

— Не так-то легко это сделать, — сказала миссис Берри и снова принялась твердить, какой маленький Ричард здоровяк, говоря, что в этом нет ничего удивительного для тех, кто знает, как прекрасно его кормят и сколько внимания ему уделяет его мать, а потом только глубоко вздохнула и умолкла.

— С виду он здоровый, — сказал баронет, — но не очень-то я разбираюсь в маленьких детях.

Таким образом, сдав свои позиции, Рейнем признал права своего нового наследника, который в эту минуту был унесен, для того чтобы стараниями домоправительницы его водворили в ту самую комнату, где прошли первые годы жизни Ричарда.

Остин нисколько не думал об одержанной им победе.

— Она очень мила, — изрек баронет.

— Да, в ней есть какая-то притягательная сила, — ответил Остин. На этом все и окончилось.

Гораздо более оживленный разговор происходил в это время наверху, где Люси и миссис Берри сидели вдвоем. Люси ждала, что она будет говорить о том, как их приняли в Рейнеме и о самом доме, о расположении комнат и о счастливой жизни, которая их там ожидает. Миссис Берри, однако, то и дело смотрелась в зеркало. Первыми ее сколько-нибудь внятными словами были:

— Милая моя, скажи мне чистосердечно, как я выгляжу?

— Право же, очень хорошо, миссис Берри; можно ли было думать, что он окажется таким добрым, таким внимательным?

— Уверена, что я похожа на старую салопницу, — продолжала миссис Берри. — Боже ты мой! Одним выстрелом двух зайцев. Ну а теперь как, по-твоему?

— Никогда я еще не видела в двух людях такого удивительного сходства, — продолжала Люси.

— Сходства! Да ты только взгляни на меня, — миссис Берри вся дрожала, и ладони у нее горели.

— Вы точно в лихорадке, миссис Берри. Что же это такое?

— Вот так, почитай, девка молодая дрожит, коли кого полюбит.

— Ложитесь-ка лучше спать, милая миссис Берри, — сказала Люси, ласково надувая губки. — Я вас раздену и поухаживаю за вами, моя дорогая! Вы так переволновались.

— Ха-ха! — истерически засмеялась миссис Берри. — Она думает, что все это из-за нее. Да это детские игрушки, девочка моя. Только никак я не ожидала, что все сегодня вечером ужастью такой обернется. На ночь в этом доме остаться я никак не могу, родная моя!

Люси была поражена.

— Не сможете остаться на ночь, миссис Берри? Да почему же это, дурочка вы этакая? Впрочем, я знаю.

— Знаешь! — вскричала миссис Берри, недоверчиво на нее глядя.

— Вы боитесь привидений.

— Будешь бояться, когда в них шесть футов с лихвой и они рычат, когда их в ногу булавкой кольнешь. Я Берри моего увидала!

— Вашего мужа?

— Собственной персоной!

Люси предположила, что она могла обознаться, но миссис Берри решительно утверждала, что видела именно его, здоровенного верзилу, что не кто иной, как он провел их в библиотеку, и побожилась, что он узнал ее и весь затрясся.

— Ни капельки он не состарился, — сказала миссис Берри, — а я-то, я! Теперь у него есть, чем оправдаться. Я знаю, что я старая салопница.

Люси поцеловала ее:

— У вас вид самой милой на свете старушки, дорогая моя.

— Да, конечно, теперь меня можно назвать старушкой, милая.

— Так, значит, ваш муж в самом деле здесь?

— Берри там, внизу.

Слова эти были сказаны так решительно, что последние следы сомнений исчезли.

— Что же вы теперь будете делать, миссис Берри?

— Уеду, милая. Не стану его счастью мешать. У нас с ним все кончено, я это знаю. Только ведь в дом вошла, как почуяла: что-то должно случиться, и ты подумай только, не успели мы с тобой по коридору пройти… не держи я малютку, мне бы, верно, и на ногах-то не устоять. Учуяла я, видно, его шаги, сердце у меня екнуло, и я вспомнила, что даже как следует и причесаться-то не успела — мистер Вентворт так торопился, и даже не успела надеть праздничное платье. Я знаю, он станет теперь меня презирать. Терпеть он не может салопниц.

— Презирать вас! — гневно вскричала Люси. — И это после того, что он так бессовестно с вами поступил!

Миссис Берри попыталась встать.

— Лучше уж мне уехать сразу, — захныкала она. — А увижу его, так только опозорюсь. Чую, что так оно и будет. А ты его заметила, голубка моя? Знаю, подчас я ему надоедала, что было, то было. Эти дылды так чувствительны ко всему по части их достоинства… да оно и понятно. Послушай-ка, что я тебе скажу! Не удерживай меня в этом доме, милая. Должна тебе сказать, тут и моя вина была. Молодым женщинам невдомек, как с мужчинами себя вести, а я тогда была молодая, да и не очень-то они отвечают за все, что творят: будто их кто-то сзади толкает. Да. Уеду я. Салопница я. Уеду. Никак мне нельзя спать с ним под одной крышей.

Люси положила руки на плечи миссис Берри и насильно усадила ее снова в кресло.

— И вы хотите бросить малютку, негодница вы этакая? Говорю вам, он еще явится сам, и упадет перед вами на колени, и попросит у вас прощения.

— Это Берри-то упадет на колени!

— Да. И он еще будет умолять вас его простить.

— Коли вы добьетесь от Мартина Берри чего-нибудь, кроме пустых слов, я руками разведу! — воскликнула миссис Берри.

— Вот посмотрите, — сказала Люси, твердо решившая, что должна сделать что-то хорошее для той, кому она столь многим обязана.

Миссис Берри оглядела себя с головы до ног.

— А нельзя ли будет подумать, что мы за ним гоняемся? — прошептала она.

— Это же ваш муж, миссис Берри. Может, он сам хочет к вам сейчас прийти.

— Ах! У меня уж и из головы-то вылетело все, что я собиралась сказать ему, когда мы столкнулись, — вскричала миссис Берри. Люси вышла из комнаты.

За дверями она повстречалась с одетой во все черное дамой; та остановила ее, спросила, не она ли жена Ричарда, и, поцеловав ее, тут же исчезла. Люси послала за Остином и рассказала ему всю историю Берри. Остин вызвал к себе верзилу и спросил его:

— Вы знаете, что здесь сейчас ваша жена?

Прежде чем Берри успел уныло что-то изречь, его попросили подняться наверх, и, так как его юная хозяйка сразу же направилась вперед, ему ничего не оставалось делать, кроме как привести в движение свои ноги и поднять все могучее сооружение на второй этаж.

В тот же вечер миссис Берри вкратце пересказала Люси бывший меж ними разговор.

— Он стал говорить со мной так, как бывало говорил Мартин Берри, и, должна сказать, чистосердечно и без всяких обиняков. И вдруг он умолкает и падает… падает на колени. Скажи мне кто-нибудь такое, ни за что бы не поверила. Я держала себя в руках до этой минуты, но этим он меня доканал. И прежде чем я сообразила, что со мной творится, я совсем размякла, а он меня возьми да и обними. Сердцу женскому разве вынести, когда такая орясина грохнется перед вами на колени. Это ведь влюбленный юноша какой, тот одно колено только пригнет, а этот грешник кающийся на оба упал. Эх, кабы он и в самом деле раскаивался! Но как бы ты думала, о чем он меня просит, милая?.. Да о том, чтобы в доме я покамест ни словом никому не обмолвилась! Нет, не очень-то ладно это выглядит.

Люси приписала все тому, что он устыдился своего поведения, и миссис Берри, как могла, постаралась посмотреть на его поведение именно в этом свете.

— А что, баронет поцеловал тебя, когда ты пожелала ему спокойной ночи? — спросила она. Люси ответила, что нет. — Коли так, то подожди пока засыпать, сколько сможешь, — посоветовала миссис Берри, — а теперь давай помолимся за того господина, который так много делает, оттого что не тратит слов попусту.

Как то часто бывает с людьми простыми, миссис Берри глупела только тогда, когда речь шла о ее собственных сердечных делах. Как она и предчувствовала, баронет вошел к ней в комнату, когда все вокруг стихло. Она видела, как он подошел к Ричарду-младшему и, склонившись над ним, стал пристально на него смотреть. Потом он направился к полуоткрытой двери в комнату Люси, прислушался, едва слышно постучал и — вошел. Миссис Берри слышала, как из комнаты донеслись очень тихие слова. Что именно говорилось там, разобрать она никак не могла, но готова была поклясться, что угадала, о чем именно идет речь. «Он назвал ее дочерью, обещал, что она будет счастлива, и по-отцовски ее поцеловал». Когда сэр Остин уходил, она уже крепко спала.

ГЛАВА XLII

Природа заговорила

Покрасневший от гнева Бриарей над кромкою моря — кто он, этот укрытый дымкой титан? А Вечерняя звезда в своей розовой диадеме — почему она так немилосердно нежна? Все это оттого, что кто-то покинул обитель света, и окунулся в сумрачный мир, и запятнал себя так, что теперь не смеет вернуться. Где-то там, на далеком западе, Люси призывает его возвратиться. О, силы небесные! Если бы только он мог это сделать! Как велико, как яростно искушение! Как коварно неусыпное желание! От него помрачается разум, при нем не помнят о чести. Ведь он ее любит; и сейчас еще она для него первая и единственная женщина на свете. Иначе могло ли бы это черное пятно повлечь за собой такие адские муки? Иначе разве оставался бы он неподвижен, когда она раскрывает ему объятия? А если он любит ее, то значат ли хоть что-нибудь все эти падения в бездну — однажды или тысячу раз? Разве любовь не открывает все пути к этому манящему счастью? Что ж, может быть, для нас это и так; но перед нами — чувство, преображенное в храм. И вот этот храм осквернен.

Оскверненный храм! На что же он годится теперь, разве только стать прибежищем пляшущих бесов? Так героя воспитали, так его приучили думать.

Ему некого в этом винить, кроме своей собственной низости. Но ощущать свою низость и принять как должное зовущее его счастье — нет, до такой степени падения он еще не дошел.

О счастливый английский дом! Ласковая жена! Какой безумный, какой роковой порыв воображения увлек его от вас, его, занесшегося в самомнении? Несчастный! Он думал, что у него сотня рук и что он сможет одолеть всесильных богов. Зевсу стоило только дать поручение смешливой даме[161]; она встретилась с Ричардом; и чем же потряс он тогда Олимп? Смехом?

Оресту, вкруг которого выли фурии, было, разумеется, легче, чем тому, кого призывала с небесных высот душа, от которой он был отлучен навеки. Ему не дано забвения, как то бывает с безумными. Расцвеченная красками его первой любви, сверкающая всем великолепием прежних небес, она встречает его повсюду; утром, вечером, ночью она сияет над ним; она неожиданно возникает перед ним в чаще леса; он ощущает ее всеми глубинами сердца. Минутами он обо всем забывает; он кидается обнять ее, называет ее своей любимой, и, увы, от ее невинного поцелуя лицо его искажается стыдом.

Борьба эта продолжалась изо дня в день. Его отец написал ему: он просил во имя любви к нему вернуться домой. С этого дня Ричард начал сжигать отцовские письма, не читая. Он слишком хорошо знал, как самому ему хочется уступить: слова, явившиеся извне, могли ввести его в соблазн и окончательно погасить в нем искру терзавшей его высокой муки, а он держался за свое отчаяние — это было последнее, что его утверждало в себе.

Удерживать молодых людей, катящихся под откос, — и опасное, и неблагодарное дело. Тем не менее красивые женщины с легкостью за него берутся, а иные из них считают даже это своим призванием. Леди Джудит, насколько это возможно для женщины, также принадлежала к числу боровшихся с олимпийцами титанов; заметьте, что для этой цели она вышла замуж за лорда, который был уже ни на что не годен, но зато владел большими поместьями. Успехи свои она держала в тайне от всех; она ими не кичилась. С Ричардом она повстречалась совершенно случайно в Париже; она увидела, как он подавлен; ей удалось убедить его, что она одна способна его понять. Этого было достаточно, чтобы он тотчас же оказался в ее свите. Присутствие женщины рядом его успокаивало. Если даже она и догадалась о причине, по которой он повел себя так, она отбросила эту мысль с той легкостью, на которую бывают способны женщины, и образовавшуюся пустоту затянула грустью, в которую мало-помалу вовлекла и его. Она говорила о печали, что выпала на ее долю, примерно так, как он мог говорить о своих горестях — туманно, и вместе с тем осуждая себя. И она его понимала. Как скрытые в бездонных глубинах нашей души сокровища оживают под взглядом женщины и начинают светиться! У нас сразу же нарастают сложные проценты: такого богатства мы даже не подозревали!.. Это почти то, о чем мы могли только мечтать! Но стоит нам с ней расстаться, как мы ощущаем себя банкротами, нищими. Отчего так бывает? Мы даже не задаемся этим вопросом. Мы спешим к ней и, иззябшие, жадно греемся в источаемых ее взглядом лучах. Но так воодушевить нас способен лишь женский взгляд. Почему, я не знаю. Леди Джудит понимала Ричарда, и он, ощущая всю свою безмерную низость, лихорадочно льнул к ней, словно боясь, что если он ее потеряет, с ним случится самое худшее из того, что может случиться. Душе бывает нужен покой; от всех перенесенных страданий он обессилел.

Остин отыскал его в горах Нассау[162] на Рейне: титанов обоего пола, которым так и не удалось низвергнуть Зевса, уносило теперь потоком чувствительности. Крестьянин в синей куртке, следующий утром за волами, везущая овощи крестьянка в ярком платке, гуртовщик, даже местный лекарь, и те принесли ближним своим больше пользы, чем он. Ужасающий вывод! Леди Джудит относится ко всему этому спокойно, она выше этого, однако Ричард не находит себе места, стоит ему только оказаться вне ее тени. Часто он с горечью взирает на своих сверстников, толпою идущих на работу. Это ведь не то, что паренье в облаках! Настоящий, плодотворный, не тронутый тщеславием труд!

Меж тем леди Джудит готовила нашему герою более высокое поприще. Он очертя голову кидался то в ту, то в другую сторону, и вот она подсунула ему рваную карту Европы. Он с жадностью в нее впился. В ней была какая-то пьянящая сладость. Промчаться верхом по обломкам империй! Не беда, что люди здравомыслящие вместе со всеми низшими существами содрогнутся от страха при виде этой картины. Они втайне решили между собой, что переделают весь цивилизованный мир. Свойство тумана — таять, а потом, изменив свои очертания, клубиться снова; но ему совершенно не свойственно принимать прежние формы. Бриарей с сотнею пребывающих в праздности рук может превратиться в уродливого задравшего задние ноги осла или в десятки тысяч крикливых обезьян. Химерические причуды юношеского воображения очень похожи на облака в небе и, как они, повинуются воле ветра. Леди Джудит подула.

Ричард был весь во власти воображения, и создания его принимали то одну, то другую форму. Вы, что глядите на вечерние облака, вы знаете, что такое юность — вы поймете, сколько сходства между тем и другим; не только странностью, вам не покажется даже нелепостью, чтобы юноша такого возраста, воспитания и положения оказался в столь ужасном состоянии. Разве с самого детства в него не вселяли веру, что он рожден для великих свершений? Разве она не говорит ему, что в этом уверена? А ощущать свою низость и сознавать в то же время, что ты создан для лучшего, — этого достаточно, чтобы ухватиться за туман. Представьте себе героя с покалеченною ногой. Как исступленно он верит в знахарей! Какие только страсти не обуревают его, как ему хочется разбить кому-нибудь голову! Вполголоса говорили они об Италии.

— Час настанет, — сказала она.

— И я буду готов, — отозвался он.

Кем же собирался он стать в армии, которая будет освобождать эту страну? Капитаном, полковником, генералом или простым рядовым? Тут, как и следовало ожидать, он был более тверд и точен, чем она. Простым рядовым, сказал он. Однако воображение рисовало ему себя гарцующим на коне. Ну конечно же, он будет рядовым кавалеристом. Рядовым в кавалерии, которой предстоит мчаться по развалинам погибших империй. Она напрягала воображение, силясь представить себе эту маячащую в далекой дымке фигуру. Они читали вместе Петрарку, чтобы воспламениться нужным для этого огнем. Italia mia![163] Все это, разумеется, не могло исцелить нанесенных ее прекрасному телу тяжких, смертельных ран, но они вместе вздыхали по Тибру, по Арно и По, и руки их соединялись. Кто из нас не проливал слез над судьбою Италии[164]? Мне видится, как на защиту ее поднимается множество людей, как смыкаются ряды, густые, как клубы дыма от сигар, которые курят паннонийские стражи[165]!

Словом, когда Остин нашел их, Ричард сказал, что не может покинуть леди Джудит, а леди Джудит — что не может расстаться с Ричардом. Притом ради него самого, заметьте! Ричард подтвердил истинность этих слов. Может быть, он не напрасно испытывал к ней чувство благодарности. Столбовая дорога безрассудства, может быть, заставила его свернуть с другой, где все обычно кончается хуже. Бог свидетель тому, что герой безумен, но, что до меня, то я не стану смеяться над ним, ибо ему просто не представилось еще счастливого случая. Повстречайтесь с ним, когда этот случай как бы благословил его, и вы увидите, что вам не над чем будет смеяться.

Залог устойчивости своей Ричард видел именно в том, что, потакая мнению света, нам придется назвать безрассудством. Полет облаков возвращал ему силы, а та, что придала им форму и цвет, была для него благотворящей Иридой. Он решительно сказал Остину, что не может ее сейчас оставить и не знает, настанет ли когда-нибудь такой день.

— Почему же ты не можешь вернуться к жене, Ричард?

— По причине, которую ты один из первых одобрил бы, Остин.

Встреча его с Остином была отмечена всей нежностью, на какую только способен мужчина, но мужчина с печалью на сердце. Образ Остина всегда соединялся в его воображении с образом Люси, пребывающей где-то на западе во дворце Гесперид. Остин терпеливо выжидал. Престарелый супруг леди Джудит испробовал все воды Нассау, однако здоровье его нисколько не улучшалось. Куда бы он ни направился, она следовала за ним. Такую замечательную жену можно было простить за то, что она вышла замуж за старика. Даже и тут супружеские обязанности способны были ее воодушевить. Она и выглядела как одержимая. Если бы понадобилось, она могла бы сделаться Шарлоттой Корде[166]. Поэтому не будем смеяться и над нею. Бессмысленные поступки фанатиков существенно отличаются от тех, что учиняют глупцы. Она принадлежала к тем великодушным натурам, которые всегда делают то, что считают справедливым, и всегда убеждены в своей правоте. Если она и не годилась молодому человеку в наставницы, она во всяком случае была достойна его обожания. Она с легкостью возобновила свою прежнюю дружбу с Остином, сохраняя то положение, которое теперь заняла возле Ричарда. У нее с Остином было немало общих черт; только последний не был склонен предаваться мечтаниям и не вышел замуж за престарелого лорда.

Все трое шли по мосту в Лимбурге на Лане там, где освещенное луною каменное изваяние епископа бросает тень на журчащую между сланцевыми плитами воду. Мимо прошла женщина, держа на руках младенца, такого крупного, что он невольно обращал на себя внимание.

— Ну и крепыш! — смеясь воскликнул Ричард.

— Да, славный малый, — сказал Остин, — только, пожалуй, он все-таки не намного крупнее твоего.

— Настоящий Арминий[167] девятнадцатого столетия, — проговорил Ричард. Потом он вдруг воззрился на Остина.

— Что это вы сказали? — спросила Остина леди Джудит.

— Вы хотите, чтобы я что-то повторил, но что именно? — с невинным видом переспросил Остин.

— У Ричарда родился сын?

— А вы разве этого не знали?

— Подумайте только, какая скромность, — сказала леди Джудит, сделав подобие реверанса в ответ на сообщение, что Ричард сделался отцом.

Сердце Ричарда отчаянно билось. Он снова посмотрел Остину в глаза. Остин считал случившееся настолько само собой разумеющимся, что не сказал больше ни слова.

— Так вот оно что! — прошептала леди Джудит.

— Остин! Ты это серьезно? — порывисто спросил Ричард, как только мужчины остались вдвоем.

— А ты разве этого не знал, Ричард?

— Нет.

— Они же все тебе об этом писали. Писала Люси. Писал твой отец, тетка. Да, если не ошибаюсь, писал и Адриен.

— Я рвал все письма, — сказал Ричард.

— Должен тебе сказать, что это славный парень. Тебе совершенно нечего стыдиться. Еще немного, и он сам начнет расспрашивать о тебе. Я был уверен, что ты все знаешь.

— Нет, ничего я не знал, — Ричард отошел в сторону, а потом тут же спросил: — Ну, а как он выглядит?

— Право же, он похож на тебя, но глаза у него, как у матери.

— А она…

— Да. Должно быть, малютка ей помогает держаться.

— Оба они в Рейнеме?

— Да.

Прочь, причуды фантазии! Что вы значите рядом с этой вестью! Куда разлетаются все мечты героя, как только он узнает, что у него родился ребенок? Природа прижимает его к своей груди. Еще немного, и она заговорит. Этим может похвастаться любой местный простолюдин, и, однако, герой никогда не дивится так самым фантастическим видениям, чудесам, как он дивится, узнав о событии совсем заурядном. Он отец? Ричард прищурился, как бы стараясь представить себе, какое у ребенка лицо.

Сказав Остину, что вернется через несколько минут, он вырвался на воздух и все шел и шел. «Я отец! — твердил он. — У меня есть сын!» И хоть сам он этого не сознавал, он вторил Матери-Природе. Но зато он сполна ощутил удивительную гармонию, которая разлилась во всем его существе.

Луна светила на редкость ярко: в насыщенном зноем воздухе была разлита тишина. Свернув с проезжей дороги, он углубился в лес. Шел он быстро; ветви деревьев хлестали его по лицу; скопившиеся в лощине сухие листья шуршали у него под ногами. То, что он испытывал в эти минуты, походило на религиозный экстаз, это была некая священная радость. Постепенно, однако, все утихло; он снова вспомнил о себе, и тут с неменьшей силой его охватила тоска. Он отец! Да он не вправе даже глядеть на своего ребенка. И тут уже начисто развеялось то, что создавало его воображение. Он остался лицом к лицу со своим грехом. Его смятенной душе мнилось, что Клара смотрит на него с высоты — Клара, которая видит его таким, каков он был на самом деле, и что было бы низостью, если бы под этим неотступным укоризненным взглядом он вдруг запечатлел поцелуй на личике своего ребенка. Вслед за тем ему пришлось собрать все силы, чтобы совладать с охватившим его отчаянием и заставить лицо свое окаменеть.

Он остановился возле ручейка, у поваленного дерева, едва заметного из-под сухих листьев, осыпавшихся над ним из года в год, — так останавливается путник, достигнув цели пути. Тут он обнаружил, что за ним увязалась собачка миссис Джудит. Он ласково потрепал ее по спине, после чего оба замерли среди лесного безмолвия.

Вернуться Ричард уже не мог; сердце его было переполнено. Он должен был идти все дальше и дальше, и он шел, а собачка следовала за ним.

Тягостная дремота нависла над сомкнутыми ветвями. В лощинах и на холмах стояла томительная неподвижная духота.

В пробегавшем рядом ручье не было освежающей прохлады; журчанье его отдавалось металлом и чем-то чуждым воде. Перед ним, на буйно разросшейся траве лунные лучи струили мертвенно-бледное пламя. Никакой дымки вокруг. Долины отчетливо вырисовывались, обрамленные черною тенью; четко очерченные дали были видны, как днем, разве что краски их немного поблекли. И совсем вдалеке Ричард увидал бежавшую по склону косулю. Ничто не шелохнулось в этой торжественной тишине, луна же продолжала заливать сиянием своим необъятное синее небо. Высунув язык, бежала за ним собачонка; стоило ему только остановиться, как она, совершенно уже обессилевшая, ложилась у его ног; потом она, однако, с трудом поднималась и неизменно следовала за ним всякий раз, когда он снова пускался в путь. То тут, то там в лесном полумраке порхала белая ночная бабочка.

На краю лесистого холма виднелись развалины, утопавшие в крапиве и сорняке. Ричард машинально опустился на крошившиеся камни, чтобы передохнуть, и стал слушать прерывистое дыхание собачонки. Вокруг него искрились изумруды: иссохшая темная земля была усеяна множеством светлячков.

Он сидел, и глядел на них, и ни о чем не думал. Все силы его ушли на ходьбу. Он сидел неподвижно, словно сам был частью этих развалин, в то время как луна сдвигала его тень с юга на запад. По мере того как луна клонилась, к ней незаметно стягивались складки серебрящейся тучи. Они предвещали грозу. Ричард не обратил никакого внимания ни на них, ни на охваченную дрожью листву. Когда он пошел дальше по направлению к Рейну, ему показалось, что прямо перед ним высится огромная крутая гора, и он решил, что должен непременно взобраться на нее и дойти до вершины. Но как ни стремительно он шел, он вскоре же обнаружил, что нисколько не приблизился к этой горе. Напротив, он спускался все ниже и ниже; он уже больше не видел неба. Вслед за тем тяжелые грозовые капли стали падать ему на лицо, листья зашумели, земля задышала, впереди все было черно, черно было позади. Грянул гром. Гора, которую он хотел одолеть, взорвалась теперь над ним.

Весь лес осветило лиловым огнем. Он увидел, как от подножья холмов до берега Рейна вся земля вдруг озарилась, вздрогнула, померкла. Минутами все умолкало, и молния казалась взиравшим на него оком небес, а гром — их языком; они поочередно обращались к нему, наполняя сердце его восторгом и ужасом. Он был единственным человеческим существом среди величественной таинственной бури — и дух его от этого укрепился, и поднялся, и возликовал. Пусть это будет победа, пусть поражение! Где-то внизу вспыхнувший на миг хаос разразился яростным грохотом; потом белые полосы света ринулись вниз с неба, и высокие склоненные папоротники, в этой ослепительной белизне на миг открывшиеся вдруг взгляду, пришли в неимоверное волнение и тут же скрылись опять. Тогда в листве и в траве поднялся ответный гул. Он звучал все дольше и громче по мере того, как ливень становился сильнее. Могучий поток воды поил жаждущую землю. Вымокший до костей Ричард неистово наслаждался. Находясь все время в движении, он не ощущал того, что промок, а благодатное дыхание трав его освежало. Вдруг он остановился и принялся вбирать в себя струившиеся в воздухе ароматы. Ему послышался вдруг запах медуницы. Он ни разу не видел этого цветка в долине Рейна, никогда не думал о медунице, да и вообще-то вряд ли ее можно было встретить в лесу. Он был уверен, что вдыхает именно ее аромат. Его маленькая спутница, забежав вперед, виляла мокрым хвостом. Ричард замедлил шаг; в голове его роились какие-то смутные мысли. Пройдя еще немного, он нагнулся и протянул руку, чтобы нащупать цветок: ему почему-то очень захотелось проверить, действительно ли он растет в этих краях. Шаря в траве, он наткнулся вдруг на какой-то теплый комочек, содрогнувшийся от его прикосновения, и повинуясь присущему всем инстинкту, схватил его и поднял, чтобы посмотреть, что это такое. Это было крохотное, должно быть, недавно появившееся на свет существо. Привыкшие уже к темноте глаза Ричарда могли теперь определить, что это крохотный зайчонок, и он подумал, что скорее всего собака только что перед этим спугнула зайчиху. Он спрятал зайчонка на груди и, прикрыв его, снова стремительно зашагал вперед.

Дождь зарядил надолго; с каждого дерева струились потоки воды. На душе у него сделалось так легко и спокойно, что он принялся размышлять о том, где это бабочкам и мотылькам удается укрываться во время ливней и спасать от воды свои пестрые крылышки. Может быть, сложив их, они прячутся под листьями? Он с любовью заглядывал в эти темные убежища, которые окружали его со всех сторон. Вслед за тем он задумался над странным ощущением, которое он в эту минуту испытывал. Какой-то неописуемый легкий трепет ласкал его руку, но нисколько не трогал сердца. Это было чисто физическое ощущение: на какое-то время оно стихало, потом возникало снова, а в конце концов распространилось по всему телу. Оказалось, что укрытый у него на груди зайчонок лижет ему руку. Странное ощущение это возникало именно оттого, что крохотный шершавый язычок то и дело терся об его спрятанную ладонь. Теперь, когда он разгадал причину, чудо перестало быть чудом; но зато теперь, именно оттого, что он ее разгадал, сердце его прониклось нежностью и отозвалось. Всю дорогу он продолжал ощущать эту тихую ласку.

Что же говорила она его сердцу? Никакой человеческий язык не в силах был бы столько всего сказать в ту минуту.

Бледный сероватый свет, пробивающийся где-то по краю уносящейся бури, возвещал приближение рассвета. Ричард ускорил шаги. Путь его лежал сквозь зеленую пропитанную влагою чащу; низко гнулись травы, и весь в светящихся капельках лес словно клонился долу. Какое-то смутное прозрение привело Ричарда к одной из тех маленьких, увешанных венками лесных часовен, куда местные жители заходили преклонить колена и помолиться. Холодная и безмолвная стояла она в предрассветной мгле, и по стенам ее барабанили капли дождя. Заглянув внутрь, Ричард увидал Пресвятую деву с младенцем. Он пошел дальше. Однако очень скоро силы его иссякли, и он вздрогнул. Что с ним творится? Он даже не спрашивал себя об этом. Он думал не о себе. Стремительный, как молния, дух жизни озарил его душу. Всеми глубинами ее ощутил он прикосновение милой и ласку ребенка. Закрыв глаза, он увидел перед собою обоих. Они вытаскивали его из темной бездны, вели за собой его — шатавшегося из стороны в сторону, слепого. И по мере того как он следовал за ними, он очищался, и чувство это было таким сладостным, что его снова и снова охватывала дрожь. Когда он вышел из оцепенения и взглянул на окружающий его полный жизни мир, рядом прыгали и весело щебетали птички; холмы озарялись теплыми лучами всходившего солнца. Лес кончался, перед путником под бескрайним утренним небом расстилалось колосившееся поле.

ГЛАВА XLIII

Еще одно магическое противоборство

В Рейнеме было известно о приезде Ричарда. Люси узнала об этом из письма Риптона Томсона, который встретил его в Бонне. Риптон ничего не писал о том, что он специально потратил свои каникулы на то, чтобы побудить своего обожаемого друга вернуться к жене; а повстречав Ричарда, уже ехавшего домой, он, само собой разумеется, ничего не сказал и ему, притворившись, что поехал путешествовать для своего удовольствия, под стать любому лондонцу. Написал ей и сам Ричард. Он просил ее в случае, если она надумает ехать к морю, тут же дать ему знать об этом в гостиницу, дабы он не потерял ни часу. Письмо было написано в спокойном тоне и проникнуто большой нежностью к ней. С помощью преданной миссис Берри Люси мало-помалу покоряла сердце автора афоризмов.

«Ум женщины — это молоко ее груди, — провозгласило одно из его отрывистых изречений после того, как он наблюдал ее материнские заботы. — Так будем же помнить мы, вскормленные молоком этим мужчины, что ум у нее действительно есть».

Рачительная миссис Берри сообщила ему, сколь рано они взялись за образование маленького мастера Ричарда, сказав, что ему несомненно предстоит в будущем стать знаменитым историком. Достаточно было этого одного, чтобы Люси покорила сердце сэра Остина.

«Я допустил в отношении Ричарда одну ошибку, — подумал он. — Я решил, что достойную жену себе он найдет каким угодно способом, только не по прихоти случая. А он нашел ее именно так».

Он уже готов был признать, что на этот раз инстинкт одержал верх над разумом; ведь коль скоро Ричард возвращается домой и всех ожидает счастье, мудрость его, из которой это счастье проистекает, по-отечески их всех обнимает. Нежная дружба между ним и Люси росла.

— Говорил же я вам, что она способна поддерживать разговор, сэр, — сказал Адриен.

— Она способна думать! — сказал баронет.

Он великодушно разрешил деликатный вопрос касательно того, как она теперь должна вести себя с дядей. Фермеру Блейзу было позволено приходить в Рейнем, когда он захочет; Люси же должна навещать его по меньшей мере три раза в неделю. Ему предстояло изучить фермера Блейза и миссис Берри, и поистине бесподобные изречения вырастали по мере того, как он вглядывался в простые человеческие натуры, какие являли собою тот и другая.

«Нам не причинит никакого вреда, — думал он, — если в нашу кровь вольется немного крови людей простых». И ему доставляло удовольствие думать о происхождении почивавшего в колыбели младенца. Все те, кому разрешалось входить к нему в библиотеку, видели, как баронет ласково гладит руку своей снохи.

Итак, Ричард ехал морем, а в это время сердца обитателей Рейнема с каждой минутой бились все сильней и сильней. Вечером он уже будет с ними. Выйдя утром к завтраку, сэр Остин поздоровался с Люси еще теплей, чем обычно, еще дольше не отпускал ее руку. Миссис Берри вся исходила любовью.

— Это ведь твоя вторая свадьба, милая моя замужняя вдовушка! — сказала она Люси. — Благодарение господу! И муж тот же самый! А рядом в люльке ребенок, — мечтательно добавила она. — Странно как-то, — заключила Берри, — странно, что у меня нет такого чувства к моему Берри. Всю любовь, какая только есть у меня в сердце, я отдаю вам, моим дорогим цыпляткам.

И в самом деле, провинившийся супруг Берри жаловался на то, что с ним плохо обращаются, и делал вид, что он неимоверно ревнует ее к ребенку; однако жена его сказала, что если он и страдает теперь, то вполне заслуженно. Берри действительно оказался в неловком положении. Невозможно было скрыть от прислуги, что в доме живет его жена, а в силу возникавших в связи с этим трудностей он, как-никак, нуждался в законном утешении, которого Берри и не собиралась ему давать. В дело вмешалась Люси, однако миссис Берри была непреклонна. Она заявила, что ни за что не бросит ребенка до тех пор, пока его не отнимут от груди.

— Тогда еще может быть, — неопределенно сказала она. — Видишь, не такое уж у меня мягкое сердце, как ты думала.

— Вы очень недобрая, мстительная старушонка, — сказала Люси.

— Что же, может быть, и так, — гордо заметила миссис Берри. — Иногда не худо человеку и перемениться. Берри что-то очень уж долго мешкал.

Если бы не было общеизвестно, что у благопристойных ханжей не хватает духу прислушаться к мнению людей бесхитростных и прямолинейных, можно было бы пересказать здесь кое-какие соображения, которые миссис Берри считала полезным сообщить молодой жене касательно неверности своего супруга и снисходительности, которую женщины должны проявлять по отношению к согрешившим мужчинам. Достаточно того, что она сочла нужным коснуться этого вопроса и высказать свои собственные христианские чувства теперь, когда сама она в известной степени могла быть беспристрастной.

Море безмятежно спокойно. В Рейнеме смотрят на небо и рассуждают о том, что Ричард уже приближается к берегу, подгоняемый попутным ветром. Он приезжает воззвать к милосердию любимой. Образ Люси озарял его и в лесу и на море, и в бурю и в тихую погоду — наш герой смиренно возвращается к ней. Велик тот день, когда мы прозреваем и видим свое безумие. С Риптоном они издавна были друзьями. И вот теперь Ричард побуждал его рассказывать о жене и о сыне, а тому было что о них рассказать. И вот Риптон, втайне гордившийся своим красноречием, без устали перечислял все добродетели Люси и все неповторимые достоинства малютки.

— Она не осуждала меня, Рип?

— Осуждать тебя, Ричард! С той минуты, когда она узнала, что станет матерью, она не думала ни о чем другом, кроме своего будущего ребенка. Она из тех женщин, что никогда не думают о себе.

— Ты ее видел в Рейнеме, Рип?

— Да, один раз. Меня туда пригласили. И твой отец так ее любит — я уверен, он считает, что нет женщины на свете лучше ее, и он прав. Она такая красивая и такая добрая.

Ричард осуждал себя слишком жестоко, чтобы осуждать и отца; он был слишком англичанином, чтобы выставлять напоказ обуревавшие его чувства. О том, как они глубоки, Риптон догадался по происшедшей в нем перемене. Ричард сбросил обличье героя, и как ни был Риптон послушен ему и как ни смотрел на него снизу вверх в героическую пору его жизни, сейчас он любил его в десять раз больше. Он рассказал своему другу, сколь многим он обязан обаянию и совершенствам Люси, и Ричард понял, до чего ничтожно все его бесплодное сумасбродство перед красотой и терпением ее ангельской натуры. Он был не из тех, кто мог бы отнестись с легкостью к теперешней встрече с ней. При одной мысли о том, что он должен сделать, щеки его горели, но он знал, что все равно это сделает, даже если после этого он лишится ее любви. Увидать ее и кинуться перед ней на колени — одна мысль об этом поднимала в нем дух и горячила ему кровь. Вдалеке над водой поднимались белые скалы. Когда они приблизились к ним, то залитые лучами утреннего солнца камни эти засверкали. Казалось, и дома, и люди приветствуют безрассудного юношу и его возвращение к здравому смыслу, простоте и к родному дому.

К полудню они уже были в городе. Ричард в первую минуту решил, что не поедет в гостиницу за письмами. После недолгих колебаний он, однако, все же туда поехал. Портье сказал, что на имя Ричарда Феверела есть два письма — одно из них лежит у них уже довольно долго. Он подошел к ящику и вынул их оба. Первое, которое Ричард распечатал, было от Люси, и, как только он его начал читать, друг его заметил, какой густою краскою залилось его лицо, в то время как на губах заиграла едва заметная улыбка. С равнодушным видом он распечатал второе. Оно было без обращения. Увидев подпись, Ричард сразу же помрачнел. Письмо это было написано наклонным женским почерком и все испещрено легкими штрихами, как ячменное поле. Вот что он в нем прочел:

«Я знаю, вы в бешенстве из-за того, что я не согласилась погубить вас, безрассудный вы юноша. Чем же именно погубить? Да поехав вместе с вами в это неприятное место. Благодарю покорно, модистка моя не успела еще все докончить, а мне хочется хорошо выглядеть, когда я поеду. Должно быть, рано или поздно придется на это решиться. Ваше здоровье, сэр Ричард. А теперь я буду говорить с вами серьезно. Немедленно поезжайте к жене. Только я-то ведь знаю, что вы за человек, и должна сказать вам все без обиняков. Разве я когда-нибудь говорила вам, что люблю вас? Можете сколько угодно меня ненавидеть, но я не хочу, чтобы вы оставались в дураках.

Так вот, послушайте. Вы знаете, какие у меня отношения с Маунтом. Эта скотина Брейдер предложил, что заплатит все мои долги и снимет меня с мели, если я сумею удержать вас в городе. Говорю вам по чести, я не представляла себе, зачем ему это нужно, и согласия своего не дала. Но вы оказались таким красавцем… я приметила вас в парке еще тогда, когда я о вас совсем ничего не знала. А потом, когда вы оробели, вы сделались соблазнительны, как девушка. Вы ранили меня. Знаете вы, что это такое? Я хотела, чтобы вы поухаживали за мной, и вы знаете, чем это кончилось. Клянусь вам, у меня и в мыслях не было, что это случится. Честное слово, мне легче было бы отрубить себе руку, чем причинить вам малейшую боль. Но обстоятельства оказались сильнее! Тогда уже я поняла, что между нами все кончено. И тут явился Брейдер и начал отпускать по поводу вас всякие шутки. Я полоснула эту скотину хлыстом по лицу и заткнула ему глотку. Неужели вы думаете, что я позволю кому-нибудь говорить о вас худое? Я готова была ругаться. Как видите, я помню уроки, которые мне давал Дик. О господи! Мне действительно тошно. Брейдер предложил мне деньги. Можете думать, что я их взяла, если вам угодно. Какое мне дело до того, кто что думает! Этот мерзавец сказал нечто такое, что показалось мне подозрительным. Я поехала на остров Уайт, где находился Маунт, и оказалось, что вашу жену только что увезла заехавшая за нею пожилая женщина. А мне бы так хотелось с ней познакомиться. Помните, вы говорили мне, что она примет меня, как сестру, — каким мне это тогда показалось смешным. Господи! Как бы я сейчас расплакалась, если бы дьяволу, как вы меня, несчастную, называли, становилось легче от слез. Я зашла к вам в дом и увидела вашего лакея, который сказал мне, что Маунт там только что был. Меня это сразу же насторожило. Я была уверена, что Маунт за кем-то волочится, но мне никогда не приходило в голову, что этой женщиной была ваша жена. Тогда я поняла, почему они хотели, чтобы я вас удерживала. Я поехала к Брейдеру. Вы знаете, как я его ненавижу. Я обольстила его с единственной целью — выведать, что он задумал. Ричард! Клянусь вам, они собирались увезти ее, если Маунту не удалось бы ее соблазнить. Дьявольская сделка. Это настоящий дьявол; но все-таки он не до такой степени мерзок, как Брейдер. Я не могу простить этому мерзавцу его подлости.

После всего этого, я совершенно уверена, вы будете вести себя как настоящий мужчина и ни за что не оставите ее одну. Больше мне нечего вам сказать. Как видно, мы с вами уже не увидимся, поэтому прощайте, Дик! Мне чудится, что я слышу, как вы меня клянете. Почему вы не можете отнестись к этим вещам так, как остальные мужчины? Впрочем, если бы вы были таким, как все они, мне бы не было до вас никакого дела. После того дня, когда мы виделись с вами, я ни разу не носила ничего сиреневого. Меня похоронят в платье вашего цвета, Дик. Вас это не оскорбит… не правда ли?

Вы ведь не поверите, что я взяла деньги? Стоит мне только вообразить, что вы можете это подумать, как я становлюсь дьяволом.

В первый же раз, когда вы встретите Брейдера, побейте его на глазах у всех палкой.

Прощайте! Скажите, что сделали это потому, что вам не нравится его физиономия. Мне кажется, что дьяволы не должны говорить «прощайте». У нас с вами есть простое старое «до свиданья». До свиданья, милый Дик! Вы ведь не станете думать, что я на это пошла?

Пусть до смертного часа я буду есть один только сухой хлеб, если я взяла или когда-нибудь возьму от них хоть грош.

Белла».

Ричард молча сложил письмо.

— Скорее в кеб, — крикнул он Риптону.

— Что-нибудь случилось, Ричард?

— Нет.

Кебмену было сказано, куда ехать. Ричард всю дорогу молчал. Его другу было знакомо это хмурое лицо. Он спросил, не было ли каких дурных известий в письме. Ответом была уклончивая ложь. Риптон отважился заметить, что они едут совсем не в ту сторону.

— Нет, именно в ту, — вскричал Ричард, и лицо его сделалось жестким; резко обозначились скулы, а во взгляде появилась суровость.

Друг его больше ничего не сказал и задумался.

Кебмен привез их к клубу. Некий господин, в котором Риптон тут же узнал достопочтенного Питера Брейдера, как раз в эту минуту собирался вскочить на лошадь и уже заносил ногу в стремя. Когда его окликнули, достопочтенный Питер повернулся и приветливо протянул руку.

— Что Маунтфокон? Он в городе? — спросил Ричард, слегка отстраняясь от него и берясь за поводья. И голос его, и обращение были вполне любезны.

— Маунт? — переспросил Брейдер, с любопытством следя за его поведением. — Сегодня вечером его нет дома.

— Я спрашиваю, он в городе или нет? — Ричард отпустил лошадь. — Мне необходимо его видеть. Где он?

Молодой человек выглядел веселым; подозрения, которые могли появиться у Брейдера, связаны были у приживальщика с делом, которое для него уже устарело.

— Видеть его? А зачем? — беспечно спросил он и сказал ему адрес лорда. — Между прочим, — прогнусавил он, — мы думали о том, чтобы записать вас к нам, Феверел. — Он указал на высокое здание. — Что вы на это скажете?

Ричард только кивнул ему вслед.

— Поезжайте скорее, — крикнул он. Брейдер ответил ему таким же кивком головы, и гулявшие прохожие видели, как его тело покачивается на лошади, которую он заслужил своими трудами.

— Послушай, Ричард, зачем это тебе понадобился лорд Маунтфокон? — спросил Риптон.

— Просто хочу его повидать, — ответил Ричард.

Риптон остался сидеть в кебе, остановившемся у подъезда дома, где обретался милорд. Минут десять он ждал, пока наконец Ричард не вернулся повеселевший, хоть и несколько разгоряченный. Он остановился перед кебом, и Риптон ощутил на себе властный взгляд его серых глаз. «Ты для этого не годишься», — означал этот взгляд, но для какого из всего множества на свете дел он не годится, решить он не мог и только терялся в догадках.

— Поезжай в Рейнем, Риптон. Скажи, что я к вечеру непременно приеду. Не спрашивай меня ни о чем. Поезжай сию же минуту. Или подожди. Возьми себе другой кеб. На этом поеду я.

Риптона высадили; растерянный, он стоял теперь на улице. В то мгновение, когда он хотел было кинуться за стремительно понесшимся кебом, чтобы друг его хоть единым словом разъяснил ему, что же все-таки произошло, он услышал за спиной чей-то голос.

— Вы приятель Феверела?

У Риптона было особое чутье на лордов. Ему достаточно было увидать благоухающего духами лакея возле раскрытой двери лорда Маунтфокона и стоявшего на ступеньках лестницы господина, чтобы понять, что вопрос этот исходит ни от кого другого, а именно от этого аристократа. Его пригласили войти в дом. Когда они остались вдвоем, лорд Маунтфокон слегка раздраженно сказал:

— Феверел грубо меня оскорбил. Мы, конечно, должны будем встретиться. Это какое-то проклятое безрассудство… Но не совсем же он сумасшедший?

Задыхаясь от волнения, Риптон в ответ повторял только «милорд, милорд».

— Я ровно ни в чем не виноват и, насколько мне известно, ничем его не оскорбил. Право же, у меня даже были к нему, я бы сказал, дружеские чувства. А что, у него и раньше бывали такие припадки?

— Припадки, милорд? — пробормотал Риптон, который все еще был не в состоянии говорить связно.

— Ах, так вот оно что! — продолжал лорд, измерив своего собеседника понимающим взглядом. — Так вы, может статься, и вообще-то ничего не знаете об этой истории?

Риптон ответил, что ровно ничего не знает.

— А вы можете как-нибудь на него повлиять?

— Не очень-то, милорд. Разве что иногда, да и то очень мало.

— А вы не на военной службе?

Вопрос этот оказался вполне уместным. Риптон рассказал о своих занятиях юриспруденцией, и милорда это не удивило.

— Не стану вас задерживать, — сказал он, откланиваясь.

Риптон в ответ почтительно поклонился; но, не успев еще дойти до двери, он все вдруг сообразил.

— Милорд, что, будет дуэль?

— Ничего не поделать, разве только его друзья успеют его водворить в сумасшедший дом, прежде чем настанет утро.

Из всех ужасных вещей самой ужасной Риптон считал дуэль. Он остановился в нерешительности, все еще держась за ручку двери, перелистывая эту последнюю главу, возвещающую беду — тогда, когда все вокруг обещало счастье.

— Дуэль! Но он не будет драться, милорд… Он не должен драться, милорд.

— Он должен будет встать к барьеру, — решительно изрек милорд.

Риптон пробормотал что-то невнятное. Кончилось тем, что Маунтфокон сказал:

— Я поступил вопреки моим правилам, сэр, заговорив с вами. Я вас увидел из окна. Ваш друг сумасшедший. Должен сказать, дьявольски методичный, это верно, но все равно сумасшедший. У меня есть свои особые причины не причинять этому юноше вреда, и если, когда мы будем с ним стоять друг против друга, его убедят извиниться передо мной, я приму его извинения и, насколько это возможно, мы предотвратим этот мерзкий скандал. Вы меня поняли? Я являюсь оскорбленною стороной, и все, что я от него потребую, сведется к простой формальности — к словам извинения, которые всю эту историю мирно уладят. Пусть он только скажет, что сожалеет о случившемся. Так вот, сэр, — лорд Маунтфокон особенно подчеркнул эти слова, — если что-нибудь все же произойдет, то я имею честь быть знакомым с миссис Феверел, и я прошу вас рассказать ей об этом. Я особенно хочу, чтобы вы сообщили ей, что меня не в чем упрекнуть.

Маунтфокон позвонил и откланялся. С этой новой тяжестью на душе Риптон поспешил в Рейнем — к тем, кто ждал их с радостью и надеждой.

ГЛАВА XLIV

Последняя сцена

Часы, за ходом которых Гиппиас внимательно следил — равно как и за своим пульсом, втайне считая число его ударов, что, вообще-то говоря, выглядело весьма неприглядно, — показывали половину двенадцатого ночи. Адриен сидел в библиотеке и, слегка склонив голову набок, что-то писал. Его круглое, с ямочками на щеках лицо выражало загадочное довольство собой. По обе стороны кресла, в котором сидел баронет, полукругом расположились Люси, леди Блендиш, миссис Дорайя и Риптон, всегдашний гонец с дурными вестями. Они молчали, как молчат всегда те, кто вопрошает быстротекущие минуты. Риптон заверил всех, что Ричард непременно приедет, однако то и дело устремлявшиеся на него женские взгляды прочли на его лице нечто такое, что давало им повод для беспокойства, и по мере того как время шло, беспокойство это росло. Сэр Остин, как всегда, пребывал в состоянии созерцательного душевного равновесия.

Хоть и казалось, что охватившая всех тревога никак его не трогает, он, однако, заговорил первый и тем самым себя выдал.

— Изволь убрать свои часы. Нетерпением делу не поможешь, — сказал он, поспешно оборачиваясь вполоборота к брату.

Гиппиас перестал считать пульс.

— Так, выходит, все это никакой не кошмар! — обессиленно простонал он.

Никто не обратил внимания на его слова, и смысл их остался неясным. Адриен стал выводить пером еще более заметные росчерки; было ли в этом сочувствие или некое адское ликование, никто бы не мог сказать.

— Что это ты там такое пишешь? — немного помолчав, раздраженно спросил баронет, может быть, втайне завидуя умению мудрого юноши сохранять спокойствие.

— Я чем-нибудь вам мешаю, сэр? — в свою очередь спросил Адриен. — Я занят тем, что составляю часть проекта объединения европейских империй и королевств под верховным управлением по образцу неизменно вызывающей в нас восторг и горькие сожаления Священной Римской империи. В нем идет речь о воспитании юношей и молодых девушек и о некоторых особенностях связанного с этим законодательства. «Предписывается, чтобы должностные лица все без исключения были людьми учеными» и т. п. — И Адриен снова стал бодро писать.

Миссис Дорайя молча взяла Люси за руку, чтобы ее приободрить, и Люси постаралась выдавить из себя в ответ улыбку.

— Боюсь, что сегодня он уже не приедет, — заметила леди Блендиш.

— Раз он обещал, то он приедет, — воскликнул сэр Остин. Между ним и леди Блендиш было нечто вроде тайного соперничества. Он понимал, что ему нужна полная победа, для того чтобы утвердиться в глазах этой ныне самостоятельно мыслящей дамы. Она видела его насквозь.

— Он обещал мне, что непременно приедет, — сказал Риптон; но, произнося эти слова, он опустил глаза, ибо начинал понимать, что мог поддаться на обман, и стал уже чувствовать себя невольным участником зловещего заговора. Он решил, что если к двенадцати часам Ричард не приедет, он расскажет баронету все, что ему известно.

— Который час? — тихо спросил он Гиппиаса.

— Такой, что мне пора уже быть в постели, — пробурчал тот, как будто все присутствующие учиняли над ним какое-то насилие.

Миссис Берри пришла сказать Люси, что ей надо подняться к малютке. Спокойно встала Люси с кресла. Сэр Остин поцеловал ее в лоб.

— Вам лучше сегодня больше не спускаться сюда, дитя мое. — После этих слов она пристально на него посмотрела. — Сделайте мне одолжение, ложитесь сейчас спать, — добавил он. Люси пожала всем руки и вышла из комнаты. Миссис Дорайя последовала за нею. — Такое волнение принесет вред ребенку, — сказал он, разговаривая сам с собою вслух.

— По-моему, она вполне бы могла вернуться. Все равно ведь она не будет спать, — заметила леди Блендиш.

— Она постарается сдержать свои чувства ради ребенка.

— Вы слишком многого от нее хотите.

— От нее — нет, — многозначительно возразил он. Было двенадцать часов ночи, когда Гиппиас закрыл крышку своих часов и в отчаянии вскричал:

— Я убежден, что мое кровообращение постепенно и неуклонно ослабевает.

— Возвращение к тому, что было до Гарвея[168]! — прошептал Адриен, продолжая писать.

Сэр Остин и леди Блендиш прекрасно понимали, что любое их замечание по поводу сказанного заведет их в глубины механизма, уже один внешний вид которого достаточно им поднадоел; поэтому они предусмотрительно промолчали. Истолковав их молчание как сочувствие его бедам, Гиппиас горестно заключил:

— Это точно. Можете в этом убедиться сами. Невозможно вести более умеренный образ жизни, чем я, и, однако, мне становится все хуже и хуже. Организм у меня от рождения, надо думать, был крепкий; я делаю все, чтобы еще больше укрепить его, и все равно мне становится хуже. Природа никогда ничего не прощает! Я ложусь спать.

Колитик удалился, так и не обретя утешения.

Сэр Остин подхватил брошенную его братом мысль:

— Думается, только чудо может помочь нам, когда мы преступили законы Природы.

— Помогают нам, как правило, одни только шарлатаны, — сказал Адриен, запечатывая внушительного вида пакет.

На протяжении всего этого разговора Риптон обвинял себя в трусости; ему не давал покоя брошенный на него в последнюю минуту взгляд Люси. И вот он собрался с духом и в обход всех направился к Адриену, который, после того как он шепотом ему что-то сказал, решительно встал и вышел с ним вместе из комнаты, пожимая плечами.

— Он не приедет, — сказала, обращаясь к баронету, леди Блендиш, как только те двое вышли из комнаты.

— Приедет, если не сегодня, то самое позднее завтра утром, — ответил он.

— А вы действительно хотите, чтобы он соединился с женой?

При этих словах баронет сделал большие глаза; лицо его выражало неудовольствие.

— И вы еще спрашиваете меня об этом?

— Я хочу знать, — продолжала безжалостно дама, — не потребует ли ваша Система от кого-то из них еще новых жертв?

— Это достойнейшая из женщин, — помолчав, сказал баронет. — Признаюсь, я не надеялся даже, что отыщется такая, как она.

— В таком случае, вы должны признать, что ваша теория приложима не ко всему на свете.

— Нет, просто она оказалась несколько самонадеянной, выйдя за определенные пределы, — ответил баронет, вкладывая в эти слова глубокий смысл.

Леди Блендиш внимательно на него посмотрела.

— Боже ты мой! — вздохнула она. — Если бы мы всегда могли поступать в соответствии с нашими мудрыми мыслями!

— Вы сегодня вечером не такая, как всегда, Эммелина.

Расхаживавший по комнате сэр Остин остановился прямо перед ней.

В самом деле, разве она справедлива? Он с легкостью простил оскорбившего его сына. Он с легкостью принял в свою семью молодую женщину низкого происхождения и позволил себе решительно отстаивать ее достоинства. Способен ли был бы кто-нибудь на большее, или хотя бы на это? Леди Блендиш, например, если бы дело касалось ее, попыталась бы бороться. И все люди его круга боролись бы, к тому же не принимая все так близко к сердцу. Однако, думая обо всем этом, он совсем упускал из виду, что сын его получил совершенно особое воспитание. Он держал себя как самый обыкновенный отец, начисто забыв о своей Системе, когда та подверглась самому жестокому испытанию. Нельзя сказать, что он изменил своему сыну; однако Системе своей он изменил. Другие ясно это видели, ему же пришлось убеждаться в этом лишь постепенно.

Леди Блендиш дала ему полюбоваться собой; потом она протянула руку к столу.

— Пусть так! Пусть так! — сказала она. Она взяла со стола лежавший там вскрытый пакет и вытащила оттуда знакомую книжечку.

— Ба! Да что же это значит? — удивленно спросила она.

— Бенсон сегодня утром ее вернул, — сообщил ей баронет. — Этот болван, оказывается, увез ее с собой, надеюсь, что это чистая случайность.

Это было не что иное, как старая записная книжка. Леди Блендиш перелистала ее и натолкнулась на последние записи.

«Кто такой составитель пословиц, — прочла она, — как не человек ограниченный, выражающий суждения людей еще более ограниченных?»

— С этим я не согласна, — заметила она. Ему совсем не хотелось спорить.

— Когда вы писали это, смирение ваше было напускным?

Ответ его был прост:

— Подумайте, кто те люди, которым нужны готовые изречения? Я убежден, что пословица — это только привал на пути к истинной мысли; большинство, оказывается, этим и удовлетворяется. Только лестно ли такое общество для хозяина дома?

Она почувствовала, что ее женская натура снова поколеблена силой его ума. Человек, который может так говорить о своей совершенно особой и удивительной способности, поистине велик.

«Так кто же из нас трус? — прочла она дальше. — Тот, кого потешают промахи человечества!»

— О, как это верно! Как это замечательно сказано! — вскричала темноглазая леди, вся сияя от этого пиршества мысли.

Еще один афоризм, казалось, прямо подходил к нему:

«Нет более жалкого зрелища, как нет и большей извращенности, чем человек мудрый, давший волю чувствам».

«Должно быть, он написал это, — подумала она, — видя перед глазами собственный пример. Ну и странный же он человек!»

Леди Блендиш при всей своей непокорности все еще была склонна подчиниться. Однажды над ней одержали большую победу; но если тот, в ком она чтила высокую душу, мог ее победить, то надо было быть поистине великим человеком, чтобы удержать ее пленницей. Осенняя примула расцветает для людей высокой души; в руках людей мелких она становится цветком ядовитым. Тем не менее сэру Остину достаточно было доказать свою правоту — и преданностью леди Блендиш он заручался навеки.

— Сегодня он не приедет, — повторила она, на что баронет со спокойной удовлетворенностью на лице ответил:

— Он уже здесь.

Из холла до них донесся голос Ричарда.

Возвращение молодого наследника привело в волнение весь дом. Берри, пользовавшийся каждым удобным случаем, чтобы подойти к своей Бесси, теперь, когда ее вынужденная холодность к нему увеличила ее притягательную силу («Таковы уж мужчины!» — рассуждала она), — Берри поднялся к ней наверх и торжественно сообщил ей эту новость, сопровождая свои слова выразительными широкими жестами.

— Это самое лучшее из всего, что ты мне за много дней сказал, — говорит она, и, ничем не выказав своей благодарности, бросает его, и бежит, чтобы сердце Люси поскорее наполнилось радостью.

— Слава богу! — восклицает она, входя в соседнюю комнату. — Наконец-то настает счастье. Мужчины взялись за ум. Я прямо готова твоей Божьей матери молиться и ваш крест целовать, моя милая!

— Тсс! — остановила ее Люси и склонилась над лежавшим у нее на коленях ребенком. Крохотные сонные ручонки во сне прижались одна к другой, большие голубые глаза открылись, и его мать, которая все уже знала и сама, но которой не терпелось услыхать подтверждение этому, вся дрожа, укрыла его своими локонами, и пыталась успокоиться, и качала его, и тихонько напевала, запретив ворвавшейся к ней с этой вестью Берри говорить даже шепотом.

Ричард приехал. Он был под отчим кровом, в старом доме, который так рано сделался ему чужим. Он был совсем близко от жены и ребенка. Он мог обнять их обоих; и именно в эту минуту жгучая мука и сознание того, что он совершил безумие, совершенно сразили нашего героя: впервые в жизни он узнал, что такое настоящее горе.

Разве господь не обратился к нему в буре? Разве не указал перст божий ему путь домой? И вот он приехал; вот он стоит здесь; в ушах у него гудят слова поздравлений; чаша счастья протянута ему, и ему предлагают испить ее. Так что же, в конце концов, ему снится во сне? То, что ждет его завтра, или вот это? Если бы не свинцовая тяжесть, которая пулей запала ему теперь в грудь, он, может быть, счел бы завтрашний день, несущий смерть, всего лишь сном. Да, сейчас он бодрствует. Только сейчас рассеялся туман иллюзий: сейчас видит он перед собой настоящую жизнь, расцвеченную всеми красками человеческой радости; завтра, может быть, ему придется со всем этим расстаться. Свинцовая пуля рушила все иллюзорное.

Они стояли возле него в холле — отец, леди Блендиш, миссис Дорайя, Адриен, Риптон — люди, которые давно его знали. Они пожимали ему руку; они расточали ему приветствия, значения и ценности которых он прежде не понимал. Теперь, когда он все это постиг, слова словно насмехались над ним. Где-то за спинами собравшихся были еще приседавшая миссис Берри, кланявшийся Мартин Берри, ухмылявшийся Том Бейквел. Почему-то видеть этих троих ему было всего приятнее.

— Старушка моя, верная Пенелопа! — вскричал он, оставив всех родных и кидаясь к ней. — И ты, Том!

— Да благословит вас господь, мистер Ричард, — прохныкала миссис Берри и вслед за тем весело прошептала: — Все теперь хорошо. Она ждет тебя наверху в постели, будто снова на свет родилась.

Кто волновался больше всех, так это миссис Дорайя. Она не отходила от него и пристально следила за выражением его лица, за малейшей в нем переменой и за каждым его движением; да оно и не удивительно: она привыкла видеть перед собой маски.

— Ты что-то бледный, Ричард? Племянник ее сослался на усталость.

— Что же это тебя так задержало?

— Дела, — ответил он. Она отвела его в сторону.

— Ричард! Это свершилось?

Он спросил, что она имеет в виду.

— Эта ужасная дуэль, Ричард. — Он нахмурился. — Ты дрался? С этим покончено, Ричард?

Не получая от него немедленного ответа, она продолжала, и волнение ее было так велико, что слова вырывались из ее уст затрудненно, с перерывами:

— Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю, Ричард! Она была, скажи? Неужели ты умрешь такою же смертью, что и моя бедная Клара? Неужели одной такой смерти в нашей семье мало? Подумай о своей милой молодой жене… мы так ее полюбили!.. о своем ребенке, об отце! Неужели ты решишься убить всех нас?

Миссис Дорайе удалось подслушать отдельные слова из разговора Риптона с Адриеном, и ей этого было достаточно, чтобы самые мрачные предчувствия поднялись в ее сраженной горем душе.

Не понимая, откуда она могла догадаться об этом, Ричард спокойно сказал:

— Все уладилось, — то, на что вы намекали.

— В самом деле! Это правда, мой милый?

— Да.

— Скажи мне… — но тут он от нее отстранился.

— Все подробности вы узнаете завтра, — и она, сразу не сообразив, сколь двусмыслен его ответ, не стала больше его ни о чем расспрашивать.

В течение двенадцати часов он ничего не ел и теперь попросил, чтобы ему принесли поесть, но ограничился одним только сухим хлебом и бордо, которые ему и подали на подносе в библиотеку. Ничем не выдав обуревавших его чувств, он просто сказал, что, прежде чем увидеть сына, он должен поесть; и вот он сидел теперь, отламывая большие куски хлеба и запивая их вином, и поддерживал общий разговор. Приглядываясь к нему, отец обнаружил в нем разительную перемену и понял, что от прежнего Ричарда в нем ничего не осталось. В словах его была четкость, в манерах — зрелость тридцатилетнего человека. Действительно, в нем было все то, что нужно, чтобы скрыть безмерное горе. Но что бы там ни было, он приехал. В эту единственную в его жизни ночь все виды сэра Остина на будущее были ограничены пределами одной этой ночи.

— Ты пойдешь сейчас к жене, не правда ли? — спросил он, и странное равнодушие прозвучало в ответе Ричарда. Баронет решил, что им лучше встретиться с Люси наедине, и передал ей, чтобы она ждала мужа у себя наверху. Все остальные поняли, что настало время оставить отца и сына вдвоем. Адриен подошел к Ричарду.

— Не могу я больше выносить этой тягостной сцены, поэтому спокойной ночи, сэр Голодун! — сказал он. — Вы можете сколько хотите тешиться мыслью, что поели, но будьте уверены: ваше потомство — а я боюсь, что оно будет многочисленным, — громко проклянет этот день. Природа никогда не прощает! Ничто не может возместить пропущенный обед. А пока что, сделай одолжение, прими от меня вот это, — и он протянул Ричарду огромный пакет, содержащий все, что он в этот вечер писал. — Верительные грамоты! — сказал он, весело похлопывая Ричарда по плечу. До слуха Риптона донеслись также слова «приумножение… человеческого рода», но он совершенно не представлял себе, что они означают. Взгляд мудрого юноши говорил: видишь, мы все для тебя здесь уладили; и с тем же несвойственным ему серьезным видом он вышел из комнаты.

Ричард пожал руку — ему и Риптону. Вслед за тем леди Блендиш пожелала ему спокойной ночи, расточая похвалы по адресу Люси и пообещав, что будет молиться за их счастье. Памятуя о том, что нависло над завтрашним днем, двое мужчин вышли, чтобы поговорить с глазу на глаз. Риптон хотел сразу же принять меры, чтобы помешать дуэли, однако Адриен сказал:

— Мы успеем это сделать завтра. Покамест он здесь, ему ничто не грозит. О дальнейшем я позабочусь, — и кончил тем, что стал добродушно подсмеиваться над Риптоном и намекать на его похождения с госпожой Случайностью, уверяя, что та, как видно, втянула его не в одну подобную историю. Ну конечно же, Ричард здесь, а пока он здесь, он в безопасности. К этому выводу пришел Риптон и спокойно улегся спать. Миссис Дорайя рассуждала примерно так же и также полагала, что, пока он в Рейнеме, опасаться им нечего. Единственный раз в жизни она решила не полагаться на свой инстинкт, дабы не поднимать бессмысленную тревогу там, где должен царить покой. Вот почему она ни словом не обмолвилась брату о том, что знала. Она только пристальнее заглянула Ричарду в глаза, когда поцеловала его, расточая похвалы Люси.

— Я обрела в ней вторую дочь, дорогой мой. Ах, будьте же счастливы оба!

Все они теперь восхваляли Люси. С этого начал и отец, оставшись с сыном вдвоем.

— Бедная Хелин! Твоя жена стала для нее большою поддержкой, Ричард. Думается, без нее Хелин бы просто погибла. Никогда еще мне не доводилось встречать в столь прелестном юном существе такой развитый ум и такое стойкое чувство долга.

Всеми этими славословиями в честь Люси ему хотелось доставить удовольствие Ричарду, и всего на несколько часов раньше он бы этого безусловно достиг. Теперь же результат оказался прямо противоположным.

— Насколько я понимаю, вы хвалите сделанный мною выбор, сэр?

Ричард говорил спокойно, но в тоне его можно было заметить иронию. Говорить иначе он все равно бы не мог, так велика была осевшая в душе горечь.

— Я нахожу его очень удачным, — сказал его отец. Чуткая натура его уловила тон, каким говорил сын, и само его обращение, и вспыхнувшие в нем отцовские чувства теперь застыли. Ричард не сделал ни шага в его сторону. Он прислонился к камину, вперив глаза в пол, и поднимал их, только когда говорил. Удачен! Очень удачен! Когда он стал перебирать события последних лет и вспомнил, как он был уверен, что отец его непременно полюбит Люси, стоит ему только узнать ее, вспомнил, как тщетны были все его усилия уговорить ее поехать вместе с ним, жгучая ярость начисто заглушила в нем голос рассудка. Но мог ли он в чем-нибудь винить это кроткое существо? Кого же тогда ему винить? Себя самого? Не одного себя. Отца? И да, и нет. Вина была тут, вина была там; была всюду и вместе с тем — нигде, и наш герой теперь возлагал ее на судьбу; в гневе взирал он на небеса, сам не свой от ярости и тоски.

— Ричард, — сказал его отец, подходя к нему ближе, — час уже поздний. Я не хочу, чтобы Люси тебя так долго ждала, иначе я бы как следует объяснился с тобою, и я полагаю — или во всяком случае надеюсь, — ты бы меня оправдал. У меня были основания думать, что ты не только злоупотребил моим доверием, но и грубо меня обманул. Теперь я знаю, что это не так. Я ошибся. Многое в нашей с тобой размолвке проистекает от этой ошибки. Но ты женился совсем еще мальчиком: ты совершенно еще не знал жизни, плохо знал себя самого. Для того чтобы уберечь тебя от подстерегающих в грядущем опасностей — ибо есть некий период, когда зрелые мужчины и женщины, поженившиеся совсем молодыми, более подвержены искушениям, нежели в юные годы, хотя и более стойки, — так вот, для того чтобы уберечь тебя, я решил, что ты должен испытать самоотречение и узнать побольше о своих ближних того и другого пола, прежде чем ты укрепишься в том положении, которое иначе будет ненадежным, какими бы достоинствами ни обладала избранница твоего сердца. Без этого Система моя применительно к тебе оказалась бы несовершенной, и последствия этого ты бы неминуемо ощутил. Сейчас все это уже позади. Ты — мужчина. Опасности, которые грозили тебе, думается мне, миновали. Я желаю обоим вам счастья, и благословляю вас, и молю господа обоих вас направить и укрепить.

Сэр Остин не сознавал, что произносимое им напутствие лишено искренности. Но независимо от этого слова его все равно были для его сына пустым звуком; все эти разговоры о миновавших его опасностях и о счастье выглядели теперь сплошною насмешкой.

Ричард холодно пожал протянутую отцом руку.

— Мы пойдем сейчас к ней, — сказал баронет, — я прощусь с тобой у ее двери.

Не пошевелившись, пристально глядя на отца, с суровым лицом, которое вдруг залилось краской, Ричард сказал:

— А как по-вашему, сэр, муж, который изменил жене, имеет право войти к ней в спальню?

Сказанное было ужасно, было жестоко: Ричард все это знал. Он не нуждался ни в чьих советах, он твердо решил, как ему следует поступить. Вчера еще он бы внимательно выслушал отца, и обвинил во всем себя одного, и смиренно покаялся бы во всем перед богом и перед нею; сейчас, в отчаянии своем, порожденном горем, он так же не испытывал ни малейшей жалости ни к одному существу на свете, как и к себе самому. Сэр Остин нахмурил свои низко нависшие брови.

— Что ты такое сказал, Ричард?

Умом он постигал такую возможность и раньше, но это было худшее из всего, что он мог услышать от сына; то, чего он однажды уже боялся и что подозревал, но подозрения потом улеглись и он перестал о них думать, — неужели же это произошло?

— Когда мы в последний раз расставались с вами, я сказал вам все, только другими словами, — напомнил ему Ричард. — Как по-вашему, что же другое могло заставить меня так от нее отдалиться?

— Зачем же ты тогда сейчас к ней вернулся? — вскричал разгневанный видимой черствостью отец.

— Это касается только нас двоих, — гласил ответ. Сэр Остин бессильно опустился в кресло. Размышлять уже было не о чем.

— Ты не посмеешь подойти к ней без того, чтобы… — гневно начал он.

— Да, сэр, — прервал его Ричард, — не посмею. Опасения ваши напрасны.

— Так, значит, у тебя не было любви к жене?

— Это у меня-то не было любви? — по лицу Ричарда скользнула усмешка.

— Ты был так привязан к той… к той женщине?

— Привязан? Если вы спросите меня, была ли у меня к ней любовь, я вам отвечу, что не было никакой.

О жалкая человеческая природа! В таком случае, как же? Почему? Множество вопросов роилось в душе баронета. Бесси Берри могла бы ответить на любой.

— Бедное дитя! Бедное дитя! — восклицал он, преисполненный жалости к Люси, расхаживая взад и вперед по комнате. Он думал о ней и, зная, сколь самозабвенно она любит его сына, зная, какое у нее преданное всепрощающее сердце, находил, что надо ее пощадить и не обрушивать на нее это новое горе.

Он пытался убедить Ричарда не говорить ей. Он сказал, что тяжесть этого греха неодинакова для женщин и мужчин, и подкрепил эту свою мысль цитатами, относящимися как к физической, так и к нравственной стороне. Доказательства эти завели его так далеко, что и в самом деле можно было подумать, что мужской грех в его глазах поистине ничтожен. Но слова его повисали в воздухе.

— Она должна это знать, — сурово сказал Ричард. — Позвольте, я сейчас к ней пройду, сэр.

Сэр Остин удерживал его, увещевал, перечил себе самому, сбивался, сводил на нет все созданные им теории. Решение его сына было непоколебимо. В конце концов, после того как они распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи, он понял, что счастье Рейнема зависит от того, простит Люси его сына или нет. Он верил в ее доброе сердце, но все-таки было странно, что именно к этому все свелось. Кого же теперь во всем винить — науку или человеческую природу?

Он остался в библиотеке, продолжая раздумывать над этим вопросом, то преисполненный презрения к сыну, то снова одолеваемый непривычными для него сомнениями в собственной правоте; потрясенный, вызывающий жалость, даже если нанесенный ему сыном удар, от которого теперь он так жестоко страдал, и был заслужен.

Ричард сперва направился к Тому Бейквелу, и, как ни крепко тот спал, разбудил его, и велел оседлать ему лошадь и через час явиться к восточным воротам парка. Единственное, на что был способен Том по части всего героического — это быть преданным слугою своего господина, и, выполняя эти свои обязанности, он был убежден, что тем самым так или иначе приобщается к его славным деяниям. Он вскочил и, сделав поистине героическое усилие, окунул голову в холодную воду.

— Все будет исполнено, сэр, — заверил он.

— Послушай, Том! Если я не вернусь в Рейнем, деньги тебе все равно будут платить.

— Что мне деньги! Главное — возвращайтесь сами, мистер Ричард, — ответил Том.

— А ты стереги ее и смотри, чтобы никто не сделал ей ничего худого, Том.

— Миссис Ричард, сэр? — Том удивленно на него посмотрел. — Упаси бог, мистер Ричард… да что вы такое…

— Не спрашивай меня ни о чем. Делай то, что я тебе говорю.

— Ну что вы, сэр! Все будет сделано. Как тогда, на острове Уайт.

От одного упоминания об острове кровь в Ричарде вскипела, и ему пришлось некоторое время походить взад и вперед, прежде чем решиться постучать в комнату Люси. Стоило ему только вспомнить обо всей этой позорной конспирации, сделавшей его таким приниженным и несчастным, как последние остатки мужества его покинули.

На стук его ответил нежный любимый голос. Он отворил дверь — и вот он перед ней. Люси шагнула ему навстречу. За те несколько мгновений, которые прошли, прежде чем он заключил ее в свои объятья, он успел увидеть происшедшую в ней перемену. Он оставил ее девочкой — сейчас перед ним была женщина, расцветшая женщина; как она ни была бледна, стоило ей только увидеть его, как сразу же все зарделось — лицо, и шея, и грудь, проглядывавшая из свободного домашнего платья, — и от ощущения этой удивительной красоты сердце его застучало, а в глазах все поплыло.

— Милый! Милая! — вскричали оба и приникли друг к другу, и губы их слились в поцелуе.

Никаких слов. Душа его растворилась в ее поцелуе. Она совсем обессилела, он же, едва ли не так же ослабев, поддерживал ее, склонялся над нею и прижимал ее к себе крепче и крепче, пока тела их не слились воедино, и в том забытьи, в которое повергли его ее губы, он испил счастье этого поцелуя. Небеса даровали ему это счастье. Он усадил ее в кресло и, стоя теперь перед ней на коленях, обнимал ее. Грудь ее вздымалась, она не отрывала от него глаз: они светились так, как светится набегающая волна. Это юное создание при всей своей непосредственности и прямоте, очутившись в объятиях мужа, испытывало смущение — смущение женщины, несомой потоком женской любви; во много раз более соблазнительное, чем смущение девушки. И в десять раз страшнее становилось ему теперь потерять ее, по мере того как в отдалении — где-то на самом краю памяти — роковая правда к нему возвращалась.

Потерять ее? Все это потерять? Он поднял глаза к небу, словно моля господа подтвердить эти страшные слова.

Все те же ласковые голубые глаза! Глаза, которые часто являлись ему в сиянии заката; они были устремлены на него, и вдруг менялись в цвете, и трепетали, и сверкали, но одно было неизменно: светились они так, как светится набегающая волна.

И они были верны ему! Верны, самозабвенно добры, восторженны; полны небесной ангельской красоты! И она принадлежала ему! Она была женщиной — была его женой! Соблазн овладеть ею и умолчать обо всем был так велик; желание умереть у нее на груди так сильно, что все его существо теперь молило об этом. Он снова прижал ее к себе, но на этот раз так, как разбойник хватает сокровище — в движении этом были и торжество, и вызов. Всего лишь на миг. Люси, чья тихая нежность превозмогла порожденную встречей дикую страсть, слегка откинула назад голову и сказала почти беззвучно, в то время как веки ее трепетали в истоме:

— Пойди взгляни на него… на малютку, — а потом в великой надежде, что видеть его будет счастьем для ее мужа и что она с ним это счастье разделит, и вместе с тем обуреваемая волнением, оттого что еще не знает, какие в нем пробудятся чувства, она покраснела, и брови ее сдвинулись; она пыталась освободиться от какой-то странной неловкости, вызванной годом разлуки, неопределенности и непонимания.

— Поди взгляни на него, милый! Он тут, — слова ее звучали теперь отчетливее, хоть и говорила она все так же тихо.

Ричард отпустил ее, и она взяла его за руку, и он покорно пошел за ней к другой стороне кровати. Сердце его забилось при виде стоявшей рядом маленькой, завешенной розовым пологом кроватки, на которой белоснежные кружева сбились, как облака на летнем небе.

У него было такое чувство, что стоит ему только взглянуть на лицо ребенка, и он утратит мужество.

— Погоди! — закричал он вдруг.

Люси повернулась, сначала к нему, потом — к малютке, боясь, что он его напугал.

— Люси, вернись.

— Что с тобой, милый? — спросила она, встревоженная его голосом и тем, что он невольно сдавил ей руку.

О боже! Какое это было тяжкое испытание! Завтра ему предстоит столкнуться лицом к лицу со смертью, может быть, умереть и расстаться с любимой — с женой своей, со своим ребенком; а прежде чем он ступит хотя бы шаг, прежде чем он посмеет взглянуть на малютку и склонить свою повинную голову на грудь своей юной жене — причем, быть может, уже в последний раз, — он должен пронзить ей сердце, разбить вдребезги тот образ, который она себе создала.

— Люси! — она увидела, как бледное лицо его исказилось от нестерпимой муки, и сама побелела, как он, и потянулась к нему, и вся превратилась в слух.

Он взял ее за обе руки — так, чтобы она его видела и чтобы она не могла уже отвернуться от страшной зияющей раны, которую он перед ней разверзал.

— Люси, ты знаешь, почему я приехал к тебе сегодня?

В ответ она только пошевелила губами, про себя повторяя его слова.

— Люси, ты догадалась, почему я раньше не приезжал?

Она покачала головой; глаза ее были широко открыты.

— Люси. Я не приезжал, потому что был недостоин моей жены! Теперь ты поняла?

— Милый, — жалостно пролепетала она, прижавшись к нему теснее, глядя на него вверх, — скажи, чем я тебя прогневила?

— Любимая моя! — вскричал он, и слезы хлынули у него из глаз. — Любимая моя! — больше он ничего не мог вымолвить, покрывая руки ее страстными поцелуями.

Она ждала, немного приободрясь, но по-прежнему трепеща от страха.

— Люси! Я жил в отдалении от тебя… я не мог приехать к тебе, потому что… я не смел приехать к тебе, жена моя, моя ненаглядная! Я не мог приехать, потому что был трусом: потому что… выслушай меня… вот в чем была причина: я нарушил данную тебе клятву.

Она снова зашевелила губами. Она уловила какое-то смутное бесплотное содержание его слов.

— Но ведь ты же любишь меня? Ричард! Муж мой! Ты меня любишь?

— Да. Я никогда не любил, никогда не смогу полюбить никакой другой женщины, кроме тебя.

— Милый мой! Поцелуй меня.

— Ты поняла, что я тебе рассказал?

— Поцелуй меня, — повторила она. Он так и не поцеловал ее.

— Я приехал сегодня просить у тебя прощения.

— Поцелуй меня, — были единственные слова, которые он услыхал от нее в ответ.

— И ты можешь простить такого подлеца, как я? — Но ты же ведь меня любишь, Ричард?

— Да, в этом я могу поклясться перед господом. Я люблю тебя, и я изменил тебе, и я недостоин тебя… недостоин коснуться твоей руки, стать перед тобой на колени, недостоин дышать тем воздухом, которым ты дышишь.

Глаза ее лучезарно светились.

— Ты любишь меня! Ты любишь меня, милый!

И словно вырвавшись из ужасающей кромешной тьмы к дневному свету, она сказала:

— Муж мой! Любимый мой! Ты ведь никогда меня не покинешь? Теперь мы уже больше с тобой никогда не расстанемся?

Он тяжело вздохнул. Чтобы хоть сколько-нибудь оживить ее лицо, которое снова, оттого что он молчал, начал сковывать страх, он припал губами к ее губам. Этот поцелуй, в который она вложила все, что скопилось у нее на душе, успокоил ее, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой, и вместе с этой улыбкой к нему вернулось летнее утро, когда он увидел ее на лугу, среди цветущей медуницы. Он притянул ее к себе, и перед внутренним взором его предстало нечто еще более высокое: Богоматерь с младенцем; чудо обретало через нее теперь плоть и кровь.

Разве он не очистил свою совесть? Хотя бы оттого, что впереди его ждут страдания, он может позволить себе так думать. Теперь он послушно пошел за ней, а она вела его за руку.

— Не тревожь его… не трогай его, милый! — прошептала Люси, и тонкими пальцами своими осторожно отдернула прикрывавшее его плечико покрывало. Ручка ребенка была откинута на подушку; крохотный кулачок разжат. Губки его были надуты; на пухлых щечках улеглись темные ресницы. Ричард еще ниже наклонился над ним; ему не терпелось увидеть, как он шевельнется: это будет означать, что он, Ричард, жив.

— Он спит, совсем как ты, Ричард, он кладет руку под голову, — прошептала Люси.

Ричард никак не мог на него надивиться, он весь трепетал от прилива нежности к этому существу. Прерывисто и тихо дышал он, наклоняясь все ниже и ниже, пока наконец локоны Люси, которая, прижавшись к его плечу, наклонялась вместе с ним, не коснулись малинового одеяла. На пухлых щечках ребенка появились ямочки; вслед за тем он принялся усиленно шевелить губами.

— Он видит во сне свою маму, — прошептала Люси, краснея; эти простые слова помогли ему лучше все разглядеть, чем собственные глаза. Потом Люси начала баюкать ребенка и напевать на особом детском языке, и пальчики у него на руке пришли в движение, и он, как видно, хотел повернуться на другой бок, а потом передумал и не стал, и только тихонько вздохнул.

— Какой он большой, ты только посмотри, — прошептала Люси. — Дай ему проснуться, ты увидишь, как он на тебя похож, Ричард.

Слова ее дошли до него не сразу. Ему казалось, что в этом подобии есть что-то неземное: чем больше он привыкал к мысли об этом новом существе из плоти и крови, тем более неземным ему все казалось. Его сын! Его ребенок! Доведется ли ему когда-нибудь увидать его проснувшимся? Мысль об этом помогла ему расслышать ее слова и самому очнуться от того сна, в котором он пребывал.

— Люси, а он скоро проснется?

— Нет, что ты, милый: он будет спать еще много часов. Мне хотелось, чтобы он дождался тебя, но он был такой сонный.

Ричард отошел от кроватки. Он подумал, что стоит ему только увидеть его глаза и только раз прижать его к груди, и у него не хватит сил с ним расстаться. Потом он еще раз взглянул на него, и в нем с новой силой началась эта внутренняя борьба. Две силы враждовали в его груди, а может быть, это было все то же магическое противоборство. Он приехал сюда, чтобы хоть раз повидать своего ребенка и помириться, пока еще не поздно, с женой. А что, если он останется с ними? Что, если он сбросит с себя обязательство перед дьяволом? Разве его не ждет сейчас безмятежное счастье?.. Если бы этот дурацкий Риптон не оттягивал рассказ о своем разговоре с Маунтфоконом, все бы, верно, уладилось. Но гордость твердила ему, что это все равно невозможно. А потом заговорило оскорбленное чувство. Почему он должен был так себя запятнать перед той, кого он любил? Дикое наслаждение при мысли, что он отомстит негодяю, заманившему его в ловушку, снова им овладело, и мысли его помутились. Ведь если он здесь останется, он не сможет ничего этого сделать. Итак, он решился, возложив всю ответственность на судьбу. Борьба окончилась, но мука, увы, осталась при нем!

Люси смотрела на слезы, которые стекали с его лица прямо на кроватку. Такой избыток чувств ее умилял. Но когда он выпрямился и на лице у него появилось выражение смертельной муки, ей стало страшно, и она потянулась его обнять. Он отвернулся; отошел к окну. Над озером сияла луна.

— Посмотри, — сказал он, — помнишь, как однажды вечером мы катались с тобою на лодке и как увидали тень кипариса. Жалко, что я не приехал сегодня раньше, чтобы мы могли еще раз покататься, и я бы услышал еще раз, как ты поешь!

— Милый, — сказала она, — а тебе хотелось бы, чтобы я поехала с тобою сейчас? Я поеду.

— Нет, Люси. Какая ты храбрая, Люси!

— Да нет же! Никакая я не храбрая. Я думала так когда-то сама. Сейчас я знаю, что это не так.

— Нет, это так! Носить ребенка под сердцем… и за все время ни единой жалобы! Разве это не храбрость? Моя Люси! Жена моя! Ведь это ты сделала меня мужчиной! И я еще смел называть тебя трусихой. Я все помню. Трусом был я — несчастный самонадеянный безумец! Милая! Сейчас я тебя покидаю. Ты храбрая, и ты это выдержишь. Послушай: дня через два — через три я, должно быть, вернусь… вернусь совсем, если только ты меня примешь. Обещай мне, что сейчас ты успокоишься и ляжешь. Поцелуй за меня малютку и скажи ему, что отец его видел. Скоро он научится говорить. Он ведь скоро будет говорить, Люси, правда?

Страшное предчувствие не дало ей вымолвить ни слова; она только сжала обеими руками его локоть.

— Ты уезжаешь? — задыхаясь, спросила она.

— Дня на два — на три… надеюсь, не больше.

— Сегодня ночью?

— Да. Сейчас.

— Уезжаешь сейчас? Муж мой! — на этот раз силы оставили ее.

— Наберись мужества, милая моя Люси!

— Ричард! Мой ненаглядный! Ты уезжаешь? Какая же сила отнимает тебя у меня? — но, не спрашивая больше ни о чем, она упала перед ним на колени и, заливаясь слезами, молила его остаться, не покидать их. Потом она потащила его к спавшему ребенку и заставила его молиться вместе с ней у его постели, и он опустился на колени, но, пробормотав несколько бессвязных слов, внезапно вскочил, в то время как она в страшном нервном напряжении продолжала молить бога все о том же, твердо веря, что слова, обращенные к заступнице на небесах, окажутся сильнее, чем ее руки. Нет, он не уедет, пока она стоит тут, возле него, на коленях.

И он в самом деле заколебался. Он не ожидал, что увидит такое ужасающее страдание. Она встала и подошла к нему; на лице ее было спокойствие.

— Я знала, что ты останешься, — и, взяв его руку и нежно ее гладя, продолжала: — Неужели я так изменилась и стала не похожа на ту, которую ты любил? Ты ведь ни за что не оставишь меня, милый? — Но в эту минуту страх вновь овладел ею, и голос ее задрожал.

Еще немного, и эта тихая женская ласка его бы окончательно покорила. Она притянула руку его к своему сердцу и, прижав ее под грудью, не выпускала ее:

— Приди ко мне, прильни ко мне, — молила она нежно и самозабвенно.

Он еще больше заколебался и готов был уже уступить, как вдруг, призвав на помощь все силы ада, стремительно поцеловал ее и со словами «Прощай, Люси!» кинулся к двери. Все это совершилось за одно мгновение. Она выкрикнула его имя, неистово прильнула к нему, а он призвал ее набраться мужества, сказав, что честь его требует, чтобы он ехал сейчас же. Потом он ее оттолкнул.

Миссис Берри была разбужена необычным неутихающим плачем ребенка, означавшим, что возле него никого нет, постучала в комнату Люси и, после того как никто не ответил на ее стук, решилась войти. Люси сидела на полу, без чувств; на коленях у нее плакал ребенок; она взяла его спящего и кинулась вслед за мужем, решив, что при виде их он еще, может быть, в последнюю минуту одумается, и тут потеряла сознание.

— Боже ты мой! Да что же это такое! — запричитала миссис Берри. — А я-то думала, что им теперь так хорошо!

Согревая и лаская несчастное дитя, она понемногу привела Люси в чувство, и та рассказала ей, как все было.

— Беги скорее к его отцу, — вскричала миссис Берри. — Вот так так! Вот так так! Беги скорее, милая, и всех коней Рейнема пошлют за ним вдогонку. Вот что с нами вытворяют мужчины! Вот тебе и на! Вот тебе и на! Или возьми на руки малыша, а побегу я.

Но баронет сам постучал к ним в дверь.

— Что случилось? — спросил он. — Я услыхал шум, и кто-то сбегал вниз по лестнице.

— Это мистер Ричард уехал от нас, сэр Остин! Бросил жену и ребенка! Господи боже мой! Горе-то какое! — миссис Берри залилась слезами и сквозь слезы что-то напевала малютке, тот отчаянно кричал, а Люси, рыдая, взяла его на руки и принялась баюкать, не разжимая губ и обливая его слезами. И если ученый гуманист до конца своих дней не будет помнить этой картины — двух несчастных плачущих женщин, старающихся утешить и убаюкать ребенка, то это будет означать, что в сердце его не осталось человеческих чувств.

В Рейнеме в эту ночь не спали.

ГЛАВА XLV

Леди Блендиш — Остину Вентворту

Испытание его окончено. Я только что вышла из его комнаты и видела, как он перенес самое тяжкое из всего, что случилось. Вряд ли я смогу сколько-нибудь вразумительно об этом написать, но я постараюсь рассказать все, как было.

Спустя два дня после той ужасной ночи, когда он от нас уехал, отец его узнал об этом от Ралфа Мортона. Ричард дрался во Франции на дуэли с лордом Маунтфоконом. И теперь лежал раненый где-то в прибрежной деревушке. Отец его сразу же поехал туда вместе с его бедной женой, и я последовала за ними вместе с его теткою и его маленьким сыном. Рана оказалась неопасной. Нуля пробила ему бок, но не повредила внутренних органов. Мы были уверены, что все обойдется. О, до чего же мне противны теории и Системы, и все, что выдумывают мужчины! Сын его лежал чуть ли не при смерти, а человек этот все еще отказывался признать себя виновником случившегося. Я не могла видеть этой его сдержанности. До самой могилы мне теперь будет ненавистно само слово «наука». Я хочу иметь дело с простыми, не претендующими ни на что людьми, и больше ни с кем!

Его привезли в какую-то жалкую вонючую французскую таверну, где мы живем еще и сейчас, и люди здесь делают все, что только в их силах, чтобы вознаградить нас своей добротой за все претерпеваемые нами неудобства. Французские бедняки проявляют большое участие к тем, кто терпит страдание. Я вправе это утверждать. Врачи не позволили его бедной Люси к нему приближаться. Она сидела за дверью, и никто из нас не решался ее тревожить. Это было назидательно для науки. Ухаживать за ним разрешалось только его отцу, мне и миссис Берри, и всякий раз, выходя от него, мы видели ее сидевшей там и молчавшей — ей было сказано, что всякий разговор с нею может оказаться опасным для его жизни, — но во взгляде ее была какая-то страшная сосредоточенность. Это был взгляд, какой, по-моему, бывает у безумных. Я была уверена, что она сходит с ума. Мы делали все, что могли, чтобы устроить ее поудобнее. Для нее соорудили кровать и еду приносили туда. Разумеется, заставить ее есть никак не удавалось. Как, по-вашему, что вызывало тревогу в нем? Он мне это сам и сказал, но у меня не хватает терпения привести здесь все сказанные им по этому поводу слова. Он осуждал ее за то, что она не сумела совладать с собой, для того чтобы исполнять свои материнские обязанности. Он намеревался настаивать на том, чтобы она сделала над собой усилие и продолжала кормить ребенка. Миссис Берри я буду любить до конца моих дней. Я серьезно думаю, что эта женщина в два раза умнее любого из нас — наука там или не наука. Она прямо спросила его, неужели он решил отравить ребенка, и тогда только он уступил, но остался всем этим недоволен.

Бедняга! Может быть, я чересчур к нему строга. Мне вспоминаются ваши слова о том, что Ричард поступил дурно. Что ж, может быть, это и так, но отец затмил его, поступив еще более дурно — совершив преступление или что-то, что может быть приравнено к преступлению; если он и обманывал себя, полагая, что поступает справедливо, разлучая мужа с женой и подвергая сына искушениям, как он это сделал, я могу только сказать, что существуют на свете люди, которые хуже тех, кто обдуманно совершает преступления. Не приходится сомневаться, что наука от этого выиграет. Ведь именно ради науки людям позволено убивать маленьких животных.

С нами здесь доктор Бейрем и один французский врач из Дьеппа, человек очень знающий. Он-то и сказал нам, где таится настоящая опасность. Мы думали, что все обойдется. Прошла неделя, жара у него так и не было. Мы сказали Ричарду, что к нему приезжает жена, и он принял это известие спокойно. Потом я пошла к ней и начала разговор с ней издалека в уверенности, что она слушает то, что я говорю, — она все так же сосредоточенно на меня глядела. Когда я сказала ей, что сейчас ей позволено повидать своего милого мужа, выражение лица ее нисколько не изменилось. Месье Деспре, который в это время считал ее пульс, шепнул, что рассудок у нее помрачен и что, по всей видимости, начинается воспаление мозга. Потом мы еще говорили с ним о ней. Я заметила, что, хоть она вряд ли понимает мои слова, грудь ее вздымается, и можно подумать, что она старается сдержать себя, что-то в себе подавить. Сейчас я убеждена, что, насколько я знаю ее натуру, даже тогда, когда уже начинался бред, она все еще делала над собой усилие, чтобы не вскрикнуть. Последнею вспышкой сознания, перед тем как оно навсегда угасло, была мысль о Ричарде. И против такого-то существа мы затевали интриги! Я не могу не думать о том, что и сама я тоже в какой-то степени причастна к ее гибели. Если бы она увиделась с мужем на день или на два раньше — так нет! Новая Система не допустила этой встречи! И если бы она не делала таких неистовых попыток обуздать свои чувства, то, думается мне, ее еще можно было бы спасти.

Однажды он сказал, что человеческая совесть — это шутовской колпак. Поверите ли, даже тогда, когда он увидел жену своего сына — эту несчастную жертву! — в горячечном бреду, он и тогда все равно не признал, что ошибся. Вы как-то сказали, что он хотел вырвать Провидение из рук господа. Его слепой самообман никак не оставлял его. Я уверена, что, когда он стоял над нею, он упрекал ее за то, что она не подумала о ребенке. Он даже вскользь сказал мне, что это неудачно, «катастрофично» — помнится, он произнес именно это слово, — что младенца придется отнять от груди. Должна сказать, что так оно и есть. Единственно, о чем я молю бога, это чтобы ребенка уберегли от него. Я не могу видеть, какими глазами он на него смотрит. Он, правда, не жалеет своих физических сил, но какое это имеет значение? Это ведь самая грубая форма любви. Я знаю, что вы на это скажете. Вы скажете, что я утратила всякое чувство милосердия — я с вами согласна. Но этого бы не случилось, Остин, если бы я могла быть совершенно уверена, что теперь, после такого удара человек этот действительно переменится. Он говорит со мной сдержанно и просто, и горе его очевидно, но у меня все равно есть сомнения. Он слышал, как, впав в беспамятство, она называла его жестоким и бесчувственным и кричала о том, сколько она перемучилась, и я видела, как губы его сжались: можно было подумать, что его это задело за живое. Может быть, когда он пораздумает надо всем, он что-нибудь и поймет, но того, что он сделал, уже не исправишь. Вряд ли он будет теперь поносить женщин. Доктор назвал ее forte et belle jeune femme[169], а он сказал, что это самая высокая душа, которую господь когда-либо облекал плотью. Высокая душа «forte et belle»! Ее положили наверху. Если он способен смотреть на нее и не видеть совершенного им греха, то боюсь, что господь уже никогда не прольет в его душу свет.

Она умерла спустя пять дней после того, как ее перенесли наверх. От потрясения рассудок ее окончательно помутился. Я была при ней. Умерла она очень спокойно, без мучений испустила последний вздох и никого не призывала к себе — смерть, какою мне хотелось бы умереть самой.

Одно время она ужасно, душераздирающе кричала. Она вскрикивала, что «тонет в огне» и что муж не хочет ее спасти. Мы старались приглушить эти крики как только могли, но не было никакой возможности совершенно оградить от них Ричарда. Он узнал ее голос, и от этого у него началось что-то вроде бреда. Каждый раз, когда она звала его, он ей отвечал. Невозможно было их слушать без слез. Миссис Берри сидела возле нее, а я была с ним, отец же все время ходил от одного к другой.

Но настоящая мука началась для нас, когда она умерла. Как об этом сказать Ричарду? Или не говорить вовсе? Его отец посоветовался с нами. Мы были твердо убеждены, что было бы безумием даже заикнуться об этом, пока он в таком состоянии. Сейчас все обернулось так, что приходится признать: мы были не правы. Отец его уходил — должно быть, какое-то время провел в молитве, — а потом, опираясь на меня, он направился к Ричарду и коротко, именно этими несколькими словами, сказал, что Люси не стало. Я боялась, что известие это Ричарда убьет. Но он слушал и улыбался. Никогда я не видела такой доброй и такой горькой улыбки. Он сказал, что видел, как она умерла, сказал так, как будто его собственные страдания давно уже отошли в прошлое. Он закрыл глаза. По движению его глазных яблок под веками я угадала, что он напрягает зрение, чтобы увидеть что-то внутри себя… Нет, не могу я больше писать…

Думается, Ричард сейчас вне опасности. Если бы мы помедлили с этим известием, ожидая, пока к нему окончательно вернется рассудок, оно бы его убило. Итак, в этом одном отец его оказался прав. Но если он и спас его телесную оболочку, он нанес сердцу его смертельный удар. Ричард уже больше никогда не будет тем, чем он обещал быть.

Найденное в одном из его карманов письмо проливает свет на причину возникшей ссоры. Сегодня утром я виделась с лордом М. Думается, что особенной вины за ним нет: Ричард вынудил его драться. Во всяком случае, я не считаю его главным виновником всего, что произошло. Он глубоко и совершенно искренне удручен несчастьем, невольной причиной которого он стал. Увы! Он был только орудием в руках других. Вашу бедную тетю горе это окончательно сломило, и она рассказывает какие-то странные вещи о смерти дочери. Успокоение она находит только в беспрерывном, скучном труде. Доктор Бейрем говорит, что мы должны следить за тем, чтобы она была всегда чем-нибудь занята. Когда она что-то делает, она непринужденно болтает, но стоит ей только выпустить из рук работу, как у нее такой вид, как будто она вот-вот лишится чувств.

Сегодня сюда должен прийти ее дядя. Мистер Томсон уже здесь. Я проводила его наверх на нее взглянуть. Бедный юноша, у него такое доброе сердце.

Приезжайте сразу же. На похороны вам уже не успеть. Она будет покоиться в Рейнеме. Если бы вы успели, вы бы увидели ангела. Он часами сидит возле нее. Не могу даже описать вам, до чего она хороша.

Дорогой мой Остин, я знаю, вы приедете незамедлительно, и вы мне очень нужны, потому что только ваше присутствие поможет моему сердцу смягчиться. Сейчас я не могу себе этого даже представить. Заметили вы, какое выражение лица бывает у слепых? Именно так выглядит сейчас Ричард: он лежит в кровати и ничего не говорит — он напряженно старается увидеть ее живой.

КОММЕНТАРИИ

Три тома «Ричарда Феверела», вышедшие в свет в конце июня 1859 г., содержали 49 глав. Переиздавая роман в 1875 г., Мередит исключил первые три, сохранив от них лишь несколько абзацев, которые открывают ранее четвертую, а ставшую начальной главу «Обитатели Рейнем-Абби». Были сделаны и другие купюры. В 1896 г. текст подвергся новым сокращениям; в частности автор изъял еще одну главу, посвященную семейству Грандисонов, в котором сэр Остин находил идеальную, по его представлениям, невесту сыну.

В две стадии было устранено из произведения многое, выставлявшее персонажи — главным образом сэра Остина — в гротескном, карикатурном виде и бывшее, как, очевидно, понял Мередит из рецензий на первое издание, причиною того, что читатели увидели в баронете и его окружении не типы реальной жизни, а людей единичных в своей эксцентричности, образы, в которых запечатлена не столько действительность, сколько игра мысли и фантазии автора. Вместе с тем ослабилось создававшееся первыми главами, в которых подробно излагалась Система, впечатление, будто именно на ней концентрируется в романе внимание; новая экспозиция переносила акцент на основной для Мередита объект — принципы и типы человеческого поведения, и явственнее проступило, что Система была их выражением и производной. Некоторые купюры имели целью смягчить те места, которые в 1859 г. сочли непристойными священнослужители, под чьим нажимом фирма, поставлявшая книги библиотекам, не включила «Ричарда Феверела» в свои каталоги. Впрочем, эти уступки ревнителям нравственности занимали, кажется, незначительное место среди прочих соображений, которыми руководствовался Мередит, внося в роман изменения: он сохранил большинство из того, что могло быть воспринято как «вольное» и «малопристойное».

Правка была проведена непоследовательно, и в окончательной редакции (по ней, как отражающей последнюю авторскую волю, выполнен перевод) стройный первоначальный рисунок предстает зияющим рваными пустотами, а местами рассыпавшимся на мелкие фрагменты. Отличающие художественную манеру Мередита «сквозные» метафоры, проходящие через весь роман и образующие сложную, прихотливую структуру, лишились в ряде случаев своих организующих смысловых центров.

Метафорический узор начинается заглавием, ключевое слово которого (the Ordeal) повторяется впоследствии многократно. Существительное «ordeal» имеет два значения: историческое — «суд божий», то есть испытание огнем, водою или другими подобными средствами, которому подвергали в средние века подсудимых; более позднее, ставшее со временем основным — «тяжелое испытание». В экспозиции первого издания упоминалось о том, что отец сэра Остина «говаривал об особом испытании, уготованном их роду», и на смертном одре, «когда на легком предзакатном ветерке опали паруса рыцарской ладьи, увлекаемой волнами быстрого отлива», еще раз предостерег сына. Сэр Остин считал разговоры на эту тему бредом, но с уходом жены отцовские слова «прозвучали внезапно ему откровением. Он поверил, что его кровь несет в себе проклятие — яд возмездия, от которого не может очистить даже самая праведная жизнь… торжественно и высокопарно говорил он об Испытании Феверелов как о неотвратимом предопределении». Получив такое объяснение, слово «ordeal» выходит за пределы круга понятий и образов, которые подсказывает его современное значение; исторического в полном объеме оно тоже не получает, но тем не менее у него появляется некая средневековая окраска, сообщенная, в частности, фразой о «рыцарской ладье».

Введенный с легким средневековым колоритом мотив предопределенного испытания подсказывает аналогию между главным персонажем и рыцарем далеких времен. Мелкими штрихами она поддерживается до последних строк; все эти детали в окончательном тексте сохранились. С понятием «рыцарь» соседствует и ассоциируется, если не сливается полностью, в ряде моментов слово «герой», которое постепенно становится постоянной характеристикой Ричарда. От главы к главе метафора дополняется новыми штрихами и меняет свой оценочный смысл. Оттеняя сначала физическое и нравственное совершенство юноши, его способность к глубокому, искреннему, бурному чувству и смелым, решительным действиям, она противопоставлена описанию прозаического, расчетливого Века Труда и полемична по отношению к распространенному среди современников писателя мнению, что «герой исчез». Наивысшей точки достигают эти значения в тот момент, когда в бескорыстном порыве новоявленный рыцарь, воспитанник Системы, готовится «обходить ночью закоулки в поисках людей, которые нуждаются в помощи». Вместе с тем, по мере приближения к этой своей кульминации метафора накапливает комические оттенки. Набрав исподволь силу, ирония становится преобладающей, рельефно подчеркивая неприспособленность воспитанника Системы к реальной жизни, его незащищенность от ее опасностей. Уже в следующей после кульминации главе рыцарь обнаруживает полную неспособность помочь несчастной девушке, а затем, подобно упоминаемому ранее (гл. XXVIII) герою, предающемуся неге в садах Армиды, попадает в сети «чаровницы» и разлучается со своею верною дамою — женою Люси, более чем кто-либо нуждающейся в его защите. Одержимый визионерскими проектами спасения падших женщин, этот трагический Дон Кихот XIX века позволяет страдать самому для него близкому, дорогому, чистому существу.

Другая сквозная метафора начиналась в первой редакции с объяснения в экспозиции сути Системы: «…на земле мог бы еще утвердиться Золотой век или что-то к нему очень близкое, когда бы отцы прониклись серьезною ответственностью и человеческую природу изучали глазом ученого, с глубоким пониманием того, какая это сложная наука — жить; <…> если оградить юношу от дурных влияний и примеров, а в то же время укреплять его физическое здоровье; если ему помогать расти, подобно древу жизни посреди рая; если воспитать у него некоторую нравственную стойкость, прежде чем разовьется самопроизвольно Яблочная болезнь [the apple-disease, переведено А. М. Шадриным как «тяготение к запретному плоду»]; то взору предстало бы нечто приближающееся к совершенному Человеку, каковым баронет надеялся по собственному рецепту вырастить своего единственного сына». Проверяя эту концепцию, Мередит вскрывает ее несостоятельность. Соответственно, в метафорическом слое романа действие Системы показано как достижение и, аналогично библейской легенде, утрата рая.

В письме к одному из своих друзей Мередит писал: «Система <…> оправдывает себя, когда юноше выпадает удача найти прелестную девушку». Молодые люди «рождены, чтобы обрести свой рай», и с первой их встречи цветовой спектр переливается золотистыми тонами, а картинным фоном, на котором вспыхивает их любовь, возникает шекспировский зачарованный остров — символ земного рая (гл. XV, XIX). Реальным земным раем для новоявленных Адама и Евы должен был бы стать курортный остров Уайт у южного побережья Англии, куда они отправляются после венчания; но волею подстрекаемого врагом человеческого рода (гл. XXXIII) создателя Системы, который, по меткому определению Адриена, «хочет быть для своего сына Провидением» и, соответственно, на метафорическом уровне выступает богом-творцом, юной чете не дано вкушать назначенного ей блаженства. Действие движется к трагической развязке, и отныне настойчиво повторяются образы, символизирующие темные силы, чьими кознями совершается падение человека: дьявол, змий-искуситель, «чаровница», предстающая то изменчивой змеей древнего Нила, то обольстительницей с распущенными волосами, жалящими подобно змейкам, то ведьмой, колдующей с огнем, готовым сжечь ее самоё, то блуждающим огоньком или светящейся адским пламенем звездой. Оказываясь за вратами рая, герой становится пери — так в иранской мифологии назывались добрые волшебные существа, которые, происходя от падших ангелов, не могут войти в рай, пока не будет искуплен тяготеющий над ними грех.

Метафора «сэр Остин — бог» выводит символический слой романа во внеземные сферы, где он наполняется и другими образами, соизмеримыми по масштабу с этим. Конфликты, возникающие в душах и сердцах героев, выплескивающиеся наружу в их действиях и поступках, осмысляются метафорически на всех этапах развития событий как столкновение Добра и Зла, олицетворенных высшими антагонистическими силами: христианскими богом и дьяволом, ангелами и дьяволом или божествами восточных средневековых дуалистических религий. Космические по размерам очертания вырисовываются на цветовом фоне романа после утраты рая. Угасают золотые тона (они теперь лишь мимолетно блеснут в чужой, враждебной среде, на груди у чаровницы) — доминируют красные, которые раньше проступали в гармонии с райским пейзажем, а теперь расползаются тревожно по небу сторуким гигантом Бриареем, вызывающим по ассоциации напоминание о мрачном Тартаре, где он обитает. Этот, как он дважды назван в романе, титан (на самом деле сторукие чудовища помогли богам победить титанов и стерегут их в недрах земли, но Мередит прибегает к контаминации, жертвуя дотошностью антиквара во имя художественной и символической выразительности образа) вырастает на закатном небе в тот час, когда впервые обсуждается проект филантропической деятельности Ричарда, и становится ее аллегорическим обозначением. Старания Ричарда спасти падшую женщину разбивают его семейное счастье и кончаются трагической катастрофой — метафорически Ричард представлен титаном, выступившим против социальных богов и, по мифу, обреченным на сокрушительное поражение. Служа предупреждением о неотвратимом гибельном исходе, метафора, наряду с зловещим смыслом, имеет и пародийный, вытекающий из несоответствия между подсказываемой ею картиною грандиозной битвы и ничтожными силами (отсутствием жизненного опыта) героя, намеревающегося в нее ринуться.

Многозначность отличает большинство сквозных метафор в романе. К тому же каждая имеет точки пересечения или целые общие участки разной протяженности с другими тематическими цепочками. Этими переплетениями образуется сложная, искусная вязь. Так, в дополнение к уже отмеченным нюансам, которые передает «титаническая» линия, некоторыми своими отрезками она принадлежит к подчеркивающей напряженную атмосферу совокупности обильно рассыпанных в тексте образов и лексики войны, поединков, оружия, фортификационных укреплений, боевого порядка войск. В свою очередь на этом уровне видны сцепления с большой группой аллюзий на троянский цикл, имеющих собственные художественные и смысловые оттенки.

В одном разговоре на склоне лет Мередит высказал сожаление по поводу того, что «писатели молодого поколения <…> мало читают» и редко в своих произведениях прибегают к «аллюзиям, которые свидетельствуют о культуре и умении распознавать характеры». Его собственные романы насыщены в необычайно высокой концентрации литературными аллюзиями, реминисценциями, закавыченными и скрытыми цитатами. Круг их источников — применительно, по крайней мере, к «Ричарду Феверелу» — составляют, в основном, обязательные для культурного человека середины XIX в. книги. Однако предстают они нередко в таком неожиданном повороте, что требуется напряжение мысли, воображения и памяти, для того чтобы их распознать и понять. Например, в старом неумолимом еврее Времени смутно угадываются, кажется, черты Шейлока, а образ плачущей новобрачной, превращающейся в ручей, контаминирует реминисценции нескольких античных мифов, не имея в виду ни один конкретный.

В сложном истолковании и художественной трансформации отразилась в романе Мередита литература, трактовавшая о воспитании детей, как текущая, так и прошедших десятилетий, как педагогическая и полемическая, так и художественная. Сопоставление с нею «Ричарда Феверела» выявляет, что Система сэра Остина, которою он так гордился как своим созданием, предназначенным открыть миру новые пути к полной его перестройке, оказывается в значительной мере эклектическим конгломератом идей, современных (в частности, Г. Спенсера) и давно выработанных европейскою мыслью, закрепленных в ее самых знаменитых книгах и через них ставших широко популярными, превратившихся в общие места и — что самое главное — не просто устаревших и нуждавшихся в обновлении, но даже, как, по мнению Мередита, показала практика многих десятилетий, себя не оправдавших.

Многие ситуации и мотивы в романе представляют параллели трем знаменитым произведениям европейской художественной литературы: «Истории сэра Чарлза Грандисона» (1754) английского писателя Сэмюела Ричардсона, запечатлевшего в нескольких томах свой идеал добродетельного джентльмена, «Эмилю, или О воспитании» (1762) Жан-Жака Руссо, «Годам учения Вильгельма Мейстера» (1795–1796) Иоганна Вольфганга Гёте. В таком же отношении находится «Ричард Феверел» и к хорошо известному английским читателям первой половины XIX в. дидактическому роману их соотечественницы Ханны Мор (1745–1833) «Целебс в поисках жены» (1809), в котором добродетельный молодой человек находил обладавшую всеми приличествующими девушке совершенствами невесту и они становились превосходною супружескою четою, обязанной своим счастьем тому, что связанные дружбою родители с обеих сторон, предусматривая этот брак, воспитывали с ранних лет детей идеально подходящими друг другу.

Ни одна параллель не развивается в «Ричарде Февереле» так, как в исходном сочинении, любая приводит к результату иному, обычно противоположному, все оборачиваются пародиями. Спорит Мередит подобным приемом, разрушая не только архаические, с его точки зрения, идеи, но и художественные штампы. В современной ему литературе одним из таковых он считал развязку несчастной семейной коллизии смертью молодой жены и освобождением умудренного неудачным браком героя для нового, безоблачного союза в спокойном будущем. К такому положению приходило действие, например, в «Дэвиде Копперфилде» (1849–1850) Диккенса и «Ньюкомах» (1853–1855) Теккерея. В противоположении этим знаменитым произведениям английской литературы рельефно проявляется полемическое содержание трагической концовки в «Ричарде Февереле», вызвавшей разноречивые суждения и оживленные споры, продолжающиеся до наших дней.

С ранних страниц романа Мередит настойчиво, искусно выстроенной серией последовательных намеков, частота которых и значимость постепенно возрастают, предупреждает о грядущей катастрофе, и тем не менее, как ни тщательно должен бы быть, казалось, подготовлен таким образом читатель к развязке, она в буквальном смысле слова застает его врасплох, обрушиваясь на него и ошеломляя как нечто совершенно неожиданное и, в его сознании, никак не вытекающее из цепи предшествующих событий. Вся система тревожных сигналов оказывается в конечном результате неспособной заставить его воспринять трагедию как закономерную и неизбежную, предотвратить спонтанное чувство протеста против случившегося и несогласие с автором. Подобное испытали первые читатели романа, а затем и каждое новое поколение, и это типичное впечатление отразилось в оценке, которую вынес Джон Бойтон Пристли, написавший одну из первых биографий Мередита (1926) и назвавший в ней «Испытание Ричарда Феверела» комедией, «которой силою навязана произвольная трагическая концовка». В разных вариантах, обрастая нюансами интерпретаций, но в главной сути оставаясь одной и той же, эта точка зрения развивается и в ряде литературоведческих работ нашего времени.

Действительно, комическая струя пронизывает роман на всем его протяжении. Прежде всего традиционно комедийными являются сюжетные линии: измена жены мужу с его другом; противоборство отца любви молодых людей и их уловки для того, чтобы его обмануть. Комичен сам сэр Остин, смешон Ричард во многих ситуациях, комедийны и другие персонажи. Но в комедию безжалостно вторгается трагедия, беря в ней начало и неразделимо с нею сплетаясь. Насколько сэр Остин комичен в своем женоненавистничестве, настолько же его намеренное одиночество трагично. Самый несчастный момент в жизни Клары, определяющий ее трагическую судьбу, проходит в обстановке буффонады.

Европейская литература задолго до Мередита овладела приемом смешения трагического с комическим, и не в этом, следовательно, коренилось особое впечатление развязки. Не вызывала она никогда возражений и с точки зрения психологического или жизненного правдоподобия. Ее эффект состоял в разрушении художественного стереотипа, прочно утвердившегося в читательском сознании — не только у современников писателя, но через мощную литературную традицию и в нашем. Суть этого резкого отступления от штампа хорошо объяснил Роберт Льюис Стивенсон: «Ричард Феверел», по его словам, «достигает уже счастливой концовки, а затем внезапно вас обманывает и кончается плохо… в действительности, он уже кончился счастливо последнею беседою Ричарда и Люси, а слепая алогичная пуля, которая все разрушает, имеет к нему столь же малое отношение, как муха к комнате, куда она жужжа залетела через открытое окно. Он мог бы так закончиться, но необходимости в этом не было».

В романе много автобиографического. Среди друзей автора находились прототипы некоторых персонажей. Рейнем-Абби напоминает одно из мест, где жил Мередит; там же, где он бывал в Германии, когда учился в школе Моравских братьев, бродит и обрекший себя на добровольное изгнание Ричард. Нашла отзвуки в романе личная трагедия писателя, которого в 1857 г. покинула жена, оставив ему на руках четырехлетнего сына. В первом издании тема супружеской неверности акцентировалась сильнее, чем в последующих, где Мередит ее приглушил, полагая, вероятно, что как писатель он слишком поддался боли свежей раны. Было бы, однако, неверно связывать непосредственно сэра Остина и его Систему с исканиями автора, имевшими целью воспитание сына. Тем не менее в какой-то мере этот образ служил, конечно, по удачному выражению одного английского исследователя, «предостережением самому себе». Автобиографической чертой была гордость Ричарда: этим чувством был преисполнен Мередит в детстве, оно прививалось ему всем воспитанием его как джентльмена, культивировалось отцом, который, сын портного, тянулся за аристократами и слыл по этой причине среди знакомых «графом Мередитом».

На русский язык роман переводится впервые.

1

Боборыкин П. Д. Воспоминания. В двух томах. М., 1965, т. 2, с. 219.

2

Боборыкин П. Д. Воспоминания. В двух томах. М., 1965, т. 2, с. 214.

3

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Изд. 5-е, т. 38, с. 305.

4

Хералдз Колледж — геральдическая палата.

5

Риччо Давид (1533? –1566) — придворный музыкант шотландской королевы Марии Стюарт, ее фаворит, возвысившийся до секретаря и доверенного советника, убитый заговорщиками, возглавляемыми лордом Дарнли, мужем королевы. Жену Мередита звали Мери.

6

Речь идет о мизантропе Тимоне Афинском (конец V в. до н. э.). В трагедии Шекспира он изображен щедрым, хлебосольным вельможею, который «людскому роду стал врагом», после того как, разорившись, обратился за помощью к друзьям, толпившимся вокруг него, когда он был богат, но встретился с холодной неблагодарностью и равнодушием.

7

В первой редакции эта деталь соотносилась с упоминанием о том, что Феверелы с гордостью выводили свое генеалогическое древо из старинных норманских родов, принимавших участие в завоевании Англии (1066 г.).

8

Имеется в виду, что учение древнегреческого философа материалиста Эпикура (341–270 до н. э.) о мудром наслаждении удовольствиями земной жизни было Адриеном воспринято в его широко распространенном, имеющем многовековую традицию истолковании как теоретического обоснования безразличия к добру и злу. Съезжавшиеся к Эпикуру друзья и последователи жили в его саду, который он завещал после смерти своей школе.

9

Гиббон Эдуард (1737–1794) — английский историк, автор знаменитой многотомной «Истории упадка и падения Римской империи» (1776–1788). Блестящий, изысканный стилист, он выражал свое рационалистическое отношение к излагаемому материалу и освещаемым событиям тонкой иронией, особенно в главах, посвященных возникновению христианской религии. В этом аспекте он воспринимался Адриеном в одном ряду с древнеримским поэтом Горацием (65–8 до н. э.), признанным в истории литературы мастером «мягкой», «изящной» сатиры.

10

Турн — царь италийского племени рутулов, мужественно сражался с высадившимися остатками спасшихся троянцев, но был убит в жестоком поединке с их вождем Энеем. Метафорическое упоминание о безрассудстве Риптона построено на игре сведениями из мифологии: в троянской войне Афина Паллада, богиня мудрости, была на стороне греков, победивших троянцев, но Турну, тоже противнику троянцев, она не помогала.

11

Блейз (англ. Blaize) — фамилия омонимична английскому слову «blaze», имеющему значение как существительное «пламя, яркий огонь» и как глагол «гореть ярким пламенем».

12

Фритредер — сторонник направленного против крупных землевладельцев (к числу которых принадлежал и сэр Остин) движения за свободу торговли и невмешательство государства в частнопредпринимательскую деятельность.

13

Магическое противоборство. — Для образного объяснения сути дальнейших событий Мередит прибегает к понятиям зороастризма — дуалистической религии, распространенной в древности и раннем средневековье в Иране и соседних с ним странах. По учению зороастризма, содержание мирового процесса составляет вечная борьба добра и зла, в которой человек обладает свободой мысли и поступков, а потому может стать на любую сторону, но должен духовной и телесной чистотой бороться с силами зла, так что в конечном итоге совместными усилиями добро победит. В ритуале зороастризма главная роль отводилась огню как воплощению божества справедливости. Жрецами зороастризма были маги.

14

Здесь обыгрывается английская пословица «возить уголь в Ньюкасл», которой соответствует русская «ездить в Тулу со своим самоваром» (Ньюкасл — центр английской угледобывающей промышленности).

15

В Евангелии (Деяния апостолов, гл. 27) рассказывается, что корабль, на котором апостола Павла везли на суд в Рим, попал в сильную бурю, две недели носился по морю неуправляемый и разбился на мели.

16

Магическое противоборство. — Для образного объяснения сути дальнейших событий Мередит прибегает к понятиям зороастризма — дуалистической религии, распространенной в древности и раннем средневековье в Иране и соседних с ним странах. По учению зороастризма, содержание мирового процесса составляет вечная борьба добра и зла, в которой человек обладает свободой мысли и поступков, а потому может стать на любую сторону, но должен духовной и телесной чистотой бороться с силами зла, так что в конечном итоге совместными усилиями добро победит. В ритуале зороастризма главная роль отводилась огню как воплощению божества справедливости. Жрецами зороастризма были маги.

17

Фокс Гай (1570–1606) — главный участник так называемого «порохового заговора», имевшего целью взорвать парламент во время его открытия в присутствии короля (5 ноября 1605 г.). Фокс должен был поджечь бочки с порохом, сложенные в подвале здания. Имя Фокса приведено в его романском соответствии, которое сам Фокс принял во время службы в испанской армии и которое употреблялось в полемической литературе XVII в., чтобы подчеркнуть связь заговорщиков с врагами Англии.

18

Имеется в виду поверье, будто скорпион, окруженный огнем, сам себя жалит и убивает.

19

В романе Вальтера Скотта «Айвенго» (1819) Робин Гуд во главе своих стрелков и король Ричард Львиное Сердце берут совместным приступом замок разбойничающих феодалов и освобождают заточенных там пленников.

20

В сборнике «Застольные беседы» («Table-Talk») английского поэта-романтика Сэмюела Кольриджа (1772–1834) содержится следующее сравнение: «У большинства людей опыт подобен кормовым огням корабля, которые освещают лишь пройденный путь».

21

Скакун железный — паровоз.

22

Квакеры — протестантская религиозная секта, этические правила которой предписывают абсолютную честность, скромность, аскетизм. В XIX в. секта имела распространение среди британских промышленников. В «Капитале» К. Маркс рисует образ квакера, который, будучи привлечен к суду за то, что заставлял детей работать по 20 часов в сутки, отказывается давать присягу на Библии, считая это богохульством.

23

Французский военный инженер Анри де Латюд (1725–1805) за время своего тридцатилетнего заточения трижды совершал побеги из самых крепких тюремных замков, в том числе из Бастилии, о чем рассказал в мемуарах, а также в отдельной брошюре.

24

Уайлд Джонатан (1682–1725) — предводитель воровской шайки, скупщик краденого и полицейский осведомитель. Мальчики читали, вероятно, повесть английского писателя Генри Филдинга (1707–1754) «Жизнь покойного Джонатана Уайлда Великого» (1743), в которой «деяния» преступника служили материалом для политической сатиры. Другие жизнеописания Уайлда были к тому времени, когда происходит действие романа, основательно забыты.

25

Римские императоры Юлиан Отступник (331–363, прав. 361–363) и Константин I Великий (280?–337, прав. 306–337) упоминаются здесь как просвещенные правители, рассудительные, благоразумные, мягкого характера; в противоположении им Каракалла (188–217, прав. 211–217) и Нерон (37–68, прав. 54–68) — как неукротимые в жестокости и нравственной распущенности деспоты. Нерон поджег Рим и, любуясь грандиозным пожаром, пел и аккомпанировал себе на лире. Для цинического миросозерцания Адриена характерно, что на одной стороне противопоставления он помещает и Константина, возведшего христианство в ранг государственной религии, и Юлиана, восстановившего в правах язычество.

26

В решающем сражении 2-й Пунической войны (202 до н. э.) римское войско по приказанию полководца Публия Корнелия Сципиона Африканского Старшего (ок. 235 — ок. 183) издало в начале битвы неожиданный громкий крик, так перепугавший боевых слонов противника, что большинство из них ринулось назад и смяло ряды карфагенян. Перед остальными слонами римляне расступились и, пропустив их в проход, забросали с боков стрелами, так что, обезумев от боли, животные тоже бросились на свое войско.

27

Приют Дафны. — Имя нимфы Дафны, превращенной богами в лавр, чтобы избавить ее от преследования Аполлона, происходило от названия этого дерева в древнегреческом языке.

28

Имеется в виду «Исповедь» Ж.-Ж. Руссо (конец второй книги).

29

В ремарке фермера, идущей вразрез с обычным предубеждением протестантов, слышны отголоски споров вокруг вопроса о предоставлении католикам гражданских прав, которых они были лишены с XVII в. (соответствующий акт парламента был принят в 1829 г.).

Самыми ярыми приверженцами англиканской церкви и противниками католиков были в этой борьбе аристократы-тори.

30

Речь идет, вероятно, о песне «Маркитантка» французского поэта П.-Ж. Беранже (1780–1857).

В произношении фермера искажено оригинальное название песни («La Vivandiere»).

31

Ироническая ссылка на строку «Ребенок — отец Мужчины» («The Child is father of the Man») из стихотворения без названия («Му heart leaps up when I behold») английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850).

32

(в подлиннике: the Mother of Plenty — Мать Изобилия). — Имеется в виду римская богиня плодов Помона (возможно, в контаминации с Деметрой — богиней плодородия и земледелия). В первом издании этот пассаж соотносился с упоминанием о том, что возраст, в котором пребывает Ричард во время описываемых событий («простое отрочество», по терминологии сэра Остина), Адриен иронически назвал «антипомоновским», то есть бесплодным. Как продолжение этой метафоры возникнет в конце романа (с. 457) ремарка того же Адриена о древнеримской богине посевов и плодородия Опе.

33

Речь идет о системе воспитания в иезуитских школах.

34

Возможно, реминисценция автобиографической поэмы У. Вордсворта «Прелюдия» (соч. 1799–1805, изд., 1850), где, вспоминая детские годы, проведенные на лоне природы, автор говорит «Хороший был посев для моей души» («The Preludel», I, 301).

35

Речь идет об английском государственном деятеле Уильяме Питте, первом графе Четеме (1708–1778), занимавшем долгие годы руководящие посты в правительстве. В сознании англичан его имя связывалось с большими успехами экспансионистской политики, в результате которой Англия приобрела огромные владения в Индии и Северной Америке.

36

Итонский колледж — старинное привилегированное учебное заведение для мальчиков из дворянских семей; большое внимание в нем уделялось физической культуре.

37

Святой Грааль — легендарная изумрудная чаша, из которой пил Христос на тайной вечере, предмет поисков рыцарей Круглого Стола.

38

Фердинанд и Миранда. — Начало главы построено на образах и реминисценциях пьесы Шекспира «Буря» (Фердинанд, Миранда, Ариэль, Калибан, Просперо).

39

Благодетельный волшебник Просперо, отец Миранды, поощряет любовь молодых людей и способствует ее счастливому исходу. Комментируемая фраза выступает в романе первым предупреждением о трагической развязке.

40

Вечерняя звезда — планета Венера. В романе этот образ приобретает символический смысл, ассоциируясь с возлюбленной Ричарда — Люси.

41

Египетская царица Клеопатра (69–30 до н. э.) и герцогиня феррарская Лукреция Борджиа (1480–1519) упоминаются здесь как женщины необычайной красоты.

42

Завоеватель — прозвище герцога норманского Вильгельма (1027 или 1028–1087), завоевавшего Англию в 1066 г. и основавшего англо-норманскую монархию, со времен которой ведут начало многие древнейшие дворянские роды страны.

43

Труд знаменитого английского юриста Уильяма Блэкстона (1723–1780) «Комментарии к законам Англии» (1765–1768).

44

Риптон искажает слово; правильно: Гэвелкинд — исторический обычай, официально признанный в некоторых графствах Англии законом, по которому имущество покойного родителя наследуют равными долями все его сыновья. Риптон застрял на введении к четырехтомному труду Блэкстона.

45

Возможно, имеется в виду сцена отхода ко сну Адама и Евы в раю из четвертой песни поэмы «Потерянный рай» английского поэта Джона Мильтона (1608–1674). В поэме и романе перекликаются описания восхода луны.

46

Святая Цецилия (ум. 230) считается покровительницей музыки, особенно церковной, и обычно изображается играющей на каком-нибудь инструменте.

47

Имя (женский эквивалент имени Чарлз) и фамилия дамы ассоциируют ее с героем романа «История сэра Чарлза Грандисона» (см. с. 514), чем лишний раз внимание читателя обращается на традиционный, архаический характер Системы сэра Остина, приведшей его к выбору невесты для сына в семье, где культивируются идеалы ушедшего века. О леди Каролине в первой редакции рассказывалось, что она происходила по прямой линии от сэра Чарлза, являя всем своим образом мысли и поведением «одетое в юбку подобие своего замечательного предка». Она жаждала иметь сына, который стал бы духовным потомком сэра Чарлза, но судьба дала ей восемь дочерей, младшую из которых, чтобы хоть как-нибудь удовлетворить свою мечту, она назвала Каролой. В сэре Остине она узрела осуществление идеала: «дух сэра Чарлза воскрес, чтобы смешать свою кровь с ее кровью и положить начало потомству нравственных Паладинов по образцу сэра Чарлза». Ирония состояла в том, что это был единственный доставшийся ей шанс пристроить хотя бы одну из дочерей.

48

Ричард сравнивается с героем философской повести Вольтера «Простодушный», чья бурная любовь не признавала препятствовавших ей законов и обычаев цивилизованного мира.

49

Кипарисовые ветки с древнейших времен были у разных народов атрибутом похоронного обряда, само дерево считалось символом траура. В пятой главе первого издания (ставшей после сокращения второй) Ричард, увидев обращенное к нему вершиною отражение в озере кипариса, рассказывал своему другу о том, что, по семейному преданию, это предвещает ему несчастье. Сон Люси Ричард толкует в благоприятном смысле, потому что исчезает навечно зловещая примета. Но символический образ кипариса, предупреждающий о трагедии, возникает несколько раз в дальнейшем повествовании.

50

Григорианские песни — ритуальные песнопения католической церкви, называемые по имени папы Григория I Великого (ок. 540–604, папа с 590), который осуществил их реформу.

51

В первом издании сообщалось, что предок Ричарда, военачальник, «располагаясь на границе Уэльса, смешал свою кровь с королевской кровью Граффудов». В этой детали отразилось семейное предание Мередитов, согласно которому они вели происхождение от древней уэльской знати.

52

Эскалибур — волшебный меч, который легендарный король Артур получил от Девы Озера и который он, чувствуя приближение смерти, ей вернул, повелев одному из рыцарей бросить в озеро.

53

Джонсон Сэмюел (1709–1784) — английский писатель, критик и лексикограф, чей толковый словарь английского языка (1755) многие десятилетия считался нормативным. Замечание Адриена иронично, ориентированный на «книжный» язык, словарь не включал, естественно, грубоватое, просторечное существительное «spiflication» (от глагола to spiflicate — поколотить, измордовать), вошедшее, кстати, в употребление много позже того времени, когда Джонсон издал свой труд.

54

Кличка лошади должна подсказать читателю ассоциации, которые, не будучи еще на этой стадии никак соотносимы непосредственно с содержанием романа, родили бы тем не менее смутное ощущение тревоги. Кассандра предсказывала гибель Трои, предупреждала об опасности, заключенной в деревянном коне, оставленном греками.

55

Имеется в виду ставшая крылатым выражением фраза «carpe diem» («хватай день», «лови момент») из оды Горация (I, 11, 8).

56

Согласна христианской мифологии, до своего бунта против бога сатана был ангелом высшего чина.

57

Эта продолжаемая и далее (с. 198) метафора, характеризующая жестокость Ричарда, который в своей неумолимой свирепости подверг Бенсона более тяжелому наказанию, чем тот заслуживал, восходит к сюжетной коллизии комедии Шекспира «Венецианский купец».

58

Муза истории Клио.

59

Согласно популярной английской легенде, графиня Годива (XI в.), нагая, прикрывшись только волосами, проехала по улицам Ковентри, потому что лишь на этом условии ее муж соглашался исполнить ее просьбу не облагать город тяжелым налогом.

60

Аллюзия на сказку «Красавица и Чудовище» (в русской традиции — «Аленький цветочек») французской писательницы М. Лепренс де Бомон (1711–1780).

61

Речь идет, по-видимому, о древнегреческом философе-неоплатонике Прокле (412–485), который, по словам его ученика и биографа Марина, был «самым счастливым из людей, прославляемых во все века», и «щедро был наделен всеми так называемыми внешними благами».

62

В оценках леди Блендиш и сэра Остина этот поэт (см. выше, примеч. к с. 86) противопоставлен ироничному Гиббону (см. выше, примеч. к с. 25) и своему литературному антагонисту, революционному романтику Дж. Г. Байрону, поэту мятежных настроений и бурных страстей, как певец природы, патриархальной деревенской жизни, умиротворенной духовной гармонии, проникнутой религиозным чувством. Мнение о Байроне как «эгоисте» основывалось на общераспространенном убеждении, что в героях всех своих поэм он изображал самого себя.

63

Суждения, высказываемые в комментируемом отрывке из письма леди Блендиш, продиктованы ее представлениями о рыцарском идеале, о котором она говорила в романе ранее (с. 111). Боярдо Маттео (1441–1494) — итальянский поэт; леди Блендиш читала его знаменитую поэму «Влюбленный Роланд» на сюжеты средневекового эпоса, в которой изящные рыцари, нежные любовники, совершают подвиги в честь прекрасных дам, проходя через сказочные приключения. Итальянский поэт Франческо Берни (1497–1535) переделал поэму Боярдо, обновив ее стилистически, а также придав бурлескно-пародийный характер героике и фантастике рыцарских романов; в этом отношении он был предшественником Сервантеса. Сэр Джон Фальстаф — персонаж исторической хроники Шекспира «Генрих IV» и комедии «Виндзорские насмешницы», «жирный рыцарь», обжора, пьяница, лгун, хвастун и сластолюбец, насмехающийся над феодально-рыцарским кодексом.

64

Сравнение с ослицей библейского пророка Валаама, которая, увидев ангела с мечом, загораживавшего ей незримо для ее хозяина дорогу, остановилась и, несмотря на побои, не двинулась с места (Четвертая книга Моисея: Числа, гл. 22, ст. 22–31).

65

Речь идет о св. Симеоне Столпнике (ок. 390–459), который посвятил всю жизнь суровому изнурению плоти, причем более тридцати лет провел в пустыне на столпе.

66

В первом издании приводился следующий афоризм сэра Остина: «Грех — чуждый элемент в нашей крови. Это — Яблочная болезнь, с которой природа боролась с времен Адама». Как средство выработать иммунитет против этого недуга была задумана Система (см. пояснения выше, с. 512).

67

Погруженное в священные воды реки Стикс, окружающей подземное царство, тело древнегреческого героя Ахилла приобрело чудесную крепость, так что его не могло пробить никакое оружие. Уязвимой осталась лишь пята, за которую его держали; в это место он и был поражен под Троей гибельной стрелой.

68

Напоминая заглавия нравоучительно-дидактических руководств для молодежи, издававшихся в большом числе в XVIII — начале XIX вв., эта характеристика книги сэра Остина своим пародийным звучанием подчеркивает, что его труд подобен этим сочинениям и что Система сложилась из общих мест и ходячих представлений, хорошо известных еще в предшествующем столетии.

69

Речь идет о публичных опытах, демонстрирующих действие электрического тока на группу людей, соприкасающихся друг с другом.

70

Эта и следующая цитаты взяты из неопубликованного стихотворения Мередита, написанного, вероятно, вскоре после выхода его первого поэтического сборника (1851) и, во всяком случае, задолго до того, как писатель приступил к «Испытанию Ричарда Феверела». Далее (с. 224, 452) цитируются еще два стихотворения тех же лет. Вставляя свои ранние поэтические сочинения в роман и приписывая два из них зеленому юнцу, а одно — мелкому писаке Сендо, Мередит подвергает иронической переоценке романтический склад мысли, настроения и идеи, которыми они были проникнуты.

71

Сюжет стихотворения Мередита «Два дрозда» («The Two Blackbirds»). Птица в клетке оплакивает утраченную свободу, а вольная — свою убитую подругу; но родство настроений длится лишь одно лето, потому что на следующее вольная находит новую подругу. Этот сюжет Мередит заимствовал из стихотворения «Дрозд», написанного его женою еще до выхода за него замуж.

72

Фиеско Джованни Луиджи, граф Лаванья (1523–1547) — генуэзский патриций, руководитель заговора, который он организовал с целью захвата власти. В трагедии Ф. Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» (1783), из которой Адриен цитирует, слегка перефразируя, реплику Фиеско, последний изображен коварным честолюбцем, рядящимся в тогу республиканца, чтобы привлечь ревнителей свободы, но одновременно притворяющимся беспутным искателем развлечений, чтобы усыпить бдительность властей.

73

Луций Юний. — Согласно легенде, Луций Юний Брут, основатель Римской республики, первый римский консул (509 до н. э.), в юности притворился слабоумным, чтобы усыпить подозрительность своего дяди Тарквиния Гордого, убившего его отца и брата и завладевшего их богатством.

74

Франкателли Чарлз (1805–1876) — знаменитый английский повар.

75

дворец Гесперид (ср. с. 472); в христианской традиции, на которую опирается Мередит, вводя этот символ в роман, миф о саде Гесперид истолковывался как предание о земном рае.

76

Утренняя звезда — та же, что и Вечерняя звезда, планета Венера, называемая так, когда она видна на рассвете.

77

Предполагается, что в этом своем раннем стихотворении, написанном, вероятно, до женитьбы, Мередит изобразил свою будущую жену (ср. примеч. к с. 217). В романе оно соотносится с портретным описанием Беллы Маунт (с. 365), которая в судьбе Ричарда играет роль девы неблагородного металла.

78

О деве Марии, узрев ее в конце своего пути, автор «Божественной комедии» говорит:

Будь даже равномощна речь моя Воображенью, — как она прекрасна, И смутно молвить не дерзнул бы я. («Рай», XXXI, 136–138; пер. М. Лозинского)

Итальянский художник Гвидо Рени (1575–1642) написал несколько картин на сюжет о Марии Магдалине; о какой из них идет речь, неясно.

79

Слова, которые произнес Гай Юлий Цезарь, приняв решение перейти отделявшую его провинцию от Северной Италии реку Рубикон и выступить против Римского сената (49 г. до н. э.). Напоминая о том, что переход Рубикона был первым шагом Цезаря к гибели от кинжала, это изречение служит здесь отдаленным предвестником трагического финала. Тема Рубикона всплывет еще раз в начале гл. XXIX (с. 265), а затем в гл. XXXII будет упомянут «тлен державного Цезаря» (с. 311).

80

Имеется в виду сказка об Али-бабе и сорока разбойниках из «Тысячи и одной ночи».

81

Метафора евангельской притчи о нанятых работниках (Евангелие от Матфея, гл. 20).

82

Менелай — в древнегреческих мифах спартанский царь; его женою была Елена Прекрасная, похищенная у него сыном царя Трои Парисом, из-за чего разгорелась война, завершившаяся победою греков над троянцами и полным сожжением города, который греки называли также Илионом.

83

В юности Елена Прекрасная была похищена, без ее согласия, героем Тесеем, но освобождена братьями и возвращена в Спарту; Парис ее увез по ее желанию.

84

Имеется в виду прямой, «греческий» нос. Имя богини, рифмующееся в подлиннике со словом, обозначающим «орлиный» нос (aquiline — Proserpine), употреблено для создания комического эффекта.

85

В поэме «Освобожденный Иерусалим» итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595) волшебница Армида удерживает прельщенных ее красотою рыцарей-крестоносцев в своих садах, где они, наслаждаясь негою и утехами сладострастия, забывают о своем воинском долге.

86

Имеется в виду повесть из «Тысячи и одной ночи» (в современном русском переводе: «Рассказ о двух везирях и Анис аль-Джанлис», ночи 34–38).

87

Уэст-Энд был аристократическим районом Лондона.

88

Употребленное в подлиннике слово «random» намекает на то, что хвастливые заявления Риптона имели своею опорою порнографическую книжку. В первом издании намек был ощутим отчетливее, так как это слово было напечатано с заглавной буквы.

89

Ричард направился в Гайд-парк, излюбленное место прогулок светского общества.

90

Рукописное начертание первой буквы имени Люси (L) схоже с символом, которым обозначается сокращенно английская денежная единица фунт стерлингов.

91

Цитата из Библии: «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа» (Бытие, гл. 2, ст. 23).

92

Джонсон Сэмюел (1709–1784) — английский писатель, критик и лексикограф, чей толковый словарь английского языка (1755) многие десятилетия считался нормативным. Замечание Адриена иронично, ориентированный на «книжный» язык, словарь не включал, естественно, грубоватое, просторечное существительное «spiflication» (от глагола to spiflicate — поколотить, измордовать), вошедшее, кстати, в употребление много позже того времени, когда Джонсон издал свой труд.

93

Для венчания без предварительного оглашения в церкви прихода, где жил один из вступающих в брак, требовалась лицензия, которую выдавала Коллегия юристов гражданского права в Лондоне.

94

Имеется в виду первый акт трагедии. В своем эссе «О комедии и комическом» (1877) Мередит ссылался на «проницательного автора, который сказал, что конец комедии часто становится началом трагедии».

95

Рубикон был перейден 10 января. Напоминание о холодной зимней погоде, контрастирующее с ясным весенним днем, в который совершается венчание Ричарда и Люси, усиливается далее образами смерти и увядания: реки Ахерона, протекающей в царстве теней, престарелой Берри (дословно: осенней ягоды), лысого Цезаря.

96

Философская география — очевидно, вымышленная книга.

97

О том, что Цезарь был лысым, писали римские историки (например, Светоний); лысым его запечатлели и некоторые античные скульптурные изображения. Упоминание о том, что в момент своего наивысшего торжества и могущества Цезарь был уже отмечен печатью увядания, служит в метафорическом слое романа очередным предупреждением о повороте действия к трагической развязке.

98

Шуточно обыгрывается название романа Вальтера Скотта «Обрученные» (1825).

99

Намеки на свадебные обычаи: голову невесты украшал венок из померанцевых цветов, а когда жених и невеста отправлялись в церковь или же молодыми супругами покидали дом невесты после свадебного завтрака, в них кидали старый башмак.

100

По английскому обычаю после венчания происходит свадебный завтрак, за которым каждый из гостей получает кусок свадебного торта (отсутствующим друзьям это угощение посылается). Затем молодые отправляются в путешествие.

101

При осаде испанского города Сарагосы наполеоновскими войсками (1808–1809) прославилась мужеством девушка по имени Августина, занявшая на артиллерийской батарее место своего погибшего возлюбленного. Ее подвиги воспел Байрон в первой песне поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» (строфы 54–56).

102

Имеются в виду Англия, Шотландия и Ирландия, составлявшие в XIX в. Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии.

103

Речь идет о популярной кулинарной книге английского врача Уильяма Китченера (Kitchiner, 1775–1827). Меняя гласную (Kitchener), Мередит создает игру слов, делая фамилию производной от существительного «кухня» (a kitchen).

104

Возможно, реминисценция комедии Шекспира «Бесплодные усилия любви», где с этим титулом почтения о Купидоне говорит один из персонажей (д. III, сц. 1, строка 172).

105

Традиционное так называемое «большое путешествие» английского юноши из дворянской семьи, предпринимавшееся с целью завершения образования.

106

Роу — аллея для верховых прогулок в Гайд-парке, по обочинам которой прохаживались и сидели пешеходы, собиравшиеся посмотреть на всадников.

107

Династия Плантагенетов правила в Англии в 1154–1399 гг., то есть в эпоху, с которой соотносится понятие «добрая старая Англия».

108

В английском суде адвокат выступает в парике.

109

Имеется в виду рассуждение Гамлета в сцене на кладбище (д. V, сц. 1): «Александр умер, Александра похоронили, Александр превращается в прах; прах есть земля; из земли делают глину; и почему этой глиной, в которую он обратился, не могут заткнуть пивную бочку?

Державный Цезарь, обращенный в тлен, Пошел, быть может, на обмазку стен» (Пер. М. Лозинского).

110

Терпин Ричард (1706–1739) — знаменитый английский разбойник.

111

Мысль о том, что человек сам отвечает за свои поступки и не должен перекладывать ответственность за них на внешние обстоятельства или посторонние силы сэр Остин выражает, обыгрывая перевод термина «deus ex machina» (лат. бог из машины), обозначающего драматургический и сценический прием древнегреческого театра, состоявший в том, что в решающий момент на сцене появлялось божество (актера спускали с помощью специальной машины) и приводило действие к развязке, определяя своею волею конечную участь действующих лиц. Сэр Остин имеет в виду, что сам управлял машиною, а не был божеством, которое действует тогда и так, как этого захочет автор пьесы или постановщик, то есть (в соотнесении с толкованием леди Блендиш) случай.

112

Манихейство — религиозное учение, возникшее на Ближнем Востоке в III в. из синтеза мифов разных восточных народов, включая зороастризм (см. примеч. к с. 35). Существующее состояние человека оно объясняло следствием смешения двух субстанций, называемых Разумом и Материей, или Добром и Злом, или Светом и Тьмой. Весь смысл мировой истории — в освобождении части Света, полоненной Князем Тьмы, и протекает этот процесс в непрестанной борьбе добра и зла, бога и дьявола.

113

В первой главе первого издания пояснялось, что «Великой Догмой помпельмуса» называл Адриен «Котомку пилигрима», «из-за того что в ней часто и без снисхождения упоминалась первая ошибка, которая была допущена в раю» (помпельмус, разновидность грейпфрута, считался тем самым плодом, который вкусила Ева в раю). О Бенсоне в первом издании говорилось, что он «был Великой Догмой помпельмуса, выраженной в одном взгляде».

114

Маунтфокон (Mountfalcon) — смысловая фамилия, первый элемент которой — глагол «взмывать ввысь» (to mount), второй — существительное «сокол» (a falcon), что будет далее обыграно в репликах персонажей и названии главы XXXIX.

115

Бегума — обращение к знатной даме в Индии, соответствующее русскому «госпожа»; в европейском употреблении — индийская княгиня, знатная дама.

116

Афоризм принадлежит Мередиту, который, возможно, так перефразировал пословицу «Слово — серебро, молчание — золото».

117

Имеются в виду две притчи, которыми английский писатель Джозеф Аддисон (1672–1719) иллюстрировал в сатирико-нравоучительном журнале «Зритель» (1711, № 94) свое популярное изложение современных ему идеалистических представлений о времени. В первой, источником которой он ошибочно указал Коран, рассказывается о том, как однажды утром архангел Гавриил, подняв пророка Мухаммеда (Магомета) с постели, вознес его на Небо через семь небес, через ад и рай, показав их ему во всех подробностях; затем Магомет 90 ООО раз беседовал с Аллахом, и, когда после этого был возвращен на землю, его постель была еще теплой, а из опрокинутого при отправлении в путь кувшина не успела вытечь вода. Во второй притче мудрец предлагает египетскому султану, насмехающемуся над этим рассказом, окунуть голову в ведро с водой. В этот короткий промежуток времени султан успевает в своем воображении прожить долгую жизнь, наполненную разнообразными событиями.

118

Обыгрывается английское выражение «идти за своим носом» (to follow one's nose), то есть руководствоваться чутьем, инстинктом.

119

Святая Елена — местечко на берегу острова Уайт.

120

Закат солнца изображен здесь аллегорически как борьба титана Гипериона, отца бога солнца Гелиоса (Гиперион было также одним из имен самого Гелиоса), и сторукого чудовища Бриарея, одного из тех, кто помог олимпийским богам победить титанов. Об аллегорическом значении образа Бриарея см. выше, с. 513.

121

В эпоху, когда был написан роман, поборники филантропической деятельности, например писатель Чарлз Кингсли (1819–1875), представляли ее современной формой рыцарских подвигов в защиту несчастных и угнетенных, вдохновляемой идеалами столь же возвышенными, как и в те далекие времена.

122

В комплиментах Адриена звучали вольные любовные мотивы, подобные тем, которыми проникнуты стихотворения древнегреческого поэта Анакреона (ок. 570 — ок. 478 до н. э.).

123

Имеется в виду ода Ф. Шиллера «К радости» (1785).

124

Греческий миф рассказывает, что юноша Леандр каждый вечер переплывал Геллеспонт (пролив Дарданеллы), чтобы на противоположном берегу встретиться со своею возлюбленною Герою. В поэме Байрона «Дон Жуан» о ее герое говорится, что он был превосходный пловец и «переплыл бы даже, несомненно, И Геллеспонт, когда бы пожелал» (песнь II, строфа 105; пер. Т. Гнедич).

125

Согласно варианту мифа об аргонавтах, рассказанному в «Метаморфозах» Овидия, Медея своим волшебством омолодила престарелого Эсона, отца Ясона. Комментируемая фраза — цитата из комедии Шекспира «Венецианский купец» (акт V, сц. 1, строка 14).

126

Сати — в Индии вдова, предающая себя сожжению после смерти мужа.

127

В эпоху Английской буржуазной революции XVII в. «кавалерами» назывались роялисты, сражавшиеся на стороне Карла I (1600–1649); «круглоголовыми» (по коротко остриженным волосам) — сторонники революционного парламента, пуритане. Ремарка Адриена имеет в виду, что выбор, сделанный миссис Дорайей, противоречил ее политическим убеждениям: в первом издании говорилось, что она «не простила Кромвелю казни Мученика Карла».

128

Совпадение фамилии дамы с начальным элементом фамилии лорда Маунтфокона служит первым сигналом о сходстве их натур, которое далее оттеняется сравнениями дамы с хищной птицей.

129

Ричмонд — небольшой городок на Темзе недалеко от Лондона, одно из любимых мест отдыха столичных жителей.

130

В античном городе Пафосе на острове Крите находился храм Афродиты (Венеры). Слова Адриена содержат намек на профессию дамы: жрицы богини любви отдавались за деньги.

131

Беллона — римская богиня войны; Мередит прибегает к игре созвучия между именами богини и дамы (Белла).

132

Аспазия (ок. 470–410 до н. э.) — одна из выдающихся женщин античности, отличавшаяся умом, образованностью и красотою; ее дом был местом, где собирались философы, поэты и художники. В многовековой традиции она стала типом красавицы легкого поведения, обладающей всеми интеллектуальными совершенствами.

133

Брентфорд-эйт, Кью, Хаммерсмит, Патни, Баттерсийский мост — местечки на Темзе, пригороды Лондона и его районы в их последовательности по пути из Ричмонда.

134

Брентфорд-эйт, Кью, Хаммерсмит, Патни, Баттерсийский мост — местечки на Темзе, пригороды Лондона и его районы в их последовательности по пути из Ричмонда.

135

Король-Мученик — прозвище английского короля Карла I (ср. примеч. к с. 358). В первом издании говорилось, что миссис Дорайя составила о мальчике Риптоне впечатление как о своем единомышленнике, который «искренне считает ее Карла Мучеником».

136

Красавка. — В подлиннике: Bella Donna; игра слов: «белладонна» (ядовитое растение) и «прекрасная дама» (что подчеркивается раздельным написанием с заглавных букв), кроме того, первый элемент созвучен с именем дамы.

137

Кающаяся Грешница — так называлась трагедия (1703) английского драматурга Николаса Роу (1674–1718).

138

Поэтическая справедливость (poetic justice) — термин, употреблявшийся с последней четверти XVII в. для обозначения концепции, согласно которой в художественном произведении добро должно торжествовать, а зло наказываться.

139

Перефразированные слова из трагедии Шекспира «Гамлет»: «Такой святыней огражден король…» (д. IV, сц. 5, строка 124; пер. М. Лозинского).

140

Даная — дочь аргосского царя, заключенная от взора мужчин в подземелье, куда, в виде золотого дождя к ней проник Зевс.

141

Перефразированная цитата из трагедии Шекспира «Ричард III» (д. I, сц. 2). Сломив ненависть к себе леди Анны, чьего мужа он убил, Ричард III произносит:

Кто обольщал когда-нибудь так женщин? Кто женщину так обольстить сумел? (Пер. А. Радловой) Совпадение имен персонажей и цитаты придают изображенной в романе ситуации пародийный характер по отношению к сцене соблазнения в трагедии. Пародия подчеркивает нелепость поведения героя.

142

Метафора из трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» (д. I, сц. 5). Разлученная с Антонием, египетская царица, изливая свою тоску в монологе, произносит следующие слова:

…Все ли шепчет он: «Где змейка нильская моя?» Он раньше Так звал меня… (Пер. Б. Пастернака).

143

Притворство Беллы, рассчитанное на то, чтобы одержать победу над простодушным и неопытным Ричардом, сравнивается с тактическим приемом древних парфян, которые, имитируя бегство, на полном скаку, глядя через плечо, осыпали преследователей стрелами и наносили им тяжелый урон.

144

Casus belli (лат.) — основание, повод для объявления войны. Мередит опять играет созвучием с именем Беллы Маунт: при другом грамматическом окончании (bellae) выражение приобретает в данном контексте значение «ошибка Беллы», «положение дел Беллы».

145

Уимблдон — пригород Лондона; здешний пустырь был местом проведения различных массовых мероприятий.

146

Слова из молитвы, произносимой священником при закапывании гроба.

147

Это деталь одежды упоминается как давно вышедшая из моды (галстуки или шейные платки из тонкой белой льняной ткани носили приблизительно до 1820 г.).

148

Возможно, параллель сцене в погребе Ауэрбаха, когда загорается пролитое неосторожно Зибелем колдовское вино, которым угощает присутствующих Мефистофель («Фауст», строки 2299–2301)

149

Маунтфокон (Mountfalcon) — смысловая фамилия, первый элемент которой — глагол «взмывать ввысь» (to mount), второй — существительное «сокол» (a falcon), что будет далее обыграно в репликах персонажей и названии главы XXXIX.

150

Побережье Сассекс — участок южного побережья Англии.

151

Римские императоры Юлиан Отступник (331–363, прав. 361–363) и Константин I Великий (280?–337, прав. 306–337) упоминаются здесь как просвещенные правители, рассудительные, благоразумные, мягкого характера; в противоположении им Каракалла (188–217, прав. 211–217) и Нерон (37–68, прав. 54–68) — как неукротимые в жестокости и нравственной распущенности деспоты. Нерон поджег Рим и, любуясь грандиозным пожаром, пел и аккомпанировал себе на лире. Для цинического миросозерцания Адриена характерно, что на одной стороне противопоставления он помещает и Константина, возведшего христианство в ранг государственной религии, и Юлиана, восстановившего в правах язычество.

152

Поэма шотландского пастора Роберта Блера (1699–1746) «Могила» (1743) посвящена размышлениям о бренности всего земного, неминуемо поглощаемого и разрушаемого всесильной смертью.

153

Остров Уайт расположен у побережья графства Гемпшир.

154

Мысль о том, что человек сам отвечает за свои поступки и не должен перекладывать ответственность за них на внешние обстоятельства или посторонние силы сэр Остин выражает, обыгрывая перевод термина «deus ex machina» (лат. бог из машины), обозначающего драматургический и сценический прием древнегреческого театра, состоявший в том, что в решающий момент на сцене появлялось божество (актера спускали с помощью специальной машины) и приводило действие к развязке, определяя своею волею конечную участь действующих лиц. Сэр Остин имеет в виду, что сам управлял машиною, а не был божеством, которое действует тогда и так, как этого захочет автор пьесы или постановщик, то есть (в соотнесении с толкованием леди Блендиш) случай.

155

В этой фразе отражен один из «неразрешимых» вопросов христианской религии: в каком виде соберутся на Страшный суд умершие — возродятся ли, восстав из могил, их истлевшие тела, или же будут призваны лишь души.

156

Цитата взята из неопубликованного стихотворения Мередита, написанного, вероятно, вскоре после выхода его первого поэтического сборника (1851) и, во всяком случае, задолго до того, как писатель приступил к «Испытанию Ричарда Феверела».

157

В комментируемом отрывке речь идет о реформе избирательной системы, проведенной в 1832 г. Либеральной партией (так после 1830 г. стала называться реорганизованная и обновленная партия вигов, почему Адриен и говорит о них как о мертвых). Южноафриканские вина пользовались в первые десятилетия XIX в. немалой популярностью в Лондоне.

158

Сравнение с красавицей, описанной в анакреонтической оде «К девушке», где лирический герой, рассказывая художнику о том, каким он видит портрет любимой, говорит:

Нарисуй ей нос и щеки

С молоком смешавши розы. (Пер. А. Н. Баженова).

159

Эта реплика представляет пародийную реминисценцию стихотворной сказки «Рай и пери» из поэмы английского поэта-романтика Томаса Мура (1779–1852) «Лалла-Рук» (1817). Пери стоит у врат рая и скорбит о том, что его лишена. Она будет прощена, когда принесет с земли угодный небесам дар. Дважды оказались тщетными ее усилия, и лишь на третий раз слеза раскаявшегося грешника открывает ей заветные ворота. То, что в поэме пери получила с трудом, Ричарду предлагается, но им отвергается.

160

Ричард намеревается принять участие в борьбе итальянцев за освобождение от австрийского владычества.

161

Имеется в виду Талия, муза комедии и веселья.

162

Нассау — герцогство на западе Германии.

163

Моя Италия! (ит.).

164

Борьба итальянцев за национальную независимость находила в Европе широкий сочувственный отклик и поддержку в кругах различной политической ориентации, но прежде всего, разумеется, в демократических.

165

Паннонийские стражи — австрийские. Паннония — древнеримская провинция; в годы, к которым приурочено действие романа, эта территория принадлежала Австрии.

166

Корде д'Арман Шарлотта (1768–1793) — убийца Ж. П. Марата, одного из вождей якобинской диктатуры. Упоминание ее имени отражает созданное роялистской и буржуазной историографией представление о ней как о героине.

167

Арминий (18 до н. э. — 21 н. э.) — вождь германского племени херусков, поднявший восстание против римлян и нанесший им тяжелое поражение в 9 г. н. э. Ассоциацию Ричарду подсказывает то обстоятельство, что события, связанные с военными действиями Арминия, происходили в тех местах, где он находится.

168

Гарвей Уильям (1578–1657) — английский врач, открывший кровообращение.

169

Сильной и прекрасной молодой женщиной (фр.).

Content

Мередит Джордж Испытание Ричарда Феверела

ДЖОРДЖ МЕРЕДИТ И ЕГО РОМАН «ИСПЫТАНИЕ РИЧАРДА ФЕВЕРЕЛА»

ГЛАВА I Обитатели Рейнем-Абби

ГЛАВА II, из которой явствует, что парки решили испытать силу упомянутой выше Системы и избрали для этого день, когда мальчику исполнилось четырнадцать лет

ГЛАВА III Магическое противоборство

ГЛАВА IV Поджог

ГЛАВА V Адриен ставит западню

ГЛАВА VI Юношеские ухищрения

ГЛАВА VII Приют Дафны

ГЛАВА VIII Чаша горечи

ГЛАВА IX Тонкое различие

ГЛАВА X Ричард подвергается предварительному испытанию, и в связи с этим рождается афоризм

ГЛАВА XI, повествующая о том, как последний акт Бейквелской комедии находит себе завершение в письме

ГЛАВА XII Пора цветения

ГЛАВА XIII Магнетический возраст

ГЛАВА XIV Притяжение

ГЛАВА XV Фердинанд и Миранда

ГЛАВА XVI Разоблачение мастера Риптона Томсона

ГЛАВА XVII Хорошее вино и хорошая кровь

ГЛАВА XVIII Система сталкивается с пагубными последствиями совершенных в юности сумасбродств

ГЛАВА XIX Мелодия, наигранная на дудке

ГЛАВА XX, в которой прославляется узаконенное испокон веку обхождение героя с драконом

ГЛАВА XXI Ричарда вызывают в город выслушать нотацию

ГЛАВА XXII, указывающая на приближение лихорадки

ГЛАВА XXIII Кризис недуга, именуемого тяготением к запретному плоду

ГЛАВА XXIV О весенней примуле, а также об осенней

ГЛАВА XXV, в которой герой переходит к действию

ГЛАВА XXVI повествует о стремительных действиях героя

ГЛАВА XXVII, в которой идет речь о заступничестве за героиню

ГЛАВА XXVIII, в которой рассказывается о том, как велась подготовка к действию в дни наступившей для влюбленных весны

ГЛАВА XXIX, в которой последнее действие комедии идет на место первого

ГЛАВА XXX, которая прославляет завтрак

ГЛАВА XXXI Философ появляется собственной персоной

ГЛАВА XXXII Шествие с тортом

ГЛАВА XXXIII Потворство дьяволу

ГЛАВА XXXIV Победа над эпикурейцем

ГЛАВА XXXV Замужество Клары

ГЛАВА XXXVI Званый обед в Ричмонде

ГЛАВА XXXVII Миссис Берри о брачных узах

ГЛАВА XXXVIII Чаровница

ГЛАВА XXXIX Пташка и Сокол: Берри спешит на выручку!

ГЛАВА XL Дневник Клары

ГЛАВА XLI Остин вернулся

ГЛАВА XLII Природа заговорила

ГЛАВА XLIII Еще одно магическое противоборство

ГЛАВА XLIV Последняя сцена

ГЛАВА XLV Леди Блендиш — Остину Вентворту

КОММЕНТАРИИ

1