Денис Викторович Драгунский

Плохой мальчик

(2010)

ЧЕТВЕРГ – ПЯТНИЦА – СУББОТА

Сидоров эту неделю болел и не ходил на работу. Днем в среду он прилег вздремнуть, а часов в пять проснулся от того, что в комнате кто-то был. Он осторожно приоткрыл глаза. У книжных полок, спиной к нему, стояла молодая женщина. Блондинка со средне-миленькой фигуркой. Она водила пальцем по корешкам книг. Сидоров помотал головой: сон, наверное. Он никому не давал ключи от своей квартиры, никогда.

Но она не исчезла. Продолжала ходить по комнате, видел Сидоров из-под ресниц. Вот она встала в профиль. И личико тоже миленькое. Лет двадцать пять, самое большее. Не накрашенная. В тонких очках. На столе стояла ее сумочка.

Сидоров кашлянул. Она повернулась к нему.

– Вы кто? – спросил он как можно веселее и сбросил плед: он был в одежде, в джинсах и просторной домашней рубашке.

– Не вставайте, – сказала она и вытащила из сумки пистолет. – Закройте глаза.

Сидоров почувствовал, что он не хочет вскакивать, выбивать оружие у нее из рук, бить окно, звать соседей или милицию. Он только спросил:

– Это правда?

– Да, – сказала она.

– Обязательно сегодня?

– Нет, не обязательно. – Она вытащила из сумки розовый ежедневник, ухватила ленточку закладки, раскрыла. – Ну, когда вы хотите?

– Давайте в понедельник, – сказал он.

– А почему? Я должна спросить почему. Так полагается.

– Сегодня среда, – сказал Сидоров. – Уже не считается. Я хочу, чтоб у меня было три чистых дня. Четверг, пятница, суббота. А в воскресенье я уже буду ждать. Можно?

– Пожалуйста. – Она спрятала в сумку пистолет и ежедневник. – До свидания. – И пошла к двери.

– Постойте! – крикнул Сидоров; она остановилась, обернулась. – А можно было попросить через месяц?

– Можно было, – сказала она. – Максимум сорок дней.

– А сейчас, значит, уже нельзя? – У него дыхание остановилось.

– По правилам нельзя, – она улыбнулась. – но для вас я могу сделать исключение. Но я вам не советую. Это будет очень тяжелый месяц. Вы начнете суетиться. Пытаться что-то доделать или переделать. Пить. Молиться. Лечиться. Уезжать далеко.

Или сидеть не шевелясь. Но ведь это ничего не меняет!

– Откуда вы такая умная? – спросил Сидоров.

– Мне мама рассказала, – простодушно ответила она.

– Мама?

– Ну да, у нас семейный бизнес. До свидания.

– Погодите, – сказал он. – Поцелуйте меня.

– Я на обед ела греческий салат, – сказала она. – От меня луком пахнет.

Сидоров обнял ее и силой поцеловал. Они сделали все не раздеваясь, а потом побежали вниз, в кафе, хорошо поужинали, выпили вина, вернулись и снова повалились на диван, поверх пледа. Потом расстелили простынку. Сидоров задал ей жару, показал, на что способен опытный сорокалетний мужик; она визжала, стонала, шептала спасибо-спасибо-спасибо, выворачивалась и так, и этак, и по-всякому, просила еще, преданно целовала ему грудь, живот и ниже, дрожала, говорила, что больше сил нет, а Сидоров потрепал ее по затылку, откинулся на подушку и поглядел в потолок.

– Тебе хорошо? – спросил более по привычке.

– Но это ничего не меняет, – сказала она. – Понедельник.

Голая встала, подошла к столу и раскрыла сумочку.

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК

Жил-был мальчик. Он был плохой. Он любил немного выпить, плотно закусить, чиркнуть спичкой, выпустить облачко душистого трубочного дыма и лениво оглядеться, мурлыча циничный немецкий стишок:

Nach dem Essen man muss rauchen,

Oder eine Frau gebrauchen…

Уже противно, правда?

Мальчик был богатый. Хотя родители не баловали его шмотками и карманными деньгами, он имел замечательный ресурс – роскошную по тем временам квартиру в роскошном доме с роскошным стеклянным подъездом. В котором сидел пусть не роскошный, но вполне реальный консьерж. И строго спрашивал: «Вы к кому?»

Плохой богатый мальчик, указывая на хорошую бедную девочку, говорил: «Со мной».

Консьерж распахивал дверь лифта. Просто так, подыгрывая мальчику.

Бедная девочка была, что называется, готова.

Невдомек ей было, что плохой мальчик позвал ее только лишь затем, чтобы сорвать цветы удовольствий, а также – да не покажется это странным! – мистически наказать своего скупого папу, который не покупал ему модных джинсов и почти не давал карманных денег.

«Вот ты жадный старик, – говорил в уме плохой мальчик. – Ну и сиди на своих червонцах, ну и езжай с мамой и сестренкой на дачу. А я тут буду срывать цветы удовольствий, о которых тебе, жадному старику, уже и не мечтается!»

Большинство знакомых плохого мальчика составляли девочки. И большинство девочек составляли бедные девочки. Плохой мальчик помнил про папашу Карамазова и его завет насчет мовешек. Мовешку прежде всего надобно удивить!

И она удивлялась красоте и простору плохо-мальчиковой обители, картинам, книгам, разным мелким забавкам. Вроде томика Платона по-гречески, который лежал на диване в комнате плохого мальчика, заложенный длинной трубкой загадочного мастера Янкелевича. Плохой мальчик рассказывал о различиях между Янкелевичем и «Три Би», Платоном и Плотином, плотью и духом.

Хорошей девочке казалось, что она попала в некую сказку. Или даже как бы в кино. В экран.

Плохому мальчику казалось примерно то же самое. Он чувствовал себя либертином, хотя слов таких не знал и подразумеваемого маркиза не читал. Но он ощущал всем собою, как приятно властвовать и сладострастничать, ни за что не отвечая и ничего не боясь. О восторг вседозволенности и безнаказанности! О счастье всемогущества на крохотном пятачке пространства и в куцем отрезке времени, которые, натурально, переживались как бесконечность и вечность.

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 2

Данный плохой мальчик относился к т. н. gilded youth, но с некоторой натяжкой. Дело опять же в карманных деньгах и модных шмотках. Он наблюдал настоящую золотую молодежь, а с некоторой ее частью даже дружил. У этих друзей-приятелей всегда были деньги – а значит, они могли водить девочек в кафе или покупать выпивку, не отдувая табачных крошек от тусклых пятнашек. У них была модная одежда – а значит, они отлично себя чувствовали в любом публичном месте или частном сборище. Но в этом таилась их погибель!

Во-первых, эта золотая молодежь почему-то («Но почему?!» – восклицал в уме плохой мальчик) видела главную радость в обильной выпивке и самом факте сидения в кафе. Плохой же мальчик, по финансовым резонам лишенный этого, сосредоточен был на цветах удовольствий как таковых, в их первозданном виде. И с легкой насмешкой слушал рассказы о том, что «так нажрались, так нажрались, что девки нас потом едва в такси запихнули и по домам развезли». Он спрашивал, а как вообще обошлись с девками? – на что получал ожидаемый ответ: «Да какое там, да при чем тут, когда Эдик (Гарик) такую граппу спер у своего папы! Ух, нажрались!» У плохого мальчика это вызывало несочувственное понимание, что золотая молодежь не там ищет радостей. Сам он, во всяком случае, говорил о себе: «Я не жрец Бахуса, я жрец Венеры!»

Во-вторых, золотая молодежь состояла не только из богатых мальчиков, но из богатых девочек тоже. Больше того – богатые мальчики были убеждены, что кадриться-романиться, а также ходить в кафе, устраивать вечеринки и заставлять себя, пьяных, запихивать в такси и развозить по домам, – все это надо делать непременно с богатыми девочками. То есть с ровней. Что совершенно меняло ситуацию.

Папаша Карамазов, как мы помним, говорил, что мовешку надо перво-наперво удивить – что этакий князь до нее снизошел. Но чем удивишь богатую девочку? Которая к тому же не очень хорошая, потому что отлично знает, как устроены мелкие понты типа наливать армянский коньяк в бутылку из-под «Курвуазье», – ибо ее папа так всегда делает. А мама дома курит «Яву», а в театр берет «Уинстон». Кроме того, древний стайный инстинкт не велит обижать особей одной крови. Да и особь не очень-то даст себя в обиду, потому что плохая девочка за себя постоять умеет.

В результате – в смысле срывания цветов удовольствий – центральная, главная часть золоченой молодежи несколько проигрывала ее маргинальной части, к коей принадлежал описываемый плохой мальчик.

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 3

Бедные хорошие девочки влюблялись в него и были готовы на все. Он, бывало, капризничал.

Одну из них он однажды просто выпроводил – неизвестно почему. В самый вроде бы долгожданный момент сказал: «Пожалуй, тебе лучше уйти».

Она опустила руки, опустила глаза и побрела к двери. Но позвонила с дороги из телефона-автомата и сказала: «Ты все равно очень хороший».

Она заблуждалась. Потому что плохой мальчик был не просто плохой, а очень плохой.

Потому что через пару недель он позвонил ей и сказал: «Приезжай». Она спросила в трубку: «А ты меня снова не выгонишь?» Он сказал: «Посмотрим, поглядим…»

Она приехала. Было лето. Июль. Стояла страшная жара.

Хорошая девочка была одета во все новое-красивое-ни-разу-не-надёванное – плохой мальчик это сразу увидел, когда она начала раздеваться.

Он даже не сказал ей: раздевайся. Она тоже ничего не сказала. Было так жарко, что говорить невозможно. Он показал рукой, пошевелил пальцами. Она разделась. Она была прекрасна и крупна, с чуть грубоватой кожей. Она была невинна. Ей было больно. Она заплакала. Потом проглотила слезы и улыбнулась.

Потом плохой мальчик снова молча и неопределенно показал рукой. Она стала одеваться. Потом недолго посидела на краю дивана, ловя рассеянный взгляд плохого мальчика. Встретившись с ним глазами, она вопросительно подняла брови. Плохой мальчик кивнул и прикрыл глаза. Она встала и тихонько вышла из комнаты. Плохой мальчик слышал, как она молча стоит в прихожей. Потом она отворила дверь и вышла из квартиры. Закрыла за собой дверь, осторожно прищелкнув замком. Слышно было, как загудел лифт, поднимаясь кверху. Как она вошла в лифт, как стукнула тяжелая решетчатая дверь, как лифт поехал вниз.

Не удостоив человечество накинуть на свои чресла хоть полотенце, плохой мальчик вышел на балкон и увидел, как она выходит из подъезда, оглядывается, соображая, в какую сторону идти, а потом скрывается за углом.

Его позабавило, что они так и не сказали друг другу ни слова.

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 4

Плохого мальчика забавляло также уходить от хорошей девочки к другой – такой же хорошей – на глазах предыдущей. Он наблюдал выражения лиц.

С одной хорошей бедной девочкой он любил заниматься любовью у нее на коммунальной кухне, полутемной, огромной, в низком деревянном доме – в то время как в углу грохочет кастрюлями слепая соседка. Девочка робела. Плохому мальчику было забавно, а значит – хорошо.

Плохой мальчик любил так подстроить, чтобы хорошая девочка осталась ночевать у его товарища, а потом сказать: «Ну что ж, моя дорогая, успехов тебе… Я не моралист, но все же верю: любовь и честь – не пустые слова, да-с, не пустые!» Девочка рыдала и клялась, что ничего, ну вот ничегошеньки не было, – но плохой мальчик пожимал плечами, поворачивался и уходил, в душе хохоча инфернальным смехом.

Данный плохой мальчик был однако же не совсем плохим. Смешно сказать, но и у него были свои моральные принципы и запреты, если так можно выразиться касательно этого аморального типа.

Например, он никогда не заставлял хороших девочек что-нибудь делать для себя – начиная от самих удовольствий и кончая какими-то услугами, какими-то передвижениями предметов в пространстве. Не напирал, не давил авторитетом, не уламывал настырными уговорами и уж конечно не пугал, не кричал, не махал кулаками, не обзывал плохими словами и не угрожал ужасными последствиями неповиновения. Фу, какая гадость!

Если он и сводил хороших девочек со своими приятелями, то делал это под соусом полной добровольности, собственного их – девочек – желания или рокового стечения обстоятельств. И он никогда не шантажировал хороших девочек, не говорил: «А то все про всё узнают…» Фу, какая подлость!

И он никогда не обманывал хороших девочек в том смысле, что не объяснялся им в любви, не обещал жениться и вообще ничего не сулил. Фу, какая пошлость!

Плохого мальчика вообще нельзя было поймать за язык. Сказать: «Но ты же говорил мне!»

И уж конечно, он никогда не издевался над чувствами хороших девочек в прямой и неприкрытой форме. Например, не ел яблоко, глядя в окно, покуда хорошая девочка дарит ему свою любовь. Фу, какая низость!

Самое низостное, на что он был способен, – описанное в предыдущем параграфе свидание без единого слова.

Впрочем, и этот случай объяснялся просто – встречи с хорошей девочкой происходили на фоне отношений с другой девочкой (довольно, кстати, неважнецкой), на фоне взлетов и падений другого, утомительного и обидного, романа.

Такой вот он был, плохой мальчик в слегка уточненной версии.

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 5

Сказанное выше, разумеется, не означает, что все как одна хорошие бедные девочки были такие вот, готовые безоглядно отдаться плохому мальчику под гипнозом его (на самом деле не его, а родительского!) житейского антуража и якобы изысканных манер.

Нет конечно же! Но плохой мальчик выбирал себе именно таких. И думал, что всегда так будет. Всегда будет несколько влюбленных мовешек, а он знай себе будет тыкать пальцем: «Сегодня – ты. Если будешь хорошо себя вести». Ну, не прямо вот так, открытым текстом, но смысл все равно такой.

В общем, плохой мальчик воспринимал хорошую девочку как функцию, как роль, как лужайку, на которой можно резвиться, срывая цветы удовольствий.

Но при этом он сам нечувствительно, но опасно для своей души превращался в точно такую же функцию, роль и лужайку. В декорацию.

Тому были подтверждения. Однажды плохой мальчик подслушал разговор о себе. Одна хорошая девочка спросила другую, тоже хорошую:

– Говорят, тебя видели с ПМ, правда?

– Правда.

– Ты у него была?

– Была.

– Он тебе нравится?

– Не знаю, – ответила хорошая девочка хорошей девочке. – Что значит нравится?

– Ну, в смысле влюбилась?

– Да ты что… Так, просто как будто в театре побывала, и все.

Плохой мальчик понял, что он тоже, оказывается, был актером в чужом спектакле. Кусочком фантазий хорошей бедной девочки. А не господином момента, владыкой вечности и повелителем чувств.

Проще говоря, он снился хорошей девочке.

Он был не он, а ее сон…

Потому что ей нужно было не только изящество манер и красота обстановки. Ей зачем-то нужны были слезы и расставания. Обида и отчаяние. Одиночество и стыд.

И она сновидела плохого мальчика – вот таким.

А он с бездумной готовностью сновиделся.

Ну а потом пришли плохие (в том числе богатые) девочки и навешали плохому мальчику по первое число.

– За что? – спрашивал он, пытаясь увернуться.

– А за то, что играл всякие глупые роли! – беспощадно отвечали плохие девочки.

Превратился ли он в хорошего мальчика?

Не знаю. Но он стал как-то внимательнее к людям. В том числе и к себе. Научился отличать свой сон от чужой яви. И наоборот.

И это уже кое-что.

ДАМОЧКА С СОБАКОЙ

– Прости. Не надо, – сказала Анна Сергеевна, когда он взялся за застежку на юбке.

Хотя они уже полчаса обнимались, сидя на диване в ее квартире.

А до этого целый час сидели в кафе напротив.

Получилось, что он специально догулял ее почти до дома. Он знал, где она живет. Знал, что она живет одна. Она сама рассказывала.

Потому что до этого они два месяца встречались, ходили по улицам, заходили в разные места попить кофе. Сначала рядом. Потом под руку. Потом за руку, мучая друг другу пальцы. Целовались – сначала при прощании, легко. Потом по-настоящему. Но все никак не решались.

Ему почему-то было трудно.

Анна Сергеевна была очень хороша. Даже странно, что не замужем. Ах, да. Собака. Вернее, собаки. У нее с детства была какая-нибудь псина. От простой овчарки в девятом классе до дорогущей мастинихи сейчас. До этого была ротвейлерша, очень хорошая. Анна Сергеевна держала сук и продавала щенков. Не только для денег. Ей нравилось. А мужчинам – нет. Она простодушно рассказывала, как ей сделал предложение богатый человек, заводчик бразильских фил. Она не захотела. Было что-то деловое. «Вот беда, – смеялась она. – Одни от меня бегали из-за собаки, другой ко мне прибежал из-за собаки… Ты ведь не такой? Ты не боишься собак? И не разводишь собак? Честно?»

Дмитрий Дмитриевич был обыкновенный немолодой дяденька.

– Что с тобой? – спросил он, стараясь быть ласковым и терпеливым.

– Прости, – сказала она. – Давай не сегодня, ладно? Ты понимаешь?

Она виновато улыбнулась, взяла его руку со своей талии и поцеловала в ладонь. Он чуть стиснул ее лицо.

– Не сердишься? – шептала она. – Я, конечно, могла сказать, но было бы жутко пошло.

– Не переживай, – сказал он. – Все нормально.

Ему вдруг стало удивительно легко.

Пора было идти. Она открыла дверь кухни. Толстая мастиниха лежала на полу, глядела красными глазами.

– Нэсси, попрощайся с Дмитрием Дмитриевичем!

Собака тяжело встала, он погладил ее шелковистые уши.

Вышел из подъезда, сбежал со ступенек.

«Глупо и смешно, – подумал, а может, и вслух проговорил он. – Но зато я не изменил жене!»

Он уселся в левое такси, сказал веселому таджику свой адрес. Тот лихо взял с места. Старая машина дребезжала. На перекрестке замигал желтый.

– Прорвемся! – крикнул таджик и газанул.

Дмитрий Дмитриевич зажмурился. Потом открыл глаза. В светлом тумане летела собака Нэсси. У нее были крылья. Анна Сергеевна летела рядом.

– Можно я с вами? – спросил он.

– Нельзя, – сказала она и исчезла.

КОНТРОЛЬНО-СЛЕДОВАЯ ПОЛОСА

А что такое измена? Чем же этот Дмитрий Дмитриевич с ней занимался два месяца? Неужели измена – это только прямой и непосредственный секс?

Конечно же нет. Особенно с точки зрения умных и тонко чувствующих людей.

Хотя есть другие люди, которые считают: да, измена – это постель. Прочее же так, на грани дозволенного. Знаете, их тоже можно понять. Потому что граница нужна: вот это измена, а это – нет. Иначе придется считать, что всякий, кто глядит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своем. То есть изменяет своей жене (это же, в наш век равноправия полов, мы должны применить и к женщине: глядела на мужчину с разными чувствами и мыслями – изменяла).

Но тогда получается совсем смешно: если всё (любой взгляд) – уже измена, то граница начинает ездить туда-сюда и становится нетрудно доказать обратное – убедить себя и окружающих, что в некоторых обстоятельствах прямой непосредственный секс не является изменой.

Мы знаем, что такое абсолютно лысый человек. Тот, у которого нет ни волосинки. Но что такое абсолютно лохматый – не понятно. Ясно, что такое развратный человек. Тот, который занимается сексом с кем попало. Но не ясно, что такое целомудренный человек. Потому что нельзя доказать, что его ни разу не посещала какая-нибудь шаловливая мыслишка.

Нет четкой грани между лысым и плешивым, плешивым и редковолосым, пышношевелюрным и заросшим до бровей. Хотя по краям все вроде понятно – лысый и волосатый. Но! Где тот волосок (десять, сто, триста волосков), выпадение которого превращает лысеющего в безоговорочно лысого?

Мужчина (или женщина) расстался(лась) со своей подругой (другом). И через год встретил(а) другую(ого). Сошелся(лась) с ней (ним). Это в порядке вещей, нормально, обычно, привычно.

Хорошо. А через полгода? Тоже вроде ничего. А через три месяца? Пусть. И через два пусть. И даже через месяц – тоже пусть. А вот назавтра? Или через полчаса?

Где граница?

В наших осуждениях и самоутешениях – вот где.

«Ей же, Господи, Царю! Даруй ми, грешному, зрети моя прегрешения и не осуждать брата…». Св. преп. Ефрем Сирин.

ИСТИНА И МЕТОД

Итак, границу между изменой и не-изменой мы устанавливаем сами. «По месту», как говорят деревенские плотники.

Case study. Вроде про другое, но на самом деле про то же самое.

Мой старый товарищ, эмигрировавший довольно давно, рассказывал о своих успехах в Америке. Он говорил мне: «Я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены». Красиво, даже немножко завидно. Умеют же люди устраиваться. Правда, у него блестящий английский, и он очень общительный человек.

Оказавшись в США, приезжаю к нему в гости.

Ужасающий район. Мотоциклы, помойки, шпана. Один дом рядом заколочен, другой обгорел и тоже пустой. Дом сам по себе крохотен, душен, сыр и неудобен. Таунхаус. То есть дом лишь потому, что не квартира, не апартамент. Капитолий действительно в окне сияет. Что да, то да. Южный склон холма – самый плохой (черный, пардон!) район. Работает человек в какой-то служебной многотиражке, редактирует должностные инструкции. Видел я, наконец, этих интеллектуалов и бизнесменов: несчастные люди. Хотя формально среди них есть и преподаватели, и предприниматели.

Вот и вопрос, господа читатели и писатели, студенты и аспиранты, доктора и фельдшеры, леди и гамильтоны: насколько истинным (или ложным) является утверждение «я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены»?

Ни слова неправды. Но каждое слово – вранье.

«Если это так, значит, это так, даже если потом все люди станут говорить, что это не так!» (G. Frege. Grundgesetze der Arithmetik {Paul's Ausgabe, Jena, 1893}. Vorwort. S. XVI.)

Однако ведь станут говорить… Смеяться будут…

ХОТЬ ЧАСОЧЕК

Есть знаменитая картина Тициана «Любовь Земная и Любовь Небесная». Интересно, что Небесная Любовь – обнаженная, а Земная – одета в платье. Объединяет их только цвет оборки у одетой и цвет ленты у обнаженной. А также очень похожие лица. Я бы даже сказал – одно лицо.

Настоящая (она же Большая) любовь похожа на родину эмигрантов. Она всегда была. Она есть кусок прошлого, который носят на груди в заветных ладанках и о котором сочиняют стихи навзрыд. Нужна разлука, без нее нет ни любви, ни родины. Родина здесь и сейчас – это пошлый пыльный городок, работа-зарплата. Любовь здесь и сейчас – комок быта и секса, привычки и злости, вечной привязанности и вечного недовольства судьбой. Зато потом – потом-потом потом! – это становится Любовью (или Родиной). С очень-очень Большой Буквы.

Но это слишком трагично.

Как я назову свое переживание – мое дело. Имею право. Конечно, по поводу моего чувства кто-то другой (третья сторона, как говорят юристы) может чувствовать по-своему. И тоже будет в своем праве. Но поглядите: в петровском воинском уставе сказано: «Солдат есть имя общее, знаменитое. Солдатом называется первейший генерал и последний рядовой». То же – без долгих рассуждательств – я скажу и о любви. Все ее проявления – и самые легкие и нежные, безответственно детские и радостные, и взрослые, глубоко-многосторонние и серьезные, и самые трагичные, и реализованные, и нет, и утонченный секс, и грубая духовность, и что вы только хотите, включая полнейшую дрянь и грязь, – это все она, она, она. Эрос. Который, по меткой записи тов. Сталина на книжке М. Горького, побеждает Танатос.

Почему? По трем причинам. Первая – общефилософская. Любовь существует в своих проявлениях, и никак иначе. Другого способа пока не придумано. Хоть я и любитель Платона, мне слабо верится, что где-то там, в занебесье идеалов, полощется Большая Любовь Как Таковая, и ею можно полюбоваться, и использовать ее как мерку.

Вторая причина скорее гуманитарная, правозащитная. Если человек считает свои чувства любовью – значит, так тому и быть. Нельзя человеку в этом отказать. Мне жалко блудниц и блудников, что любовь повернулась к ним (или они ее развернули к себе) вот этакой стороной. Но они любили. Хоть часочек. Бог любви и над ними простер свои крыла – ну а какое перышко из этих крыл выпало, это уж как получилось…

И наконец. Хороши бы мы были, если бы говорили себе: то, что сейчас переживаю, мое стремление и восторг, мое желание и моя нежность, – это не любовь, это гормональные процессы плюс культурная коррекция. Мне так не нравится.

ЧАЙ И КОФЕ

Когда я первый раз приехал в Америку, меня особенно поразил чай. Точнее говоря, тот факт, что его подавали в пакетиках. Ну, в дешевых кафе, в офисе, в студенческой компании – это понятно. Но даже в приличном ресторане приносили чашку с кипятком, в которой болтался, закрашивая воду рыжим цветом, пакетик на шнурке. Я очень люблю хорошо заваренный чай, и мне казалось, что пакетики – это неправильно.

Но вот однажды я попал в очень дорогое место. Там официанты были в смокингах. И многие гости тоже – ну просто чистый Честертон.

В меню я увидел: «Чай – 6 долларов». Ого, думаю, вот это да. Вот тут мне принесут человеческий чай, за такие-то деньги.

Заказываю. Официант спрашивает:

– Зеленый, черный, травяной?

Вот, думаю, серьезное место, серьезные люди.

– Черный.

Пообедали. Вижу, чай несут. Поднос, закрытый белой салфеткой.

Официант ставит поднос, медленно откидывает салфетку. На свет появляется сверкающий серебром чайничек. Потом – красивая фарфоровая чашка. И наконец – квадратная фарфоровая плошка. А в ней – пакетик чая.

Официант изящным движением опускает пакетик в чашку и льет туда кипяток из серебряного чайника.

На родине, впрочем, видел картинку не слабее.

Кафе. Приятный полумрак. Из дальнего угла доносится кофейный запах. Подхожу. Чашечки. Джезвы (они же турки) с длинными ручками. Поднос с раскаленными углями. Лоток с горячим песком. Просто грезы Востока. Бармен спрашивает:

– Вам кофе на песке? Или на углях?

– На углях! – говорю после некоторого раздумья. Потому что кофе на песке пил не раз. А вот на углях не приходилось.

Бармен берет джезву, ставит ее на угли. Через полминуты снимает, ставит на барьер. Берет чайную ложку. Зачерпывает растворимый кофе из банки. Сыплет его в джезву. Размешивает там. Потом выливает этот кофе на углях в чашку и подает мне.

ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА

Лет десять – пятнадцать назад рассказывала одна замечательная киноактриса:

«Утром принарядилась, подкрасилась, выхожу из дому. Уйма дел, опаздываю, нужно такси. Долго не могу поймать машину. Наконец останавливается старая разбитая „Волга“. Водитель такой же скрипучий старик. Едем, он что-то бормочет, косится на меня. Вздыхает. И говорит:

– Что, мать, не снимают тебя совсем?

Боже! Он меня узнал! Мало этого – он смотрит кино, он смотрит нынешние кошмарные картины, и он заметил, что меня там нет! Я растрогана почти до слез. Первое желание – пожаловаться на ужасную актерскую судьбу в эти безумные годы. Но во мне вдруг поднимается странная корпоративная гордость. Мне хочется защитить наше кино, несмотря ни на что.

Я говорю:

– Да, правда. Почти не снимают. Но надо понять ситуацию. Сейчас старое производство сломано, новое еще не налажено. Плюс к тому огромные финансовые трудности. Он по-доброму так улыбается: – При чем тут финансы, производство… Ты бы, мать, на себя посмотрела – ну кто тебя снимет? Кто тебе сто баксов даст?»

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ

Один знакомый профессор очень возмущался, когда получал письма с обращением «Уважаемый Сергей Николаевич».

– Фу! Хамство какое! – ворчал он. – Это в трактире половому так говорят: «Послушай-ка, уважаемый!» Надо говорить и писать глубокоуважаемый.

– Глубокоуважаемый шкаф? – смеялся я.

– Ничего смешного! – говорил профессор. – Можно также многоуважаемый, высокоуважаемый. Но просто «уважаемый» – нельзя. Грубовато.

Тоже, кстати, проблема.

Как обращаться?

Dear, lieber, cher – в Европе и Америке принято за нейтральное обращение; у нас же в слове «дорогой» читается некая избыточная теплота. А высокоуважаемый – действительно, слишком уж надуто.

Ориентироваться на старинную русскую традицию титулования?

Тогда придется запомнить, что высокородие выше, чем высокоблагородие. Это довольно трудно понять и принять. Чисто фонетически.

У нас иногда обращаются к президенту «Ваше превосходительство». Тем самым умаляя его достоинство. Ибо так обращаться следует к чинам IV и III классов – действительному статскому советнику и тайному советнику.

А вот чины II и I классов – действительный тайный советник и канцлер – титулуются «Ваше высокопревосходительство».

Почувствуйте разницу.

Хотя в конечном счете все зависит от человека.

Мой приятель брал интервью у ныне покойного митрополита Питирима (в миру К. В. Нечаев).

Он спросил:

– Простите, как мне к Вам обращаться? Ваше Высокопреосвященство? Владыка? Отец митрополит? Отец Питирим?

– Константин Владимирович, – был ответ.

По-моему, великолепно.

ШКОЛА

В начале жизни школу помню я. Это было довольно мрачное заведение. Небольшой трехэтажный дом на углу Воздвиженки и Большого Кисловского (тогда на углу ул. Калинина и ул. Семашко). Сейчас там Институт языкознания. А школа переехала на Средний Кисловский.

На переменах мы гуляли в темноватом зале. Ходили по кругу парами – мальчик с девочкой, – взявшись за руки. В середине круга стояла учительница Вера Васильевна, хмурая, в темно-синем пиджачном костюме и сержантских ботинках. Если кто-то нарушал дисциплину (например, нарочно приволакивал ногу, изображая хромого) – она выхватывала его из круга и ставила с собою рядом. За перемену таких набиралось человека три-четыре.

На большой перемене мы шли в буфет. Вера Васильевна дожидалась, когда первоклассник откусит хороший кусок пирога с повидлом, подходила к нему и гневно спрашивала:

– Как ты смеешь разговаривать с учителем с набитым ртом?

Первоклассник мычал и давился.

– К завучу отведу! – торжествовала она.

Сейчас я понимаю, что она была несчастным человеком. Но тогда я просто радовался, что она – не наша учительница.

Нашу учительницу звали Раиса Ивановна. Она была незлая и очень веселая.

– Здорово, кретины! – приветствовала она нас входя. – Привет, бандиты!

– Здрасьте, РаисВанна! – хором кричали мы, хлопая крышками парт.

– Вчера проверяю тетрадки, – она шумно садилась за стол, – и вдруг клоп из пачки вылезает! Признавайтесь – чей?!

– Наверное, мой, – вздыхал Петров. – Мы их морим, а они от соседей ползут…

Раиса Ивана хохотала:

– Молодец, Петров! Честный! Настоящий октябренок!

Мы писали, макая перо в фаянсовые чернильницы, которые стояли у нас на партах.

Однажды моя чернильница опустела.

Я поднял руку:

– Раиса Иванна, у меня чернила кончились.

– Пиши соплями! – сказала Раиса Ивановна и посмотрела на меня холодным и веселым взглядом долгана, который закапывает в снег новорожденных щенков. Кто выкопается – продолжит род знаменитых долганских собак-зверогонов.

Я догадался, что надо отлить чернил у соседа сзади.

Я не стал зверогоном. Но с тех пор не люблю просить о помощи.

ШКОЛА 2

У нас был ученик Саша Сморчков. Он пришел в класс чуть позже – в октябре. Кажется, они переехали из другого города. Помню, на урок его привел отец – точно такой же скуластый, круглоносый и стриженный под бокс.

– Раиса Ивановна! – сказал он, указывая на сына. – В случае чего вы его бейте! Вот как отец вам поручаю, честное слово говорю: бейте, бейте!

У него получалось «бейтя, бейтя!». Он прикладывал широкую ладонь к сердцу.

Потом он ушел. А Саша остался стоять у учительского стола.

– Сморчков, значит? – спросила Раиса Иванна. – Будем тебя звать Сморчок! Привыкай. Не бойся, бить не буду. Иди, Сморчок, на место.

Учился Саша Сморчков очень так себе. Чтение освоил с трудом. И никак не мог понять разницу между гласными и согласными.

– Гласные можно тянуть, – в сотый раз повторяла Раиса Иванна, – а согласные – нельзя. Вот, слушай, Сморчок. Ааааа! Оооо! Ыыыыы! Но – ф! р! ж! Понял?

– Не-а… – говорил Сморчок.

– Ну, давай сам. Аааааа! Ээээээ!

– Ааааа! – повторял он – Ээээээ!

– А теперь: ф! р! м!

– Фффффф… Ррррррр! Мммммм… – говорил он.

– Идиот! – кричала Раиса Иванна.

– Жжжжж! – робко говорил Сморчок. – Лллллл! Ззззззз. Хххххх. Шшшш.

Он долго так жужжал, шипел и пыхтел. Мы хохотали.

Потом его перевели в другую школу. «Для особо одаренных», как пошутила Раиса Иванна. Но мы-то поняли – в школу для дураков.

А потом на филфаке МГУ, слушая лекции по фонетике профессора М. В. Панова и по общему языкознанию профессора Ю. С. Степанова, я узнал, что Сморчок был прав.

ШКОЛА 3

Другая школа была совсем другая. Огромная, красивая, высокие потолки, внутренняя парадная лестница с первого этажа на второй. На третьем этаже учительская, куда надо было подняться еще по одной двукрылой лестнице с полированными пузатыми балясинами. Своего рода трибуна. Перед нею – квадратный зал с мемориальной доской и портретами павших на войне выпускников. Каждый пионерский отряд был имени кого-то из них. Наш – имени Михаила Сырнева. К нам на отрядные сборы приходили старик и старушка – его родители! С ума сойти можно.

Школа была бывшая гимназия (открыта в 1858 году), до тридцать седьмого года называлась 25-я образцовая. Учились дети всей госпартверхушки. Начиная со Светланы и Василия Сталиных. Плюс Марфа Пешкова и вообще кто хотите.

Но потом школа стала самая обыкновенная, даже не английская. Все ребята – по району.

Осколком прошлых лет была директриса (забыл, как звали). Высокая, худая, с рыжими крашеными волосами, в кружевной шали. Говорила гулким педагогическим голосом. Однажды она заменяла у нас какую-то заболевшую учительницу.

Спросила:

– Кто была Надежда Константиновна Крупская?

Я быстрее всех сказал:

– Жена Ленина!

– У дяди твоего жена! – возмутилась она и задекламировала: – Товарищ Крупская была выдающимся деятелем революции, основателем советской системы образования, другом и соратником вождя трудящихся всего мира товарища Ленина!

До пятого класса у нас была учительница Лидия Сергеевна, тоже с гулким голосом. У нее были свои представления о плохих словах. Например, мы выискивали однокоренные слова. Работать – рабочий, работа, заработок. Кто-то сказал: раб.

– Это плохое слово, дети! – сказала Лидия Сергеевна. – У нас в СССР нет рабов!

А когда Вова Б. на слово «висеть» предложил «виселица», гневу ее не было предела. Тем более что Вова недавно побывал в Польше (отец – дипломат).

– По заграницам наездился! – кричала она. – Насмотрелся!

На перемене мы обступили Вову.

– А ты правда за границей видел, как на виселице вешают?

– Дура она, – мрачно сказал он.

ШКОЛА 4

Лидия Сергеевна любила беседовать с нами на разные внеурочные темы.

Вот, например, читаем мы Некрасова. Как Мороз-Воевода хвастается:

Богат я, казны не считаю,

А все не скудеет добро!

Она начинает спрашивать, у кого сколько в семье зарабатывают, кому что когда покупают.

– Значит, ваши родители считают казну!. – говорила, подняв палец.

В общем, подводила нас к мысли о планировании семейного бюджета. Что, конечно, мудро. Хотя скучно и немножко обидно.

Иногда выходило смешно.

Однажды Лидия Сергеевна – уж не помню, к чему, – рассказывала:

– Как мы едим? Мы помещаем в рот пищу, измельчаем ее зубами, смачиваем слюной и глотаем…

Одна девочка вскрикнула:

– Ой! А я не смачиваю! Я прямо так глотаю!

Как-то Лидия Сергеевна сказала своим красивым голосом:

– Дети, сейчас шестьдесят первый год! Пройдет сорок лет, и наступит двадцать первый век! Представляете, как повезло вашему поколению? Вы увидите не только новый век, но и новое тысячелетие! – Мы прямо замерли от восторга, а она продолжала: – Да, дети, вы будете уже не молодыми людьми, но и не старыми. Вам будет по пятьдесят лет. Можно сказать – целых пятьдесят! А можно сказать – всего пятьдесят! Пора зрелости и опыта, мудрости и силы… – И так далее, и тому подобное.

Вдруг Аня Ганыкина руку тянет, просто на месте усидеть не может.

Лидия Сергеевна ей кивает.

Аня встает и победно глядит на остальных девчонок:

– А мне будет сорок девять!

ШКОЛА 5

Не все мои одноклассники живы до сих пор. Уже, наверное, лет пятнадцать назад умер Ваня Лактионов, талантливый гитарист. Мы дружили с третьего класса до десятого и еще прихватили пару лет. Ваня научил меня конопатить аквариумы «менделеевской замазкой» – мы с ним оба увлекались рыбками. Его отец, Александр Иванович, был знаменитый живописец. Я часто бывал у них дома, в огромной квартире на улице Горького, где было много комнат и детей, и там же – в самой большой комнате – мастерская Александра Ивановича.

Он был хороший художник, хотя было принято шутить над его стилем. У него красивый свет. И полный порядок с линейной, воздушной и какой хотите перспективой. Просто он родился не вовремя. Жил бы в Делфте в XVII веке – был бы не слабее Вермера. И еще он был добрый, милый и доступный человек. Не было в нем академической спеси.

Александр Иванович писал пиджак дольше, чем лицо, потому что – он говорил это мне – для него равно драгоценен каждый квадратный миллиметр холста. У него на манекене часто висели пиджаки с орденами и лауреатскими медалями разных советских важных персон, ударников труда или старых большевиков. Однажды и пиджак Брежнева – настоящий, синий, с геройскими звездочками – там побывал. И этот пиджак надевал на себя наш с Ваней одноклассник, высокий и полноватый (тоже теперь уже покойный) Сережа Зазуля (через «а»). И стоял, как Брежнев, перед Александром Иванычем. А Александр Иваныч, оперев запястье о муштабель, как старый голландец, выписывал ворсинки и обметку петель.

Детей у Лактионовых было много. Старшая Света жила отдельно с мужем. А в квартире, кроме отца и матери, Ольги Николаевны, жили (по старшинству) Сережа, Алеша, Маша, мой одноклассник Ваня и младшая Оля. И Машин пятилетний сын, тоже Алеша. Старший Алеша был художник-абстракционист. Александр Иванович очень огорчался и говорил мне: «Пойми же, это не искусство!» Маша тоже была художница. Студентка Суриковского института. Очень красивая. Я, восьмиклассник, смотрел на нее, боясь мечтать.

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 2

В старину было страшное дамское преступление: манкировать контрвизитом.

Что у нас сейчас по части этикета?

Есть вещи элементарные, но которые слегка подзабылись.

Например.

Мужчину всегда представляют женщине: «Познакомься, это Иван Иванович». Исключения делаются лишь в двух случаях. Когда мужчина старше женщины на два поколения – то есть несомненно и очевидно годится ей в дедушки. Получается, не менее чем на сорок лет старше… И если мужчина – глава государства (именно государства, а не правительства, парламента или верховного суда) или – член царствующего дома. Впрочем, это не столь актуально. Хотя мне случалось видеть дам, которые на светских вечерах вставали навстречу министру или даже замминистра. Это неправильно.

Настоятельно рекомендуется назавтра позвонить человеку, у которого были в гостях. Поблагодарить за приятный вечер.

Если вас приглашают в гости через третье лицо или если вы в этом доме в первый раз – рекомендуется костюм. Разумеется, если нет особых указаний на летне-шашлычный характер мероприятия.

Если вы закуриваете трубку или сигару даже в сильно курящем обществе, следует попросить позволения.

Если собралась уж совсем веселая компания (на даче, скажем) и вы решили прогуляться со своей новой знакомой на чердак с известными целями – необходимо попросить разрешения у хозяина дома. Так сказать, уведомить в форме просьбы.

Ни в коем случае нельзя прихорашиваться на улице! Тем более поправлять прическу или шляпу, глядя в витринное стекло.

Да, и самое главное.

Не просите соседа передать вам салат или вино! На это есть лакеи!

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 3

… в Италии был? В Риме был? Не был? Ну, ты даешь! Ну, ты темнота! В Риме каждый культурный человек должен побывать! Всё, всё, всё, никаких разговоров! Никаких Мальдивов, никаких Канаров, едем в Рим! Как то есть зачем? Это ж Рим, ты что! Обалдеешь! Колонны всякие, храмы, фонтаны, умереть. Ну, рестораны тоже, тоже… И девочки тоже, обязательно. В Риме все есть!

Я тебя там с людьми познакомлю… Серьезные люди. Я тебя, если хочешь знать, с самым главным познакомлю. Он их всех вот так держит! Ух! Не пикнешь! А из себя такой вроде тихий, пожилой, в халатике… Но крутой! Страшное дело.

С ним надо очень вежливо. Слушай и запоминай. Никаких там «батя», «пахан» и все такое. Ни-ни! Строго вот так: папа…

Один мой знакомый получил аудиенцию у Папы Римского. Встречают его, ведут по всяким лестницам и коридорам, вводят в маленький уютный зал. Там еще человек десять таких, как он. Удостоенных.

Кругом кардиналы толпятся. Вот кто-то кашлянул: идет!

Через распахнутые двери два кардинала под руки вводят папу.

Все выстраиваются посередине зала.

Папа к каждому подходит.

Мой знакомый первым стоял.

Папа ему говорит:

– Здравствуйте!

Тот говорит:

– Здравствуйте, Ваше святейшество. Я такой-то, из Москвы.

– Очень приятно, – говорит папа. – Как дела? Неплохо, надеюсь?

И, не дождавшись ответа, переходит к следующему. Потом к третьему, пятому, десятому.

Мой товарищ повертел головой – а папы уже нет.

Он спрашивает какого-то кардинала:

– Пардон, а когда начнется аудиенция?

Кардинал говорит:

– Всё.

НЕ РАЗОБРАТЬСЯ

В метро, в переходе с «Театральной» на «Охотный ряд», стояла юная женщина с бледным лицом. У нее на руках был грудной младенец. К одеяльцу была пришпилена надпись: «Люди добрые! Помогите выжить!» Так она стояла года четыре. Или шесть. Младенец все эти годы оставался грудным. Думаю, он и сейчас грудной.

Что у нее в голове? В смысле – в сердце?

А что в сердце у человека, меняющего ночлег каждый день, но не потому, что он нищий бродяга, а потому, что настолько богат, что искренне боится убийц, – вот сейчас они влезут в окно со своими толстоствольными заглушенными винтовками… птюю! птюю!… Нет уж, лучше поспать в самолете.

Есть люди, которые говорят, что «отлично разбираются в людях». Может, это и в самом деле так – просто превосходно разбираются, прямо-таки на три метра под человеком видят.

Клавдий Элиан в своих «Пестрых рассказах» приводит такой случай.

Александру Македонскому привели человека, который до того навострился, что с трех шагов попадал маковым зернышком в игольное ушко. Он продемонстрировал великому царю свое умение и спросил, чем тот вознаградит его. Александр Македонский, подумав немного, приказал подарить ему мешок мака и сундучок иголок, прибавив: «Упражняйся и далее в своем прекрасном искусстве, о благородный метатель маковых зерен в игольные уши!»

Подобные слова сказал бы я тому, кто совершенным образом разбирается в людях. «Иди на стадион в день матча „Спартак“ – „Арсенал“, – сказал бы я, – крути головой и рассматривай публику…»

Ибо человек, который «отлично разбирается в людях», отнял у себя возможность общаться свободно. Простодушно, эмоционально и отчасти непредсказуемо. Иначе – сплошной практикум по психодиагностике. Тупая проницательность, заслоняющая жизнь.

Так что лучше жить, не шибко разбираясь в людях, изумляясь их глупости, черствости, неблагодарности, жадности – а также их уму, отзывчивости, ласке и щедрости.

ПЕРВОКЛАССНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Стать взрослым – войти в мир недоступных взрослых удовольствий. Это приятно само по себе, как любой запретный плод. Хорошо. Нас, детей, привлекает недоступность. А что в этом находят взрослые? Неужели в запретном плоде сладка только его запретность? Нет, это действительно, это на самом деле очень приятно.

Стоит только внимательно посмотреть, как взрослый, предвкушающе сглатывая слюну, наливает прозрачную водку в хрустальную стопку, подцепляет маринованный гриб, осыпанный волосками укропа и родинками перчинок, лихо выпивает, аппетитно закусывает, а потом, откинувшись на стуле, разминает и продувает папиросу, закуривает и, затуманив глаза, пускает в потолок струю душистого дыма, – все становится ясно.

Взрослые упоенно предаются наслаждениям. Курят, пьют вино, играют в карты; ходят в кино на вечерние сеансы и смотрят телевизор до упора; читают в кровати перед сном и утром тоже; купаются в речке или в море, сколько влезет; зимой выходят на улицу без шапки; объедаются сладким, соленым, жирным и пряным; носят в карманах острые перочинные ножики и зажигалки – в общем, делают все, что детям нельзя, потому что вредно и опасно.

Кроме того, они разнополо-однопоколенно целуются и разнополо-однопоколенно спят в одной постели, что тоже детям нельзя, потому что неприлично.

Так мы и поверили в их альтруизм и морализм! Они просто охраняют от нас свою зону наслаждений – точно так же и мы в свои семь-восемь лет не берем в игру (в прятки или в «сыщики и воры») тех сопляков, кому по возрасту положено лепить куличи в песочнице.

Вот я уже почти старик, а взрослым все равно не верю.

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 4

Сидим с приятелями, Сашей и Андреем, вокруг бутылки водки.

Нам около шестнадцати. Саша помладше, Андрей постарше. Я посередине.

Саша меня очень любил, ценил и уважал. Поэтому, как только мы налили по стопке, он тут же сказал мне:

– За твое здоровье, старичок! – И потянулся чокнуться.

Выпили. Налили по второй. Я, понятное дело, тут же ответил:

– Давай, Саня, будь здоров, дружище!

Выпили. Налили по третьей. Андрей взял стопку и говорит:

– Первый тост был за Дениса. Потом за Саню. Так… Ну, а теперь что?

Мы заголосили:

– Конечно, за тебя! Андрюша, дорогой! Твое здоровье! Ура! Будь!

Он сказал:

– Дураки вы оба. Третий тост – за прекрасных дам!

Но вообще с тостами какая-то неразбериха.

Одни считают чоканье нелепым гусарским пережитком. Другие уверены, что не чокаются только на поминках или если хотят выпить за чью-то память.

Одни произносят тосты наперебой: «За именинника! За супругу именинника! За родителей именинника! За детей именинника! За успехи именинника!…»

Еще хуже, когда за столом настырный тамада: «У всех налито? Прошу всех налить! Слово предоставляется… Приготовиться…»

Другие считают витиеватые или приподнятые тосты мещанством. А многозначительно-назидательные – хамством. Что, кстати, правильно. Поэтому выражаются лаконично: «Поехали! Ну, будь-будь. Давай еще. Так, за что пьем? За все хорошее. Ура. Хорошо пошла. Наливай, не дрожи бутыль… Иииэххх! Хороша, мать, но слаба… Как-то я ее не понял, давай еще по разику. Ну, привет! – И вдруг неожиданно: – В глаза смотреть надо, когда чокаешься!»

Это, кстати, важное правило. Гораздо важнее, чем подхалимское стремление уважительно чокнуться – то есть тюкнуть по низу стопки (или даже по ножке рюмки) старшего, начальника, знаменитости.

С дамами тоже не надо чокаться таким манером.

И тем более не надо, произнося романтическую речь в честь одной из присутствующих красавиц, ставить стопку на ладонь, а самому становиться на одно колено. Это явный перебор. Хотя некоторые любят. Особенно в конце застолья.

Раньше тост «За дорогих гостей» означал конец вечера. А ему предшествовал «За хозяев дома». Сейчас этих правил нет, и никто толком не знает, за кого и за что надо пить сначала и за что и за кого – потом.

БРЕМЯ ЖЕЛАНИЙ

Время, когда формировались наши желания, было скверным во многих смыслах. Очень скверным было отношение к женщине. И особенно – к матерям-одиночкам и разведенкам с ребенком.

Это была тяжелая социальная стигма, в которой смешивались ненависть, презрение и жалость. Женская ненависть к гулящей, которая может переманить или просто соблазнить мужа, презрение к неумехе в житейских делах, жалость к одинокой беднячке.

Плюс к тому мужское представление о сексуальной доступности таких женщин. Все в одном наборе.

Мало этого. Мать-одиночка в свидетельстве о рождении ребенка, в графе «Отец», обязана была ставить прочерк. То есть на дитя любви ставилось официальное клеймо безотцовщины. И все эти беды – из-за того, что родила от Ивана Ветрова, как говорилось в народе.

А с другой стороны, общество, столь жестоко каравшее мать-одиночку и разведенку с ребенком, не собиралось жалеть и вышеуказанного Ивана Ветрова.

Поиск, изобличение и наказание алиментщиков, а также многоженцев, брачных аферистов и просто донжуанов в 1960-е годы стали общенародной кампанией (возможно, взамен прежней охоты на вредителей и прочих врагов народа). Название самого знаменитого газетного фельетона про это – «Порхающий подлец» – говорит само за себя.

С третьей стороны, если поиск алиментщиков был национальной охотой, то уклонение от уплаты алиментов стало своего рода национальным спортом – как в рыночную эпоху уклонение от уплаты налогов. Алиментщик (то есть уклоняющийся от уплаты алиментов) звучало как разбойник – пусть не очень благородный, но…

Но разбойникам почему-то всегда сочувствуют.

БРЕМЯ ЖЕЛАНИЙ 2

У Ивана Ивановича и Марьи Петровны родился ребенок.

Иван Иванович сделал ребенка Марье Петровне. Почувствуйте разницу.

Сделать ребенка – это жестокое преступление. «Порхающий подлец» и все такое. Другое дело – в браке.

Но и в браке ребенок – это победа мужчины над женщиной.

Так нам казалось в наши подростковые годы.

Наши ровесницы, как это всегда бывает в 13-15 лет, взрослели раньше нас. Поэтому, наверное, мы неосознанно мечтали сделать ребенка гордой красавице. Хотя вслух мы постоянно обсуждали опасности полового акта: «А вдруг она залетит? А вдруг будет ребенок?»

Хотелось доказать ровесницам свою полноценность, обуздать презрение расцветающих юных женщин к прыщавым и нелепым ровесникам-подросткам.

А может быть, мы завидовали девушкам, потому что они общались с взрослыми парнями? Может, в этом все дело? Они отбивали у нас взрослых друзей! Парней с гитарами, мотоциклами, пустыми квартирами, пока предки на даче, – и с поездками на пустую дачу в прохладное октябрьское воскресенье…

Так или иначе, но мы хотели укротить женщину. Единственным надежным способом.

Мама ворчит, пилит папу, всячески унижает его, забирает у него зарплату, выдает ему деньги на обед и папиросы, ругает за выпитую с приятелями кружку пива. Она успешно доказывает ему (а заодно сыну, вертящемуся под ногами), что он – полное ничтожество. Однако утром папа бреется, прыскается «Шипром», надевает костюм с галстуком, берет портфель и уходит на службу (или хватает сверток с бутербродами и бежит на завод). Вырывается на свободу из этого ада. А мама остается нянчить сестренку-братишку, стирать, гладить, ходить в магазин, стоять в очередях и таскать домой кошелки, готовить, мыть посуду, мести пол, и этому нет конца. Если она при этом еще и работает, то тем хуже для нее. Но что-то привязывает ее к дому, что-то лишает ее свободы, то есть унижает и порабощает стократ сильнее, чем словесные унижения и мелкие денежные репрессии, которым она подвергает папу. Эти кандалы, это рабство – дети. Пусть кричит-надрывается. Собака лает – ветер носит. У нее от папы дети, и поэтому она никуда не денется. А уйдет – станет разведенкой с ребенком, нищей и презренной.

Не просто овладеть, а именно сделать ребенка = одержать верх.

Конечно, мы не проговаривали это вслух или в мыслях.

Но чувствовали так или примерно так.

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 5

Конечно, нужна определенность отношений.

А то получится, как у жены одного моего приятеля. Ей было лет 30 примерно, она была учительницей, и в нее влюбился девятиклассник. Он писал ей письма, стоял под окнами, сочинял стихи и дарил букетики. Она, разумеется, смеялась, отмахивалась, кричала из окна: «А ну домой немедленно, сейчас родителям позвоню!» Но иногда, в момент хорошего настроения, позволяла ему поднести ей сумку до дому.

А через год этот мальчик ее бросил.

Подошел на переменке и сказал: «Все, я больше тебя не люблю». И у нее началась настоящая депрессия. Но самое интересное: мой приятель сказал, что и он почувствовал себя несколько задетым. Даже оскорбленным. «Мою жену бросил какой-то мальчишка! Безобразие! Наглец! Как он смел!»

Но когда определенность слишком уж определенная, тоже может выйти глупо.

Я знал одного парня, который просто боялся остаться с женщиной наедине, даже в самых обычных обстоятельствах – например, посидеть вместе вечером, отредактировать статью или съездить вместе к престарелой родственнице на дачу, отвезти ей продукты и лекарства. Потому что он тут же начинал ухаживать. Это было частью его гендерной, так сказать, идентичности. Какой же я мужчина, если, оказавшись рядом с женщиной, не проявлю активность? А поскольку он был очень хорош собой, ловок на язык и обращение, то его активность чаще всего приветствовалась. Что в дальнейшем приводило к различным затруднениям социального и эмоционального свойства. Поэтому он избегал таких ситуаций риска.

Или наоборот. Я дружил с одной милой девушкой, которая потом стала милой дамой и т. п. Кстати говоря, в начале нашей дружбы я делал какие-то движения, но был мягко и решительно остановлен. Ну и хорошо, ну и ладно. Мы очень приятно общались, но как-то раз она стала то ли очень энергично причесываться, то ли яростно поправлять лямку от лифчика под платьем, и я сказал: «Может быть, мне выйти или отвернуться?» – а она ответила: «Ты что, ты же мне как подружка».

Мне сразу расхотелось с ней встречаться и болтать на умные филологические темы. Конечно, я был ей не кавалер, не ухажер, не любовник – но уж и не подружка. Почему я не удостоился простого слова «друг» – не знаю. Может быть, потому, что перед другом не поправляют лямку от лифчика? Не знаю. Так и остался в неведении.

К.

Один раз на даче – уже после папиной смерти – я нашел целую пачку писем к нему. От какой-то женщины. Она подписывалась буквой К.

Я вспомнил, что у папы на руке была татуировка – именно буква К.

У него был еще бледный якорь на другой руке. Я, когда был маленький, несколько раз спрашивал у него, что значит эта буква. Но он смеялся и ничего не рассказал.

Эта самая К. обращалась к папе: «Дорогой Ви!» То есть Витя.

Письма были написаны летом 1937 года. То есть моему папе было 23 года. Столько же, сколько мне, когда я их читал. Они были очень интимные. Даже слишком. Тридцать седьмой год в них никак не отразился. Но меня поразила их взрослость. Этой самой К. было явно меньше лет, чем ему. Она писала что-то вроде: «Ты ведь старше меня и сможешь понять (решить, посоветовать, отвечать)». Но это были письма совершенно взрослой женщины совсем взрослому мужчине. У них что-то не ладилось. Она жаловалась ему на него же: странно и жалко.

Мне было неловко читать. И я не стал дочитывать. Завязал письма веревочкой, как были, и положил в ту же коробку на дно ящика письменного стола.

Потом, лет через пять, я решил все-таки их прочитать. Залез в ящик – а их там нет. Обыскал все что мог. Нет нигде. Спросил маму. Она подняла брови: «Какие еще письма?» Я попытался объяснить. Так, окольными словами. Она сказала: «Не знаю, не знаю. Ты что-то выдумываешь».

Однажды, еще лет через пять, режиссер Инна Александровна Данкман сказала мне:

– Хочешь, расскажу тебе про твоего отца, про все его приключения?

Я сказал:

– Конечно, пожалуйста!

Она сказала:

– Давай не сегодня, ладно?

Довольно скоро Инна Александровна заболела и умерла. Потом моя мама умерла.

И некого спросить, где эти письма и кто была эта К.

ВРЕМЯ ПИСЕМ

Была еще одна ужасная история с письмами. В сыром дачном сарае я нашел сумку, а в ней письма папиного троюродного брата – прекрасно помню его узкий красивый почерк. Фиолетовыми чернилами адрес и обратный адрес. На штемпелях – сорок восьмой, сорок девятый годы. Усевшись на сломанный чемодан, я вытащил из конверта первое письмо – боже! Бумага была пуста, чиста. Второй, третий, десятый, двадцать пятый конверт – то же самое. Сон какой-то. Серая пористая бумага. И слабые синеватые следы на ней.

Скоро я понял, в чем дело. Конверты дядя надписывал крепкими чернилами (наверное, на почтамте) – а сами письма писал слабым химическим карандашом. Две зимы в сыром сарае – и все слиняло.

Я помнил, конечно, пугающие часы без стрелок в «Земляничной поляне». Но, доложу я вам, вытаскивать из надписанных конвертов пустые странички – тоже страшновато.

Да, господа, я еще жил в эпоху писем. У меня целый чемодан корреспонденции. Письма отдельные, по разным случаям, и письма сериями: с некоторыми людьми я постоянно переписывался. Например, с одним поэтом-переводчиком, на литературные темы. С моим факультетским товарищем Сашей Алексеевым (ныне покойным, увы): он на втором курсе уехал по обмену учиться в Лейпциг, и мы написали друг другу целый том всякой всячины. Он из моих писем действительно сделал том – переплел их. А я его письма держу в конвертах, но в порядке. Это я про большие серии говорю – были и поменьше. Мамины письма и папины. Письма от друзей мне на отдых и от них – с отдыха. То есть мы не могли прервать общение даже на три недели. Письма от девушек, но немного. А также деловая переписка.

Нет, я не спорю, e-mail – это очень удобно, быстро и вообще прекрасно. Но что-то было особенное в бумажных письмах. Одна девочка написала мне с Юга. В конверте оказались три песчинки. Много ли надо, чтоб вообразить, как она лежит на пляже, и дописывает письмо, и складывает его, и тонкий белый песок сыплется на бумагу с ее смуглого запястья. И сойти с ума. На три минуты. По числу песчинок.

КНИЖКУ, ЧТО ЛИ, ПОЧИТАТЬ?

Я разлюбил тонких стилистов. Я люблю читать так, чтобы был незаметен сам процесс чтения. Горький описывал, как он в юности читал «Простое сердце» Флобера. Потом схватил книгу и стал смотреть страницы на свет – казалось, что в бумаге есть какой-то секрет: все прочитанное встает перед глазами.

В этом смысле лучше всех – Чехов. Писатель, которого не видно.

Жадным вниманием к выписыванию деталей Набоков похож на Бунина, «Жизнь Арсеньева», и – если сравнить с живописью – на малых голландцев, которые изображали изящную жизнь кавалеров и их камердинеров, дам и их служанок, катание на коньках по замерзшим каналам, серебряный соусник и сползающую винтом лимонную кожуру.

В повести «Подвиг» описание, как насморочная дамочка чистит картошку, – поразительно по живописности, фактурности и какой-то переизбыточной самодостаточности. Это, что называется, «карта Англии размером в Англию». Мне как читателю здесь уже нечего делать. Разве только убедиться, что я умею складывать буквы.

Мы забыли про фабулу. Про цепь событий. Фабула – сильнейший инструмент, не слабее, чем все остальные приемы, вместе взятые. Фабула организует все пространство и позволяет понять его без явных авторских подсказок.

Кстати, нынешние детективы по фабульной части так себе. Чаще всего это примитивные погони или подмены. Слабо придумать нечто вроде «Царя Эдипа»: человек, сознательно бегущий от преступления, именно его и совершает; человек, расследующий преступление, обнаруживает, что преступник – он сам. Вот это я понимаю, детектив! В конце концов, «Братья Карамазовы» – очень фабульная вещь. «Фальшивый купон» – шедевр фабульной литературы. Жаль, такое редко встречается.

Но упор на одну только фабулу – как в новеллах Боккаччо или в рассказах Александра Грина – тоже не очень интересно. Что же тогда интересно? В голову лезут банальности: «Свежесть, но не резкая вонючесть чувств, а также новизна, но не насилующая читателя парадоксальность – и чтоб все это было передано ярким, но не кричащим или кудреватым языком».

Эх.

БАЛКИ, СТОЙКИ И РАСКОСЫ

Знакомый студент сказал, что хочет креститься. То есть нет, крещеный-то он с детства – хочет, наконец, войти в церковную ограду. Потому что ищет внутреннюю опору.

Я совсем не удивился, что в двадцать лет можно жить без опоры, потерять ее или пока еще не найти. Я в свои двадцать лет никакой опоры не имел. Внутренней, разумеется. У меня были разнообразные костыли и корсеты: университет, необходимость учить латынь и греческий; у меня были друзья-товарищи, с которыми я постоянно встречался; я был крупный любитель выпить; я увлекался женским полом чрезвычайно. Кроме того, я старался (или делал вид, что стараюсь) заниматься спортом.

У меня тяжко болел, умирая на моих глазах, отец. У меня подрастала маленькая сестра, которую я не так уж редко водил в детский садик, а потом в школу и забирал оттуда, читал ей книжки и вообще был заботливым братом. На факультете я с конца второго курса по начало пятого (то есть два года с хвостиками) был председателем научного студенческого общества. Плюс домашние семинары у А. П. Каждана. Плюс занятия с моим научным руководителем Борисом Львовичем Фонкичем, великим специалистом по греческой палеографии, – мы минимум раз в неделю вместе сидели в хранилище Исторического музея, а потом он тратил на меня час-другой, посвящая в тайны унциала и минускула, брошюровки и разлиновки. И еще я сам вел со знакомыми студентами журфака домашние семинары по философии Платона (если честно, это было просто чтение и обсуждение на основе комментариев Лосева).

Не помню, как и когда я просто нормально спал: случалось, я тихонько приходил домой в пять или полшестого утра и нырял в постель, за час-полтора до подъема. В общем, жизнь держала меня в тисках, и даже если бы я захотел упасть – все равно не дала бы.

Так что в двадцать лет опоры у меня не было ровнехонько никакой.

Не думаю, впрочем, что опора есть у меня сейчас, что я дожил-додумал-допереживал до нее. Наверное, нет. Больше (вернее, меньше) того: корсет развязан, костыли упали. Мне иногда кажется, что я качусь по инерции, как велосипед без седока. Извините, если это слишком красиво.

КОНФОРМИСТ

С пятнадцати лет я был страстным противником советской власти; в фантазиях, разумеется. Хотя один раз пытался клеить собственные листовки.

Но в восемнадцать лет случилось странное событие.

Когда-то троллейбусы № 3 и № 23 ходили мимо нашего дома в Каретном ряду. Маршруты разделялись где-то за Бутырской заставой, но от Савеловского вокзала до центра ходили одинаково. Поэтому мы их называли «третий – двадцать третий». Наша остановка – сад Эрмитаж. Следующая – Петровские ворота. Потом – Столешников переулок. Потом – Площадь Свердлова, Большой театр. Далее троллейбус поворачивал на Пушкинскую улицу – остановка Станция метро «Площадь Свердлова». Но это было далеко от угла. Плюс два светофора. Поэтому, когда я ехал в университет, я соскакивал у Большого театра и шел пешком на Моховую.

При чем тут троллейбус? Сейчас, сейчас…

В 18 лет я неожиданно понял, что моя внутренняя душевная жизнь не подвластна никому и ничему на свете. Солнечным сентябрьским утром 1969 года я спрыгнул у Большого театра с подножки троллейбуса № 3 (или № 23) и почувствовал дуновение теплого осеннего ветра в лицо и грудь. Это было как благодать, gratia, charisma – ощущение явного преимущества духовного над телесным, вечного над сиюминутным, радостного над горестным. Небесного над земным, уж извините.

Я понял, что никто не властен над моей бессмертной душой. Что в нищете, ссылке, в тюрьме или даже у расстрельной стенки я смогу ощутить этот благодатный воздух, дующий мне в лицо и грудь.

Казалось бы, я должен был стать бесстрашным борцом. Но произошло наоборот. Я лет на пять заделался равнодушным охранителем. Мне плевать на коммунистов, говорил я сам себе и своим друзьям. Но пусть лучше все остается, как есть. Поскольку в магазинах есть хлеб, а из кранов течет вода – а в революцию не бывает ни того, ни другого. Да, нищета, тюрьма и сама смерть не властны над таинственным благодатным дыханием вечности, но лучше все-таки без нищеты, тюрем и ссылок, и тем более пыток и расстрелов. Поэтому возьмем красный флажок и пойдем на демонстрацию, если уж так просят в парткоме факультета: бессмертная душа, как известное место, «не смылится». Не растает сахарком.

Такая вот неприятная деталь духовной биографии.

Но было, было, никуда не денешься.

ПО ВЕЧЕРАМ НАД РЕСТОРАНАМИ

Как театр – с вешалки, так и ресторан в старые времена начинался с очереди. Изящные кафе «Московское» и «Космос», дорогие рестораны «Арагви» или «Узбекистан», демократичная шашлычная «Казбек» и дешевая пивная в Столешниковом – всюду были очереди.

Стояли влюбленные парочки. Стояли семейные группы: папа, мама, сын-старшеклассник и дочка-студентка. Стояли сослуживцы. Стояли друзья и подруги. Все стояли, жадно глядя на дверь с надписью «Мест нет».

Мест никогда не было. Даже когда они были.

Но вот достоялись. Или сунули швейцару копеек пятьдесят.

Вошли.

На половине столов стояла табличка «Стол не обслуживается». Не зарезервирован, не занят, а именно «не обслуживается». Не вами, посетителями, заказан, а нами, официантами, не обслуживается. То есть понятно, кто здесь кто.

Вошедшую пару могли подсадить к другой паре. Или даже к двум парам – если стол был на шесть персон.

– Простите, – страшась собственной дерзости, спрашивал посетитель, – а вон тот стол свободен, можно мы туда сядем?

– Тот стол не обслуживается, – строго отвечал официант. – Ассорти рыбное брать будете?

Это был пробный шар. Если посетитель брал рыбное ассорти, то есть селедочницу с красной и белой рыбой, переложенной лимоном, петрушкой и завитками масла (хороший заказ) – то официант мог сменить гнев на милость и через полчаса пересадить за столик на двоих.

Я не любил ходить в кафе и рестораны. Мне там было унизительно. Официанты были суровы и неулыбчивы. На их лицах читалось естественное раздражение богатых людей, которые вынуждены обслуживать людей бедных. Но обсчитывали ужасно. Счет был написан от руки, бледно и неразборчиво. Чаевые брали, как одолжение делали.

Один мой приятель рассказывал.

«Не любят меня официанты, не уважают. Отчего? Думал-думал и решил: наверное, оттого, что у меня денег мало. То есть у меня на роже написано, что я не буду заказывать ассорти рыбное и коньяк марочный. И поэтому я так скромно держусь. И поэтому они со мной так невежливы.

Вот однажды ко мне приехал приятель из Ленинграда. А я как раз получил большой гонорар.

Пошли мы в ресторан. Деньгами карманы набиты. Захочу – могу шампанское на все столы. В прямом смысле! Выстояли очередь, вошли, сели. Подходит официант. Я развалился в кресле, раскрыл меню и говорю этак вальяжно:

– Ну, что вы нам посоветуете?

Он посмотрел на меня и сказал:

– Поужинать дома».

ПУШКИН ПЛЮС

Поэт – это не просто имя над стихотворением.

Гомер был слепым. Сафо была непростая женщина. Жизнь Овидия, Катулла, Горация нам тоже известна. Нет поэта без биографии. Что такое Державин без Екатерины? Маяковский без советской власти и Лили Брик? Пастернак без Сталина, Хрущева и Нобелевской премии? Бродский без Ахматовой, суда «за тунеядство», ссылки, самиздата, эмиграции?

Что такое, наконец, Пушкин без лицея и ссылки, без донжуанского списка и Натали, без Николая и Бенкендорфа, без Дантеса, наконец? Это был бы немножко другой Пушкин. Или – совсем другой? Был бы он нашим Пушкиным? Или стал бы каким-то «Пушкин+»?

А доживи он до возраста Горчакова? Почему нет? Ровесники ведь! Пушкин, переживший Достоевского, – вы можете себе это представить?

За кого бы он был в споре революционных демократов и консерваторов-охранителей? Думаю, за консерваторов. Ибо Пушкин был бы хотя и западник, но монархист, аристократ и империалист. К тому же сильно немолодой человек к тому времени (к 1860-м годам). Кроме того, он стал бы камергером. Кавалером орденов.

Тогда, наверное, при советской власти не стали бы славить Пушкина как главного русского писателя. Не стали бы называть все на свете именем Пушкина: улицы, театры, библиотеки и целые города. Не было бы новых памятников, музеев, парадных собраний сочинений.

Но тогда вообще все могло пойти по-другому: Герцен более спокойный. Некрасов не такой популярный. Нигилистов вовсе не видать. Так, в провинции, чуточку.

А может, и советской власти не было бы.

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 6

Я с детства не любил так называемые полезные подарки. Наверное, мне слишком часто дарили свитера и ботинки, шарфы и перчатки. Легкое родственное лицемерие – все равно ведь надо покупать эти вещи, давайте их красиво запакуем, перевяжем ленточкой и приложим букетик или брелочек.

Помилуй бог, я не осуждаю, я рассуждаю.

В подарок я любил получать безделушки. Сувениры.

Но вдруг услышал такое соображение: безделушки захламляют дом. И еще: подарили мне трубку – я обязан ее курить; подарили мне статуэтку – обязан поставить на видное место. Особенно если дарит человек, часто бывающий в доме. Одна моя знакомая имеет специальные гвозди, на которые вывешивает дареные картины, когда дарители приходят в гости. Потом снимает и вешает то, что ей самой нравится.

Поэтому лучше всего дарить выпивку и конфеты. Веселые и непостоянные вещи.

Но вообще, кому что дарить – это проблема.

Мир делится не только на злых и добрых, образованных и не очень, ловких и неуклюжих, карьеристов и скромников, но и на богатых и бедных. Скажем так, на более обеспеченных и менее обеспеченных. В том числе, и в нашем с вами окружении, ибо критерии богатства и бедности относительны. Если человек дарит нарочито дорогой подарок тому, кто богаче его, – он этим признает свою зависимость. А если тому, кто беднее, – пытается утвердить свое превосходство. То и другое – неправильно, я полагаю.

Да, но и дарить нарочито копеечные, пустяковые подарки – тоже неправильно.

Ключ в слове «нарочито».

Но поди разбери, где нарочито, а где нет.

Академик Гафуров рассказывал, что его мать после каждого большого праздника садилась, открывала специальную тетрадь и записывала все принесенные подарки. От кого – и цену. С точностью буквально до рубля.

– Зачем это? – спросил он.

– Подарки всегда отдаривают, – отвечала мудрая старуха. – Но ответный подарок должен быть в ту же цену. Подаришь дешевле – обидишь. Подаришь дороже – унизишь.

КУРИЦА И МОРКОВЬ

В фильме Джармуша «Сломанные цветы» герой сначала попадает в дом к бедной женщине (вдова автогонщика). Она ставит на стол здоровенного цыпленка. Жареного! С корочкой! Прямо слюнки текут. Потом он приезжает к женщине богатой (жена архитектора). Там на ужин подают морковные котлеты и еще что-то вегетарианское. Очень изысканно: большая белая тарелка, на ней морковная котлета, кудряшечка брокколи и еще – мазок лилового соуса. Приятного аппетита.

Мог ли я сорок лет назад представить себе, что такая вкуснейшая роскошь, как жареная курица (именно жареная, а не вареная, то есть предварительно не использованная ради бульона), станет едой бедных? А такая дешевая ерунда, как трехкопеечные морковные котлеты, станет едой богатых?

Иные перемены случаются еще быстрее.

Мобильный телефон в начале 1990-х – что-то немыслимое. Для небожителей.

Но недавно я услышал, как один джентльмен отзывался о другом джентльмене: «Он все время отвечает на звонки по мобильнику. Может быть, у него секретаря нет?»

ПАРТЕР И КРЕСЛА

Режиссер: Хорошая пьеса. В общем-то, я могу ее поставить.

Драматург (радостно): Когда начнем работать?

Режиссер: Но я могу ее и не поставить.

Драматург (все еще бодро): Да, я понимаю.

Режиссер: Нет, вы не понимаете. Я могу ее поставить, а могу и не поставить. Значит, я не буду ее ставить. Потому что мне нужна пьеса, которую я не могу не поставить.

Верно, верно, верно.

Но в советское время режиссер – чтобы не портить отношений – часто ссылался на инстанции или на политическую ситуацию. Режиссер говорил драматургу: «Вы написали прекрасную пьесу, но наш театр не может сейчас ее поставить» (приводится тысяча причин, от давления Министерства культуры до внутренних интриг касательно ролей).

А почему у вас идет вот эта пьеса, она же бездарна! «Да, вы правы, эта пьеса бездарна, но что нам поделать, мы вынуждены ее ставить» (опять тысяча причин, от Министерства до капризной премьерши).

Стыдная мечта – чтоб режиссер сказал: «Вы написали бездарную пьеску, вы плоский, банальный, непрофессиональный, пошлый графоман! Но завтра мы начинаем ее репетировать».

Но я не про театр.

Я про обидные объяснения. С целью сохранить отношения.

Словеса, примерно подобные тем режиссерским: «Ты такой хороший, такой добрый и умный, я так тебя люблю, да, правда, ты мне не веришь, но я тебя по-настоящему люблю, а к нему меня просто почему-то как-то вот так тянет… Ты такое мое счастье и удача, другая бы жизнь тебе отдала, а я – ну вот такая дура, прости меня…»

Фу. Все вранье. А если не вранье, то еще хуже, еще обиднее.

Мечталось услышать: «Боже, какой ты скверный тип. Подлый, жестокий, грубый. Ну, пойдем скорее, пойдем со мной!»

Конечно, всякое сравнение хромает.

И это – про хромающее сравнение – тоже.

1. ПЯТЫЙ В МУНДИРЕ

Всего их было шесть. В программке так и было написано: шестеро в мундирах. Его фамилия была пятой: В. Крутилин. Витя Крутилин, боже ты мой…

Марина училась с ним в одном классе, все десять лет, но они не дружили. Она была отличница с толстой косой, мама врач, папа бухгалтер. А у него отец был дипломат, а старший брат – оператор на «Мосфильме». Кажется, вообще ни разу слова друг другу не сказали. Хотя нет. Один раз был, смешно вспомнить. Он в десятом классе снялся в кино, в роли чьего-то сына: крохотная, но настоящая роль, со словами и переживаниями. Он пригласил в Дом кино весь класс – в воскресенье в час дня был общественный просмотр. После фильма все подходили к нему и поздравляли. Она тоже сказала, что ей понравилось, как он сыграл. Он пожал ей руку и сказал, что очень рад. Рад, что именно ей понравилось. Что он имел в виду?

А в понедельник одна девочка призналась, что они потом пошли к Вите – посидеть в своей компании. А потом он пошел ее провожать. «Слава богу, мои были на даче до понедельника», – небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Она посмотрела на сцену. Эти шестеро в мундирах что-то символизировали. Вроде жестокой авторитарной власти. Небогатая метафора, однако. Снова заглянула в программку. А. Лесков, В. Аркин, Б. Садовский, Э. Вихор, В. Крутилин. С ума сойти. И еще М. Барчук. Витя Крутилин, с ума сойти…

В антракте пошли в буфет. Муж усадил Марину за столик и пошел к стойке. Она глядела на красивую широкую спину мужа и думала, что пятый в мундире – это, конечно, смешно, но все равно лучше здесь играть пятого в мундире, чем Гамлета – в передвижном райдрамтеатре. Ничего страшного. Все образуется. Дай ему бог.

Подошел муж, неся полный поднос и две бутылки пепси.

– Пепси? – возмутилась Марина. – Гадость какая. Что с тобой? Принеси минералки, сока, не знаю…

– Муж пошел к буфету, смешался с толпой. Марина посидела недолго, съела тарталетку и отправилась в зал на свое место.

Муж прибежал, когда уже гасили свет.

– Ты где была? – зашептал он. – Я обыскался, я принес сок…

– Началось уже! – огрызнулась она. – Сиди тихо.

И уставилась на сцену. Он прикоснулся к ее локтю, она отдернула руку. Он обиженно вздохнул – для нее, чтоб она слышала, а сам тихонько улыбнулся. Ему нравились эти непонятные приступы злости, потому что потом она просила прощения, иногда даже плакала, и любила его особенно сильно. Виновато, покорно и нежно.

Тем более что детей отправили на все каникулы в Австрию. С обеими бабушками.

2. РАССЛЕДОВАНИЕ ПРИЧИН

«Слава богу, мои были на даче до понедельника», – небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Потому что она знала точно: даже если бы он вдруг пригласил ее в гости, просто так, за компанию, – все равно провожать бы не пошел. А если бы пошел – ну вдруг, ну представим себе, – она бы его к себе не позвала. Потому что папа тут же стал бы знакомиться и спрашивать, чем молодой человек увлекается и в какой вуз собирается поступать, и этак ненароком – кто его родители, где работают, и так далее. А тут мама с чаем и вареньем пяти сортов в пятисекционной вазе. Клубничное, сливовое, черносмородинное, райские яблочки с веточками и – коронный номер – изумрудное крыжовенное с вишневым листом, так называемое царское.

– Зачем эти допросы? – бесилась Марина после таких встреч и бесед.

– Должен же я знать, с кем общается моя единственная дочь? – подмигивал папа.

Папа, замначальника ПЭО, то есть планово-экономического отдела завода имени Тевосяна, и мама, врач медсанчасти того же завода. На работу и с работы ездили вместе. Папа всегда был замом. Замглавного бухгалтера на одном заводе, замглавного экономиста на другом, и вот теперь – замначальника ПЭО. Его хотели назначить начальником этого ПЭО, но он отказался, потому что метил в замы начальника ПЭУ – уже не отдела на заводе, а управления в главке. Это сорвалось, но папа даже гордился. «Если бы я ходил перед ними на задних лапках, я давно уже был бы замминистра!» – надменно говорил он. «А почему тогда не министром?» – думала Марина. Юлий Цезарь наоборот. В Риме, но вторым.

Все вечера родители были дома. Если в кино или в гости, то всей семьей. Но, допустим, они уехали на дачу к папиному брату, что случалось раз в год. Предположим невероятное, несбыточное – ее оставили ночевать одну в пустой квартире, и вот он пошел ее провожать, они стоят у подъезда, потом в подъезде, потом у дверей – но нет! Не надо! Потому что дома тюлевые занавески, сервант с парадной посудой, семейная фотография над диваном и большой фарфоровый кролик на пианино, настоящий копенгаген… А в ванной сушатся на натянутых лесках ее беленькие блузочки.

Потому что девушку украшают не наряды, а скромность и аккуратность.

Она это хорошо запомнила. Так хорошо запомнила, что с первой стипендии купила себе американскую футболку с жуткой переводной картинкой. А когда поехали на картошку, в первую же ночь дала первому, кто обнял.

Теперь у него небольшой лесоторговый бизнес.

А дети в Австрии. С обеими бабушками.

3. МЕЛКАЯ ПЛАСТИКА

– Мои на даче, – сказала Наташа. – До понедельника.

Она вытащила из серванта вазочку, вытряхнула из нее ключик, открыла бар, достала коньяк.

– Мы совсем по чуть-чуть, никто не заметит.

На пианино стояла фарфоровая Хозяйка Медной горы. А также гимнастка и фигуристка. Наташа повернулась к нему спиной. Он положил руки ей на плечи. Она поставила рюмку у гимнасткиных глянцевых ножек, запрокинулась назад. Он смело обнял ее. Она прижалась к нему и сказала:

– Я вообще-то боюсь…

– У меня с собой, ну, это… – сказал Витя.

– Заграничные? – прошептала она.

Потом они сидели на кухне и растерянно ели хлеб с маслом.

– Ты, наверное, в МГИМО поступать будешь? – спросила она.

– В школу-студию МХАТ, – ответил Витя. – У меня талант актера, все говорят, это раз. А в МГИМО нужен большой блат, это два.

– У тебя же папа дипломат!

– Подумаешь, второй советник в Камеруне.

– У него, наверное, друзья есть? – настаивала Наташа. – Посол, замминистра…

– Он болен тяжело, – сказал Витя. – И мама тоже. Тропическая инфекция, вся печень погибает. Какие друзья? МИД – это волчарня. Глотку перегрызут за командировку. Я не хочу, как они, у меня талант, я это все время чувствую.

– Почему ты не стал сниматься у Абдрашитова? – спросила Лена.

– Так вышло, – сказал Витя. – Меня уже почти утвердили. Потом сорвалось. Так иногда бывает.

– С другими иногда бывает, а с тобой происходит всегда! – закричала Настя.

– Не сердись, – сказал он. – Я еще сыграю.

– Ты мне обещал интересную, красивую, творческую жизнь! – заплакала Катя. – Ну, где она? Кто ты? Массовка? Кордебалет?

– Я артист! – с пьяноватым пафосом произнес Витя; он и вправду немного выпил. – Да-с, я артист, я играю в меру отпущенного мне таланта и не завидую тем, кто знаменитей или талантливей меня, я это признаю и не завидую! Я благодарю Бога, – он встал, сбросив кошку с колен и шумно отодвинув табуретку, – я благодарю Бога, что он дал мне счастье выходить на сцену пятым в мундире или сотым в шинели, – это счастье, и я чувствую, что мне страшно, невероятно повезло…

– Мы можем твою квартиру сдавать, а в моей жить, – сказала Наташа. – Или наоборот, как ты захочешь. Ты как хочешь?

– Давай сделаем, как ты сказала. Мне у тебя очень нравится. Еще тогда понравилось, – сказал Витя. – Все эти штучки на пианино. Особенно гимнастка. На тебя похожа.

– Что ты, я теперь такая толстая, – сказала Наташа.

4. ГОЛОЕ, ГОРЯЧЕЕ – ГЛАДКОЕ, ХОЛОДНОЕ

Витя потом приходил еще несколько раз, потому что Наташины родители уезжали на дачу почти каждую пятницу – и до понедельника. У них была хорошая зимняя дача в Горелой Роще; считалось, что это дача одинокой маминой тети, которая была вдовой академика Шуберта, был такой известный химик, но Наташа знала, что на самом деле эта дача их. Но она не знала точно, кем работал папа. Вообще-то он был простой служащий в Министерстве торговли, как он сам подчеркивал в воспитательных беседах с дочерью, но по телефону орал, как министр, и каждую неделю ему привозили целые коробки разных вкусных вещей, каких нет в магазине.

Наташа любила салями и карбонад, и мускат «Красный камень» урожая 1959 года ей тоже нравился, а вот такая жизнь – не очень. Она понимала, что она поросенок неблагодарный, но все равно хотела, чтобы у нее был понятный муж. Пусть без дачи и машины, зато нормальный, правильный.

Поэтому она очень расстроилась, когда Витя Крутилин сказал, что хочет стать артистом. Она его почти разлюбила за это. И вообще ей не очень нравилось, что они делали. Верней, так: ей нравился сам факт, что они это делают. Как он приходит, они целуются, она наливает ему рюмочку дорогого коньяка из папиного бара, и все такое – а вот само по себе? Она не знала. Наверное, сам факт заслонял само по себе.

Но она всю жизнь вспоминала тот первый раз. То есть не сам первый раз, а как она потом сидела на кухне, голой попой на холодной пластиковой табуретке. Ела хлеб с маслом и уговаривала Витю Крутилина поступать в МГИМО.

Она даже одной своей подруге сказала:

– Весь мой дурацкий секс, который был, отдам за эту холодную табуретку.

– Никому не говори, – сказала та. – Все равно никто не пожалеет. Тут, кстати, есть одна фирма, нужна тетенька с немецким языком и без детей. Лесоторговая компания.

Наташа не знала, что жена босса – ее бывшая одноклассница, отличница с толстой косой, которой она когда-то похвасталась насчет Вити. Она этого так и не узнала, потому что Марина в офис не заходила, а босс не приглашал сотрудников к себе. Ну, кого-то, может, и приглашал, но не ее.

Зато Витю она увидела на том самом спектакле. Не удержалась и дождалась у служебного входа.

Похоже на мыльную оперу. Извините. Но я не про то на самом деле.

Две девочки из очень похожих квартир, две юные мещаночки, каждая недовольна родителями и жаждет вырваться – и вот как по-разному у них вышло. Они сами выбирали? Или им так выпало?

Не важно. Выбранная судьба обратно не принимается и не обменивается.

Выпавшая – тоже.

ТЕМНОЕ БЕЛОЕ

Снег вчера шел со страшной силой.

Если бы у меня была хоть часть этой страшной силы, я бы рассказал, как в снежную зиму провожал до дому одну девочку, которая уже была мужней женой, и мы целовались, время от времени падая в сугробы, а до того – в восьмом классе – я очень сильно был в нее влюблен, а уже совсем, совсем-пресовсем потом мы встретились два раза, и оба раза случайно, последний раз – когда нам было лет по тридцать пять, и она совсем не изменилась.

Но лучше всего я помню этот снег, набережную Москвы-реки, дикую скользоту под ногами и какие-то совершенно сумасшедшие, пьяные (в прямом смысле слова) объятия и поцелуи. Ее муж встретил нас возле подъезда. Мы едва держались на ногах и были все в снегу до ушей и за воротником.

Снег, снег, снег.

Снег лег на ветки и поломал их.

Снег не знал, что древесные ветки такие хрупкие.

Ветки упали на провода и порвали их.

Ветки не думали, что медные провода такие слабые.

Свет гаснет, а темнеет рано.

Свет забыл, что уже почти зима.

Всякий раз, как гаснет свет, отключается компьютер.

Устройство человеческой жизни всегда одинаково.

Сильный снегопад мешает среднему современному человеку так же, как мешал среднему неандертальцу.

Среднему – потому что у богатых свои маленькие электростанции.

А главные неандертальцы сидели в пещере у костра и плевали на непогоду.

НЕТ, НЕ ТЕБЯ ТАК ПЫЛКО Я

«Красивая женщина. Стоит руку протянуть.

Протянул. Выключил музыку. ‹…›

Слышу: „Мишка, я сейчас умру“. ‹…›

– Мишка, – говорю, – в командировке.

– О господи!…

Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался».

Сергей Довлатов, «Компромисс» (компромисс одиннадцатый)

Действительно проблема. Небольшая, но нередкая.

Можно ли допустить, что на самом деле любят не меня? Что на моем месте воображают кого-то другого?

Можно ли это допустить – в обоих смыслах слова?

Допустить – в смысле предположить.

Допустить – в смысле позволить.

Но тут вот какая штука, дорогие друзья и коллеги.

Даже если он(а) уверен(а) и вроде бы отдает себе полный отчет в том, что любит именно ее (его) – то зададим себе вопрос: достаточно ли адекватно он(а) представляет себе ее (его) личность? Нет ли здесь некоей идеализации? Или наоборот, некоей деидеализации, не сказать – девальвации? Неких, как бы это сказать, аберраций, то есть искажений реальности?

Конечно же аберрации есть, господа члены ученого совета!

Ведь, любя Ваню (Маню), партнер любит его (ее) образ, созданный в ее (его) воображении! Отдаленность этого образа от реальности может быть различной, порою весьма и весьма значительной!

Возможен даже парадокс: воображаемый(ая) Саня (Таня) может быть ближе к реальному(ой) Ване (Мане), чем образ этого(ой) Вани (Мани), сложившийся в сознании и в бессознательном партнера.

Так что пусть себе воображает.

Лишь бы не путал(а) имена.

Или все-таки не пусть?

ПРИЯТЕЛИ

Саша устраивался на диване с ногами, а Дима усаживался в кресло.

– Ну, докладывай, – говорил Саша, отхлебнув кофе и закуривая.

– В эту неделю ничего особенного, – говорил Дима.

– Не запирайтесь, граф!

– Погоди. Ага. Вот. Значит, так. – Он тоже закуривал. – Значит, выхожу из конторы, а тут навстречу опять она. Я ее уж давно заприметил.

– Опиши! – требовал Саша.

Описывать Дима умел. Саша даже облизывался.

Потом Дима рассказывал, как предложил подвезти ее до дома, как она позвала его к себе выпить чашечку кофе, потом вышла из комнаты, он ждал-ждал и вдруг услышал шум душа. Дверь в ванную была приоткрыта…

– Тут я взял и отдернул занавеску. Ну, это что-то!

– Опиши! – кричал Саша.

За дверью обрывался гул пылесоса. Входила Света в футболке и легинсах. Лучше любых Диминых описаний. Она в свободное время любила делать уборку.

– Звал?

– Нет, нет, – отмахивался Саша.

То есть у Саши была молодая красивая жена, да и сам он был молод и хорош: крепкий синеглазый мужчина, чуть-чуть за тридцать.

Света нарочно включала пылесос, как будто ничего не слышит и не знает. Потому что Дима все делал по ее просьбе. Потому что Саша был полная деревяшка в этом смысле.

– Хоть бы он изменил мне, что ли, – говорила она Диме, пока он помогал ей выносить мусор во двор. – А может, ревность в нем пробудить?

– А как?

– Ты опиши меня, – сказала Света. – Пусть он заподозрит. И посмотрит на меня другими глазами.

– А как я тебя опишу, если я тебя только снаружи видел?

– Я тебе расскажу. Вечером Сашка уедет к матери на дачу, я тогда позвоню, и ты все спокойно запомнишь.

– Может, ко мне зайдешь? – пугаясь, спросил Дима.

Он описывал свою новую подругу так, что Сашу дрожь била от подробностей. Включая татуировку на талии сзади. Но Саша ничего не заподозрил.

И не взглянул на Свету другими глазами, на что тайно надеялся Дима.

Через две недели Саша, устроившись на диване с кофе и пепельницей, снова сказал:

– Докладывайте, граф!

– Докладываю, – Дима покосился на дверь.

Вошла Света. Она была в плаще и с сумкой.

– Докладываем, – сказала она.

– Вы чего, ребята? – спросил Саша.

– Ты что, сам не понимаешь? – хором сказали Дима и Света.

– А… – сказал он. – Понимаю.

– Тогда пока, – сказал Дима. – Прощай, мой друг. Я был бы рад с тобой дальше дружить и общаться, но Светлана резко против.

– Я буду скучать, – сказал ему Саша. – А ты?

– И я, – сказал Дима. – Честно.

– Ну и живи здесь! – закричала Света и хлопнула дверью. – Дурак такой же!

– Давай догоняй, – сказал Саша. – А то неудобно.

– Погоди, – сказал Дима. – Я хочу дорассказать. Напоследок.

Света в коридоре включила пылесос.

СТАРЫЙ ТРОЛЛЕЙБУС

Мне было 12 лет. Я учился рисовать.

Художественная школа была на Кропоткинской.

Я ездил туда на троллейбусе номер 11. Смешно, потому что на одиннадцатом номере означало пешком.

Одиннадцатый троллейбус останавливался у сада Эрмитаж, ехал вниз по Петровке, поворачивал направо у Большого театра – и далее до Кропоткинских ворот, где дышал облаками пара бассейн «Москва». Там чуть правее, и следующая остановка после Дома ученых – моя.

Занятия начинались в четыре.

Ехать было примерно полчаса.

Я довольно часто опаздывал.

Бывало, еду и смотрю на часы – на столбах, разумеется. Своих у меня еще не было.

Троллейбус тащится по Волхонке. Время – без десяти четыре.

Еду и думаю: «Конечно, я понимаю, что я на самом деле опоздал. Потому что ехать еще минут пятнадцать. Но чисто формально я пока еще не опоздал…»

Нет, я не мечтал, что троллейбус вдруг помчится, как скорый поезд.

Но, с другой стороны, у меня еще десять минут в запасе.

Вот уже без пяти. Даже без трех. А пока только Музей имени Пушкина.

Все равно чисто формально пока еще все в порядке.

В художественной школе был один мальчик, который все время лез в драку. Не всерьез, не с кулаками, а так – толкался. Локтями, плечами или боком, как хоккеист. Подойдет и толкнет боком, довольно сильно.

– Ты что? – говорю. – Чего надо?

А он ржет:

– Хоккей, силовой прием, все по правилам! – И убегает.

Я умел драться. Не пихался, как обычно ребята делают, а сразу бил в зубы. Но во дворе. А в школе было неудобно – все-таки товарищ.

Вот еду я в троллейбусе и жалобно думаю: «‹Опять этот дурак толкаться будет., ну что за невезение, честное слово…»

И он меня уже в коридоре встречает и норовит пихнуть посильней.

Мне надоело, и я решил: еще раз пристанет – я ему врежу.

Еду в троллейбусе и думаю: «Вот попробуй только подойди, я тебе два передних сразу вышибу и по носу добавлю». И кулаки разминаю. Приезжаю, захожу в раздевалку. Он мне кивает и мимо проходит. По стенке. Стараясь не задеть.

НОЧНАЯ ЖИЗНЬ

В далекий маленький провинциальный городок по каким-то делам приехали два столичных жителя.

Поселились в самой лучшей гостинице, поужинали в гостиничном ресторане, вышли на площадь перед отелем.

Осень, вечер, стемнело. Два фонаря перед входом бледно освещают разбитый асфальт и единственное такси. Шофер дремлет, откинувшись на сиденье. Вдаль уходит пустая и темная улица. Манящих вывесок не видно. Народу никого. Окна в окрестных домах гаснут, одно за одним.

У дверей курит швейцар.

– Послушайте, – спрашивают они у швейцара. – А у вас тут какая-нибудь ночная жизнь есть?

– Чаво?

– Ночная жизнь есть в вашем городе?

– Ночная жизнь? Конечно, есть! – обрадованно говорит старик. – А как же! Ого! Ой-ой-ой! Еще какая! Ночная жизнь – это беспременно! Как же без ее, без ночной жизни-то? Есть, есть, как не быть!

– Ну, и где же она?

– У ей сегодня зубы болять…

ПРОСТО ТЕРАПИЯ

Говорят, что проститутка продает свое тело. Просто – тело.

Это неправда. Просто тела не бывает. Разве что в морге. Да и то если это тело незнакомого человека. Да и то мы тут же начинаем фантазировать: «Бедный парень, не пожил…» Или что-то в этом роде.

Тело и душа вместе живут.

Поэтому проститутка продает себя целиком.

Причем скорее в душевной ипостаси, чем в телесной.

Потому что клиенту нужна не физиологическая разрядка, о, нет!

Ему нужна женщина. Партнерша.

Одному – униженная, покорная, жалкая, раздавленная. Которую можно давить и унижать дальше.

Другому – веселая, раскованная. Как бы любящая.

А кому-то – жестокая и наглая.

В любом случае – дающая чувство полноты существования. Пускай на короткое время и за деньги.

А как же иначе? Психотерапевт ведь тоже берет деньги. Он на короткое время играет роль ближайшего, интимного, задушевного друга (а в некоторых терапевтических техниках – даже роль родителя). Он принимает в себя все ваши беды и боли, все самые стыдные воспоминания и переживания. Он сочувствует. Родная мать не бывает такой понимающей и доброй, как хороший психотерапевт.

Терапевт говорит: «Рассказывайте, не стыдитесь, не бойтесь, я не буду осуждать, я не стану обижаться, смеяться, презирать, я все пойму…»

Проститутка говорит: «Мне никогда, никогда, никогда, ни с кем, ни с кем, не было так, так, так, о, это просто сказка…»

Но потом надо отдать деньги за сессию.

Как и за сеанс.

Есть некие общие правила. Например, о психотерапевте, как правило, пациент ничего не знает. Ну, кроме некоторых формальностей типа диплома, лицензии. Личная жизнь терапевта должна оставаться тайной. А вот жизнь пациента должна быть открыта терапевту во всех подробностях.

Клиенты охотно выбалтывают проституткам все о себе. Особенно этим, которые любящие. Какие на работе проблемы, как сына от армии надо отмазывать, как жена не уважает. Но жизнь проститутки – тайна. На поверхности – стандартная, веками апробированная история: бедная юность в маленьком городке, приезд сюда, встреча с одной женщиной, которая уговорила попробовать. Точка. Аналог диплома в рамочке; не думаю, что пациенты подробно изучают подписи и печати на нем.

Чем доверительнее отношения, тем жестче рамки. Время, место, оплата и проч.

Кстати, кем хотят стать проститутки, которые мечтают о другой профессии?

Угадали. Врачами. Или медсестрами.

P.S. Все вышесказанное не означает оправдания (возвеличивания) проституции или осуждения (принижения) психотерапии.

БРЕНДИНГ И НЕЙМИНГ

Нобелевская премия по литературе очень умно придумана.

Главный смысл завещания Нобеля был изменен почти сразу. Потому что Нобель велел награждать книгу, изданную в истекшем году и исполненную идеализма.

Если следовать этим указаниям, мировой бренд не получается. Получается причуда богача. Большие деньги за свежеиспеченные благоглупости.

Поэтому сделали хитрее.

Стали награждать за творчество в целом. Хотя поначалу указывали, за какую именно книгу. Но Томас Манн сказал: «Меня формально наградили за „Будденброков“, но без „Волшебной горы“ я бы фигу что получил».

Стали награждать уже известных, уже великих писателей. Голсуорси, Гамсун, Киплинг, Бергсон и без Нобелевки были в полнейшем порядке.

Но таким образом менее известные лауреаты попадали в престижный клуб.

Это стало очень притягательно.

Далее. Нобелевская премия стала претендовать на планетарный охват. Тут тебе индийцы, китайцы, японцы, русские, греки, африканцы.

Далее. Стали награждаться не только писатели-реалисты, но и всякие авангардисты.

Далее – консерваторы, социалисты, атеисты, богоискатели…

То есть вся литература. В региональном, стилевом и идейно-политическом смысле.

Появились балансы. Появилась понятная очередность. За строгим моралистом-южноафриканцем последовала разнузданная левачка-австриячка, далее британский классик абсурда, потом орнаментальный турок. А до них – китаец, тринидадец, венгр.

Молодцы, в общем.

Конечно, свою роль играет денежное содержание. Все-таки самая большая премия в мире. Это важно.

Но самое главное – название.

У Альфреда Нобеля была очень удачная фамилия.

Nobel по-немецки – благородный. Не только в сословном, но и в самом широком, в самом лучшем смысле слова. Точно так же это воспринимается англичанами, французами, испанцами, итальянцами. Ноубл. Нобль. Нобле. Нобиле. И в русском языке есть слово «нобилитет» – историческое обозначение аристократии.

Нобелевская премия – благородная премия. Если бы фамилия основателя премии была Хансен – ничего бы не вышло.

Хансеновская премия – даже смешно.

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ВЫБОР

Случайно услышал разговор – очень дачный.

Один старик говорит другому:

– А я со второго этажа вниз перебрался. Навсегда. То есть иногда забираюсь, конечно. Но спать не ложусь. Теперь внизу живу.

– Что так? Ноги болят?

– Не только. Боюсь, помру наверху. Как они меня вниз стаскивать будут? Лесенка у нас узкая, носилки не развернешь. В охапке, что ли? Фу! (Морщится, как будто сам вынужден на руках тащить покойника вниз по лестнице.)

Второй старик смеется:

– Это уж не твои проблемы!

АНГЕЛОЧЕК

– Какой он ласковый был, – сказала Таня Сафонова, глядя в потолок.

На потолке по косому квадрату света плясали темные полосы: голые ветки обмахивали яркий фонарь; Сафоновы жили на третьем этаже; было четыре часа ночи; из колонии написали, что заключенный Сафонов Кирилл скончался в тюремной больнице номер такой-то.

– И красивый такой, беленький, – сказал Алик Сафонов, лежа рядом с женой.

Таня заплакала.

Потом перевернулась на живот.

– Он сначала такой был, – зло сказала она, – пока семь лет не исполнилось. А потом в родном доме воровал. Тупой к тому же. Двоечник.

– Да, – вздохнул Алик. – Сколько мы подарочков носили учителям, страшное дело.

– Жалко? – спросила Таня.

– Стыдно, – сказал Алик. – У таких родителей такой сын.

– Кирилла тебе жалко? – уточнила она.

– А тебе?

– Не знаю, – сказала она. – Давай ребеночка из приюта возьмем.

– Давай, – сказал Алик.

– Вечно ты со всем соглашаешься! – Она заплакала снова.

Ребеночка, однако, взяли. Мальчик был уже большой – три годика с половиной. Но очень приятный. Смугло-бархатная кожица, как у Алика. Кудряшки светлые, почти белые – как у Тани. И глазки голубые. Ласковый… Стоит, голову задрал и улыбается приемным родителям. Говорит хорошо. Аккуратный. Сам кушает, не проливает. На горшок ходит. Ангел, а не мальчишка.

Сафоновы радовались; мальчика назвали тоже Кириллом; казалось, судьба наконец пожалела их. Но прошел год, потом два. Потом еще, еще.

Мальчик не рос. Ни в высоту, ни умом. Оставался ласковым малышом беззаботного детского возраста.

– Обратно не отдам! – сказала Таня.

– Его и не возьмет никто, – сказал Алик. – Ему уже восемь лет по документам.

Они перестали звать гостей. Продали квартиру и переехали на дачу, за высокий забор.

Однажды мальчик заболел. Первый раз за все время. Температура и кашель. Они боялись вызвать врача. Советовались в аптеке, брали разные таблетки. Не помогало. Мальчик стал задыхаться.

– Лучше так, – сказала Таня. – Мы умрем, что с ним будет?

– Дура! – крикнул Алик и вызвал «скорую».

Приехал фельдшер, седой рябой мужик.

– Довели ребенка, – сказал он. – Под суд бы вас. Отек легких. Боюсь, не довезу.

Таня упала на колени.

– Встаньте, бабушка, – сказал фельдшер. – Слезами не поможешь. Сафонов Кирилл. Когда я на зоне служил, помирал у нас один Сафонов Кирилл, злой был вор, а смешной. Все говорил, что это не он золотые вещи из дома воровал.

– Не важно все это, – сказал Алик.

– Расскажите! – крикнула Таня.

– Не пойму я вас. Ну, закутали ребеночка?

Но в детской кроватке никого не было.

САМЫЕ РАЗНЫЕ КОРАБЛИКИ

Когда-то я пытался учиться драматургии в семинаре Львовского и Кузнецова.

Львовский говорил:

– В пьесах бывают запрещенные приемы. Умирающий ребенок… Одинокий старик. Ослепший художник. И прочие вещи, которые всегда вызывают сочувствие и выжимают слезу. Их использовать нельзя, не надо, нехорошо. Это как удар ниже пояса.

Хотя бывает, что вся пьеса состоит из таких ударов ниже пояса. «Предупреждение малым корабликам» Теннесси Уильямса, например. Там все несчастные: и кочующая косметичка, и ее безработный любовник, и спившийся врач, и юная дурочка, которая ходит умываться в общественный сортир. Рассказчик, старый одинокий бармен, – тоже. Даже непонятно, кому больше сочувствовать.

В мое время в парикмахерских висели объявления:

«Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, полные кавалеры ордена Славы обслуживаются вне очереди».

Что будет, если два Героя и один полный кавалер ордена Славы вдруг окажутся в одной парикмахерской?

Ответ простой – их будут стричь в порядке живой очереди.

Но я отвлекся.

Я о предыдущем рассказе «Ангелочек». Кто читал, говорят: тема беспроигрышная. В смысле – очень слезовыжимательная. В общем, удар ниже пояса.

Возможно.

Но если присмотреться – эти удары сыплются отовсюду.

Чем больше возможностей, тем больше тупиков. Чем больше удачных карьер, тем больше падений с переломами. Чем ослепительней богатство, тем невылазнее бедность. Чем сильнее медицина, тем она дороже: ах, как обидно помирать, потому что денег не хватило.

Человек едет в метро с сыном олигофреном. Парень жует бублик, глядя вокруг бессмысленно-веселыми глазами; лицо отца покрыто горем, как серым пыльным загаром.

В желтой газете написано: робкая девочка взяла кредит на дорогой мобильник (чтобы стать вровень с подружками), ее уволили, и она покончила с собой.

Это, конечно, ужасные случаи, злая судьба, стечение обстоятельств.

Ну, хорошо.

Просто семья, обыкновенная семья, считающая копейки на прожитьё. Их родители считали копейки, их дети будут считать копейки. На большее нет сил, времени, возможностей души и тела: трудно заработал – экономно истратил; всё. Вот рамка их бытия, вот их заботы, вот их радости и страхи. Вот вам человек, который венец творения, который как-то там особенно гордо звучит.

Это что, не удар ниже пояса?

Так что будем описывать жизнь в порядке живой очереди.

КРАСНО ПОЛЕ РОЖЬЮ

Немолодой интеллигентный человек рассказывает о своем племяннике:

– Чудесный мальчик! Очень подвижный, общительный. Добрый, умеет посочувствовать. Веселый, любознательный. Даже, я бы сказал, умный. Но… – Мой собеседник болезненно сморщил лоб. – Но он иногда…

В моем уме пронеслась вся серия молодежных пороков.

Пауза меж тем длилась.

– Он что? – осторожно спросил я.

Негромкий горький вздох:

– Он иногда лжет.

Я, конечно, кивнул. Но в уме расхохотался. Боже ты мой! А я-то думал, что он иногда громко ругается матом. Хамит родителям. Прогуливает школу. Не приходит ночевать. Иногда выпивает. Берет деньги без спросу. Покуривает травку. Колется… А он всего-то иногда лжет.

Врет, проще говоря. Всего делов!

Потом мне стало стыдно за свой внутренний хохот.

Ведь мама с папой (а также бабушка с дедушкой и дядя с тетей) с детства нам объясняли, что врать – нехорошо. Почему? А вот нехорошо, потому что плохо.

Мы, конечно, верили. Старались не врать. Когда врали – краснели и запинались.

Но вот что интересно. Религия (христианская) не считает ложь особым грехом. В списке семи смертных грехов лжи нет. В Ветхом и Новом Заветах тоже нет запрета на ложь. Сказано насчет верных весов и верных гирь: «Мерзок перед Господом Богом твоим всякий делающий неправду» (Втор. 25, 16). Но это – именно делание неправды. То есть обман, который наносит реальный ущерб. Отсюда же запрет на лжесвидетельство (9 заповедь).

Конечно же Св. Писание полно осуждения лжи. Говорится, что мир лежит во лжи, что люди живут во лжи, и т. п. Ложь земная vs Правда небесная.

Все так. Но нет прямого и беспрекословного приказания: «Не лги».

Наверное, в отсутствии запрета на ложь есть какая-то правда.

Наверное, легче научиться не красть, не завидовать, подставлять другую щеку, видеть бревно в собственном глазу – чем не лгать.

Вообще-то мы хорошие ребята. Общительные, веселые, добрые. Любознательные. Даже, можно сказать, умные.

Но – иногда лжем.

FRIENDS ONLY

– Всем стоять! – И выстрел в потолок. – Не двигаться! – Второй выстрел в старинную вазу, стоявшую на инкрустированном постаменте.

В тишине слышно было, как севрские осколки сыплются на паркет.

Двое мужчин в масках и перчатках стояли в дверях.

– Где хозяин? – Голоса у грабителей были глухие и хриплые.

Хозяин, богач и меценат NN, поднял руки вверх, шагнул вперед.

– Пошли! – сказал один.

Второй остался у дверей, поводя пистолетом.

– Я не держу деньги дома, вы же понимаете, – говорил NN, отпирая сейф. – Здесь сравнительно немного, тысяч триста, кажется.

Грабитель молча сложил семь пачек пятисотевровых купюр в пластиковый мешок. Сгреб еще несколько бумажек.

NN был спокоен. На сейфе была добавочная, позавчера поставленная сигнализация. Сейчас приедет полиция.

Но как они вошли в дом?

Ах, да. У него ведь нет охраны. Но зачем ему охрана? У него нет врагов, он давно ушел из бизнеса, он благотворитель, известный всей стране. Он живет в респектабельном пригороде. Сегодня у него собрались человек сорок ближайших друзей – день рождения внучки.

– Назад идем! – скомандовал грабитель.

Они спустились по лестнице в парадный зал. Все гости – мужчины в смокингах и дамы в открытых платьях – прилежно выполняли приказ стоять неподвижно. Было похоже на музей восковых фигур.

– Уходим! – крикнул грабитель и выстрелил в люстру; свет погас. – Всем не двигаться пять минут! Считайте до трехсот! Вслух! Раз! Два! – И выстрелил в лампу в холле.

Стало совсем темно.

Гости покорным хором стали считать. Не успели они дойти до тридцати – двери с грохотом распахнулись, замелькали фонарики, и бодрый голос заорал:

– Ни с места! Полиция! Руки вверх!

Полицейские заняли дверные проемы, стали возле окон.

Минуты через три зажегся свет.

– Кого вы видите в первый раз? – спросил инспектор хозяина.

NN внимательно осмотрелся.

– Здесь только мои друзья, – сказал он.

– Вы в этом уверены?

– Рад вам представить моих друзей, лейтенант! – он назвал имена и титулы всех присутствующих: актеров, министров, поэтов, депутатов, живописцев, послов и даже одного лауреата Нобелевской премии.

– Значит, они успели уйти, – сказал инспектор. – Но как?

– Вам виднее, – сказал NN.

Назавтра инспектор позвонил и сказал, что патрульный обнаружил на обочине две маски. Очевидно, их выбросили из машины. Следствие продолжается.

NN положил трубку. Раздался новый звонок. На этот раз – из университета. Он долго слушал, а потом сказал:

– Боюсь, что нет. Нет, нет, увы. Я решил свернуть большинство своих грантовых программ. Извините, денег нет!

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

Пусть он увидит, пусть. Не надо его беречь. Я всегда его берегла. И что я получила? Хватит, больше не буду. Но пугать не буду тоже. Я его предупрежу. Чтобы он не вляпался в неприятности.

Напишу на бумажке и повешу ее на дверь. Вот так:

«Стой! В квартиру входи только с милицией. Я там вишу. В ванной. Там довольно крепкий крюк. Еще я выпила много таблеток и вскрыла вены, на всякий случай. Прости меня». Нет, это смешно. Надо просто: «Я повесилась в ванной. Никого не винить. Я сама, в уме и памяти. На похороны зови всех, кроме КР. Не обмани! Прощай».

Нет, это лишнее. Соседи увидят, начнут ломиться. Получится ерунда. Ничего, пусть он испугается, не маленький. Записку можно в прихожей. Вот такую:

«Прощай! Я повесилась. Никого не винить. Не говори КР. Целую».

Так лучше всего.

Она пошла в душ и долго там полоскалась, раздумывая, одеваться ей или повеситься так, в голом виде. Решила сначала вытереться.

Зазвонил телефон. Она не стала выбегать из ванной. Телефон позвонил раз десять и замолчал.

Ну и наплевать, подумала она.

Пусть она достает меня из смятой машины, пусть. Хватит ее жалеть! Пусть она увидит меня, вмятого окровавленной головой в разбитое лобовое стекло. Ремни, воздушная подушка – если хорошо шарахнуться, то не поможет. Надо боком. В лоб и боком. Только чтобы она не догадалась, что я нарочно. Записка? Какая чушь! Может, еще КР привет передать?

Но попрощаться надо. Просто сказать: прощай. Пусть думает, что хочет.

Он набрал номер. Никто не подошел. Ну и наплевать, – подумал он.

Проехал по глухому загородному шоссе еще километров пять. Как нарочно, ни одного грузовика навстречу.

Он долго решал, посылать смс или нет. Решил, что все-таки да, надо.

Свистнула смс в ее телефоне.

– Достали! – закричала она, красиво одетая, надушенная и накрашенная.

Взяла телефон. Там было написано:

«Я разбился на машине. Прощай. Позвони КР. Целую».

Она швырнула в сторону блестящую капроновую веревку.

Он опять ее обогнал!

Хотела позвонить в милицию, сказать его фамилию и номер машины, но не было сил. Сидела на диване и смотрела какую-то чушь по третьему каналу.

В половине двенадцатого она услышала ключ в двери.

Бросилась в прихожую, схватила и разорвала записку. Кинула ее в унитаз. Спустила воду.

– Когда ни приду, – громко сказал он, снимая ботинки, – она всегда в сортире. От кого ты там прячешься?

– Есть будешь? – спросила она. – Чего молчишь? Тебя кормить?

– Руки вымой, – сказал он.

– Не смешно! – сказала она.

ДЕВЯТЬ СЛОВ О ЛЮБВИ

Этот разговор я случайно подслушал много лет назад.

Дачный поселок, парк, внизу река, над рекой скамейка.

На скамейке два силуэта на фоне закатного неба.

Он спрашивает:

– Я тебе нравлюсь?

– Да.

– Как человек или как парень?

– Долгая пауза.

Значит, как человек… Обидно за парня.

ХОРОШИЙ, НО ПЛОХОЙ

Еще о человеке и парне.

Не знаю, как это называется теперь, но в мое время у некоторых непростых девочек, у таких незаурядных, которые с короткой стрижкой и в свитере, – у них было по два кавалера. Один назывался мой мальчик, а другой – мой друг. С одним целовались, с другим ходили в музей и на концерт. Для фортепьяно с оркестром.

Разумеется, возникали некоторые трудности общения. Но непростая девочка держалась изо всех сил. Потому что ей было скучно, ей было не о чем разговаривать с мальчиком. И совершенно не хотелось целоваться с другом.

«Бывает любовь, а бывает секс» – убеждена непростая девочка. Если любовь и секс соединяются – получается так называемое счастье. Но его не бывает. Потому что не может быть никогда.

Кажется, именно из этого твердейшего убеждения непростой девочки: «Счастья все равно никогда не будет» – возникают такие, что ли, половинчатые персонажи ее жизненной драмы: прекрасный любовник, но скверный муж; отличный хозяин, но неважный отец; надежный спутник, но черствый человек; заботливый семьянин, но плохой добытчик…

Это же, разумеется, относится и к непростым мальчикам, которые с юных лет были убеждены примерно в том же. Для которых одна девочка была девочка, а другая – подруга, знакомая, хороший-добрый-умный человек.

А все, наверное, начиналось просто: он (она) дает не то, что я от него (нее) жду. Дает что-то хорошее, приятное и полезное. Спасибо. Но – не то.

А если не то, зачем тогда брать?

Боже, как это часто бывает. И как редко люди это понимают, умея только смутно ощутить жизненную неудачу.

Вопрос же, что такое счастье, остается открытым. Как всегда.

В ПЕРВЫХ ЧИСЛАХ ЯНВАРЯ

Мой товарищ NN рассказывал:

«Была у нас на курсе девочка по прозванию Бледная Клара. Из Вильнюса. Удивительно некрасивая: бескровное лицо, белесые волосы, бесцветные глаза и острые клычки. Хотелось потрогать их пальцами, ощутить легкий укол.

Однажды я позвонил Бледной Кларе (была куча общих друзей-подруг, и на квартире одной такой подруги она и проживала в тот момент) – позвонил и сказал:

– Кларочка, не откажи в любезности, мне сегодня, представь себе, негде ночевать. – Что было отчасти правдой.

Она сказала:

– Пожалуйста, но ко мне должна зайти приятельница с кавалером, но это ничего.

Ничего так ничего, я прихожу, мы пьем чай, и получается интересная штука: у меня были чудесные женщины, умницы и красавицы, и со всеми я расходился. Но вот сидит передо мной Бледная Клара, похожая на утопшую ундину, тихая, неважно одетая – и душа моя переполняется желанием и нежностью.

– Клара, – говорю я ей. – Ты мне очень нравишься. Ну, иди сюда, ну, скорее…

– Ты уверен? – спросила она.

Я схватил ее за руки и зашептал слова любви. Вот оно, счастье мое, с вялыми локонами вдоль бледных щек. С острыми зубками и толстыми ножками.

Но тут раздался звонок. Гости пришли. Какой-то красавец, а с ним – звезда и чудо нашего факультета Галя Z. Прекрасная, как я не знаю кто. Неожиданно для себя я стал задирать ее кавалера. Он терпеливо сносил мои грубые шутки, а Галя хохотала и сверкала зелеными глазами. Но вот гости ушли. Я пересел от стола на диван, потом улегся, закинув руки за голову. В окне было видно, как усы троллейбуса искрят по проводам – был сырой январь, буквально первые числа. И я почувствовал, как все мои нежные мысли про Бледную Клару исчезают. Мне стало стыдно. Особенно когда она вошла, села рядом, а потом прилегла и стала ко мне принеживаться.

– Кларочка, – сказал я. – Прости меня. Я говорил разные слова. Не обращай внимания.

– Ладно, – сказала она. – Полежим тихонько. Слушай, что я могу для тебя сделать? Ты мне тоже нравишься. Ну, не тоже, а просто. Давно нравился. Ну, говори, говори.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда вот, – сказал я. – Тогда завтра позвони Гале Z и скажи, что я в нее влюбился. Что я хочу на ней жениться.

– Я обещала, – сказала она. – И я сделаю. Ну, встали… Или поспишь?

– Встали, – сказал я.

Через два дня Бледная Клара позвонила и спросила, под каким соусом устроить мне встречу с Галей. Соус нашелся – какие-то редкие книги. Галя пришла за этими книгами ко мне домой. И ушла через тринадцать месяцев. Но это уже другая история.

А недавно я встретил своих вильнюсских друзей и спросил про Бледную Клару. Оказалось, она потом вернулась в Вильнюс, а там познакомилась с каким-то пожилым и хворым шведом. Обвенчалась с ним, поехала в Швецию, скоро овдовела, немножко преподавала, потом вышла на пенсию и теперь живет тихой шведской старушкой, то ли в Упсале, то ли в Гетеборге.

Странная штука жизнь», – вздохнул мой приятель NN.

– Ничего странного, – сказал я. – На себя посмотри: тихий московский старичок.

Он засмеялся, но несколько принужденно.

НАЧАЛО

Рассказывают, что поэт Бродский когда-то в юности увидел на скамейке брошенный иностранными туристами журнал, где были фотографии зимней Венеции; и он поклялся сам себе и случившемуся рядом другу, что обязательно побывает в Венеции зимой. Так и вышло. Конечно, вместе с этим в жизни Бродского произошло немало всякого – суд и ссылка на родине, эмиграция, успех во всем мире, авторитет большого поэта современности, премии, издания, путешествия – в том числе и в Венецию, где его, согласно завещанию, и похоронили.

Наверное, кроме Божьего дара и упорного труда нужна какая-то дополнительная пружинка-шестеренка, которая приводит всю жизнь в движение согласно странной, быть может, цели. Ну что за блажь, в самом деле, зимой попасть в Венецию? То есть не само желание блажь – почему бы не помечтать о таком путешествии, живя в закрытой и печальной стране… Блажью кажется превращение этого маленького желания в самую главную пружинку.

Но кто знает, как повернулась бы русская литература, не попадись молодому и мало кому известному поэту Бродскому этот журнал на скамейке в пустом ленинградском сквере. Не будем гадать. Очевидно, в этом журнале были очень хорошие фотографии опустевшей Венеции под крупными хлопьями мокрого снега.

Студентка Татьяна А. тоже нашла журнал. Глянцевый, на один просмотр, какие без счету издаются и продаются в нашем – ныне открытом и веселом – Отечестве.

Дело было в институтском скверике. Журнал лежал наискосок скамейки, как нарочно открытый на нужном месте.

Там тоже были хорошие фотографии, но не Венеции, а молодой женщины, красивой и даже умной – судя по интервью. Она говорила, что увлекается немецкой философией и любит заброшенные фабричные здания. Сама она жила в небольшой вилле на берегу Адриатического моря. Еще у нее были квартира в Германии, лыжный домик в Норвегии, несколько спортивных автомобилей и, пожалуй, все. Да, еще у нее был бывший муж, который оставил ей все это добро плюс денежное содержание. Еще было несколько предложений поработать фотомоделью. Но она пребывала в размышлениях. Почему фотомоделью, а не профессором немецкой философии или промышленной архитектуры?

Ах, да, конечно, – она была очень хороша собой. Даже странно, почему от нее ушел муж. Или она сама его бросила?

Женщина из журнала была похожа на кого-то очень знакомого. У Татьяны от попыток вспомнить даже в глазах защекотало. Она потерла веки и нечаянно размазала тушь. Достала из сумки платок и пудреницу с зеркалом. И увидела, что там, на фотографиях, – она. Лицо и вся фигура. С точностью до ресниц и пальцев. До малейших волосков бровей на снимках крупным планом.

– Понятно! – громко сказала Татьяна сама себе.

Сунула журнал в сумку и решила ехать на такси.

СУДЬБА

Надоело рассказывать о людях несчастных, с несложившейся судьбой; о людях, живущих в бесплодном биении о неприступные твердыни жизни.

Давайте-ка лучше обратим взор на людей удачливых и дерзких, которые приручили судьбу. Позвали ее к себе, и она приехала, хлопнув автомобильной дверцей внизу, стукнув дверью парадного и звякнув лифтом, – и вот звонок в дверь, судьба идет, она скидывает в прихожей свой песцовый жакет – о полярное сияние судьбы! – и, окруженная тающим облачком мороза, входит и садится в кресло.

Она ищет в сумочке сигареты и выкладывает на стол тугой кошелек с торчащими золотыми кредитками и пропусками в элитарные клубы и целую гирлянду ключей: от квартиры и дачи, и еще от дома одной подруги-латышки, она сейчас в Америке надолго, а у нее небольшой двухэтажный особняк на Рижском взморье.

Вот она находит сигареты, я такой марки не знаю, плоские и длинные, без фильтра, в жестяной коробочке с вензелями.

Окутав медовым курением дом, она сидит, без стыда и кокетства выставив сладкие колени и нежные икры, наполовину прикрытые лайковыми голенищами коротких сапог, и я верю, что человек сильный и смелый имеет право на такую судьбу.

Да, но нужно на стол что-нибудь поставить. Полбутылки коньяку, апельсин, конфеты.

Она смеется. Вообще-то сегодня она не успела пообедать. Мы идем на кухню.

Ест она с аппетитом, нежные желваки ходят по ее пушистым вискам, и я наливаю ей четвертую рюмку.

Она глядит на меня ласково и печально и вдруг встает и шагает к двери; мне страшно, что судьба опять уйдет от меня, ускользнет, насмеется, и я заступаю ей дорогу, беру судьбу в свои руки, за плечи, за талию, я никуда ее не отпущу; и она, прижавшись ко мне, щекотно шепчет прямо в ухо, что ей… ну, в общем, на секундочку, на одну секундочку…

Да, да. Я слышу шипение душа и журчанье воды. Бегу в комнату, быстро стелю постель, гашу верхний свет и включаю настольную лампу, отвернув ее к стене для полумрака. А на столе – верным знаком присутствия судьбы – лежат ее кошельки, визитницы и волшебные связки ключей.

В ванной все еще журчит вода. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на табурет и злюсь, что так долго. Неблагодарный! Сколько лет ты ждал своей судьбы, ждал трепетания ее мощных крыл над своей головой и вот теперь не можешь подождать еще полминуты?

Через полминуты приоткрывается дверь ванной. Она просит чуточку не выходить из кухни и пробегает в комнату.

В ванной на никелированных трубах сушатся ее трусики и колготки. Сапоги стоят в углу, чтобы брызги не долетели. Умываюсь. Потом иду к ней.

Настольная лампа все так же горит, повернутая к стене, но нет на столе ни парижской сумочки, ни ключей – ничего нет, а есть только пластиковый пакет, а в этом пакете общая тетрадка, учебник английского, пачка «Житан» и зажигалка.

А она – спит. Спит, положив ручки под щечку, отяжелев от полной тарелки макарон с сыром, разморившись от коньяка, распарившись от горячего душа. Спит, дыша глубоко и чисто, и радужный пузырек в уголке ее улыбчивых губ возникает и лопается на выдохе.

Судьба моя, это ты?

ПАША КАГРАМАНОВ

– Ребята сказали, что умер Паша Каграманов, – вслух произнес Сидоров.

Он был один дома, он поздно встал и ходил по квартире в халате, потому что вчера была сдача номера, а сегодня – день отдыха.

Хорошая фраза, – подумал он. Нет, плохая. Как это – ребята сказали? Хором подошли и сказали? Или по очереди подходили и говорили? Не годится.

Однако надо было найти нужную форму для этого сообщения. Строго и без надрыва.

Потому что Паша Каграманов – это была выдумка. Старый школьный приятель, который вдруг возник в одной компании, милый парень, научный сотрудник в каком-то техническом НИИ, холостяк, живший на окраине Москвы, душа-человек, старых друзей собирал чуть ли не каждую неделю. Веселую чисто мужскую компанию…

Вымышленный Паша Каграманов появился в жизни Сидорова именно тогда, когда в редакции появилась вполне реальная N, внештатный сотрудник отдела культуры: быстрый и безоглядный роман. Сидоров просто голову потерял, но все же ему хватило ума сочинить себе вот такое прикрытие.

Несколько лет Паша Каграманов рос по службе, защищал диссертацию, устраивал новоселье и часто звал к себе на дачу с ночевкой.

Время сеять, время жать, время собирать в житницу – вот и для юной N настало время молоть муку и печь хлебы, кормить ребенка маленькой смуглой грудью и развязывать ремешки сандалий на пыльных ногах мужа, но на эту последнюю роль Сидоров никак не годился. Они расстались трезво, без попреков и обид, что бывает редко.

Вчера и расстались. Осталось распорядиться судьбой Паши Каграманова.

У Сидорова от этих мыслей разболелась голова. Он вышел пройтись. Ноги сами привели его на Ваганьково, поскольку жил он на Пресне.

У ворот стояла небольшая толпа: старушки с цветами и фруктами на шляпах, пожилые дамы в ортопедической обуви, девицы в толстых очках, молодые люди с редкими бородками и дети в белых рубашечках.

Подъехал катафальный автобус; вытащили гроб и поставили на тележку. Все собрались вокруг. Тележку повезли в глубь кладбищенских аллей. Толпа тронулась. Там еще был громадного роста азиат в просторной рубахе и барашковой шапке – надо полагать, духовное лицо. Его все время пропускали вперед, а он замедлял шаг, не хотел идти во главе процессии.

Сидоров подошел к нему и, поборов неловкость, спросил, кого хоронят, не Каграманова ли?

Тот покачал головой и назвал короткую незнакомую фамилию.

– А Каграманова завтра хоронят, – вдруг сказал подвернувшийся сбоку кладбищенский мужичок. – На седьмом участке. Уже могилку отрыли. Похороны будут – вы что! Два оркестра, сто венков! Пал Львовича все уважали!

Вечером жена спросила Сидорова, отчего это он такой мрачный.

– Паша Каграманов умер, – сказал он и уставился в угол, чтоб не заплакать. – Молодой мужик, черт знает что…

РАЦИОНАЛЬНОЕ ЗЕРНО

Лето. Отпуск. Дача. Соседка. Прогулка с детьми. Я со своим, она со своим.

Соседка, высокообразованная и даже интеллектуально утонченная молодая женщина, рассказывает, как ее только что обругала свекровь. Говорит: «Но меня, поверь, эта наглая дура совершенно не интересует! Она хамит, а мне – наплевать! Она говорит глупости – а я ведь на нее просто не обращаю внимания! Она идиотка – но я ее не замечаю! Она сволочь, стерва, сука, но вот ребенком клянусь – она меня ни капельки не волнует! Не задевает!! Она для меня не существует)!!»

Дорога до речки – полчаса, на речке с детьми – час с небольшим, дорога обратно – минут сорок, потому что в горку. Итого два с половиной часа моя соседка безостановочно, без передышки, к тому же пылко, страстно и довольно громко доказывает мне, что она свою свекровь ну просто в упор не видит. Игнорирует.

И эти люди запрещают нам ковырять в носу. То есть говорят, что они сознательно управляют своими поступками.

Трезво, взвешенно и рационально. Обдумал – приняли решение – сделал. Среагировал. Или проигнорировал.

ГИТАРА МАДОННЫ

Городок был маленький, но лучше деревни, потому что в нем была тарная фабрика, школа, продмаг, универмаг и целых три столовых: трест питания «Ромашка».

Антонина Чугаева по прозванию Тося Чугун там работала уборщицей и судомойкой, ей было семьдесят два, но ее не увольняли, потому что крепче ее не было бабы в городке. А ее муж Саша был на пенсии, раньше он был техником на тарной фабрике. А совсем раньше они были покорители целины, и вот потом вернулись. Но не в родную деревню, а сюда.

Тося Чугун приходила домой поздно; Саша встречал ее ужином. Она молча съедала макароны с мясом, выпивала полстакана портвейна и шла посидеть на крыльце, взяв с собой гитару; это ей на целине подарили. Тося перебирала струны и тихо бурчала:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

Мимо пробегала повариха Мадина Мадоева, которую дразнили Мадонной за большую грудь и белую прическу.

– Чугунка, поиграй, а я спою! – кричала Мадонна Тосе.

– Беги давай, блядь нерусская! – кричала Тося Чугун.

Мадонна убегала, хохоча. Тося сидела в обнимку с гитарой до темноты.

– Тося, – в один такой вечер вдруг позвал ее Саша из дома. – Помнишь, у нас сыночек был? В Иртыше утонул…

– Чего это ты вдруг вспомнил? – спросила Тося, входя в комнату. Саша лежал одетый на кровати.

– Как его звали-то? – просипел Саша.

– А тебе зачем? – обозлилась Тося.

– Я помираю, – сказал Саша и помер.

Тося побежала к соседям звонить в «Скорую помощь».

Потом вернулась. Саша лежал на кровати. Она вышла во двор.

– Чугунка! – крикнула ей Мадонна. – Чего не играешь?

Тося схватила с земли камень и кинула в нее. Попала по ноге.

После похорон были поминки, пришли из «Ромашки» и два старика с тарной фабрики, все в костюмах, пили за вечную память.

Вечером все ушли, и стало скучно. Теснило в груди. Тося выпила еще, прихватила гитару и пошла на крыльцо. Темнело. Какая-то фигура болталась во дворе.

– Эй! – крикнула Тося. – Поди сюда или мотай отсюда!

Фигура приблизилась. Это была Мадонна в темном платьице. Тося вспомнила, что она ее одну не пригласила на поминки, хотя они работали вместе.

– Извини, забыла, – сказала Тося. – Забегалась. Горе такое, потеряла друга жизни. Заходи, налью. В дом иди, бери бутылку, тащи сюда.

А сама перебрала струны и громко запела:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

– Какая у вас гитара красивая, – сказала Мадонна.

– Возьми себе, – сказала Тося Чугун. – У нас сыночек был. Восемь лет было. Утонул в Иртыше.

– А как его звали? – спросила Мадонна.

– Отвяжись! – закричала Тося Чугун и вдруг повалилась с табурета.

Но никто ни разу не спросил, откуда у Мадонны такая хорошая гитара. Хотя она играет на ней и поет разные песенки. «Браво, Мадонна!» – кричат ребята. А она трынькает ногтями по струнам и раскланивается.

ТРЕТИЙ РОМАН

Алена сидела за столом и читала роман писателя Абрикосова. В рукописи. Абрикосов был переводчик с немецкого, но на самом деле он, конечно, был настоящий писатель.

Они познакомились в редакции, куда Алена принесла свои стихи. Редактор ее остроумно обхамил: «В ваших стихах есть отдельные удачные слоги». Абрикосов как раз сидел там и пил чай, но смеяться не стал, а проводил до метро, потом позвал к себе пить чай, и она у него незаметно осталась жить. Он зарабатывал мало, а она вообще ничего. По вечерам он ей рассказывал про литературу, он был страшно образованный, вся квартира – сплошные книги.

Это был второй роман, Абрикосов ей говорил. Первый он уничтожил.

Читать было интересно, но трудно. За каждым непонятным словом Алена лезла в энциклопедию. Потом вынимала спичку из коробка и клала на краешек стола. Через два часа получилось двадцать восемь спичек, и они кончились. Алена пошла на кухню за вторым коробком.

Тут щелкнул ключ в замке, и вошла тетка лет сорока, красивая и модная. Запахло незнакомыми духами. Она вперлась прямо в кухню. Поставила на стол пакеты.

– Вам кого? – спросила Алена.

– Добрый ангел прилетел, – сказала тетка. – Давай, деточка, разложи продукты. И прибери в доме, под ногами хрустит, срам какой. И запомни: он засранец, но добрый. Вот я ногу сломала, он мне по восемь часов массаж делал.

Это была скрипачка Ася Гринецкая. Когда-то она была девочка из Гнесинки; они прожили десять лет, но она уж очень сильно рвалась вперед и вверх.

– Все выше, и выше, и выше! – иронически напел Абрикосов.

– А чего плохого? – сказала Алена. – Она же свой успех развивала, так?

– Так, так. – Он поморщился. – Но я тут при чем?

Алена хотела спросить: «А зачем ты у нее жратву берешь», но удержалась. И спросила:

– А когда я стану знаменитая, ты меня тоже бросишь?

– Никогда, – сказал он.

Непонятно, что он имел в виду: что он ее никогда не бросит или что она никогда не станет такая знаменитая, как Ася Гринецкая.

Она дочитала роман, и ей не понравилось.

Даже странно. Она просто обожала Абрикосова. Преклонялась перед его умом и душой. Но ум одно, душа другое, а талант и вовсе третье, подумала Алена и удивилась, что думает такими словами; это ее Абрикосов научил разбираться в жизни и литературе. Кто она без него? Темная девочка из пединститута с дикими стихами и океанскими амбициями. Но роман все равно был плохой.

Она собиралась ему прямо это сказать, но все не случалось: то его не было дома, то она уходила на вечер молодых поэтов. С одного такого вечера она уехала в Питер, там была большая тусовка с художниками и режиссерами. Позвонила уже оттуда и сказала, что вернется не знает когда. Хотя это, конечно, нечестно. Но что поделаешь.

Через месяц Абрикосов сидел в кабинете у старого приятеля, который вдруг заделался кинопродюсером. Приятель объяснял, почему сценарий не годится.

– Ты только цени откровенность, – говорил он через каждое слово.

– Спасибо, уже оценил, – сказал Абрикосов и вышел.

Там был садик, в садике лавочка, а на лавочке сидела девочка.

Очевидно, актриса, которую не взяли на роль.

ПО-НАСТОЯЩЕМУ

Жил-был художник один. Потом он умер в глубокой старости.

На самом деле жил он, конечно, не один. Он был женат, причем не раз. Еще у него было несколько любовниц. Были также дети – от законных жен и от любовниц тоже.

Когда художник умер, все вдруг начали выяснять, кого же он любил по-настоящему. Кто был его музой и вдохновительницей, прибежищем усталой души и вообще главной женщиной его жизни.

Выясняли это разные пожилые дамы. И дети – особенно дочери – давно скончавшихся пожилых дам. Поскольку художник, как было сказано, умер в весьма преклонном возрасте.

Ситуация усложнялась тем, что этот художник не изображал женщин. Мужчин, правда, он тоже не жаловал. Равно как детей, стариков и прочих ни в чем не повинных мирных жителей. Так что нельзя было ткнуть пальцем в женский образ на картине и воскликнуть – вот она! Потому что на его картинах были разные кубики и цилиндрики, разводы и полосы.

Но тем легче было доказывать, что она – это мадам такая-то. Правда, опровергать это тоже было нетрудно. Этим и занимались претендентки и наследницы претенденток.

Кстати сказать, о наследстве речь не шла, потому что все свои картины, деньги и знаменитую виллу престарелый художник еще при жизни завещал музею своего имени. Точнее сказать, музею себя. Он и жил-то в последние годы в своем доме как в музее, выходя к посетителям в качестве экспоната.

Теперь туда стали ездить разные пожилые дамы, и каждая намекала визитерам, что она и есть главная муза и основная вдохновительница. Иногда случались неприятные стычки. Что касается последней законной жены, то ее никто в грош не ставил. Потому что художник женился на ней в семьдесят девять, а ей тогда было девятнадцать. Правда, они прожили вместе четырнадцать лет, то есть гораздо дольше, чем некоторые спутницы его юности, – но все равно.

Хотя она была серьезная женщина и издавала дневники своего покойного мужа.

В одном из них был такой пассаж:

«Вчера мне вдруг приснилась она. Мы обнялись и легли на ковер. Я ощущал не страсть, но какую-то странную, дотоле не испытанную нежность, у меня дрожало сердце и наворачивались слезы, когда я прикасался к ее плечам и целовал ее глаза и губы. Я был счастлив».

И потом сразу – про светотень у Моранди.

Каждая из претенденток доказывала, что она – это она и есть. Или ее мама, коли в дело вступали дочери покойного. Но доказать ничего было нельзя, потому что запись была очень поздняя. Почти предсмертная.

Все хотели раскрыть тайну.

Тайну знала его последняя жена.

Художник на самом деле был однолюб. Он любил только свою работу. Впрочем, женщин он тоже любил, но как тот грузин из анекдота: целовать любил, а так – нет.

Так он любил свою картину, которую писал сейчас. Когда заканчивал – разлюблял и полюблял следующую.

– Тупой был человек и бессердечный, – говорила она. – А это просто фантазии.

Но ей не верили.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Жил-был художник другой.

У него была жена и любовница.

Вернее, так. Любовница была его фактической женой. Гражданской, как принято говорить. Он жил с ней много лет, до самой смерти. Сначала так, а потом – под одной крышей. Но с прежней супругой он по каким-то загадочным причинам не разводился.

Он часто путешествовал – то по Европе, то на этюды. И писал своей жене письма. Своей фактической жене, я имею в виду.

Конечно, в этих письмах были разные милые нежные слова. Как он ее любит, как скучает без нее, что он ей купил и везет. Но кроме того, он писал о своих творческих исканиях, о работах друзей, о судьбах искусства, о городах, в которых был, описывал разные памятники архитектуры и картины старых мастеров, выставки, встречи с зарубежными собратьями по живописному цеху. А когда он уезжал на этюды, то писал о родной природе, о русской деревне, о простых людях, с которыми общался.

В общем, эти письма представляли собою, уж простите за канцелярский слог, немалый культурный интерес. Тем более что писал их известный художник.

Поэтому, когда он скончался в почтенной старости, его фактическая жена – адресат этих писем – через некоторое время решила их издать.

Отдельной книгой с иллюстрациями.

Все уже было готово.

Но об этом прослышала его законная жена.

Через своего адвоката она наложила запрет на публикацию.

Потому что она была единственной наследницей авторских прав.

Письма как материальный объект были собственностью фактической жены.

Никто не пытался их у нее отнимать.

Но письма как текст были собственностью законной жены.

Никто не мог опубликовать их без ее разрешения. Ну, и без уплаты гонорара.

Она, естественно, не хотела, чтобы эти письма, где он называет другую женщину разными нежными словами, были напечатаны. Чтобы люди узнали, кого ее законный супруг на самом деле любил, кому адресовал свои размышления о высоких материях.

Впрочем, все об этом давно знали.

Но книга так и не вышла.

Ждать надо 70 лет, кажется.

ТОЧКА ВОЗВРАТА

Злой и циничный старик NN был геологом, начальником партии.

Он рассказывал:

«В экспедицию я непременно брал женщину. Повариху. Обязательно не очень молодую, между тридцатью и сорока, и обязательно некрасивую. Специально выбирал. Чтоб была такая жилистая, приземистая, можно даже рябая. Зачем женщина? Чтобы ребята не очень дичали, не матерились бы через каждое слово, я человек вообще-то резкий, но бытового хамства не люблю. А тут все-таки женщина рядом. Зачем некрасивая? А чтобы ребята с первого дня не начинали перед ней хвосты распускать.

Но все это ерунда на самом деле. На самом деле она была нужна вот для чего.

Месяц прошел. Два. Два с половиной. Три.

И вот в конце третьего месяца примерно – может, раньше, может, позже – сажусь я, значит, на бревно в ожидании обеда, а она у костра с котлами возится.

Смотрю на нее. Немолодая, конечно. И некрасивая. Но очень заботливая. Как хорошо готовит! Когда миску с кашей подает, улыбается так ласково, уютно, по-домашнему.

Вот я и думаю: я уже старый человек на самом деле. Одинокий. Вот приеду домой, в пустую квартиру, пахнущую лежалой бумагой и холодным папиросным дымом… Плохо одному. А она такая добрая, милая, где-то даже симпатичная…

Стоп-стоп-стоп! Вот оно. Дурдом подкрался незаметно.

Я тут же встаю с бревна и кричу:

– Серега! Давай радиограмму! Ждем вертолета!

Шабаш, ребята.

Мы славно поработали.

Пора отдохнуть. А то совсем в тайге с ума сойдем».

РЕСТОРАННАЯ КРИТИКА

В небольшом, красивом и богатом немецком городе я жил в маленькой, но очень классной гостинице. При гостинице был ресторан. Тоже классный: хрусталь, серебро, тончайшая белизна салфеток. Вкуснейшее меню. Великолепное обслуживание.

Одна небольшая странность: ужасно некрасивые официантки. Просто как на подбор: низенькие, крепенькие, с рыжими веснушками на короткопалых ручках. С добрыми сельскими улыбками на курносых скуластых личиках. Как будто гномы женского пола. Гномихи, так сказать.

Я спросил у метрдотеля, в чем тут дело. Ресторан едва ли не первый в городе…

– Первый, – со спокойной гордостью сказал мэтр.

– И такие, мягко выражаясь, непривлекательные официантки?

– Это наша политика, – сказал он.

– То есть вы такие добрые, что берете на работу таких дурнушек? – не понял я.

– Нет, нет, не то! – принялся объяснять он. – Если официантка красивая, то клиент на нее засматривается. Провожает глазами. А спутница клиента недовольна. Это плохо. У нас специально такие официантки, что любая женщина будет гораздо красивее. Поэтому к нам любят ходить семейные пары. Женихи с невестами. А также влюбленные. У нас не американский салун, хо-хо, крошка Мэри! – засмеялся он, – у нас дорогое заведение для приличных людей.

Мудро.

Но я представил себе такую специальную дурнушку. Как она возвращается к себе домой, садится отдохнуть у телевизора. Там пляшут разные красотки. Им платят за тонкую талию и длинные ноги.

А ей – за веснушки и толстые икры, за простодушную глуповатую улыбку.

Справедливость.

То есть гадость.

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

Вот говорят – и правильно, наверное, говорят – что внешняя красота не самое главное, что важнее всего человеческие качества. Свойства души и ума.

Согласен на все сто. Точнее, на девяносто девять.

Или даже на шестьдесят два с половиной.

Потому что эти разговоры касаются живых людей.

А вот к изображениям – от мраморных статуй античной древности до современных фотографий – это почему-то не относится.

Мы восхищенно взираем на греческих Афродит и Артемид, на римских Юнон и Диан, на обнаженных красавиц Бернини и Кановы, на божественных женщин, изваянных мастерами русского классицизма, и говорим – как они прекрасны!

Как они гармоничны, соразмерны, изящны, грациозны!

Почему они нам так нравятся?

Потому что неживые? Изображенные?

К живой красавице у нас масса вопросов. Какой у нее духовный мир? Образование? Характер? Умеет ли она готовить? Заботливая ли хозяйка? Верная ли жена? Хорошая ли мать? Даже происхождение, социальное и региональное, может заинтересовать. Вдруг она быдлячка и жлобка? Или говорит с невыносимым акцентом? Это сразу обесценивает идеальные пропорции ее тела.

Шла бы ты, девочка, в кордебалет! Или в стриптиз.

Никто не будет поклоняться величавой красоте твоей фигуры.

Ни у кого не появятся умиленные благоговейные слезы при взгляде на твои руки, плечи, грудь, бедра, лодыжки…

…как при созерцании Афродиты Книдской.

Хотя никто не знает, что она за человек (натурщица великого ваятеля, я имею в виду).

Может, это была такая дрянь и тварь…

Хотя у вас с ней совершенно одинаковые тела. Хоть сантиметром мерь.

И лица тоже.

СЮРПРИЗ

Один Великий Музыкант…

Начинается, как сказка или притча, но это совершеннейшая быль, и дело происходило в наше время в нашей стране, но Музыкант на самом деле был Великий, – итак…

Один Великий Музыкант позвал друзей к себе на Новый год. Это были признанные деятели искусства: Композитор, Художник, Актер и Поэт. А если учесть, что жены у них тоже были у кого поэтесса, у кого критикесса, у кого певица, у кого светская львица, – то получалось в высшей степени изысканное собрание.

Музыкант попросил прийти ровно в половине двенадцатого. Ни раньше, ни позже. Потому что будет сюрприз.

Гости, все четыре пары, поднялись на лифте (вернее, на двух лифтах, по очереди) на шестой этаж помпезного дома на Тверской улице и ровно в половине двенадцатого нажали кнопку звонка.

Но никто не открывал. Позвонили еще раз. Еще и еще.

Наконец услышали какое-то шарканье.

Щелкнул замок. На пороге стоял Музыкант. Он был в халате и тапочках, он чесал седые патлы, сонно вглядываясь в гостей, и вдруг закрыл лицо и застонал:

– Боже! Господи! Ой-ой-ой! Днем приехала дочка с мужем, у нее новый муж испанец, привез вино, легенькое такое, а как шарахнуло по ногам и по башке, мы с Танечкой рухнули и заснули… Что делать-то? – Он беспомощно озирался. – Вот ведь старый болван! Давайте заходите, раздевайтесь быстро, вот сюда, посидите тут. – Он впихнул гостей в небольшую комнату. – Я пойду Танечку растолкаю…

Музыкант скрылся в темном коридоре, что-то жалобно бормоча.

Гости огляделись. В больших роскошных квартирах иногда бывают такие комнаты для всякого барахла. Два дивана, старые кресла, шкаф, стопка книг в углу.

– Н-да, – сказал Художник. – Однако.

– Сюрприз, – хмыкнула жена Актера.

Но через пять минут дверь шумно распахнулась, и на пороге снова появился Музыкант. В смокинге, бодрый и веселый! А за ним стояла его нарядная жена! А за ними, в конце коридора, были стеклянные двери, за которыми сиял хрусталем и свечами накрытый стол!

Гости хохотали. Все были в ударе. Поэт читал новые стихи, Художник делал наброски-шаржи, Актер пригласил на премьеру, а Композитор сказал, что свою новую симфонию посвятит Музыканту. Тут уж и сам Музыкант сел к инструменту и размял пальцы.

– Пьер Булез, – негромко сказал он. – Инвенция. Первое исполнение в России.

Гости были в восторге. Гениально. Уникально. Глубоко. Высоко.

– А теперь сюрприз! – И он весело включил магнитофон.

Запись того, что говорили гости, сидя в пустой комнате.

Оказывается, Великий Музыкант был не просто старый дурак – маразматик, алкоголик и наглец, и жена его дура, и дочка блядь.

Мало того! Кое-кто назвал его просто бездарью.

Впрочем, другие считали, что он все-таки не без способностей.

Но полагали, что его слава сильно раздута.

ЗОЛУШКА, ТРЕТИЙ ПЕРЕСМОТР

Мама у Зои Ложкиной умерла, когда она была еще маленькая, и ее папа, товарищ Ложкин, начальник секретного предприятия «Ураган», женился на злой и красивой женщине, бывшей артистке. Так что у Зои была мачеха и две старшие сводные сестры. Своих родных дочек мачеха баловала: разрешала им носить брюки и кеды, коротко стричься и курить в подъезде. А Зою она заставляла ходить в нарядном платье и в чулочках, заплетать две косы и укладывать их на макушке, мыть руки, учить английский и музыку. Даже дома Зоя ходила в парчовых туфельках с хрустальными шариками. «Вот Зоюшка хорошая девочка, не то что мои халды!» – говорила мачеха соседкам, а Зоя заливалась горькими слезами.

Потому что ей очень хотелось попасть в компанию, где гуляли ее сестрички. Там главным парнем был молодой художник Паша, волосатый и небритый, в мятом свитере и бутсах на босу ногу. Он Зое почти каждую ночь снился, так что по утрам от ее подушки пахло масляными красками. Но сестры смеялись над Зоей и не брали ее с собой.

Вот она уже школу закончила, поступила в институт, сестры уже по два раза развестись успели, а дома все то же: строгий папа товарищ Ложкин, и мачеха под его дуду пляшет: «Зоюшка у нас краса семьи, вымой головку, завтра экзамен».

А завтра, кстати, у художника Паши день рождения. Сестры туда идут, но Зою не берут: «У тебя и одежды-то нормальной нет! Сиди учи уроки, целка!»

Сидит Зоя, горько плачет. Вдруг входит фея. Взмахнула рукавом, платье превратилось в свитер, колготки – в рваные джинсы, а парчовые туфельки – в разношенные кеды.

Дальше все как в сказке было: Паша только с ней одной танцевал и обнимался, а потом сестры рассказывали: «Там одна такая телка была, Пашка на нее конкретно запал, но потом она вдруг свинтила, он даже нажрался со злости».

Так она три раза ходила, и в последний раз художник Паша уже крепко ухватил ее за ногу, но она таки выдралась, хотя оставила левую кеду у него в руках. Паша заткнул кеду за пояс и поклялся, что хозяйку найдет и трахнет.

Все думали, что он просто так говорит. Но он на полном серьезе присматривался к проходящим мимо ножкам.

Однажды идет Зоя Ложкина из института, а Паша навстречу, в тоске ее левую кеду на шнурке вертит.

Зоя говорит:

– Молодой человек, а это случайно у вас не моя туфелька?

– Гы! – говорит Паша. – Ты-то здесь при чем, отличница?

А Зоя вытащила из портфеля правую кеду и ему протянула. Он сразу все понял, обнял ее и закружил. И повел к себе. Потом они поженились.

Тут приватизация и реформа. Предприятие «Ураган» ликвидировали, товарищ Ложкин из важной номенклатуры стал скромным пенсионером, членом КПРФ. Мачеха уехала в Израиль к своей двоюродной (а ведь скрывала, скрывала!).

Но зато художник Паша стал богатый и знаменитый.

Добрая Зоя простила своих злых сестер и выдала их замуж за преуспевающих галеристов.

ПТИЧКИ

Вдруг случается какая-нибудь ерунда, и отношения разлаживаются и охладевают. Хотя это сущая чепуха и мелочь.

В самом деле: если бы я внезапно узнал, что моя возлюбленная – агент британской разведки, или член женской секции Ку-Клукс-Клана, или была любовницей моего злейшего врага как раз в то время, когда он меня теснил и преследовал… хм! Даже интересно! Но вряд ли бы я резко ее разлюбил. Наоборот, это придало бы нашим отношениям некую пикантность.

Но вот какая история получилась у меня.

Когда-то, лет шестьсот тому назад, я любил одну во всех отношениях прекрасную девушку. Ну, в смысле женщину.

Она была красива, но не просто, а признанно красива, то есть все вокруг, и старые приятели, и новые знакомые, согласно считали ее очаровательной, прелестной. Она была высоко образованна и положительно умна. Она была прекрасно воспитана, отлично держалась в любой компании. Плюс к тому из очень хорошей семьи; уважаемая в своем кругу фамилия.

Но самое главное – она любила меня. Все эти сокровища были подарены мне.

Конечно, я сам был во всем виноват.

Я написал рассказ. И дал ей почитать.

Она взяла со стола остро очиненный карандаш и уселась в кресло; она была в халате; тонкая пачка машинописи лежала на ее перламутровом колене. Я на секунду забыл обо всем, кроме этого колена. Я стал у нее за спиной и положил ей руки на плечи.

– Не мешай! – засмеялась она.

– Не буду, – сказал я, прислонясь щекой к ее виску.

Она читала, по ходу дела исправляя опечатки. Да, там были пропуски букв. Например, к сожалению. Или послобеденный Но ведь и так все понятно, зачем же отвлекаться на исправления? Мне это было странно.

Потом я увидел, что она ставит на полях галочки.

– Что это? – спросил я.

– Стиль, – сказала она, запрокинув голову. – Где надо поправить стиль, я ставлю птички.

Я склонился над ней, чтобы поцеловать ее запрокинутое лицо – я стоял за спинкой кресла, – и вдруг увидел ее лицо в перевернутом виде; мой умственный взор не поправил меня, и лицо показалось мне инопланетным, страшным: круглый выступ лба казался нижней челюстью без рта…

– Хорошо, – сказал я, зажмурившись. – Я поправлю, спасибо.

Вот, собственно, и все.

Дурацкое авторское самолюбие? Не знаю. Отнюдь не все мои друзья и подруги были в восторге от моих писаний. Я много раз встречал неодобрение или равнодушие, а также пустые или переслащенные похвалы. Не говоря об острой принципиальной товарищеской критике. Что не мешало ни дружбе, ни любви.

А эти птички прочирикали о нашем полном несовпадении.

Фьють-фьють.

НО ПУСТЬ ОНА ВАС БОЛЬШЕ НЕ

Когда-то давно я был влюблен в одну девочку. Я еще совсем маленький был, в восьмом классе. Поэтому любовь была очень строгая.

Мы ходили в театры. Мы были на «вы». Она брала меня под руку, только когда было очень скользко. И то ненадолго.

Но у меня просто голова кружилась рядом с ней идти и вообще быть вместе. И я думал, что так будет всегда: снежная улица, вечер, мы стоим у подъезда и говорим, говорим, говорим; она просит подержать сумочку, пока перематывает платок на голове, на своей гладкой темной головке с тургеневским пробором; она протягивает мне сумочку, мы на секунду сталкиваемся пальцами, и у меня все замирает внутри.

Потом она ушла к другому.

– У нас с ним серьезно, – сказала она.

То есть со мной, значит, было так, в шутку?

Но не важно; я понял, что теперь это совсем не важно.

Я долго болтался по холодным улицам, съел три порции мороженого. Три вафельных стаканчика с маргариновыми розочками. Их я выплюнул.

Ждал, что у меня вот-вот начнется ангина, ломота и жар.

Но, наверное, я был слишком убит, чтобы вдобавок простудиться.

Пришел домой. И решил написать ей письмо.

Конечно, я не рассчитывал этим письмом вернуть ее. Или устыдить, или, боже упаси, обидеть на прощание. Я просто хотел ей сказать, что у меня это было тоже серьезно, серьезней некуда. Хотел, чтобы она поняла мои чувства. А они были довольно сложные. Примерно вот такие.

«Я любил Вас, – писал я на тетрадном листе шариковой ручкой. – Наверное, моя любовь еще не совсем прошла, но это уже не важно, не беспокойтесь, да я и сам не хочу, чтобы вы грустили. Но я Вас любил, правда. Я любил Вас молчаливо и отчаянно, я боялся сказать Вам лишнее слово, а тем более прикоснуться к Вам. А как я Вас ревновал ко всем, кто вокруг, страшно вспомнить! Но при этом я любил Вас ласково и честно, странное сочетание, правда? Ну, хватит. Пускай тот, с которым у Вас серьезно, полюбит Вас так же, как я. Как говорится, дай Бог».

Подписался. Сложил вчетверо. Но решил не отправлять.

Потому что все равно ее никто никогда не будет любить, как я.

Зачем же зря издеваться?

РАЗГОВОРНИК

Просто две смешные истории.

Первая.

Однажды я – студент-второкурсник кафедры классической филологии – шел по мосту, который ведет от Кутузовского к Калининскому.

Не слишком поздняя ночь. Я практически трезв, иду со скромной девичьей вечеринки.

Навстречу пожилой мужчина с немолодой дамой. Оба сильно выпивши.

Мужчина (старик, как мне тогда показалось) бросается ко мне, причем подмигивая своей даме, и орет:

– Dic mihi, juvenis, ubi lagenam vini emere possim? (Скажи, парень, где здесь купить бутылку вина? – лат.)

Я слегка офигеваю, но, собрав себя в кулак, отвечаю:

– Nescio, tamen nox venit, omnes tabernae clausae sunt! (Не знаю, однако ночь, все магазины закрыты! – лат.)

Тут офигевает он. И спрашивает меня:

– Я пьяный, да? Я в жопу напился, и у меня белочка, да?

Я холодно вопрошаю в ответ:

– Quousque tandem, viator, abutere patientia mea?! (Доколе ты, путник, будешь злоупотреблять терпением моим? – почти по Цицерону.) – И, сделав рукой величавый жест, иду своей дорогой, не оборачиваясь.

Вторая.

Ищу какую-то улицу в районе вокзальной площади города Берна. По карте все ясно, а на местности не получается. У меня так бывает иногда. Возвращаюсь к исходной точке, к зданию вокзала. Стоят две юные швейцарочки на автобусной остановке. Подхожу.

– I'm sorry, do yo speak English?

– Yes, a little. – Вежливо, но без особой приветливости.

Спрашиваю, где такая-то улица. Объясняют, помогая себе жестами.

– Thank you very much, – говорю.

– Bitte, bitte, – отвечают.

Отхожу буквально на шаг. И слышу за спиной по-русски:

– Эти американцы такие наглые! Все прям им обязаны по-английски! Хоть бы разговорник купил, честное слово!

ТЕАТР ДЛЯ СЕБЯ

Сережа Семенов любил развлекаться с проститутками. Всякий раз, приезжая в командировку, устраивал себе отрыв и зигзаг.

Началось с такого случая.

Сидел он в гостиничном баре, весь такой заметный приезжий мужчина. К нему подсела мамочка и говорит: дескать, скучно в нашем городе N-ске, особенно по вечерам.

– Скучают девочки? – спросил он.

– Скучают, скучают.

– Приличных мужчин, что ли, нету? – засмеялся Сережа. В голове созрела шутка.

– Нету, нету, совсем нету.

– Ну, так и быть, – щелкнул пальцами. – Показывай личный состав.

Мамочка привела троих. Они прошли мимо столика. Не понравились. Она еще троих вывела, рассадила на табуретки у стойки. Сережа долго хмыкал. Все же выбрал. Высокую брюнетку в чулках со стрелкой.

– Да, кстати, – спросил он, уже взяв девочку под руку. – Сколько денег?

– Полсотни баксов.

– Вот так, строго полсотни? Хм. Ну, ладно. Хорошо. Но тогда платите вперед.

– Что вперед? – не поняла она.

– Как что? Полсотни баксов! – Сережа протянул ладонь.

– Мужчина, вы чего?

– Нет, это вы чего, тетя! – возмутился Сережа. – Вы же сами сказали, что девочки соскучились. Я согласился развлечь. За полцены! Я обычно сотню беру!

С тех пор Сережа полюбил такие шутки. Массаж эмоций.

Например, он заказывал девочку по телефону голосом пьяного подростка. Поэтому девочку приводили под охраной двух лбов. Они заглядывали за занавески, в ванную и под кровать – нет ли там случайно приятелей хозяина. Сережа орал, что ему весь кайф сломали, всё, всё, ничего не надо, подите вон.

Или, например, он выспрашивал девочку, сколько ей точно лет, и как звали маму, и где мама жила тогда, и вдруг растерянно щурился, пристально всматривался, и неожиданно робко гладил ее по голове. С тихим рыданием. Девочка шарахалась, закусывала губу, всё понимала и в слезах убегала из номера.

Один раз он снял девочку в кафе через дорогу от гостиницы. Индивидуалку. Она была не очень-то девочка – к тридцати, не меньше. «Ну, так даже лучше, – подумал Сережа. – Убедительнее».

Пришли в номер, выпили, спокойно, по очереди, сходили в душ, и завел он с ней разговор о своем отце. Что его папа, инженер-строитель, часто приезжал в этот город в… кстати, постой-постой-постой, ты какого года? И как звали твою маму, мне папа рассказывал про одну женщину…

И он, как всегда, растерянно сощурился и вгляделся в нее.

– Сестра, сестра, – сказала она. – Только не ваша. Вашей уважаемой супруги двоюродная кузина. Дайте немного денежек, чтоб я не проболталась.

Сережа открыл портфель, порылся там, положил на стол три синие бумажки.

– Хватит?

– Вполне.

– Ну, а теперь иди ко мне, – улыбнулся он. – Где мы были, мы не скажем…

– Еще чего! – сказала она.

Встала, скинула с себя широкое полотенце, в которое была закутана после душа, спокойно при нем оделась и вышла, подхватив деньги со стола.

ГОЛОВА

Одна знакомая парикмахерша рассказывала.

«Я тогда молодая была и работала в одной ведомственной парикмахерской. В закрытой, в общем. У меня стригся один академик, военный химик, еще совсем нестарый, страшно засекреченный, не имею права фамилию сказать. Андрей Иванович звали, вот. И была у нас любовь. Приезжал ко мне, отпускал машину, а у меня был такой вроде салон с комнатой отдыха, для массажа и косметики, ну, мы закрывались, ну и… (смеется). Чего такого? Он нестарый еще мужчина, а я молодая и красивая. Замужем, замужем, ну и что, жена же не собственность мужа, слава богу. Муж мой шофер был, Коля. Он как раз возил этого академика, Андрея Ивановича. Вот так совпало. Жизнь – это вообще сплошное совпадение. Иногда ужасные совпадения бывают. Вот, например, ехали на машине Андрей Иванович и его помощник Зиновий Петрович, я его тоже стригла, кстати говоря, и мой Коля за рулем; мчались осенью по дождю и разбились. Коля насмерть, Зиновий Петрович насмерть, а Андрея Ивановича врачи буквально по кусочкам собрали. Год по больницам, а я, главное, не могла его навестить, ну кто я такая, я только плакала – мужа потеряла, любимого человека потеряла, спасибо, работу не потеряла (плачет).

Вот год прошел, другой начался, вдруг дверь открывается – господи, твоя воля! Андрей Иванович. Живой-здоровый. С палочкой. Шарфик шелковый на шее.

– Здравствуй, Нина, – говорит.

– Здравствуйте, – говорю как дура. – Стричься будем?

Бросились друг к другу, обнялись – и сразу в комнату отдыха. Я дверь закрыла, разделась одним махом и его раздевать стала. Раздеваю и вижу: боже ты мой, шея – один сплошной шрам, а грудь, а руки, а все тело – Коли, моего мужа, который погиб, и я как будто с ними двумя одновременно.

Я решила, что мне почудилось от переживаний, а Андрей Иванович говорит:

– Правда, Нина, правда. Успех советской медицины. Мою драгоценную секретную голову пришили к телу мужа твоего, Николая. Вот я живу и работаю. Только я на самом деле не работаю ни черта. Одна видимость. Потому что советская медицина не знает главного секрета. Что не мою голову спасать надо было, а Зиновия Петровича. Потому что он, мой скромный референт, кандидат наук, и был самой главной головой нашего НИИ и вообще всей нашей секретной отрасли…

Потом Андрей Иванович умер все равно».

Лет через пять я рассказал эту историю одному знакомому трансплантологу. Он долго хмыкал и кашлял, но в конце концов сказал:

– Эта Нинка-парикмахерша его пасла от Комитета. Она тут же доложила. Проверили. Оказалось, правда насчет этого Зиновия Петровича. Ну а потом, как водится, внезапное отторжение тканей. А наш отдел расформировали.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВО ВРЕМЕНИ

Один мой знакомый художник, Сева Шатурин его звали, очень хотел быть старше. В школе завидовал ребятам из шестого класса. Даже на восьмой засматривался. Тогда он еще не знал, что у него талант к рисованию. А когда поступил в художественную школу на все пятерки, то сразу стал воображать себя студентом. Потому что ему нравились старшие девочки. Что-то в них было другое. Серьезное, настоящее. Прически. Походка. Ноги без пупырышек и царапин. Даже ногти лучше, чем у малышни. Крепкие, как миндальный орех. Когда в школьной раздевалке его случайно обдавала взглядом старшеклассница, он потом полчаса в себя прийти не мог.

В институте у него появилась любовница, сильно старше. Бывало, ребята у него спрашивают по поводу вечеринки, почему он опять один пришел:

– А чего ты свою девочку от нас прячешь?

– Девочку… – снисходительно усмехался Сева. – Старик, это взрослая женщина!

Он приходил к ней только днем, она никогда не раздевалась совсем, холодные серьги торчали в ее твердых ушах, все было быстро и аккуратно, без глупых слов и лишних поцелуев, но он все равно гордился. Взрослая женщина, понимать надо. И ценить.

Потом он женился. Первая жена была на пять лет его старше, вторая на год, а третья – на четыре дня, а это уже не считается.

То есть Сева приходил в норму. Тем более что он оказался довольно успешным художником и вокруг него вертелись разные люди. В том числе молодые и красивые журналистки, искусствоведки и художницы.

Ничто человеческое не было чуждо Севе Шатурину, и он помаленьку стал, как все. Ну, как большинство. Становясь все старше и старше, он все чаще и чаще говорил своим юным подругам:

– Ах, девочка моя, ах, если бы я был помоложе…

– Вот, – сказал мне Сева Шатурин сравнительно недавно, когда мы с ним наворачивали всякую японскую дребедень в незатейливом, но вкусном месте на Большой Дмитровке. – Какая пошлость. Ах, если бы я был моложе! Какая чушь, ведь я же не могу стать моложе! Это, извините, природа! – И он злобно взял себя за смуглую морщинистую щеку, зажал пальцами кусок кожи и подергал вверх-вниз. – Но тут недавно я встретил одного совершенно чудесного человечка. Художница. Красивая, умная, талантливая, как черт! Любит меня по-настоящему, я уже старый и опытный, я чувствую… Но ей двадцать шесть. Ты понимаешь? Вчера я ей чуть не сказал:

«Ах, девочка моя, ах, если бы ты была постарше…»

Но ведь на самом деле. Было бы ей лет сорок, мы были бы счастливы.

КОМПЛЕКС. НА ПРАВАХ РЕКЛАМЫ

Господа!

Время жить в Комплексе! Он расположен на уютной охраняемой территории в одном из самых престижных уголков столицы.

Все квартиры оборудованы охранной и пожарной сигнализацией, средствами химической и бактериологической защиты, а также камином, сауной, бассейном и бильярдной. Вам помогут оформить интерьер, выбрать и расставить мебель, установить ростральные колонны и триумфальные арки.

По вашему желанию в квартиру проводится индивидуальный лифт объемом от пяти до пятнадцати пассажиров, оборудованный баром, телефоном и телевизором. К лифту прилагается индивидуальный круглосуточный лифтер со знанием иностранных языков и черным поясом по дзюдо.

В нашем Комплексе есть многоэтажный гараж, ядерное бомбоубежище, отделения ведущих банков, почта, батальон милиции и управление ФСБ, химчистка и прачечная, пункт приема стеклянной и пластиковой тары и банок из-под пива.

К вашим услугам – супермаркеты и элитные бутики, антикварные аукционы, книжные магазины, художественные галереи, кафе, рестораны, бистро, ночные клубы, кинозалы, музеи и театры, в том числе опера, балет, кукольный и кабуки, открытые только для жителей Комплекса.

Для удовлетворения ваших духовных потребностей в Комплексе есть церковь, мечеть, синагога, дацан, костел, кирха, а также дом политпросвещения с кружком по научному атеизму.

Если вы одиноки – вас ждут наши охраняемые клубы знакомств: для тех, кому за 10, за 20, за 30, за 40, за 50, за 60 и за 70.

Вы можете обвенчаться в любом из наших храмов, зарегистрировать брак в нашем отделении ЗАГС и отпраздновать свадьбу в роскошном охраняемом ресторане!

К вашим услугам – охраняемый родильный дом.

Для ваших детей работают индивидуальные няни, охраняемый детский сад, школа и отделения лучших университетов страны и мира.

Если вы неважно себя почувствовали, к вам на помощь придут лучшие медики – от психотерапевта до патологоанатома. Охраняемая клиника гостеприимно раскроет перед вами двери своих стильных палат, кабинетов, операционных и реанимаций.

Если вы безнадежно заболели – мы пригласим вас в наш уютный охраняемый хоспис. Священнослужитель любой выбранной вами конфессии напутствует вас на пороге элитного охраняемого иного мира.

К вашим услугам изысканное охраняемое кладбище на территории Комплекса, снабженное столярной и скульптурной мастерскими, а также оранжереей, где ваши родные круглосуточно смогут приобрести эксклюзивные цветы для вашей могилы.

Многоступенчатая система охраны надежно гарантирует спокойствие обитателей Комплекса. Восьмиметровая стена с колючей проволокой под током, контрольно-следовая полоса, породистые немецкие овчарки, эксклюзивная система ПВО и элитный воздушно-десантный полк сделают вашу жизнь беззаботной и радостной.

Для максимально надежной безопасности все сотрудники и обслуживающий персонал Комплекса проживают в нем постоянно, без права выхода за его пределы.

Вам тоже не захочется уезжать из вашего нового дома – да это и не нужно!

Серьезные предложения от солидных клиентов будут рассмотрены.

КОНСЕРВАТИВНЫЙ ПОЗИТИВ

Петров женился на Ивановой, когда ему было 25 лет, а ей 23. Он только что закончил Московский инженерно-строительный, а она была в ординатуре Первого Медицинского. Они прожили долгую и счастливую жизнь. Он работал на крупных стройках, сначала простым инженером, потом руководителем. Она сначала была врачом-отоларингологом, потом защитила диссертацию и стала доцентом кафедры. Они всегда поддерживали друг друга, и морально, и в смысле реальной заботы.

У них двое детей. Сын – кандидат наук, заведует отделением в большой клинике. Дочь – главный экономист в крупной строительной компании.

У них четверо внуков: три мальчика и одна девочка.

Сейчас Петров на пенсии. Они с Ивановой почти все время, кроме зимних месяцев, живут на даче под Москвой. Петров пишет воспоминания о своей работе на крупных стройках страны, а Иванова еще преподает на четверть ставки, один раз в неделю.

По субботам на даче собирается вся семья: сын и дочь с невесткой и зятем, со всеми внуками.

Они гуляют по лесу и вдоль реки, любуются природой, рассказывают, как прошла неделя.

Потом жарят шашлык и ужинают на веранде.

У них очень дружная семья.

Господи.

Какая тоска.

Но почему?

Разве мы стремимся к несчастьям и бедам, к изменам и разлукам, к бедности, зависти, злобе? К роковым несовпадениям, фатальным охлаждениям? К ссорам и обманам? К войнам и катастрофам, наконец?

Нет, конечно.

Почему же нам интересно читать про все это, даже если оно написано так, средненько, не очень чтобы шедевры мировой литературы.

Почему просто скулы сворачивает при виде нормальной жизни нормальных людей?

Кстати, не только в книгах. В реальности тоже.

ПЯТЬ ФРАЗ

Когда главноуправляющему по делам переселенцев сообщили, что его жена бросилась под поезд, он отложил текущие бумаги и приказал подать карету.

Дома он прошел в детскую, сел на игрушечный стульчик и сказал сыну Сереже, что его мама на сей раз по-настоящему умерла.

– А в тот раз она просто убежала, а ты солгал! – засмеялся Сережа.

Главноуправляющий нахмурился, встал и вышел.

– Какой жестокий мальчик, весь в нее, – подумал он.

РИТА И СПЕЦИАЛИСТ

Рита и ее муж видели одинаковые сны.

Когда ночью он вдруг приподнимался на локте и начинал торопливо и подробно, как будто не спал вовсе, шептать про то, как Иисуса Христа допрашивал Понтий Пилат, и какой у стражника был перебитый нос, и как журчала вода в фонтане, – Рита вспоминала, что сама только что этот сон видела, цветной и ужасный. Или когда ей снилось, как ее уволок на карнавал дьявол с кривым, как после инсульта, лицом, и она просыпалась, и муж тоже просыпался, потому что она по-другому дышала, и он это сразу чувствовал. Она рассказывала ему свой сон, и он говорил, что видел то же самое.

Он был специалист, то есть инженер с дореволюционным образованием, нужный кадр, поэтому его не трогали. Рита была просто машинистка в тресте. А когда уже всех начали трогать, он стал писать роман из времен римского императора Тиверия и отдавал Рите перепечатывать, главами. Потом отнес в журнал «Красная Новь».

– Вы, товарищ, вообще-то кто? – спросил его редактор.

– Специалист, – ответил он.

Он и следователю так отвечал, и психиатру.

Рита ходила его навещать в больницу. А когда выписали, забрала к себе.

Один раз он проснулся и сказал:

– Ты обратно к мужу не уйдешь?

– Нет, нет, что ты, – сказала Рита, но спросила: – К какому мужу?

– Ты была женой наркома, ты убежала ко мне, – сказал он, глядя в потолок и поправляя круглую шапочку; он был лыс, и у него по ночам мерзла голова. – Это было в марте. Ты шла по улице с мимозой в руках. Маркий желтый цвет.

– Да, да, – сказала Рита.

Она прикрыла глаза и вдруг увидела особняк в переулке, машину «паккард» у решетчатой ограды и себя в парижской шляпке и в пальто бутылочкой. На тонком синем драпе была желтая мимозная пыльца.

– Это Ермолаевский переулок, – прошептал муж. – У наркома в наркомате завелись вредители. Азазель и Абадон. Наркома взяли. Ты улетела на метле. Голышом.

В дверь постучали. Рита вскочила, набросила халат, зажгла свет. Он тоже встал, застегнул пижаму.

– Будете понятыми, – сказал мужчина в военной форме. – Вот вы, гражданин, кто?

– Я специалист. – И он показал на свою ночную шапочку с узорчатой буквой «S».

Рита что-то прошептала военному на ухо, сунулась в ящик стола за справкой.

Военный прочитал бумажку.

– Понял. Отдыхайте, граждане.

– Не выключай свет, – попросил он, когда дверь закрылась. – Пусть горит всю ночь.

– Не надо, – сказала Рита. – Зачем свет? Тебе нужен не свет, а покой.

ПТИЧИЙ ГЛАЗ

Долговязый плохо одетый мужчина вдруг остановился у входа на эскалатор. Шагнул назад, задрал голову и стал смотреть на список станций. Николай Маркович обошел его и оглянулся. Мужчина покачивался, вслух соображая, куда ему ехать. Николаю Марковичу показалось, что человек сильно пьян, может упасть вниз и сшибить его. Был поздний вечер, народу в метро было мало, пустая труба эскалатора уходила в дальнюю глубину. Он решил пропустить этого алкаша вперед. Но тот стал разматывать шарф, стоя на месте, как будто нарочно тянул время.

Николай Маркович быстрым шагом сошел вниз. Потом оглянулся. Пустая труба уходила в дальнюю высоту.

Подошел поезд. Николай Маркович вошел, сел и боковым зрением увидел, как этот тип впрыгнул в соседний вагон.

На следующей остановке в поезд набилась туча какой-то дикой молодежи: наверное, где-то кончился концерт. Они орали и толкались, но Николаю Марковичу так было гораздо спокойнее.

На пересадке Николай Маркович увидел, что неприятный попутчик идет в том же направлении.

Николай Маркович строго сказал сам себе, что это чистая случайность. Наплевать.

Поэтому, когда тот уселся напротив, Николай Маркович стал его рассматривать. Женская стеганая куртка на кнопках, поношенные брюки и разбитые ботинки. Низкий лоб, длинные редкие волосы и блестящие черные глаза. Птичьи. Пристальные, но бессмысленные. Он смотрел перед собой, не мигая. Потом вдруг откинулся вбок и захрапел. Но, когда Николай Маркович выходил на своей остановке, он вдруг подхватился и выбежал следом. И побежал к тому же самому автобусу.

С автобуса они тоже сошли вдвоем. Было снежно и скользко, тропка узкая. Как только Николай Маркович пытался его обогнать, он шагал быстрее. Как только Николай Маркович тормозил, он останавливался и закуривал. Как будто вел Николая Марковича за собою.

На перекрестке убирали снег. Бульдозер сдвигал пласты мокрого снега в одну кучу. Надо было переходить улицу. Долговязый шагнул с тротуара и провалился в открытый люк. В последний миг он успел зацепиться локтями за края, но выпростаться сил не было, и он в отчаянии завертел головой.

Николай Маркович подошел, нагнулся.

– Колька! – закричал тот. – Коляня! Я Валька Первухин, с нашего двора, узнаёшь? Дай-ка руку.

Николай Маркович присел на корточки и заглянул в блестящие птичьи глаза.

– Первуха, – сказал он, – ты мне отдай сто раз по двадцать копеек, которые у меня отнимал. Куртку мою зашей. Велосипед почини. Фуражку верни морскую, с крабом.

Тот моргал и цеплялся локтями за края. Сверху раздался рык мотора. Николай Маркович успел отскочить. Гора снега наехала и накрыла человека и люк.

Наутро Николай Маркович шел к автобусу и вдруг остановился. В снегу что-то блестело-чернело. Он поддал снег носком ботинка. Это была лакированная кнопка от стеганой куртки. В ней отражалось вчерашнее происшествие.

– Подростковые фантазии, – сам себе сказал Николай Маркович. – Бред, чепуха.

Он точно помнил, что Первуха насмерть разбился на мотоцикле еще в восьмидесятом.

В РИМЕ И В ДЕРЕВНЕ

В старину ордена и медали часто давали по разнарядке.

В мирное время, я имею в виду.

Это была довольно странная штука.

Для меня загадка, например, почему крупный совпис был Героем Соцтруда.

А первый секретарь Союза Писателей СССР тов. Г. М. Марков – дважды Героем.

Товарищ Черненко его наградил.

Поскольку сам был трижды Героем. Одним из пятнадцати на всю страну.

Но это так, верхушечные игры.

Спустимся на грешную землю.

Вот однажды директор завода получил на свой завод один орден «Знак почета» и две медали – «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие».

Всего, значит, три награды.

Но из райкома пришла сопроводиловка, чтобы среди награжденных были:

Рабочие. Инженеры. Коммунисты. Руководители. Ветераны труда. Беспартийные. Комсомольцы. Женщины.

А также было рекомендовано отметить кого-то из представителей братских народов, которые трудятся в этом интернациональном коллективе.

Директор задумался и позвал своего зама. Вот, мол, какая задача.

Зам потер лысину и сказал:

– Сделаем, Петр Никитич. Есть у нас в КБ такой Венедикт Викентьевич Никольский. Семьдесят два года. Живой мастодонт беспартийной технической интеллигенции. Ему надо «За трудовую доблесть».

– Хорошо, – сказал директор.

– Значит, мы покрыли ветеранов, инженеров и беспартийных, – сказал зам. – Едем дальше. Работает у нас на сборке такая Фирюза Искандерова. Двадцать четыре года. Изюмистая девчонка, Петр Никитич!

– Хм, – сказал директор.

– Комсомолка, женщина, – загнул четыре пальца зам, – рабочий класс и узбечка. «За трудовое отличие»!

– Уговорили, – сказал директор. – Ну, а «Знак почета» кому?

– Коммунисту и руководителю, – развел руками тот. – Вам, Петр Никитич!

ФОТОЛЮБИТЕЛЬ

В эпоху наводки на резкость надо было еще вдобавок устанавливать выдержку и диафрагму.

Ах, «Лейки» и «Контаксы», и их советские копии, ФЭДы и «Киевы»! А также всевозможные зеркалки. Хлопотные машинки. Не то что сейчас – нажал на кнопку, и все дела.

Однако люди справлялись, и у них иногда получались неплохие снимки.

Я не о разных Картье-Брессонах, разумеется. Я о простых любителях.

Вот, например, однажды я пришел в гости к одному своему не слишком близкому приятелю. В первый раз пришел. В субботу днем. По какому-то делу, ну и заодно чаю попить.

У него жена дома. Я с ней тоже знаком, кстати. Милая такая женщина. Приятная. Приветливая. Но ничего особенного. Самая обыкновенная. Ну, прическа. Ну, глаза, щеки, шея. Ресницы. Брови, естественно. Ну что тут еще скажешь? Особых примет нет. И нет никакого особого обаяния, очарования, загадочной грусти. Или, наоборот, скрытой энергии. В общем, никакой интересности. Ну и ладно, мне-то что, в конце концов.

Стоим посреди комнаты, разговариваем. Я осматриваюсь: первый раз в доме. Подхожу поглядеть, какие книги на полках.

А на книжной полке, за стеклом, фотография. Без рамки, матовая, черно-белая. Женщина поразительной красоты. Необыкновенное лицо. Нежные виски. Чуть обветренные губы. Нервные веки. Смотрит убийственным взглядом. Страстно-равнодушным. Туманно-пронзительным. То ли зовет, то ли угрожает. То ли тоскует, то ли презирает. С ума сойти можно.

Вдруг понимаю: господи, это же она, хозяйка дома, моего приятеля жена.

Я обернулся и спрашиваю:

– Танька, это ты?

Она со смехом отвечает:

– А что, не похожа?

– Да нет, – говорю, – чудо как похожа. Это ты снимал? – спрашиваю друга.

Он с некоторым раздражением говорит:

– Нет, не я.

– А кто? – спрашиваю бестактно.

– Да так, один дружочек… – говорит он еще более мрачно.

– Ладно, ладно, хватит ревновать! – Она улыбается и обнимает мужа за плечи. И мне спокойно: – Это из другой жизни.

– Ты лучше чаю нам сготовь, – говорит он.

– Сейчас, – чмокнула его в щеку и побежала на кухню.

А мы сели и стали говорить о деле.

Другая жизнь так другая жизнь, ладно, хорошо, бывает, мне-то какое дело.

Но фотографию она не спрятала, вот что интересно. И муж не заставил убрать.

Да и зачем прятать-убирать? Хороший ведь снимок.

КОЛЛЕКЦИОНЕР

– Я вам звонил, я насчет Матвеева.

– Да, добрый день, – сказала немолодая женщина, впуская хорошо одетого старика в прихожую. – Вот, плащ можете сюда. Идемте.

Они вошли в большую темноватую комнату.

– Вот. – Она показала на картину, стоявшую на комоде.

– Вижу, вижу… – Старик взглянул издалека, потом подошел, взялся двумя пальцами за раму, посмотрел на холст с тыльной стороны. – А почему вы думаете, что это подлинный Матвеев?

– Смотрите, какой синий цвет! – подал голос мужчина с дивана. – Настоящий матвеевский синий. Если вы коллекционер, должны понимать.

– Да при чем тут цвет? – сказала женщина. – Эта картина у нас уже лет сорок, даже больше… Я дочь его жены.

– Дочь жены? – переспросил старик.

– Да, от второго брака, – сказала она.

– Его жену звали Лидия Феликсовна, если вам интересно, – сказал мужчина. – Матвеев женился на ней по расчету. Она была старше его на восемь лет. Зато дочка академика вот с такой квартирой. – Он повел руками вокруг. – А Матвеев был никто, ему было негде жить, непризнанный гений из провинции.

– Ишь ты! – удивился старик.

– Это мой муж, я вас не познакомила, – сказала женщина.

– Понятно, – сказал старик.

– Матвеев ушел от мамы в шестьдесят пятом, – сказала женщина. – Как вам картина?

– Почему продаете? – спросил старик.

– Странный, немножечко бестактный вопрос, – усмехнулся мужчина. – Сейчас Матвеев хорошо идет. Потому что умер. Он ведь умер в лагере, в восемьдесят третьем. Не дожил до демократии.

– Ты что! – сказала женщина. – Это легенда. Он вышел на свободу и умер где-то на юге, под Краснодаром. В полном одиночестве. В забвении и бедности. А потом Карабанов написал про него книгу, читали?

– Читал, – сказал старик. – Много вранья, в смысле биографии. Матвеев любил свою жену без всякого расчета. Он вообще не умел рассчитывать. Не сам ушел, а она его выгнала, потому что устала от богемных штучек. Не в шестьдесят пятом, а в шестьдесят седьмом, что особенно смешно. Потом его арестовали за подпольную выставку. Стал сотрудничать с гэбэ. Освободился довольно скоро. Вернулся в прежнюю компанию, стучал на друзей. Из-за него посадили Самохина и Клугмана. Был в полном доверии начальства. Его даже за границу выпустили в составе делегации, в Англию. Тут же сбежал, сукин сын. Жив и прекрасно себя чувствует.

– Еще одна легенда, – сказала женщина. – Вы картину будете покупать?

– Нет, – сказал он. – Не буду. Это не моя картина.

– В каком смысле? – не поняла она.

– Это не я писал, – сказал старик, надевая плащ. – Это Костя Клугман. Всего вам наилучшего. Я, кстати, в семидесятом заходил, за месяц до посадки, но ты не помнишь конечно же.

Он вышел из арки на улицу и пошел к стоянке такси. Вдруг идти стало очень легко, даже удивительно. Он засмеялся, обернулся и увидел на тротуаре свое мертвое тело.

ДЕСЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ

– А когда она замуж выйдет, я ее все равно разведу! – сказала Катя Нефедова своей соседке Нине Самариной. Они сидели во дворе у песочницы; их дети, Леночка и Ваня, лепили куличи. Разговор шел о том, какая Леночка красивая девочка.

– Почему? – спросила Нина.

– Обязательно влюбится в дурачка какого-нибудь, – сказала Катя.

– Странные фантазии, – сказала Нина.

– Это жизнь, – сказала Катя. – Но я не допущу.

Нефедовы и Самарины жили на одной площадке в одинаковых квартирах. Из лифта направо, из лифта налево, в торцах. Они пытались по-соседски дружить, но не получалось. Самариным не нравилось, что у Нефедовых две дорогие машины, что они все время выгружают из багажников красивые пакеты. Нефедовым не нравилось, что Самарины говорят по-французски, что к ним в гости ходят люди, которых по телевизору показывают.

А после этого разговора они вообще перестали общаться.

Лет через восемнадцать Лена Нефедова попросила Ваню Самарина посмотреть, почему машина не заводится. Ваня сел на место водителя, вставил ключ в зажигание. Повернулся к ней. Лена глядела на него близко-близко. Он поцеловал ее. Она сказала:

– Заводи. Езжай вперед. Теперь налево. Еще налево. Во двор. Стоп. – Выскочила из машины, на ходу доставая связку ключей. – Это моей подруги квартира, – объяснила она потом, когда они лежали на кровати и смотрели в потолок.

– Какая ты ловкая, – восхищенно вздохнул Ваня.

– Сегодня такой день, что я точно забеременею, – сказала Лена. – Потому что я тебя люблю с двух лет. Или даже раньше. Родителей беру на себя.

– Своих?

– Могу твоих тоже.

Еще лет через шесть Ваня проснулся среди ночи, повернулся на бок и долго смотрел на Лену. Она была красивая, правда. Но слишком успешная. В двадцать семь лет – управляющий директор группы компаний «Alter Ego». Он даже вздрогнул. Она открыла глаза.

– Ты что? – спросила сквозь сон.

– Я тебе завидую, – сказал Ваня.

– Мне? – Она проснулась, приподнялась на локте. – Ты что? При чем тут? Вот если бы я была доктор наук, тогда понятно.

– Не путай зависть и карьеру, – сказал он. – Завидуют по-другому. Умный завидует ловкому. Богатый – знаменитому. Талантливый – красивому. И наоборот.

– Ничего, – сказала она. – Ты у меня академиком будешь.

– Не знаю, – сказал он. – Вот ты, если бы в науку пошла, точно стала бы академиком.

– Ничего я не ловкая, – сказала Лена. – Уволят, никто не вспомнит. Умру, ничего не останется. А работаю сам видишь как. А ты лениво так книжечку напишешь – и готово, навек в истории. Нечестно.

– Лениво? – Ваня тоже приподнялся на локте.

– Конечно, – сказала она. – Ты ее уже три года пишешь, сколько можно?

– Давай спать, – сказал он.

– Давай, – сказала она. – Все, все, забыли, поцелуй меня.

– Все, все, забыли, – сказал он и поцеловал ее. Приснилась песочница. Мое ведерко лучше, а твоя мама добрее.

ЗНАТОКИ, ГУРМАНЫ, ЗАВСЕГДАТАИ

Мне один старый грек рассказывал: настоящие греки очень ценят настоящий кофе.

Чтоб не просто так, а ой-ой-ой.

Отбор, обжарка, помол, варка.

Вкус, крепость, аромат.

Но, говорил мне этот старый грек, настоящий кофе не умеют готовить здесь. Настоящий кофе можно попробовать километров за тридцать – сорок отсюда. В соседнем городке. Там есть один такой Яннис. У него маленькая кофейня, на четыре столика. И вот этот чертов Яннис умеет делать кофе без дураков. Как надо.

Поэтому ценитель и любитель в субботу садится в машину и едет из своего городка в тот городок. Отсюда – туда. К Яннису, выпить чашечку настоящего кофе.

А навстречу ему едет другой грек. Тоже гурман и знаток. Из того городка в этот. Оттуда – сюда. Он едет к Костасу. Потому что только этот проклятый Костас в своей маленькой кофейне, за тридцать километров – занесло же его, почему он к нам не переберется? – только он умеет делать настоящий кофе.

ИКЕА

Молодожены, сияющие своим молодоженским счастьем, входят в магазин ИКЕА.

Ах, какие там кровати! А какие кресла! Шкафы, столы и стулья. Торшеры и ковры. Посуда! Вилки, ложки и ножи! Лампы! Белье!

А какие уже готовые образцовые квартирки! Все что нужно для работы и отдыха.

Молодожены выбирают себе мебель, светильники, тарелки. Набирают в тележки одеяла и подушки. Картинку на стенку и цветок на окно.

По правилам ИКЕА, забирают вещи со склада.

Грузят их в машину.

Привозят в совершенно пустую квартиру.

Кипит работа. Они собирают кровать ИКЕА, кладут на нее матрас ИКЕА, стелют белье ИКЕА, закрывают покрывалом ИКЕА. Устанавливают шкафы ИКЕА, вешают полки ИКЕА, кладут на пол ковер ИКЕА, вешают люстру ИКЕА. Стол письменный ИКЕА, стол журнальный ИКЕА. Два кресла ИКЕА. Торшер ИКЕА. Цветок ИКЕА.

Он и она, молодые и счастливые, садятся за стол. Она достает чашки ИКЕА, ставит их на салфетку ИКЕА. Зажигают торшер – ИКЕА написано на цоколе лампочки.

Они пьют чай, помешивая его ложечками ИКЕА.

Они улыбаются друг другу.

Встают, обнимаются, целуются.

Подходят к кровати. Раздеваются.

На голых попах написано – ИКЕА.

СТУЛЬЯ

Хороший кусок мякоти надо было сначала достать, потом нашпиговать обвалянным в соли и перце чесноком и длинными морковными гвоздями и запечь в фольге. Сварить аккуратную молодую картошку. Салаты настричь. На закуску разные копченые колбасы, рыба красная, рыба белая, это понятно. Соленья-маринады. На сладкое торт, берлинская сдоба и конфеты. Фрукты. Вино, водка, коньяк, минералка. Все или почти все – предмет поисков или стояния в очереди: не наши дни, восьмидесятый год на дворе.

Дальше. Вымыть квартиру, а до этого разложить все по местам. Квартира маленькая, ребенок тоже маленький, всегда все вверх дном. Раскладывать по местам с умом, а не просто пихать куда попало, чтоб потом искать годами.

Дальше. Выволочь с балкона длинный стол, который хранится там – рама отдельно, ножки отдельно, столешница сбоку. Собрать это сооружение, протереть от уличной пыли (хотя в целлофане, все равно набивается), закрыть клеенкой под скатерть.

Дальше. Перемыть посуду, перетереть бокалы и рюмки, вилки и ножи.

Отвести ребенка к бабушке. Слава богу, десять минут пешком.

Самим вымыться и переодеться. Накрыть стол.

Напоследок зайти к соседке и взять у нее четыре стула.

Потому что большой съезд планируется. Восемь человек гостей плюс хозяева.

Красивый стол получился. Стулья – свои и соседкины – почти одинаково выглядят, это приятно. Запеченным мясом пахнет на весь дом.

Оделись, причесались. Присели на диван. Закурили.

Половина седьмого. Хорошо успели, правда.

Без четверти позвонила Наташа. У Олега мигрень, он валяется с холодным компрессом на голове.

В четверть восьмого позвонил Сережа. Сказал, что они с Настей опоздают чуточку.

В восемь хозяин позвонил Виктору. Тот сказал, что Лера от него ушла. Буквально час назад. «Ты что? Как ушла?» – «Да так, старичок, ногами!» – «Слушай, приезжай, мы тебя утешим». – «Иди ты к черту!» Короткие гудки.

В восемь двадцать приехали Сережа и Настя. Настя сказала, что Халиловы не успевают, они звонили, они сейчас в Шереметьеве, встречают Тамару Дюфи из Парижа, самолет задерживается.

Сели. Выпили, закусили. В половине десятого телефонный звонок. «Что-что? Такси? Нет, не заказывали, вы какой номер набираете?» Настя вырывает трубку: «Да, да, заказывали! – И объясняет: Завтра очень рано вставать. Поэтому мы еще дома, перед выходом, заказали такси на ваш телефон, вы не сердитесь» – «Нет, нет, что вы! Спасибо, что пришли». – «Вам спасибо, так вкусно! Так хорошо посидели!»

Теперь запихнуть все не съеденное в холодильник. Убрать, вымыть и поставить в шкаф посуду. Снять скатерть, развинтить стол, отнести его на балкон, укутать целлофаном.

Пойти к бабушке за ребенком.

А по дороге зайти к соседке, отдать ей стулья.

Да, и еще. В две тысячи шестом году на конференции в Стокгольме встретить седую и красивую Анюту Халилову и спросить:

– Шестого сентября восьмидесятого года ты ведь была в Шереметьеве? Встречала Тамару Дюфи из Парижа? И самолет опаздывал, правда?

– Не помню, – сказала Анюта.

РЕВОЛЮЦИЯ

Жил-был царь. Он жил хорошо, в самом центре, на Литейном. Правда, в старой коммуналке, но это ничего. Потому что недавно в городе началась программа по предоставлению старым питерцам нового отдельного жилья. Хотя неизвестно, где будет это жилье и какое. А здесь хоть комната большая, двадцать шесть метров. Они жил вдвоем с царицей.

Один раз царь вернулся с работы очень расстроенный. Потому что кризис и начальник обещал половину поувольнять. А кто попадет в эту половину, не сказал. Даже не намекнул. Так, мол, некоторые нерадивые господа. Сказал и вышел, дверью хлопнул. Все перепугались.

А дома царица сидит на диване и плачет.

– Ты чего, Сашенька? – говорит царь.

– Продавщица меня обхамила, – отвечает она. – Которая на углу овощи-фрукты.

– Ну, полно на всяких холопок обижаться! – говорит царь. – А что она сказала-то?

– Я хотела яблок купить, которые подешевле, за пятьдесят пять. А они жутко страшные. Я выбираю которые получше, а она говорит, мол, чего это я выбираю. Ну просто чистый совдеп! Я говорю: яблоки-то у вас больно страшные. А она говорит: не страшней тебя! Зачем же, Коля, были все ваши реформы, если опять кругом сплошной совдеп?!

И слезами залилась.

Царь ее утешает, а она его руки отбрасывает.

Тогда он говорит:

– Ладно. Пойду накручу хвоста этой хамке.

Вышли они вдвоем.

А там небольшая очередь.

Царь достоялся, продавщица ему:

– Чего вам, мужчина?

– Вы чего тут мою жену обижаете? – говорит он. – А ну-ка извинись! А то ого-го!

– А вы чего тут разорались? – говорит продавщица. – Не посмотрю, что царь. У нас тут охрана.

– Ах ты, холопка! – говорит царь и яблоком ей по морде.

– Ах ты, гнилой режим! – говорит охранник и ему по башке.

Царь упал. Царица плачет. Народ столпился. Что такое, что случилось?

– Царя скинули, – говорит охранник. – Свобода, стало быть. Революция!

Народ по улицам побежал веселый. Один великий князь даже красный бант себе на пиджак нацепил. И все на машины тоже красные ленточки привязали, кто к антенне, кто к чему. Ездят, гудят, целуются. Как будто «Зенит» выиграл, честное слово!

А потом пришли большевики, и все стало хуже прежнего. Сплошной совдеп.

ЖАЛКО

Мы сильно поругались. Непонятно почему. Мы были едва знакомы. Встретились на конференции, довольно далеко от Москвы.

У нее был хороший доклад. Поэтому я задал ей хороший вопрос. Мне хотелось, чтобы она красиво ответила. Она ответила очень красиво, но добавила, что я просто не понимаю существа проблемы. Пришлось объяснять, что я имел в виду. Она, кажется, тоже не совсем поняла.

Ведущий секции сказал:

– Ну все, все, остальное на кофе-брейке.

В перерыв я подошел к ней, но не успел рта раскрыть.

– Давайте в другой раз! – сказала она и пошла к какой-то компании. Хотя до этого стояла одна, я это заметил.

Вечером был общий ужин. Она вошла позже других, долго осматривалась. Свободных мест уже почти не было, только на самом краю стола. И еще стул передо мной. Она уселась, пробормотала:

– Добрый вечер.

– Привет! – сказал я.

– Мы разве на «ты»? – сказала она.

– А привет значит на «ты»? Ладно. Приветствую вас! Что вам налить? Да, вот что. Я хотел вас спросить…

– Это я хотела спросить, – перебила она. – Водки немножко. Спасибо, хватит. Это я хотела спросить, чего вы ко мне привязались на секции? Хотели покрасоваться?

– Наоборот, – сказал я. – Хотел, чтобы вы покрасовались.

– У вас не получилось, – сказала она.

На следующий день мы опять поцапались. По вопросам теории.

В самолете, когда мы летели в Москву, наши места оказались рядом, и мы опять говорили о вещах, которые совершенно ясны для меня и абсолютно непонятны ей, и наоборот. Дело кончилось тем, что она обозвала меня верхоглядом, а я ее – чугунной задницей. Она захохотала и опрокинула мне на брюки стакан с соком.

– Послушайте! – сказал я.

– Я не нарочно, – смеялась она. – Вот салфетка, вытирайте сами, а то скажете, что я к вам пристаю.

– Кажется, это вы говорили, что я к вам пристаю, – сказал я. – Ну, не важно. Послушайте, ну не бывает же, что два эксперта настолько друг друга не понимают.

– Вы опять? – сказала она. – Чего вам от меня надо?

– Давайте встретимся, – сказал я. – В нерабочей обстановке.

– Давайте, – без выражения сказала она. – Где? Когда?

– В эту субботу, – сказал я. – В девять вечера. У старого здания МГУ. Где Герцен и Огарев, знаете? А там чего-нибудь придумаем.

Через год мы увиделись снова. На такой же конференции. Она быстро пошла ко мне навстречу.

– Простите, – сказала она. – Я не смогла прийти. Я хотела, правда.

– Ерунда, – сказал я. – Я тоже не пришел. Очень хотел, но вот не вышло.

– Жалко, – сказала она. – А я целый год думала, что вы меня ждали.

– Зато я честно признался, – сказал я.

– А вдруг вы врете? – сказала она.

– Может быть, – сказал я. – Но вы этого никогда не узнаете. Если только вы на самом деле не пришли.

– А вот этого никогда не узнаете вы, – сказала она.

КРАСНЫЙ КОНВЕРТ

Я стал миллионером сразу, как приехал в Америку. Вернее, не сразу, а недели через полторы. Не совсем миллионером, а кандидатом.

Но по порядку. Я приехал, снял квартиру, через несколько дней зарегистрировал телефонный номер. И довольно скоро нашел в почтовом ящике конверт.

Он был с целлофановым окошечком. Оттуда выглядывали жирные буквы:

«Denis Dragunsky! Congratulations! You are a millionaire!»

В письме было сказано, что компьютер выбрал меня из сотен тысяч телефонных абонентов. И назначил мне выигрыш в 10 000 000 долларов. То есть я стал настоящим миллионером. Потому что один-два миллиона – это несерьезно. Налоги, подарки родственникам, то да се… Десять – другое дело.

Правда, я еще был неокончательным миллионером. Оставался всего один шаг. Принять участие в розыгрыше главного приза. Для этого нужна была самая малость: подписаться на два печатных органа из приложенного списка.

Я тогда не знал, что такое junk mail, то есть спам. Не знал, что нормальные люди кидают такие послания в мусорный бак, не читая. Поэтому я подписался на «Washington Post» и на «Time Magazine». И не жалею. Подписка, кстати, была очень дешевая.

Я уж совсем забыл про это, как вдруг через полгода мне приходит новое письмо.

Там написано:

«Денис Драгунский! Вы выиграли!»

И ни слова больше. Интересные дела.

Еще через неделю новое письмо:

«Денис Драгунский! Ждите красный конверт!»

Ого, думаю. Вот это да!

Дней через десять красный конверт приходит. Открываю.

«Денис Драгунский! Поздравляем Вас! В дополнительном утешительном туре Вы выиграли великолепный искусственный бриллиант ценой в 250 долларов! Согласны ли Вы принять выигрыш?»

«Согласен», – отвечаю. Тем более что там приложена открытка для ответа.

Приходит новое письмо:

«Дорогой победитель! Фирма-партнер поставляет нам искусственные бриллианты только в виде готовых перстней. Оправа для Вашего выигрыша стоит 400 долларов. Переведите нам эту сумму и станьте владельцем перстня ценой в 650 долларов.

Таким образом, 250 долларов – Ваш чистый выигрыш!

P. S. Вы вправе потребовать камень без оправы. Мы готовы специально для Вас распилить готовый перстень и извлечь Ваш выигрыш. Стоимость этой дополнительной услуги – 250 долларов».

Вот и вся история.

Газету и журнал, однако, целый год читал с удовольствием и пользой.

TOO FAT OR NOT TOO FAT

Пятнадцать лет назад в Америке очень большое внимание обращали на здоровую пищу. Особенно по части жирности. Я не любитель сала и колбасы, а сливочного масла вообще не ем. Ни на хлеб, ни в кашу. Но все равно это беспрестанное «Low fat!!! No fat!!!» меня сначала немного смешило. Потом привык. Стал, надевая очки, искать на этикетке процент жирности.

Помню, как я гулял по парку в Вашингтоне, и мороженщик-мексиканец совал мне под нос эскимошки и кричал: «Но фат, но фат!» Именно так – «фат».

Вернулся в Москву и буквально в тот же день выскочил в магазин.

Подхожу к прилавку молочного отдела.

Какая-то брынза в незнакомой упаковке.

– Что за брынза? – спрашиваю.

– Берите, берите! – говорит продавщица. – Хорошая брынза. Жирная.

ТРИ ТОВАРИЩА

Один мой знакомый на пике перестройки, в конце восьмидесятых, стал генеральным директором одной могучей фирмы. Как? Да черт его знает. Вроде особо не интриговал. На волне поднялся. Сильно выступал на собраниях, призывал к обновлению. Всего тридцать пять лет! Кабинет сто метров, секретари и референты, шофер. Новая квартира в ведомственном доме. Обслуживание по цековскому стандарту. Поездки за границу в составе государственных делегаций. Член правления всего на свете. Бога за бороду взял.

Но не так-то крепко взял, оказалось. Пошла приватизация, вся экономика изменилась, продукция никому не нужна, куда кидаться – непонятно. Кредит под залог зданий, и все. Съели, как пираньи. Теперь даже вспоминать не хочет это свое славное пятилетие.

У другого моего знакомого история была не такая крутая в смысле падений и взлетов, но тоже занятная. Он себе машину купил, марки «Жигули». Тринадцатая модель. Удачно заработал, плюс родители помогли, плюс у тетки была ветеранская очередь. Классная тачка красного цвета. Мечты сбываются. Девушки просят прокатить. Такое чувство, что все, полный порядок, и всегда так будет. Этак лихо. На фоне пеших друзей-приятелей, коллег и товарищей по работе.

Среди которых был парень, который потом выдвинулся в гендиректоры. Ему очень хотелось. А этому, на машине, уже ничего не хотелось. Вернее, хотелось, но не так сильно, как до «Жигулей» тринадцатой модели, – каковые потом все изъездились и окончательно проржавели.

А третий на них смотрел и посмеивался. Он вообще плевал на карьеру и материальную сторону жизни. Он был творчески одаренный человек. Ушел с работы и написал повесть. И отнес в самый главный журнал. Тут же напечатали, безо всякой очереди. Его очень хвалили. Некоторые критики даже писали, что наша многострадальная словесность ждала-ждала настоящего большого писателя – и вот дождалась.

Правда, следующая повесть оказалась не такой удачной. Критики говорили, что ничего, неплохо и что надо подождать третью вещь. Но третью вещь он писать не стал. Вернулся на работу в ту самую фирму, о которой шла речь вначале и которая разорилась года через три, и их выселили в одночасье, и он даже не смог забрать из сейфа пачку вырезок с хвалебными критическими статьями.

Потому что он болел гриппом, а когда выздоровел, туда уже никого не пускали. Стояли такие молодцы в черных куртках с нашивками «Охранное предприятие „Альдебаран“».

ПСИХОФАРМАКОЛОГИЯ

В нашем сельском магазине.

Изможденная, печальная неважно одетая дамочка просит продавщицу:

– Дайте мне сладкого печенья. Но не как позавчера – просто так, сладенького, а вот такого, по-настояяяящему сладкого!

Чтоб засахарить беду.

Когда плохо, хочется конфетку. Когда тяжело жить, хочется пирожница. Когда голодновато, хочется хоть чего-нибудь сладенького, хоть шоколадку, хоть сахарку, хоть клеверного цветку.

Не в калориях дело. Ну, не только в них. Все знают, что через полчаса после «сникерса» приходит зверский аппетит. Все равно хочется сладкого. Успокоить страх и отчаяние хоть на минуту.

Выпить водки?

Нет, это другое. Водка – это планы на будущее. Опрокинешь стопку-другую, и все становится ясно и оптимистично. Сейчас вот еще тяпну, а завтра пойду на работу устраиваться. Возьмут! И зарплату хорошую положат. Давай наливай! Ну, эх, за все хорошее. Будем! Будем!

КРАСНЫЕ КАПЛИ

Мальчик летом жил у тети. Тетя снимала дом в деревне. У мальчика была своя комната: кровать, столик, лампа. Окошко в сад.

От деревни было два километра до станции, идти через редкий березовый лес. Между лесом и станционным поселком был заброшенный стадион. Футбольное поле заросло кустами. Беговая дорожка потерялась в траве.

Девочка проводила лето в Прибалтике. У нее там была своя тетя, которая снимала дом в Пярну. Две тети – два лета: это он потом так шутил.

Мальчик писал девочке письмо. Лампа стояла близко, щеке было жарко. Другой щеке было холодно от окна. Залетали толстые ночные бабочки, бились по стенам. Мальчик хватал их рукой и выбрасывал наружу. Давить было жалко и гадко. Они прилетали снова.

Мальчик писал, как он любит девочку. От ночной тоски и давней разлуки он совсем осмелел. Писал про то, как они целовались и как он хочет поцеловать ее осенью. Про ее руки – локти, ладони и пальцы. И даже про ноги, какие они у нее красивые. Длинное письмо ни про что. В смысле, про любовь.

Письмо надо было отправлять на станции, в почтовом отделении. И получать там же, до востребования, потому что в деревню почтальон не ходил.

Через восемь дней тетенька в окошке протянула ему конверт. Он дошел до заброшенного стадиона. Сел на серую деревяшку бывшей трибуны.

Вскрыл письмо. Развернул вчетверо сложенный лист бумаги. Красным цветом было толсто написано: «Глупость и пошлость!» И все. Вокруг бывшего футбольного поля ездил парень на мопеде: один круг, другой, пятый. Треск мотора приближался, потом удалялся. Потом опять и снова. Как в кино. Это он тоже потом подумал.

Мальчику захотелось сделать что-то хорошее. Хоть кому! От станции шла женщина с двумя сумками. Мальчик спрятал письмо в карман, нагнал ее:

– Вам помочь?

– Ну, спасибо, – сказала она, отдав ему сумку. – Ты здешний?

– Мы тут дачу снимаем, – сказал он. – В Романовке.

– Жарко-то как, – сказала она. – А мне еще до Богородского. Давай покурим?

– Я не курю.

– Все равно, – сказала она, свернув с тропинки. – Я покурю, ты посидишь.

Сели на поваленную березу. У нее были ноги совсем как у девочки, которая сейчас в Пярну. Только сильно загорелые.

– Тебе сколько лет? – спросила она.

– Пятнадцать, – сказал мальчик.

Она стряхнула пепел, обхватила колени руками, искоса посмотрела на него. Сарафан съехал. Мальчик увидел, что у нее розовые трусы и синяк на бедре.

– Мне вообще-то домой пора, – сказал он. – Тем более что вам до Богородского. Я не смогу вас дотуда проводить. Извините.

– Ничего, нормально, – вздохнула она. – Тогда беги.

Дома мальчик сел за стол, снова раскрыл письмо. «Глупость и пошлость!» Как будто кисточкой написано. И красные капельки на белом, сбоку от букв. Значит, она раздобыла кисточку и тушь. Написала и потом ждала, пока высохнет краска.

Мальчику стало легче. Потом еще тяжелее. Потом снова легче. И опять, и снова. Но к концу августа почти совсем забыл.

РИСКИН И ГРУБЕР

Телефонный звонок в квартире известного генетика Рискина.

РИСКИН: Алло, слушаю вас.

ГРУБЕР: Алло, я могу услышать профессора Рискина?

РИСКИН: Это я, говорите.

ГРУБЕР: Саня, ты?

РИСКИН: Простите?

ГРУБЕР: Саша Рискин? Это Юра Грубер!

РИСКИН: Простите?

ГРУБЕР: Саня! Это я, Юра Грубер! Мы же с одного курса, ты что? Помнишь?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Саня, слушай сюда. Я только что прилетел в Тель-Авив.

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Эй, ты меня слышишь? Саша! Это я, Юра Грубер!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Ты меня помнишь? Мы же, кажется, дружили! Ты чего?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Я только что прилетел в Тель-Авив!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Вот приехал из аэропорта, стою на улице и тебе звоню!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Саня, ты сейчас где? Территориально?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР (отчаянно кричит в трубку): Саня! Слушай сюда! Я прилетел из Англии! Я там уже восемь лет живу! Работаю на радиостанции Даблью-Эс-Ай! Уорлд Сайенс Информейшн! Я приехал буквально на один день! В ваш университет! Я делаю передачу про генетические исследования! Хочу у тебя взять интервью!

РИСКИН (с неподдельной радостью): Юрка? Грубер? Так это ты? Привет, старик! Сколько лет! Вот это да! Класс! Супер! Ты где сейчас конкретно находишься? Стой, где стоишь, я сейчас приеду!

АНГЛИЙСКАЯ ПАДЧЕРИЦА

– Тебе тогда два годика было, – рассказывала Анна Викторовна дочери Наташе. – Я первый раз после родов на гастроли поехала. И сразу в Англию. Первый раз за границу – и в Англию! Стою у Тауэра и сама себя щиплю, что это мне не снится. Ну, я тебе говорила много раз. А вот этого не говорила. Там в меня влюбился один человек.

– Миллионер? Или принц? – Наташа сидела в ногах дивана; ее престарелая мама полулежала, кутаясь в плед; кругом по стенам были фотографии: портреты и сцены из спектаклей; портреты с автографами поверх манишки – по-артистически.

– Всё! Не буду больше рассказывать! – Анна Викторовна прикрыла глаза и попыталась отвернуться.

– Ладно, мама, ладно… – Наташа погладила ее по ноге. – Кто же он был?

– Ну, скажем так, деятель культуры. Знаменитый? Известный, уважаемый. Богатый? Вполне обеспеченный. Какой был мужчина, умница, талант…

– У вас что-то было?

– Фу! Конечно же нет. Одни слова и букеты. Но я, дура, дала ему какой-то аванс. Через год он приехал в Москву. За мной. Забрать меня. Ну и тебя, естественно. Забрать нас с тобой.

– И что ты решила? – шепотом спросила Наташа.

– Выгляни в окно! – захохотала Анна Викторовна. – Мы где? В Москве! Теперь поняла, что я решила? Догадалась?

– А почему?

– Я любила твоего отца, – вздохнула Анна Викторовна. – А ты разве не любила папу? Разве ты хотела бы стать русской падчерицей?

– Но ради будущего, ради моего будущего… Ты могла. Ты должна была!

– Какого еще будущего? – Анна Викторовна снова засмеялась. – Москва – столица мира! Гагарин в космосе! Скоро будет коммунизм! Разве сравнишь с этим тухлым Западом? Даже смешно.

– Особенно сейчас, – сказала Наташа. – Обхохочешься.

– Извини, не рассчитала, – сказала Анна Викторовна, утирая слезы. – Но я папу твоего любила, извини еще раз…

Деятель культуры. В таком-то году был в Москве. Наташа его вычислила. Примерно. С большой вероятностью. Писатель из тех, кого в СССР называли прогрессивными.

После смерти матери она поехала-таки в Англию. Дом-музей в пригороде. Открыто по вторникам и четвергам. Седая леди поясняла: вот кабинет, вот библиотека, вот любимая трубка. Кроме Наташи, других посетителей не было.

– Здесь он написал свой знаменитый роман «Польская падчерица», – говорила леди. – Содержание: английский писатель знакомится в Лондоне с польской актрисой. Приезжает в Варшаву и привозит ее с дочерью к себе. Вся книга о том, как маленькая полька становится англичанкой. Роман написан в 1955 году.

– В каком году? – вскрикнула Наташа.

– В пятьдесят пятом.

– А в шестьдесят третьем он ездил в СССР?

– Ездил, конечно! – сказала леди. – На презентацию перевода этого романа.

– Я не читала, – сказала Наташа вдруг по-русски: – А мама, наверное, читала.

– Przepraszam, ne rozumiem, – сказала леди.

ПРАВДА О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА

В конце семидесятых американский президент Картер стал бороться за права человека в СССР. Вот однажды мы сидели со слушателями Дипломатической академии, где я тогда служил, и обсуждали эту ситуацию.

Один товарищ выпил водки, съел четвертушку лимона и сказал:

«Я вам все расскажу про права человека. Сам видел. Этим летом. Я стажером был в нашем консульстве. – Он назвал чудесный скандинавский город. – Красота, уют, покой. И вдруг прибегает мужик. Наш. Русский. Советский, в смысле. Весь задыхается, слова сказать не может. Я его чаем напоил, успокоил. Не волнуйтесь, мы вам поможем. Думал, турист паспорт потерял или моряка проститутки обокрали. Нет, все хуже. Мужик – директор эстрадного ансамбля. Они тут на гастролях. И один трубач, стервец, выбрал свободу. Пошел в полицию и сдался. Убежища просит.

Так. Я сразу вице-консулу звоню. Он приезжает. Так, говорит. Плохи наши дела. Ваш ансамбль, товарищ, больше за рубеж не выпустят. Мне выговор. А тебе, мне то есть, – пояснил рассказчик, – хана выездной карьере. Будешь на Смоленской сидеть и бумажки перекладывать. Надо что-то делать. Надо решать вопрос…

Отправили мы этого эстрадного директора в гостиницу. Пошли в кладовку. Взяли ящик водки „Посольская“. И еще бутылку коньяка „Юбилейный“. Загрузили в машину. Поехали. Я за рулем, он рядом. Приехали в полицейпрезидиум. Встречает нас такая красная рожа, два метра в высоту. О, Ханс! О, Петья! Целуются они с нашим вице-консулом. Спускаемся во дворик. Ханс, дай ключ от багажника. Перегружаем ящик „Посольской“. А бутылку марочного коньяка – в руки. Для дам-ссс!

И говорит вице-консул ихнему полицейскому начальнику:

– Понимаешь, Ханс, я этого трубача где-то даже понимаю. У вас тут сплошной шоколад со сливками. А у нас буераки и сплошной дефицит.

– Ну, ну? – говорит Ханс по-ихнему.

– Но, дорогой мой друг Ханс, – продолжает вице-консул. – Но у меня будут большие неприятности. А у этого приятного молодого человека вообще конец карьеры. Никогда он больше не приедет в ваш прекрасный город, никогда не выпьет с тобой стопку водки.

– Ну, ну, – говорит Ханс.

– Помоги нам, Ханс, – говорит вице-консул. – Я тебя прошу. Заметано?

– Ну, ну! – говорит Ханс.

Обнялись они еще раз. Мы уехали. А через полчаса ихние полицейские привезли нам этого трубача. В наручниках. Ну, наручники мы попросили с него снять, провели политбеседу и даже обещали маме не говорить.

Так что брехня все это про права человека на Западе. Такие же менты, как у нас».

ТРАДИЦИОНАЛИСТ

В одну из скандинавских столиц приехал в порядке обмена молодой советский ученый Саша Круглов. В тамошний университет, на полгода. На кафедре, куда его приписали, он познакомился с девушкой по имени Грета.

У нее была длинная и редкая фамилия. То ли Росмерсхольм, то ли Понтоппидан, точно не помню. Она очень этим гордилась и показывала Саше телефонный справочник – сплошные Хансены и Йенсены, десятками страниц. А она одна такая.

Они понравились друг другу и решили пожениться. Саша ей однажды утром сделал предложение, и она согласилась.

– Хорошо, – говорит, – спасибо, я верю, что у нас все будет хорошо. Если ты серьезно, то пойдем распишемся.

– Я совершенно серьезно, – сказал Саша. – Но у нас есть такая традиция. Надо испросить родительского благословения. То есть сказать маме с папой. Познакомить их со своей избранницей. Ну, хотя бы письмо написать. А когда они ответят согласием, тогда можно и расписываться.

– А вдруг они не согласятся?

– Что ты! Это чистая формальность! – сказал Саша. – Традиция, я же говорю.

– Ладно, – сказала Грета. – Хорошо.

Саша написал письмо домой, какая Грета добрая, красивая и умная. Бросил конверт в ящик и стал ждать ответа. А буквально через четыре дня его вызвали в посольство.

– Приятная новость из Москвы, – сказал ему советник по культуре. – Ваш институт получил важнейший государственный заказ. Сформирована новая лаборатория. Вы назначены заместителем заведующего.

– Ух ты! – сказал Саша. – Спасибо!

– Не за что, – сказал советник. – Я тут ни при чем. Самолет через три часа. Сергей Сергеич и Нина Матвеевна помогут вам собраться. Они ждут внизу, в машине. Вот ваш билет.

Сергей Сергеич был шофер посла, а Нина Матвеевна – его жена, завхоз.

– Мне надо позвонить одной знакомой, – сказал Саша.

Советник пододвинул к нему телефон.

Но Греты не было на работе. Дома – тоже.

В Москве оказалось, что с новой лабораторией пока надо подождать.

Саша Круглов пошел в иностранный отдел.

– Наверное, я должен вернуться, продолжать стажировку?

Ему вежливо объяснили: нет, не должен. Никто никому ничего не должен.

Саша позвонил Грете. Она страшно обиделась. Решила, что ему родители запретили на ней жениться, и он послушался.

– Fucking traditionalist! – сказала она и повесила трубку.

Он вернулся в этот город всего через десять лет. Но Грету не нашел, несмотря на редкую фамилию. Наверное, вышла замуж за какого-нибудь Хансена. Или Йенсена.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЖИЗНИ

– Кто там? – спросила Надежда Ильинична в домофон.

Там горестно молчали. Она почти догадалась, но спросила еще раз:

– Кто там?

– Надя, это Михаил.

Она нажала клавишу. Потом открыла дверь квартиры. Он почти не изменился. На нем был серый плащ, свитер под горло. В руке небольшой чемодан – видно, что тяжелый. От него пахло одеколоном. Одеколон приличный, но пахло слишком сильно.

– Я могу войти? – сказал он.

– Заходи, – ответила она. – Но не надолго.

– Вот как? – Такой робкий и ссутуленный, он вдруг сверкнул глазами. – А ты говорила, что будешь ждать меня всю жизнь.

Надежда Ильинична сначала решила расхохотаться, но потом серьезно сказала:

– Я и ждала тебя всю жизнь. Потом жизнь кончилась. А я осталась. Так что лучше иди, откуда пришел.

– Может, хоть чаем напоишь?

– Это будет слишком жестоко. К тебе. Все. До свидания.

Он переложил чемодан в другую руку, повернулся, шагнул к лифту, потом обернулся.

– Что? – спросила она.

– Надя, ты извини меня, ради бога… мне очень нужно в одно место.

Она посторонилась, пропуская его в квартиру.

Чемодан он поставил у вешалки. Снял плащ, бросил сверху. Одеколоном запахло еще сильнее. Наверное, брызгал поверх свитера.

Надежда Ильинична села на табурет в прихожей.

Он долго там возился, шаркал, несколько раз спускал воду, громко переводил дух. Ей надоело это слушать, она прошла в комнату, включила телевизор. Посмотрела на часы. Господи, сколько можно торчать в сортире? Сквозь телевизор услышала какой-то звук. Вышла в коридор. Дверь сортира была приоткрыта, он высунул голову и звал ее:

– Надя, куда ты пропала? Ради бога, дай какую-нибудь тряпку…

– Там тряпки за унитазом, – сказала она.

– Надя, – снова позвал он. – Дай мне пластиковый пакет. Я тряпку туда положу и потом выброшу, хорошо?

– Хорошо, – кротко сказала она.

Пошла в кухню. Потом, отвернувшись, сунула пакет в дверную щель.

Он вышел. Пакет с тряпкой запихал в карман плаща.

– Вымой руки, – сказала она.

– Да, да, конечно, – сказал он и вернулся в ванную. – Какое полотенце можно?

– Желтое, – сказала она.

Раздался ключ в двери.

– Познакомьтесь, – сказала Надежда Ильинична. – Мой муж. А это дядя Миша, моей мамы двоюродный брат. Из Тулы.

– Сергей, очень приятно, – сказал муж. – Вы… у нас остановитесь?

– Нет, нет, что вы! Я буквально на минуту.

– Может, чаю? – облегченно заулыбался муж. – Или рюмочку?

– Нет, нет, спасибо! До свидания. Пока, Надечка! – Он набросил плащ, подхватил чемодан, быстро чмокнул ее в щеку и выбежал прочь.

– Что за дядя? – спросил муж.

– Мамин двоюродный, я же сказала. Старичок со странностями. Заезжает раз в год, наверное. Так, проведать.

– Что-то я первый раз о нем слышу, – сказал муж.

– Мы же с тобой только полгода женаты, – засмеялась Надежда Ильинична и обняла его. – Ну, привет! Как дела, как день прошел? – И поцеловала.

ФИКТИВНО, ТО ЕСТЬ ПОНАРОШКУ

Один мой знакомый женился и переехал к жене. Ей от родителей досталась очень хорошая квартира. Дело было задолго до всякой приватизации, и квартиру можно было только получить. По очереди, на работе или в наследство. Ну, или построить кооператив. Насчет наследства была такая тонкость: надо было быть прописанным в этой квартире. Иначе человек не имел никакого права там жить после смерти родителей.

Вот. Он женился, переехал к жене, а от своих родителей выписался.

Живут они, поживают. Ребенок родился. И тут у этого моего знакомого внезапно умирает мать. Старик-отец остается один в неплохой двухкомнатной квартире почти в самом центре города. Ну, конечно, молодые его утешают, навещают, приносят еду и лекарства. И соображают: а ведь если он, боже упаси, помрет, то его квартира пропадет. Уйдет в распоряжение государства.

А это никуда не годится. Ведь ребенок вырастет, и ему совсем не помешает своя жилплощадь. Тем более такая хорошая, почти что в центре. И потом, старик-отец работал за эту квартиру всю жизнь, инженером на номерном заводе. А теперь, значит, псу под хвост?

Надо там срочно прописаться. Но как? Да никак. Выход один: оформить фиктивный развод. Что и было сделано. Во имя благополучия семьи и особенно ребенка. Шестилетнему ребенку все объяснили буквально на пальцах.

Ну, этот мой знакомый прописался к отцу. Но жить продолжал на старой квартире, естественно. С женой и ребенком. Хотя иногда ночевал у отца. Комнату там себе оборудовал. Кое-какие книжки перевез. Ну, и по мелочи: рубашки, брюки, носки. Белье. Любимую пепельницу.

И как-то так получилось, что в течение года он совсем туда переехал. Тем временем старик-отец сильно расхворался, и за ним нужно было присматривать. Так что этот мой приятель целых три месяца, наверное, дома не был. То есть дома у жены с ребенком. То есть он уже сам не понимал, где его дом. Вернее, понимал, но не хотел признаваться.

Потом старик-отец умер. Но этот мой знакомый не торопился переезжать обратно. Хотя сам себе говорил, что вот-вот. И к жене заходил довольно часто.

Вот однажды он зашел, помог ребенку по математике (потому что уже прошло восемь лет с того времени), а потом сел смотреть футбол. Жена столик накрыла перед телевизором. Допоздна сидел, до часу ночи. Она говорит:

– Куда ты пойдешь, уже метро не ходит. Не чужие все-таки.

Он остался. Легли в одну постель.

Очень было хорошо, почти как в молодости.

Но снова не поженились.

ПИСАТЕЛЬ И СОВРЕМЕННОСТЬ

За что я особенно люблю современную литературу, так это за то, что ее можно не читать. Да, да, именно! Или читать на пробу.

Вот такой довольно обычный в моей жизни диалог:

– Вы читали последний роман писателя N?

– Если это на самом деле последний, я непременно прочту.

– Нет, я серьезно!

– Я тоже. Читал одну его повесть, и мне понятно, что такое писатель N. Я, так сказать, в курсе. Чтобы узнать вкус гамбургера, не обязательно быть постоянным посетителем «Макдоналдса». Пожевал, выплюнул и дальше пошел.

А лучше просто послать на фиг. Почему это я обязан читать неизвестно кого неизвестно зачем? Что я, профессор кафедры критики Литературного института? Ах, все читают? Ну, пусть они прочитают, а я на досуге их порасспрошу. Если будет желание. А можем просто поговорить о знакомых.

«Знаете, сын такого-то женился на племяннице такого-то». – «Даа?! Но ведь она…» – «А, вот то-то же!» Тоже тема для беседы; не надо умственного снобизма.

Но попробуйте представить себе такой разговор о классиках:

– Зачем мне читать «Братьев Карамазовых»? – с меня «Скверного анекдота» достаточно, сыт я вашим Достоевским. «Войну и мир» я пролистал, получил общее впечатление, неплохо, хотя, конечно, очень, ну просто о-очень длинно, какое-то неуважение к читателю! Ну, ясное дело, граф – мы для него быдло.

Скажут: да ты, брат, мало что невежда, ты еще и хам.

КОНТИНУУМ

Я просто не знал, что такое бывает! Никогда такого не читал! Гениально! Просто другого слова нет. Ну, конечно, насчет «гениально» это, может быть, чересчур, это я, конечно, увлекся. Насчет «гениально» пусть внуки наши решают, потомки то есть. Но очень, очень здорово. Прочел просто залпом, оторваться невозможно. Талантливо из ряда вон. Ну, или скажем так – прекрасная книга. Автор очень одарен. Отлично пишет. По-настоящему хорошо. Крепко пишет, качественно. В общем, неплохая книга. Соответствует, так сказать, лучшим стандартам. Такой вот уверенный средний уровень. Нормальная средняя книга, это не упрек, кстати говоря, это похвала, если кто понимает. Среднюю книгу написать – нелегкая задача, между прочим. Трудно обойтись без провисаний сюжета, без повторов, без служебных персонажей. Обычное дело, к сожалению. Стилистические ляпы тоже встречаются. Увы, увы. Ну а что взять с обычного средненького писателя? Маловато работы над словом, над фразой, над мыслью. Вот раскройте на какой хотите странице – батюшки светы! И на другой. На третьей. И так все триста восемьдесят, сколько их там? Триста восемьдесят восемь, считая выходные данные. А теперь я закрываю этот, с позволения сказать, роман и спрашиваю себя – ну и что? Бог с ними, с ляпами и огрехами! Что хотел сказать автор? Что, кому, чего ради? Зачем он это все? Про что? Цель и смысл? Ведь посредственность – это крайняя степень бездарности. Очень плохо. Просто другого слова нет. Ужасно. Никогда такого не читал. Честно говоря, просто не знал, что такое бывает.

КАРАМЕЛЬКА

Говорят, что можно наоборот – сначала ругать, а потом прийти к похвале.

Если формально рассуждать, то, конечно, можно.

А вот в жизни так не получается почему-то.

Я ведь не сам придумал. Я почти с натуры списал.

Похожим образом издевался над молодыми дарованиями Михаил Светлов.

– Вот, – говорил он, вороша рукопись начинающего автора, – прочитал я ваши стихи. Ну, что вам сказать? Хорошие стихи. Местами даже очень. Мне так кажется. Если я, конечно, не ошибаюсь. Но ведь людям свойственно ошибаться. Так что я, вполне вероятно, мог ошибиться… – Он внимательно читал один-два листка и печально завершал: – Да, да, конечно. Я ошибся.

Наверное, это не случайно.

Истории разорений и крушений известны в точных и живых подробностях. Начиная от незаметных подвижек конъюнктуры и спроса, через внезапные кредитные трудности, суды, исполнительное производство – и вот., как старое мочало, банкрот болтается в петле. Ну, или тихо отходит от дел, проживая последний миллион в небогатом стариковском поселке где-то во Флориде.

А истории успеха почти всегда какие-то карамельные.

– Я пришел в этот город наивным голодным парнем из провинции. Босиком. С пятью центами в кармане. И сразу понял, что здесь нужно строить автосборочный завод! Небольшой филиал автозавода, вот что нужно этому городу, о'кей? Я договорился с ребятами из «Джи Эм», взял кредит, сколотил хорошую команду, управляющего выписал из Милана, мы засучили рукава…

Очень убедительно. И, главное, понятно во всех мелочах. Рецепт налицо.

– Я пришел в этот город босиком, с пятью центами в кармане. У меня бурчало в животе от голода. Кто не заплачет – лишу наследства!

ГОСПОДИН С КОШКОЙ

На террасе отеля появилось новое лицо: господин с кошкой. Он сидел один за столиком, пил кофе и читал местную газету. Кошка сидела на стуле напротив.

– Кис-кис-кис, – позвала Анна Сергеевна и протянула ей кусочек цыпленка.

Кошка с мягким дроботом спрыгнула со стула на дощатый пол и подбежала к ней. Съела угощение, стала тереться об ноги.

Анна Сергеевна погладила ее.

– Осторожно, – сказал господин. – Вдруг у нее блохи.

– Разве это не ваша? – удивилась Анна Сергеевна.

– Нет, просто привязалась, – сказал господин.

– А так преданно сидит рядом! – засмеялась Анна Сергеевна.

– Меня любят кошки, – сказал господин. – А вы откуда?

– Здешняя, – сказала Анна Сергеевна.

– Вам здесь не скучно?

– Ох эти русские! Сидят в своем Урюпинске, и им весело, а приедут в Баден-Баден, так сразу им скучно.

В разговоре выяснилось, что русский господин – его звали Дмитрием Дмитриевичем – был адвокатом из Москвы, а Анна Сергеевна – женою местного гостиничного магната. То ли совладельца, то ли топ-менеджера здешних курортов.

– Не знаю точно, чем он занимается, но он плебей, – сказала она. – Здесь скучно, вы правы. Поехали кататься, вон моя машина. Только зайдите за угол и пройдите шагов сто. И не забудьте заплатить за кофе.

– Чтоб ваш плебей не остался без выручки? – рискованно пошутил он.

Она стала приезжать к нему в Москву раз в два-три месяца, якобы по делам своей фирмы; муж даже не проверял, есть ли у нее фирма в России. Останавливалась в «Мариотте» на Тверской, посылала ему смску, и он являлся тем же вечером.

Однажды она прождала его два дня. Сначала злилась, потом волновалась, потом снова разозлилась и уже собралась уезжать, но тут он ввалился, усталый и запыленный.

– Я был в Ростове, – сказал он. – Даже домой не заехал.

– Отдохни, прими душ, – сказала она. – А я сбегаю куплю тебе новое белье и сорочку.

– Подожди, – сказал Дмитрий Дмитриевич. – Дай на тебя наглядеться.

Они сели в кресла и посмотрели друг на друга, радостно улыбаясь. Она думала, что этот обыкновенный пожилой господин в прошлогоднем костюме, с седеющим редким ежиком – самый дорогой человек в ее жизни и что это и есть счастье. А он просто любовался ею.

Зазвонил ее мобильник. Она ответила по-немецки. Потом ушла в другую комнату. Куда-то звонила сама. Вернулась насупленная.

– Катался на лыжах, разбился, сейчас в реанимации, – сказала она. – Самолет в восемь. У нас есть еще часа три. – И сняла свитер через голову.

Потом он получил смс: «фон дидериц умер позвоню через 40 дн.».

Через три недели после похорон мужа она познакомилась с аргентинским актером и улетела с ним в Буэнос-Айрес.

ПОЧТИ РОДСТВЕННИКИ

– Как дела? Давно ты мне не звонил, – сказал Савельев.

– Да как-то не пойми как, – сказал Мишин. – Вот я женился тут.

– Ну, поздравляю! – сказал Савельев.

– Да не с чем так особенно, – сказал Мишин.

– А что так? – удивился Савельев.

– Она злая и некрасивая, – признался Мишин.

– Что ж ты женился тогда?

– Да вот получилось. Какое-то, понимаешь, влеченье, род недуга.

– Ха, – сказал Савельев. – А раз так, зачем жалуешься?

– Я не жалуюсь, а правду говорю, – сказал Мишин. – Зачем мне от друга скрывать? Тем более что я уже развелся.

– Ну, поздравляю! – сказал Савельев. – Теперь-то можно поздравить?

– Нельзя, – сказал Мишин.

– Почему?

– Потому что я без нее скучаю. Слушай, Савельич, я тебе зачем звоню. Ты приезжай ко мне, посидим, выпьем. У меня виски есть. Сингл Малт, двенадцать лет выдержки, название не прочитаешь. С лосем на этикетке. Литровая бутыль. Бывшая жена подарила. Прямо вот сейчас приезжай.

– Сейчас не могу, – огорчился Савельев. – У меня сегодня свадьба, я женюсь, я тебе просто не успел сказать.

– Ну, поздравляю! – сказал Мишин.

– Да так не с чем особенно, если честно, – сказал Савельев.

– Да ну? – удивился Мишин.

– Понимаешь, есть проблемы. С характером. Ну и внешние данные тоже.

– Ха! – засмеялся Мишин. – А может, это одна и та же?

– Ты что? – испугался Савельев.

– А то! Может, мы теперь почти что родственники! – обрадовался Мишин.

– Я у нее в паспорте погляжу, – сказал Савельев, подумавши чуть-чуть. – Если там твоя фамилия, всё! Этой свадьбе не бывать! Приеду к тебе виски пить.

– Не выйдет, – сказал Мишин. – С паспортом не выйдет. Мы с ней жили в гражданском браке. Совместное хозяйство вели, но не расписывались. Правильно сделали, кстати. Раз, и разбежались.

– Да, брат, – протянул Савельев. – Огорчил ты меня. Тем более в такой день.

– Ну, ладно тебе! – сказал Мишин. – Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?

– Нет, – сказал Савельев твердо. – Она одна такая.

– Да, – сказал Мишин и вздохнул. – Это верно.

ГОЛОД

Дорогой С.!

Спасибо Вам за одолженные две тысячи рублей, они мне очень пригодились. Но я их не отдам, простите. Или прости? Мы всегда были на «вы», кроме одного вечера в Яропольце, помнишь? Двадцать два года назад. Конференция, банкет, все перепились, и я затащила тебя в свой номер. Ты, конечно, подумал – пьяная разгульная бабенка, а я любила тебя, и это была лучшая ночь в моей жизни. Моя жизнь протекла отдельно от любви, в жизни была работа и много всякого, а в любви был только ты. Я боялась после той ночи, что ты начнешь меня использовать. По работе, например, или в трудную минуту будешь искать у меня утешение и быструю постель. Но вышло еще хуже. Ты мне даже глазами не показал наутро и вообще потом, что ты помнишь нашу ночь. Может быть, ты на самом деле забыл?

Я не отдам тебе долг, потому что не с чего. Пенсии едва хватает на квартплату и самую простую еду, не говоря о лекарствах. Я совсем одна, никого нет. Я продавала все, что было в доме, за что могли дать хоть десять рублей. Остались книги, никому не нужные советские романы, позавчера я стояла с ними у метро, никто не взял, и я их принесла назад.

А вчера я бродила вокруг нашего института и увидела тебя. Спасибо, что ты меня узнал, спасибо, что так легко одолжил мне две тысячи рублей.

Мне просто захотелось поесть. Досыта и вкусно, первый раз за много лет. Сегодня рано утром я пошла в магазин, купила хороший кусок мягкого мяса, настоящую вырезку. Еще купила всяких овощей, и зелень, и молодую картошку, немного, и три мандарина, и одну грушу, и батон свежего темного хлеба, и кусочек голубого сыра на десерт, и пирожное в прозрачной коробочке на сладкое, и баночку сметаны для салата, и сливочное масло для жарки, и пачку хорошего черного чая, и сахару тоже, и еще осталось рублей пятьсот, и я, пропадай все на свете, купила бутылку красного французского вина за четыреста тридцать. Безумие, конечно, но напоследок можно.

Я приготовила настоящий праздничный ужин, накрыла на стол и медленно ела, вспоминая тебя и наслаждаясь тобою. Это сочное, упругое, вкуснейшее, тающее во рту мясо – это был ты, и острый ароматный сыр был ты, и сладкие ягоды на пирожном были твоей сладостью, и красный сок вина был тобою; я как будто причащалась твоей плотью и кровью, и ты входил в меня, заполнял меня собою и впитывался в меня изнутри, и это было почти так же, как в ту ночь на конференции в Яропольце.

Спасибо тебе, любимый.

Вот я вымыла посуду и снесла остатки кошкам во двор.

Мне пора. Мне завтра семьдесят. Тебе еще нет пятидесяти.

Я буду ждать тебя. Но только не торопись. М.

Дописав письмо, она подошла к окну. Раскрыла узкую боковую створку, посмотрела вниз. Девятый этаж. Она поставила ногу на подоконник.

Зазвонил телефон.

ПОДШУТИЛ

В восемьдесят пятом году я вдруг решил бросить курить.

Бросил. Но продержался недели полторы.

В те самые дни я оформлялся в Болгарию.

Проводился там советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.

Итак, оформлялся я в Болгарию. То есть ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все такое.

Со мной вместе оформлялся еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.

И вот я возьми да и брось курить. Резко. Вчера курил, а сегодня – все, завязано.

Он мне говорит:

– Пойдем покурим.

– Да нет, я не курю.

– Как это? – говорит он. – Ты что?

– А что тут такого? – говорю. – Я некурящий.

Он вдруг как закричит:

– Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?

– Не волнуйся, – говорю, – успокойся, при чем тут псих. Ну, спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.

Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, я же говорю.

Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели.

За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.

Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта.

Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.

– Дай-ка огоньку, – говорю.

Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, затягиваюсь, отдаю коробок.

Он на меня смотрит и говорит шепотом:

– Ты же некурящий…

– Кто тебе сказал? – говорю.

– Ты сам сказал! – Он чуть не плачет. – Что никогда не курил, даже не пробовал!

– Бред какой-то, – говорю. – Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.

Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал головой. Потер затылок.

– Странно, – говорит. – Как странно. Ладно, ерунда, прости.

– Что ты, что ты, – говорю. – Ерунда, бывает. Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.

Вроде бы забавная история. Обыкновенный розыгрыш. Но мне почему-то стыдно. Ну, не то что бы прямо стыдно, а так – неловко. Неприятно. Особенно когда вспоминаю его растерянное лицо.

ПАСХАЛЬНОЕ

В 1961 году моя бывшая няня позвала меня к своим родным в деревню. На Пасху. Рассказала, как бывает крестный ход, как все целуются. Мне стало очень интересно. Родители меня отпустили. С няней все-таки.

На классном часе я рассказал, что поеду к няне в деревню на Пасху.

– На Пасху? – переспросила учительница Лидия Сергеевна.

– Ну да, – сказал я. – Это такой церковный праздник.

Я думал, что она не знала.

– Я знаю, что такое Пасха, – сказала она своим гулким педагогическим голосом. – Ну что ты там не видел?

Мне стало неприятно, но я все-таки сказал:

– Я ничего такого не видел. Крестный ход никогда не видел.

– Но зачем тебе? Для чего? – вскричала Лидия Сергеевна.

Я смутился. Но тут же нашелся. Я учился рисовать, ходил в художественную школу. Об этом все знали.

– Я буду делать наброски, – сказал я. – Разные интересные фигуры.

Тут одна девочка встала и сказала:

– А наброски можно делать на бульваре! Везде вокруг много интересных фигур!

Она была права, конечно. Недаром она сейчас членкор Академии художеств.

– Правильно! – сказала Лидия Сергеевна. – Вот еще выдумки, на Пасху в деревню! Ты же современный человек!

Поездка сорвалась. Но я не очень горевал. Современный человек все-таки.

В 1968 (плюс-минус) году на Пасху я стоял около церкви в Брюсовом переулке, тогда ул. Неждановой. Было очень много народу, внутри все не могли поместиться. У людей в руках горели свечи в бумажных кулечках. Было чуть-чуть похоже на японские бумажные фонарики. Моя спутница толкнула меня и показала глазами направо. Буквально через два человека стояли Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. У них в руках были такие же свечки-фонарики.

Если честно, я там стоял исключительно ради возможности поцеловать свою спутницу, безумную недотрогу и капризулю, в которую я был влюблен тогда.

В 1973 году мы с моими подругами Мариной и Ларисой собрались на Пасху в церковь Ивана Воина на Якиманке, тогда ул. Димитрова. Мы уже совсем собрались войти в ворота, как вдруг нам преградили путь. Какие-то молодые люди стояли плотной цепью. Они не грубо, но очень мускулисто оттолкнули нас. Мы откатились назад. Шли старушки. Их пропускали. Шел юродивого вида парень в огромной кепке и нищенских калошах. Его пропустили. Мы снова двинулись к воротам. Цепь снова сомкнулась, нас снова отпихнули.

– В чем дело? – спросил я.

– Домой, домой, домой, – вполголоса запели молодые люди.

А теперь я смотрю Пасху по телевизору. Очень красиво.

ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Давным-давно на Смоленской площади висел плакат:

Газета – нового разведчик,

Журнал – учитель и советчик.

Пусть в каждом доме стар и мал

Прочтет газету и журнал!

По части полезных советов особенно хорош был журнал «Здоровье». Однажды мы с приятелем вычитали там следующий совет. Вернее, предостережение доверчивым и неосмотрительным, юным и неопытным:

«Девушке достаточно употребить алкоголь в количестве один грамм спирта на килограмм веса, и она полностью теряет контроль над собой и может стать легкой добычей негодяя».

Мы не были негодяями. Ну, разве что чуточку. Нам было лет по семнадцать. Идея привлекала своей легкостью и дешевизной. Один грамм спирта на килограмм веса – это полтораста граммов водки! Или всего два стакана крепленого вина! И, недоступная, она станет моей легкой добычей.

Пригласили двух подруг. Взяли три бутылки портвейна ноль семь. Ну и какую-то несложную закуску. Устроились на дачной мансарде, на больших старых диванах. Наливали, в уме перемножая выпитое на граммы спирта на килограмм веса. Через час получилось довольно много. Двойная доза, как минимум. Но насчет контроля и добычи было что-то не то.

Я попытался обнять свою соседку.

– Ты руки убери, – сказала она. – Лучше налей вина.

– Да, – сказала другая моему товарищу. – И мне тоже. Эй, ты чего, эй!

Но он уже спал.

ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Мы с ребятами сидели на нашей любимой скамейке над речкой; на даче было дело.

А мимо шла парочка. Лет по тридцать. Ну, или по тридцать пять. Обычный такой мужичок с добрым простецким лицом. Низкий лоб, глубокие залысины. Редкие черные волосы зачесаны назад. Ковбоечка, часы на браслетке. И обнимал он за плечо тетеньку с широким толстым носом, низкорослую, полноватую. В цветастом ситцевом платье, в босоножках. Она радостно льнула к нему, прижималась боком, улыбалась, заглядывая ему в глаза. И он улыбался ей в ответ.

Когда они прошли и скрылись в аллейке, один приятель сказал негромко:

– Не понимаю, как старые и некрасивые люди могут любить друг друга.

Мы заржали. Кто-то сказал:

– Не плачь! Ты тоже вырастешь большой, как этот дядя!

– Да, да, – смутился он. – Ну ладно, допустим, они не очень старые. Но какие страшные! Что они, свет гасят? Глаза закрывают? Или просто привыкли? Но как к этому можно привыкнуть?

Мы снова засмеялись. Потому что наш придирчивый друг сам был не очень-то Рудольфо Валентино. Не Баталов и не Лановой. Мягко выражаясь.

Он понял, о чем мы.

– Я, между прочим, об нас об всех, – сказал он. – И о себе тоже.

Мы замолчали и задумались.

Исай Константинович Кузнецов, в семинаре которого я учился писать пьесы и сценарии, сказал однажды:

– Понятно, что мужчины любят женщин. Женщины – это так прекрасно! Тонкие, нежные, стройные, исполненные ласки и неги. Больше того, ребята. Я понимаю лесбиянок. Вполне естественно, что женщина – тонкая, нежная и ласковая – тянется к такой же изящной, гладкой, шелковистой красавице. Ее так приятно обнять, поцеловать, да просто полюбоваться ею! Но вот, ребята, чего я никогда не пойму: почему женщины любят мужчин? Этих грубых, корявых, щетинистых уродов. С желтыми прокуренными зубами, с волосами из ноздрей… Для меня это загадка.

НЕХАЙ КЛЕВЕЩУТ

В телетайпном зале стоял стук. Телетайпы стучали друг на друга…

Это шутка семидесятых.

А вот реальная история из семидесятых, рассказал один знакомый.

Дежурят они с приятелем в телетайпном зале ТАСС. На верхнем этаже. С громким стуком тихо идут разные мелкие новости. Король Афганистана прибывает с официальным визитом в Софию. А в Париже забастовка печатников.

Сидят они, значит, болтают о том о сем. Ну, выпивают потихоньку. Была у них с собой бутылка водки. А телетайпы – тррых, тррых – выбрасывают бумажки.

Вот приятель моего друга подхватывает одну такую бумажку и грустно смеется.

– Ты чего? – спрашивает мой друг, Андрей его зовут.

– Нам говорили, что западная пресса – это сплошная дезинформация, бесстыдная ложь и наглая клевета, – говорит приятель моего друга. – А мы не верили, мы думали, что это нам врут, что они врут. А они на самом деле врут. Вот, гляди.

И протягивает ему телетайпограмму: «АССОШИЭЙТЕД ПРЕСС. 01.35. ПОЖАР В ЗДАНИИ ТАСС».

– Н-да, – говорит Андрей. – Офигеть можно.

– Вот и я говорю, – кивает друг. – Глоток свободы. Ручеек правды. Свежий ветерок объективной информации.

– Насчет глотка – это верно, – говорит Андрей. – Наливай, что ли.

Выпили.

А телетайп – тррых:

«АССОШИЭЙТЕД ПРЕСС. 01.55. СИЛЬНЫЙ ПОЖАР В ЗДАНИИ ТАСС».

– Они мне надоели, – сказал приятель, наливая.

– Они меня разочаровали, – сказал Андрей, выпивая.

– Больше не верю в свободу прессы! – сказал приятель, закусывая.

– Больше не буду слушать «Голос Америки»! – сказал Андрей, наливая еще.

– Давай на партсобрании выступим! – сказал приятель, чокаясь.

– Отпор клеветникам! – сказал Андрей. – Ну, поехали!

Выпили. Крякнули. Загрызли черняшечкой.

И вдруг сквозь стук телетайпов слышат какой-то шум и гам на улице.

Раскрыли окно – батюшки светы! Тверской бульвар перекрыт, пожарные машины, милиция, зеваки стоят за оцеплением.

Оказалось, в доме напротив жил корреспондент Ассошиэйтед Пресс. Увидел пожар и позвонил по телефону в Америку.

Все кончилось хорошо. Пожар быстро погасили. В газетах об этом не писали. Зачем людей зря волновать? Зачем выискивать? Зачем нагнетать?

РУКОЙ МАСТЕРА

Поэт Давид Самойлов писал стихи с самого раннего детства.

Однажды он в семилетнем возрасте предстал перед очами Горького.

Уж не знаю, как это получилось. Возможно, Горький посетил школу, в которой учился будущий замечательный поэт. Ну, или как-то иначе это было. Не важно.

Важно, что маленький мальчик сказал Горькому:

– Я пишу стихи!

– Тогда прочитай, – сказал, окая, мэтр. Давид Самойлов вытащил из кармана листок бумаги и прочитал:

– Танки! Стихотворение.

– Танки, танки, танки, танки!

– Танки, танки, танки, танки!

– Танки, танки, танки, танки!

– Танки, танки, танки, танки!

– Всё.

– Хорошо, хорошо, – сказал Горький и взял у него листок. – Дай-ка глазами посмотрю…

Горький любил давать путевку в жизнь разным литературным новичкам. Но он был очень жестким редактором.

В его архиве есть рассказ какого-то безвестного начинающего автора. Короткий. Страничек пять или шесть.

Он весь исчеркан и выправлен. Почти все слова вымараны и сверху написаны новые. Многие слова поменяны местами. Целые фразы переписаны заново. Какой-то абзац перекочевал из середины рассказа в конец, но первая фраза из него ушла в начало. И так много раз. Если посмотреть на рукопись, то решительного карандаша Горького там гораздо больше, чем тусклой авторской машинописи.

То есть, по существу, перед нами новый рассказ М. Горького.

Но в конце он крупными буквами написал:

НЕ ПОДОЙДЕТ!

АРОМАТ НОВИЗНЫ И УДАЧИ

28 января 1936 года в «Правде» была опубликована знаменитая редакционная статья «Сумбур вместо музыки». В которой, если кто забыл, бывший крупный советский композитор Шостакович объявлялся ничтожным формалистом.

Менее чем через два месяца, 20 марта, в «Литературной газете» появляется статья Юрия Олеши «Великое народное искусство». Она стоит длинной цитаты.

«Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их.

И вдруг я читаю в газете „Правда“, что опера Шостаковича есть „сумбур вместо музыки“. Это сказала „Правда“. Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?

Легче всего было бы сказать себе: я не ошибаюсь – и отвергнуть для самого себя, внутри, мнение „Правды“.

К чему бы это привело? К очень тяжелым психологическим последствиям.

Если я не соглашусь со статьями „Правды“ об искусстве, то я не имею права получать патриотическое удовольствие от восприятия этого аромата новизны, победоносности, удачи, который мне так нравится и который говорит о том, что уже есть большой стиль советской жизни, стиль великой державы. И поэтому я соглашаюсь и говорю, что на этом отрезке, на отрезке искусства, партия, как и во всем, права. И с этих позиций я начинаю думать о музыке Шостаковича.

Я вспоминаю: в некоторых местах она всегда казалась мне какой-то пренебрежительной. К кому пренебрежительной? Ко мне. Это пренебрежительность к „черни“. Я выпрашиваю у Шостаковича мелодию, он ломает ее в угоду неизвестно чему, и это меня принижает».

Итак. Олеша любит Шостаковича и восхищается им, но партия не любит Шостаковича, и Олеша не любит Шостаковича и возмущается его творчеством.

Мы впереди планеты всей. Роман Джорджа Оруэлла со знаменитым двоемыслием появился на тринадцать лет позже – в 1949 году.

Но погодите! В 1939 году – всего-то через три года – Шостакович стал профессором Ленинградской консерватории. В 1941 году он получает Сталинскую премию. Потом была Ленинградская симфония. И музыка к фильму «Падение Берлина». И еще много чего нетленного и классического.

Что было делать Юрию Олеше?

Выступить в газете:

«Я не любил Шостаковича, но теперь партия назвала его выдающимся композитором, и я не могу упорствовать в своей неприязни к Шостаковичу, потому что это лишит меня патриотического удовольствия от такого произведения большого стиля великой державы, как фильм „Падение Берлина“».

Или провести остаток жизни за столиком кафе в обнимку с бутылкой коньяка.

Олеше было суждено второе.

Обычно жалуются, что жизнь коротка. Но она бывает чересчур длинной.

РУКИ ВЫКРУТИЛИ

Там было сложнее с Олешей.

У этой статьи подзаголовок: «Речь тов. Олеши».

Представим себе: встреча писателей с читателями во дворце культуры. Ведущий, тов. Фадеев, говорит:

– Тут пришла записка: «В „Правде“ критикуют Шостаковича, что про это скажут писатели?» Вот товарищ Олеша ответит. Юрий Карлович, пожалуйста.

Трибуна, графин, зал. Две стенографистки в тебя впились ушами. Двести человек студентов в тебя впились глазами. Перед тобой трехметровый портрет Сталина. За тобой тов. Фадеев. В дверях бритоголовые мужчины в портупеях. Тоже пришли послушать писателей.

Что тут скажешь?

– Шостакович гений, Сталин палач, а я дурак, что вовремя не удрал. А из вас, товарищи студенты, две трети пересажают. А ты, Фадеев, всех переживешь, но застрелишься от собственной подлости! Ну вас к черту!

Попить водички и уйти, гулко шагая через весь зал?

Ага, конечно.

Вышел. Откашлялся, попил водички. Помолчал. И сказал:

– Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их. И вдруг я читаю в газете «Правда», что опера Шостаковича есть «сумбур вместо музыки». Это сказала «Правда». Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?

Потом стало по-другому.

Один писатель (Х) рассказывал, что ему руки выкрутили и заставили подписать письмо против Солженицына. А другой (Y) говорил, что ему выкручивали руки., но не смогли заставить. Но третий человек, сотрудник ЦК КПСС, рассказал, как дело было.

Этот Х прослышал, что готовят письмо видных писателей с осуждением Солженицына. А его, Х, там нету! Значит, он уже не видный! Впал в немилость! Поэтому он бросился в Союз писателей и на Старую площадь, умолял, скандалил и достиг-таки своей цели. Но было жесткое указание: чтобы этих подписантов было не слишком много. К примеру, 22 человека, не более. Поэтому, включив писателя Х, вычеркнули писателя Y; он, бедный, узнал об этом, уже когда газету развернул.

Впрочем, я знал писателя, которому на самом деле руки выкручивали, но он не подписал. Хотя вроде был номенклатурный человек. Депутат Верховного Совета Кайсын Кулиев. Он, помню, приехал из Нальчика и попросился пожить у нас дома. Его совсем загнали с этой подписью. Он просто прятался.

Я спросил:

– Кайсын, а вы почему не подписываете? Вы за Солженицына?

– Писатель не должен травить писателя, – сказал Кайсын. – Как гончар гончара, кузнец кузнеца. У нас так не принято.

За это Кайсыну Кулиеву не дали Ленинскую премию (давно стоял на очереди), но дали Государственную. А к юбилею не дали Героя (хотя ему было положено), но наградили орденом Ленина.

Вегетарианские, однако, времена…

ПАЧКА В ДЕНЬ

В романе Александра Крона «Бессонница» (1977) есть интересный разговор. Пересказываю по памяти, но близко к тексту.

Журналистка спрашивает героя, ученого-биолога:

– А правда, что ученые работают над проблемой бессмертия?

Он отвечает:

– Нет, неправда. Да и незачем.

– Почему? Это же мечта человечества! – Журналистка изумлена.

– А потому, – объясняет ученый, – что это был бы страшный подарок. Смотрите, вот мы, допустим, добились, что человек биологически бессмертен. Значит, чтобы он стал по-настоящему бессмертным, мы должны наделить его невиданной, желательно абсолютной механической, химической, термической, радиационной прочностью. А это в принципе невозможно. Значит, случайная смерть человека будет ужасающей трагедией. Гораздо большей, чем сейчас. Сейчас мы можем утешаться: мол, все там будем, рано или поздно все умрут. Ну вот, некто умер раньше срока. Но именно раньше срока, срок-то все равно не за горами. А тут? Человека сбила машина, а он мог жить вечно! Как с этим смириться? Я уж не говорю о проблемах прироста населения, о бездетном мире…

А ведь и верно. Бог с ним, с приростом населения, мы не о том.

Не только бессмертие, но и непривычно длинная жизнь – те же проблемы. Нам обещают, что лет через пятьдесят люди станут жить вдвое дольше. А станут ли они вдвое устойчивее против травм, пожаров, отравлений?

И еще. Мне кажется, что вся структура нашей жизни соответствует ее средней продолжительности. Жили короче – карьеры делали быстрее. А сейчас живут долго и учатся черт знает сколько. Магистратура, аспирантура, докторантура… Значит, если будут жить до двухсот, то учиться станут до семидесяти? Интересные дела.

Остается вопрос. В пачке 20 штук сигарет – это исходя из обычной дневной порции курильщика? Или это курильщик выкуривает в день 20 сигарет, потому что в пачке столько?

АПЕЛЬСИНОВКА

Трофимову приснился сон, целый роман.

Будто бы он пришел домой, и ему отчаянно захотелось выпить. Просто невмоготу. Дома была бутылка куантро, один приятель принес, апельсиновый ликер. Очень вкусно. Полегчало после третьей стопки. А почему так захотелось выпить, что стряслось? А потому, что он совершил какой-то скверный поступок. Такой стыдный, что даже забыл. Остался только стыд. Во сне так часто бывает. Трофимов видел сон и краем мысли понимал, что это сон.

Вот. Назавтра он снова затосковал, снова выпил куантро, и снова отпустило. Он решил отдохнуть от работы и от этих переживаний. Посидеть в кресле, почитать медленную книгу и полакомиться куантро. Ему понравилась эта сладкая водочка с чудесным южным запахом.

– Катя! – кричал Трофимов жене. – Плесни-ка мне апельсиновки!

Он так называл куантро.

Но Катя скоро с ним развелась, потому что он только пил свою апельсиновку и старался найти объяснение своему поступку. Какому поступку – он так и не вспомнил. Сон ведь, чего взять со сновидения.

У него была большая квартира. Он решил ее продать, купить маленькую, а на остальные деньги доживать жизнь. Потому что на работу его больше не брали.

Продал, получил кучу долларов. Но он был одинокий, старый и пьющий. Его сильно обманули, всучили драную квартирку на окраине, у сортировочной станции железной дороги. Оставшиеся деньги он держал под кухонным порогом: в этом довоенном доме был дощатый пол. За апельсиновкой ездил в центр, нес ее в закрытой сумке. Боялся, что соседи заметят, заподозрят и обокрадут.

Трофимов лежал на диване, смотрел в потолок, слушал, как с лязгом сцепляются вагоны, как свистят маневровые тепловозы, и старался вспомнить, что же он такого сделал ужасного, и однажды так принял апельсиновки, что рухнул у подъезда, и соседи вызвали «скорую».

А в больнице под утро настала такая тоска, что он все вспомнил.

Он проснулся, удивился столь странному сну и решил, что напишет об этом роман. Встанет, подойдет к длинному старинному комоду, выпьет натощак стакан минералки, пойдет в душ, потом на кухню, приготовит завтрак, разбудит Катю.

А потом, бодрый от чашки кофе и яичницы с сыром, пойдет в кабинет. Работать, работать, работать!

Открыл глаза. Вместо комода был инсультный старик, сосед по палате. Трофимов понял, что сон – это было на самом деле. А как он просыпался в своей прежней квартире – это был сон.

– Куантро, – сказал Трофимов, потянув носом воздух.

– Чего? – обернулась старушка, сидевшая подле своего старика.

– Апельсиновка, – сказал он. – Вкусно.

Старушка вздохнула, отделила от апельсина, который чистила, пару долек. Протянула ему. Положила ему прямо в рот.

– Спасибо, – сказал он, прожевав и прослезившись. – Уже как будто вспомнил – и опять забыл. А Катя не пришла.

– Ничего, – сказала старушка и повернулась к своему старику. – Придет.

Катя не пришла, потому что ничего не знала про него и знать не хотела. Потому что она помнила, что случилось. Трофимов заставил свою секретаршу сделать аборт и очень страдал из-за этого. Он сам рассказал пьяный, Катя его за язык не тянула.

ДРУГОЕ КИНО

Рослый красивый парень опять задел стул, на котором сидел Саша Кляйн. Он все время ходил туда-сюда, протискиваясь между столиками. Саша Кляйн сказал себе: еще раз – и все.

Парень шумно уселся на стул, обнял свою девушку. Она была тоже рослая и красивая. Между оранжевой футболкой и синими джинсами виднелся смуглый, чуть пушистый живот. Они стали целоваться, шевеля языками и прикрыв глаза. Парень откинулся назад и вытянул ноги. И уперся в ножку стула, на котором сидел Саша Кляйн. Стул поехал в сторону.

– Нельзя ли полегче? – робко сказал Саша Кляйн. – Я бы попросил.

Парень открыл глаза, посмотрел на него и засмеялся. Саша Кляйн был смешной, это правда. Небольшого роста, вихрастый и щекастый. В клетчатой рубашке. Хоть в кино снимай.

Девушка засмеялась тоже.

– Завидно? – сказала она.

– Извинись, выблядок, – тихо сказал Саша Кляйн.

– Чего? – парень, отбросив стул, поднялся.

– Сядь, – сказал Саша, наведя на него пистолет, большой и серебристый.

Парень сел.

– Богу молись, – сказал Саша Кляйн. – Если умеешь.

– Не надо, пожалуйста, – сказал парень.

– За что вы его? – заплакала девушка.

– Это кино, – объяснил Саша Кляйн. – Вы меня помните? Вы неслись на крутой тачке, а я стоял на обочине. Кругом были лужи. Вы меня обрызгали. И умчались вдаль. Всем было смешно. А мне было мокро. И еще. Вы откуда-то выскочили, вы куда-то бежали. Вам срочно нужна была машина. А тут я, смешной толстячок, открываю дверь своей смешной машинки. «Фольксваген»-жучок. Ты, – он повел дулом пистолета на парня, – вырвал у меня ключ, отшвырнул меня в сторону, уселся за руль, и вы опять умчались. Навстречу новой жизни. И никто вам слова не сказал! А я остался как дурак на тротуаре. А мы с женой собрались в кино, была пятница, вечер. Вы знаете, как она обиделась? Вы об этом подумали? А? Не слышу! Подумали вы обо мне? Ну? Соврешь, убью!

– Нет, – честно сказал парень. – Но я не виноват. Это кино было такое.

– Вот тебе другое кино, – сказал Саша и подвигал пальцем.

– Не надо! – взвизгнула девушка.

– Придется, – сказал Саша Кляйн и спустил курок.

Парень рухнул вправо, заливая кровью оранжевую футболку и смуглый, чуть пушистый живот девушки.

– Ты что, заснул? – сказала Дина Кляйн. – Ой, смотри, смотри, что он делает!

Они с женой сидели у окна и пили чай. В их переулке разворачивался здоровенный джип. Он сдал назад, наехал на палисадник, повалил заборчик, оставил на клумбе грязный рубец. Вывернул руль, со свистом газанул, но буквально через полсотни метров остановился у летнего кафе напротив. Из машины вылез рослый красивый парень. За столиком его ждала девушка, тоже рослая и красивая. Они поцеловались.

– Я сейчас, – сказал Саша Кляйн, прошел в прихожую, надел куртку поверх ковбойки, переложил что-то из обувного ящика в карман и вышел на улицу.

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

Однажды я пришел по делу к одному человеку. Он жил в Доме на Набережной. У него была какая-то нереальная по тем временам квартира (был самый конец 1960-х). Я даже не понял, сколько там комнат. Тем более что мне никто не устраивал экскурсию. Я, кстати, только до десяти лет жил в коммуналке, а потом у нас была очень хорошая квартира, грех жаловаться. Да что там жаловаться! Три комнаты, два балкона, двустворчатые двери с рубчатым стеклом. То есть я считал, что это лучше не бывает. А оказалось – бывает, да еще как.

Во время разговора я помаленьку оглядывался, косился в раскрытую дверь, из которой через просторный холл виднелась другая раскрытая дверь, а там и еще одна, целая анфилада, и я думал – как это можно вот так просто жить в такой квартире. Хозяин поймал мой взгляд.

– Вид у вас хороший из окна, – сказал я.

– Ага, – сказал он, криво усмехнувшись. – Как на сторублевке.

Действительно, в оконной раме был Кремль с башнями, дворец с флагом и набережная с Москвой-рекой.

Хозяин подошел к окну.

– А когда-то я там жил, – проговорил он. – До пятьдесят второго года. Ближе к осени папа понял, что скоро конец. Что его скоро совсем уберут. И, чтоб семью на улице не оставить, перевез нас сюда. Оформил эту квартиру на нас с мамой. Вот. Ну, переехали. Смешно вспомнить. Вошел я сюда первый раз. Мне десять лет. Все уже обставлено более или менее. Вхожу, озираюсь и думаю: ой-ой-ой, да как же мы здесь устроимся? И вообще, да как же люди могут жить в такой тесноте?

СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и кремлевскую стену.

Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали еще одну звезду – за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице «Москва». Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.

А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.

Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.

Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.

– Нина, – сказал он. – Это Витя.

– Сейчас, – сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. – Да, здравствуй.

– Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.

– Ах, как торжественно звучит, – тихим низким голосом сказала она. – Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.

– Нина, – сказал он, – кто у нас родился?

– У меня родился сын, – сказала она. – У нас с мужем растет сын.

– Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя…

– Хорошо, – сказала она, помолчав и подумав. – Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.

– Честное слово офицера, – сказал он.

– Через пять минут, понял? – И повесила трубку.

Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.

На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.

Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.

Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:

– Мама, к нам генерал пришел!

– Вам кого, товарищ генерал? – спросила Нина, выйдя в прихожую.

Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.

– Простите, – забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: – А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?

– Нет, – сказала Нина. – Вы ошиблись адресом.

– Да, наверное, – сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. – Как тебя звать?

– Коля.

– До свиданья, Коля! Дай пять! Расти большой. Извините.

Рассказав мне эту историю, Виктор Иванович добавил:

– Сильная женщина. Настоящая. Другая бы что-то переиграла, наверное. Все-таки генерал-лейтенант, высокая должность в Генштабе, квартира в новом доме.

– Откуда ей было знать про должность и квартиру? – сказал я.

– Я ей потом звонил пару раз, – сказал Виктор Иванович.

ДЕНЬ СМЕРТИ

Тридцать семь лет – загадочный срок.

В этом возрасте умерли Пушкин и Рафаэль, например. И еще много кто, не буду перечислять. Потому что все это случайные совпадения. Но я все равно чувствую особость этого срока. Тридцать семь лет – полная, сильная, результативная жизнь.

Так сказать, минимальная протяженность долгой жизни.

Тридцать семь лет назад, то есть целую не очень короткую жизнь тому назад, а именно 6 мая 1972 года, умер мой папа.

Это был очень длинный день, шестое мая того года. Кажется, суббота.

Я помню его во всех подробностях.

Как утром я встал, позавтракал.

Как разговаривал с папой. Мы даже немного поругались. Был повод, увы.

Как потом я собирался на дачу. Звонил друзьям, Андрею и Алику.

Я не помню, как мы с папой прощались.

Наверное, никак. Пока, до завтра. Пока, пока.

Потом поехал к Андрею. Посидели у него, проболтали.

Потом мы пошли встречаться с Аликом. Почему-то на площади Ногина (сейчас это Китай-город). Там мы ждали такси на стоянке. Таксисты не любили ездить за город, и мы ждали такси, которое работает до ночи. Чтобы таксист не отказался везти.

Было примерно шесть часов. А папа уже умер к тому времени. Он умер в одну минуту, от обширного инфаркта. Он умер уже тогда, когда мы с Андреем шли пешком от Столешникова к площади Ногина.

Итак, мы втроем ехали на такси на дачу. А дома были моя мама и шестилетняя сестра. Ну, потом приехали, конечно, родственники.

Только мы вошли и сели, вдруг приходит какой-то старик. Сторож из конторы. Он говорит:

– Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым.

А он уже умер два часа как. Или даже три. Это меня так готовили. У нас на даче не было телефона, кто-то (не знаю, кто из родных) позвонил в контору.

Мы сразу подхватились и побежали на дачу к Андрею. У них был телефон.

Звоню, подходит мамина подруга.

– Что случилось? – говорю.

Она говорит:

– Сейчас маму позову.

Мама берет трубку и говорит:

– Папа умер.

Почему эта подруга сама не могла сказать, непонятно.

Ребята вместе со мной поехали назад в Москву. Довезли меня до дома. Там стоит медицинская машина у дверей, человек какой-то гуляет, лысоватую голову опустив. Я сразу понял, что это перевозка и шофер-санитар.

Еще в этот день было много всякого. До рассвета следующего дня.

Если все подробно описывать, выйдет целый том. Мелким шрифтом.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Хочется родиться в другой день и в другой год. Попозже, но не намного. Я не прошу так резко, на тридцать лет моложе, вы что. Немного, я же говорю. Чтоб не в сырую темную зиму, а светлой ясной весною. Не в безнадегу конца сороковых, а в радость начала шестидесятых. Когда Гагарин только полетел и скоро будет коммунизм, и все в это верят. Чтобы другой жизненный заряд.

Родиться не в Москве, а где-то далеко, на юге или на севере.

Раза три или даже пять поменять место жительства. Переезжать вместе с родителями из городка в городок, из школы в школу – новые ребята, новые соседи, все новое, но все равно свое: живешь, очень даже страну под собою чувствуя.

Потом институт по какой-нибудь совсем другой специальности. Не по моей. В точных или естественных науках. Но все равно читать гуманитарные книжки. И говорить о них с друзьями.

Сделать карьеру. Настоящую, правильную, понятную. С ученой степенью, местом работы и должностью.

И вспомнить, как много лет назад в маленьком северном городке на коммунальной кухне мама грела суп, а на соседкиной табуретке сидела кошка. Серая в полосочку, с зелеными глазами. Добрая. Но в руки не давалась. Так, иногда погладить.

– Ты чего молчишь?

– Не могу вспомнить, как звали кошку.

– Какую кошку?

– Не важно, не важно… – И продолжить разговор, как ни в чем не бывало.

ТАКОЙ ВОТ СТРАННЫЙ ДЕНЬ

Года два-три назад я купил интересную книжку (потом куда-то задевал и название забыл). Про связи между поколениями в психологическом смысле и шире – в смысле судьбы. Про то, как судьба родителей определяет судьбу детей.

Конечно, речь там была не о таких банальных вещах, как воспитание, пример старших, семейные традиции и т. п. Тут почти все ясно. И конечно, не о генетике. Тут, наоборот, не ясно почти ничего.

Разговор шел именно о рисунке судьбы. О повторениях этого узора. Не просто о том, что дочь секретарши стала секретаршей, а сын офицера офицером. А о том, что дочь точно так же, как ее мать, вышла замуж за человека, которого встретила на свадьбе двоюродного брата. О том, что сын погиб в бою точно в таких же обстоятельствах, как его отец. До подробностей и деталей, до жаркого солнечного дня и безводной лощины.

Кстати, именно о совпадениях смертей в этой книге было написано довольно много.

В частности, масса примеров того, как дети умирали не только в тех же обстоятельствах или от тех же болезней, но и в тот же срок.

Особенно это касалось тех детей, которые находились в глубокой душевной связи со своими родителями. Даже если родители умерли, дети (уже совсем взрослые) были с ними в постоянном внутреннем диалоге. Получается, что эти люди как бы неосознанно копировали своих матерей и отцов.

Я прочитал, хмыкнул, что-то там прикинул и забыл.

А вот тут вспомнил.

Мой отец умер 6 мая 1972 года. А родился 1 декабря 1913 года.

То есть он прожил 58 лет, 5 месяцев и 5 дней.

А ваш покорный родился 15 декабря 1950 года. То есть на сегодняшний день прожил ровно столько же. 58.5.5.

Рубеж. Начиная с 17 часов сего дня я буду жить дольше, чем мой отец. Я его переживу не в смысле календаря, а в смысле срока.

Я, конечно, не верю, что в этой книжке про поколения написано. То есть верю, что там описаны реальные случаи. Но никак не верю, что есть такая закономерность. Хотя я был и остаюсь весьма тесно связан со своим отцом. Я часто его вспоминаю, думаю о нем, пытаюсь понять, как он жил, что чувствовал, что думал, кого любил…

Ну и что?! Нет такого правила! Наверное, нет.

Я, конечно, буду жить дальше.

Наверное. Скорее всего. Я в этом уверен.

Хотя мартовские иды еще не прошли. Вернее, майские. А еще точнее, пятый день после майских ид. Dies quinta post Idus Maii.

Осталось буквально полтора часа. Шутка, конечно. Но есть о чем подумать.

СЕРЫЙ КОНВЕРТ

Шеф не занимал никакой государственной должности; формально он был шефом некоего Временного координационного комитета, сокращенно ВКК. В стране были парламент и правительство, но все знали, кто на самом деле главный.

Шефа обожали и побаивались, а его приближенных презирали и ненавидели.

Сильнее всего ненавидели его адъютанта. Бывший полковой парикмахер, силач, садист и льстец – говорили, что именно он по утрам подает Шефу списки, которые сам же и составляет.

Один известный архитектор был в гостях у своего друга, президента Академии художеств. Вдруг пришел этот самый Адъютант. Архитектор захотел встать и уйти. Потом решил, что не подаст ему руки. Нет, лучше просто молчать и поскорей откланяться. Но его посадили как раз напротив Адъютанта, и, куда денешься, пришлось с ним разговаривать. Он, кстати, оказался приятным собеседником.

В конце вечера он поманил архитектора в коридор.

– Я уж так, по-солдатски, – сказал Адъютант. – Вы хороший человек. Вот. – Он вытащил из бокового кармана ярко-серый, почти серебряный конверт. Там было вытиснено имя Шефа, и адрес: главный офис ВКК. – Если что, сразу пишите, и это будет у Шефа на столе. С моими наилучшими отзывами. Но просить можно за одного человека.

– Спасибо, – растерялся архитектор. – Что, прямо в почтовый ящик?

– Прямо, прямо, – сказал Адъютант. – С почтой у нас порядок.

Конверт лежал под стеклом на письменном столе.

Прошел месяц. Младший брат не пришел домой со службы. Он жил в плохом районе: конечно, это было ограбление и убийство, а труп спрятали. Попросить ускорить следствие? А смысл?

Через две недели арестовали сына. Архитектор сидел за столом и смотрел на серый конверт. Сыну было двадцать пять. Взрослый человек. Он сам выбрал себе судьбу, когда связался с этими людьми.

Потом исчез второй сын. Двадцать два года, студент последнего курса. Талантливый мальчик. Но совсем чужой, к сожалению. Но все равно! Написать Шефу: пожалуйста, оставьте в покое нашу семью. Да, но просить можно только за одного человека.

Ведь у него была вторая жена и тринадцатилетняя дочь.

Он сделал проект типового сельского офиса ВКК. Сам, по собственной инициативе. Получил премию. Немного отлегло от сердца.

Однажды вечером он стоял у окна своего кабинета. Он видел, как у подъезда остановилась их машина, вышла его жена, открыла багажник, стала доставать сумки.

– Мама приехала, вкусных вещей привезла! – крикнул он дочке в глубь квартиры.

Потом снова посмотрел в окно. У распахнутого багажника валялась сумка. От тротуара отъезжал черный автомобиль с зеркальными стеклами.

Он бросился к столу.

Конверта под стеклом не было.

– Где конверт?! – не веря, крикнул он. – Тут был конверт!

– Это я взяла, папа, – сказала дочь. – Я сама написала письмо Шефу.

– Про что?

– Про то, как его любят школьники!

СОЛДАТ И АННА

Войдя в 7.20 в приемную, Адъютант увидел на своем столе список. Ах да, четверг. Две странички, как всегда. Надо было просмотреть фамилии, завизировать, в 7.30 отнести на подпись к Шефу, а потом вернуть на исполнение.

Шеф был уже на месте. Сквозь двойную дверь слышно было, как он тяжело кашляет. Шеф всегда был на месте. Его спальня была смежной с кабинетом.

Адъютант сел, вытащил из кармана маленькие очки, заранее взял авторучку, надел очки и проглядел список. И увидел фамилию своей жены. Пометка: изм р шп.

Он снял очки. Потом надел снова. Опять снял, встал, одернул пиджак и вошел в кабинет.

– Привет-привет! – сказал Шеф, роясь в бумагах.

– Шеф, – сказал Адъютант, кладя список перед ним. – Что это?

– Где? – хмыкнул Шеф. – А, вон ты что. А тут написано. Читать не умеешь? Измена родине в форме шпионажа.

– Шеф, – сказал Адъютант чужим голосом. – За что?

– Позволь сначала вопрос, – сказал Шеф и замолчал, доставая из пачки дешевую сигарету без фильтра. Чиркнул спичкой, закурил, затянулся, выпустил серый нехороший дым. Отпил кофе из толстой белой чашки с цветком на боку: такие чашки были во всех городских кафе. Он был лично скромен.

Если Шеф молчал, торопить его не полагалось.

Адъютант ждал, склонив голову.

– Да, – словно очнувшись, сказал Шеф. – Вопрос. Вот какой вопрос. Скажи, ты солдат или баба?

Адъютант хотел крикнуть: я мужчина, и я защищу свою женщину! Он был единственным, кто имел право входить к Шефу с оружием. Зачем оружие, он мог одной рукой сломать ему шею. Он поднял глаза. Перед ним сидел нездоровый пожилой господин. Маленькое морщинистое лицо и сутулые плечи. Прокуренные, чуть дрожащие пальцы. Немодные часы на потертом ремешке. Придушить его, поднять спецдивизию, выступить по радио, кого-то освободить, а кое-кого повесить. Действовать жестко, но без большой крови.

Адъютант набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

– Я солдат.

– Тогда поставь визу, – сказал Шеф.

Вечером Адъютанту стало страшно входить в пустую квартиру; он занимал целый этаж в старинном невысоком доме за кованым забором. Но вспомнил, что он солдат. В кухне на табурете сидела женщина, молодая и красивая, явно не горничная. Или горничная?

– Поздно уже, идите домой, – сказал он. – Свободны.

– Меня зовут Анна, – сказала она. – Я ваша жена. Ведь вашу жену зовут Анна, правда? Вот свидетельство о браке.

– Вон отсюда, тварь! – заорал Адъютант. – Убью!

Она заплакала:

– Не хотите со мной спать – не надо, но не выгоняйте меня, пожалуйста, а то меня на самом деле убьют…

Через неделю на дипломатическом приеме Адъютант со злой радостью смотрел, как Анна болтает с секретарем германского посольства. Он же по совместительству резидент ихней разведки. Хохочет, обмениваются визитками. Пусть, пусть, так ее, так ее. Вон ее уже на карандаш взяли. Вон мальчик в углу все примечает. Хотя нет! Стоп-стоп-стоп! Одна жена шпионка – это случайность. Но если вторая тоже – это нехорошо. Наводит на размышления. Не надо.

– Анна, – он подошел к ней. – Нам пора домой.

Он сказал это очень по-мужски.

– Да, милый, – сказала она и покраснела.

БЕДНЯГА

Один человек, простой техник на заводе, взял кредит, чтобы купить квартиру. Он с женой и сыном жил в двух крошечных комнатах без кухни – электроплитка и раковина в коридоре. А тут жена забеременела, и они решили оставить. Потому что жена очень хорошо себя чувствовала, прямо вся расцвела, и это была верная примета, что родится девочка, а жена очень хотела девочку. Он тоже хотел девочку, чтоб ее можно было баловать и наряжать. Он неплохо зарабатывал на своем заводе, кстати.

Он присмотрел себе квартиру и даже почти за нее расплатился – отдал весь кредит. Была такая фирма, которая строила неплохие дома в пригороде. Он знал, что эта квартира его, они с женой туда каждую субботу приезжали, смотрели, как укладывают полы и красят стены.

Но в последний момент денег не хватило. Сказали – наши издержки непредвиденно возросли, с вас столько-то тысяч, и получите вашу квартиру через две недели. Они с женой решили так: продают старое жилье и пару недель как-то перебьются.

А через две недели оказалось, что в их квартире уже живут. Но не сволочи какие-то, а такие же простые небогатые граждане. Сволочи оказались на этой фирме. Они каждую квартиру продали по два раза. Это ему рассказали люди, которые толпились во дворе и повторяли, что управы все равно не найти.

– На три дня раньше бы приехали, и всё, – сказала жена.

– Но тогда бы другие люди пострадали, – сказал он. – Такие же, как мы.

– А ты, значит, за справедливость, – сказала она и заплакала.

Больше он ничего от нее не слышал, потому что она с ним поссорилась и не разговаривала, а через три дня ее сбила полицейская машина, насмерть.

Тогда в стране был полный произвол. Задавленную жену оформили как самоубийцу, а строительная фирма все списала на вора-управляющего. А его выгнали с работы. Но на прощание вручили судебную повестку, кредит отдавать.

Он отправил сына к теще, а сам уехал в дальний городок. Устроился в гарнизон, техником по отоплению. Ни с кем не дружил. Сидел, курил и думал: жену убили, деньги украли, дом отняли, сын перестал на письма отвечать. И вдобавок на ногах нет мизинцев, с рождения. Взял тут одну девку в баре, стали раздеваться, а она завизжала и убежала. Бедняга. Он тоже бедняга. Все кругом бедняги.

Еще у него была тетрадка. Он туда записал полицейское начальство. Эту воровскую фирму. Хозяина завода. Командира гарнизона.

Еще там был парикмахер, здоровый такой парень. Садился с ним рядом и тоже курил. Он говорил парикмахеру, что революция не нужна. Нужна координация. Простое дело: хороших награждать, плохих наказывать. Вот и все. Жаль, некому взяться.

Один раз офицер на него наорал и замахнулся, при парикмахере. Парикмахер схватил ножницы и засадил офицеру в шею. Вытащил у него из кобуры пистолет.

– И что теперь? – спросил этот человек.

– Командуйте, шеф, – сказал парикмахер. – Ребята ждут.

– Полковника на фонарь, офицеров под арест, сержантов ко мне, – сказал он.

– Так точно, шеф! – крикнул парикмахер.

ДИСЦИПЛИНКА

Секретарь Сталина А. Н. Поскрёбышев после выхода на пенсию перешел на партийный учет по месту жительства. А жил он на улице Грановского (ныне Романов переулок), дом 3. Там в подвальной коммуналке жила семья моих дедушки с бабушкой с маминой стороны (дедушка работал шофером в кремлевском гараже). Потом, с 1956-го по 1961-й, мы там жили с мамой и папой. А когда мы оттуда уехали, в нашу комнату въехала моя тетя, мамина сестра, с тремя детьми и мужем, отставным майором Михаилом Михайловичем Ш., дядей Мишей.

Так вот, дядя Миша был секретарем домовой парторганизации. Собирал взносы, проводил собрания, устраивал политинформации. Поскрёбышеву он поручал делать доклады о международном положении.

Дядя Миша рассказывал: всякий раз за день до доклада раздавался нежный стук в дверь партбюро.

– Да-да, войдите!

Просовывалась почтительная лысина Поскрёбышева, а там и он сам входил, держа в руках картонную папку.

– Михал Михалыч, вот я тут докладик подготовил, принес вам, так сказать, на предварительный просмотр. – Он вынимал из папки и клал на стол исписанные листочки. – Вот, пожалуйста, в двух экземплярчиках.

– Александр Николаич! – говорил дядя Миша. – Спасибо, конечно, да зачем же в двух?

– Мало ли, Михал Михалыч, на одном поправки сделаете, другой в архив…

Доклад был, разумеется, пересказом нескольких статей из «Правды» и «Известий».

Написано от руки.

Четким красивым почерком, без помарок.

В двух экземплярах.

ВДВОЕМ

Оперный театр. Мимо меня протискивается к своим местам странная парочка. Крепко держатся за руки. Он в маленьких затемненных очках, с чуть откинутой назад головой. У нее цепкие глаза на спокойном лице.

Уселись, но рук не расцепили.

Потом я вижу, что он водит пальцем по ее запястью, по тыльной стороне ладони. Как будто в такт музыке рисует волны и запятые, вверх и вниз, взлеты и падения, piano и forte, и сильно вдавливает палец, когда в финале арии звучит оркестровый аккорд.

А она свободной рукой иногда касается его ладони.

Слепой и глухонемая.

Совсем разные миры.

Светлый, яркий, разноцветный, красивый – и немой.

Бестолково разинутые рты. Беззвучно летящие смычки, бесшумное мельтешение рук, непонятно раздувающий щеки человек, припавший губами к медной улитке. Люди в зале часто-часто сдвигают ладони и шевелят губами.

Темный, черный, беспросветный.

Шумный, словесный и мелодичный. Чистых голосов, звенящих высоко и долго. Полный скрипок и литавр, труб и фаготов, аплодисментов и криков браво.

Так всегда бывает, на самом деле.

Кто-то один слышит, но не видит. Кто-то другой – наоборот.

Хорошо, когда можно пальцем на запястье нарисовать звук.

А в ответ, прикасаясь к ладони, объяснить, что происходит на сцене.

Соединить два мира в один.

Более или менее общий.

ПЯТЕРОЧКА-ДЕСЯТОЧКА

В одном большом НИИ у сотрудников стали вдруг пропадать деньги. Не у всех сотрудников, а у секретарш и лаборанток. Именно у женщин. В день зарплаты. Понятно почему: мужчина кладет деньги в бумажник и прячет в нагрудный карман. А женщина кладет деньги в кошелек, прячет его в сумочку, а сумочку оставляет на столе, когда идет покурить, например. Опять же понятно, почему это несчастье коснулось секретарш и лаборанток. К какой-нибудь важной ученой даме так просто в кабинет не зайдешь.

Обидно: зарплата и так маленькая, а тут какая-то сволочь то пять, то десять рублей утащит. Семьдесят шестой год, кило мяса два рубля стоит.

В этом НИИ никогда раньше ничего такого не было. А тут три месяца подряд. По первым и пятнадцатым числам.

Но вот однажды одна секретарша пошла вниз встретить курьера, но с полдороги вернулась: вспомнила, что сумочку забыла. Вбежала в приемную – батюшки! Заведующий отделом, он же замдиректора по науке, к ней в сумочку лезет. Она закричала, стала звать людей.

Повели его в дирекцию. Он сразу во всем признался. Стоит весь красный, говорит, что виноват и готов отвечать по закону. Вызвали милицию. Следователь подумал: странная история. Доктор наук, профессор из корыстных побуждений ворует пятерочки-десяточки у младшего и технического персонала. Направили на психиатрическую экспертизу.

Он так и рассказал психиатру: видит дамскую сумочку и ничего с собой поделать не может. Больной человек. Клептоман.

Но это была, конечно, не клептомания (к слову сказать, редчайшее расстройство). Шизофренией тоже не пахло. Скорее всего, это была так называемая профилактическая госпитализация. Когда человек специально ложится в психбольницу, чтобы получить диагноз. А значит, невменяемость. Ну, или ограниченную вменяемость.

Психиатр, как положено, встретился с родственниками. Брат долго и стандартно рассказывал, какой тот был странный с самого детства. Ногтей не стриг и мучил кошек. Но вообще он ни в чем не виноват. Его просили подписывать, он и подписывал, обычное дело. Все так делают. А теперь ему ломится от пяти до десяти лет с конфискацией. Спасите.

– Я всегда на стороне больного, – вздохнул психиатр, завершая свой рассказ. – Иногда приходилось грешить против истины, чтобы снять диагноз или, наоборот, поставить. Конечно, от пяти до десяти лет – это слишком. Но я вдруг вспомнил лаборанток и секретарш. Сколько не купленных яблок ребенку, колготок себе, сколько урезаний крохотного бюджета, потому что проездной все равно надо покупать… И я написал: здоров.

А в самом деле, почему он не стал симулировать, например, бред реформаторства или особого предназначения? Для ученого в самый раз.

Ужасная история. Но подлинная.

ЛИЧНО ДОРОГОЙ

Мой приятель, художник, рассказывал.

Дело было опять в семидесятых. В самом начале. Этот мой приятель попал со своей подругой в очень высокопоставленный дом. Как оказалось. А так с виду обычные люди, папа какой-то промышленный руководитель, но даже не министр. Кажется, замминистра. Квартира, конечно, в цековском доме, большая, но ничего такого уж особенного. И вот подруга этого художника, моего приятеля, дружила с дочкой этого замминистра. У нее был день рождения, двадцать пять лет, первая круглая дата.

Приходят они в гости к этой девушке. Много молодежи, но и старшие родственники тоже. Такой вот семейный день рождения. Именинница во главе стола, папа справа, кавалер слева. Тосты, поздравления, вино рекой, вкуснейшая закуска.

И вдруг, только горячее принесли, в прихожей какой-то шум, гам, приветствия, радостный смех хозяйки.

Входит широкоплечий парень в синем костюме, с букетом. За ним капитан первого ранга в мундире, с портфелем. А следом входит Брежнев. Целует именинницу, какой-то сверточек ей вручает, букет преподносит. Оглядывается.

Хозяйка быстро ставит новый прибор рядом с именинницей, тащит новый стул, но Брежнев ее останавливает.

– Мы, – говорит, – опоздали, значит, на свободные места! У нас демократия.

И садится почти напротив моего друга. Не прямо, а так, наискосок.

Мой друг с ним скромно здоровается. Брежнев говорит привет, привет – и начинает выпивать и закусывать. Какой-то тост произносит. Слушает тост в свою честь.

И все время поглядывает на моего приятеля. Рассматривает его. А мой приятель был хоть и в костюмчике, но, как положено художнику, бородат и лохмат. Волосы до плеч. Хотя мытые, конечно. Но не очень причесанные.

Сидит он почти напротив Брежнева и, если честно, обомлевает. Потому что как не относись, какие анекдоты не рассказывай, а все-таки это высший руководитель страны. Начальник сверхдержавы, как ни крути. Хочется что-то сказать. Спросить. Просто обменяться парой слов. Но почему-то не получается. Непонятно – как, что и о чем.

Через полчаса Брежнев встает, прощается с хозяевами, отодвигает стул, но вдруг манит к себе пальцем моего друга и перегибается к нему через стол.

Тот, в свою очередь, перегибается через стол к Брежневу.

– Да, Леонид Ильич.

Брежнев ему шепчет:

– Парень! Подстригись!

Да, кстати.

Мемориальную доску на Кутузовском, 26, надо повесить на место.

МАРТА КИШ

Роберт Шульц был австралиец немецкого происхождения. Он был круглый сирота, жил у опекунов, которые потом тоже умерли. Он был молод, но нелюдим и зол, друзей у него не было. Он работал в маленькой фирме, которая закрылась, потому что хозяина нежданно хватил инсульт. Еще у него была троюродная тетка, Марта Киш, в немецком городе Нойкирхен, но они никогда не виделись, даже не переписывались ни разу.

Подходящий кандидат.

Он приехал в Европу, в Германию, на родину предков, чтобы что-то изменить в своей скучной жизни. Его убили, труп утопили, документы и записную книжку забрали.

Марте Киш звонил уже совершенно другой человек. Хотя и по имени Роберт Шульц.

Марта Киш сказала, что она вряд ли сможет чем-нибудь помочь. Разве что советом.

Ну и ладно. Главное, она его признала.

Надобно сказать, что человек, который теперь был мелкий клерк Роберт Шульц, а раньше был капитан С. Н. Судаков, тоже должен был умереть у себя на родине, в СССР. Это было нетрудно, потому что он тоже был круглый сирота, детдомовец. А его молодой жене сказали, что муж попал в автокатастрофу, искалечен донельзя и весь обожжен, хоронить будут совсем забинтованного. Вот какие были тогда меры предосторожности. Это ему нелегко далось, кстати.

Двадцать шесть лет он работал в Германии и Франции, прилежно и тщательно.

Два раза в год он приезжал к Марте Киш в Нойкирхен. Довольно противная старуха. Но все-таки живой человек. Она звала его на «ты». Это странным образом грело душу.

А потом его вызвал связник и передал: все, больше не надо. Страна другая, всё другое, всем спасибо, все свободны.

Он приехал в Москву по туристической визе. Встретился с начальством.

– К сожалению, в новых проектах мы вас не видим, – сказало начальство. – Пенсия нужна?

– У меня пенсия там, – сказал Роберт Шульц. – Побольше здешней.

– Вот и ладно, – сказало начальство. – Только чтоб тихо.

– Я давал присягу, – сказал Роберт Шульц.

– Не сомневаюсь, – сказало начальство, встало и крепко пожало ему руку.

Его бывшая жена работала стоматологом в платной клинике. Он записался к ней на прием.

Без жалоб, чисто профилактически. Она долго рассматривала его зубы.

– Хорошая работа, – сказала она.

– Немецкое качество, – сказал он с небольшим акцентом.

– А вы немец? – спросила она.

– Разведчик! – засмеялся он.

– Извините, не люблю разведчиков, – сказала она.

– Как интересно! – засмеялся он еще громче. – А почему?

– В кассу, – сказала она, проставив галочки в карте. – Всего доброго.

Он вернулся в Германию. Оказалось, Марта Киш умерла. Поэтому он переехал в Нойкирхен и теперь каждое воскресенье ходит на кладбище, ухаживает за ее могилой.

ЛИНКОР «МИНЕРВА»

– Дядя Форд приглашает на пикник, – сказала мать. – Скоро лето кончится, а мы на море не были.

У соседа был старый джип марки «форд». Поэтому его так звали.

– Чего это он к нам подлаживается? – спросил сын.

– Неплохой человек, – сказала мать. – Полы в кухне поможет перестелить.

– Я сам могу перестелить полы, – сказал сын. Ему было семнадцать, он работал на складе металлолома.

– Вот вместе и поработаете, – сказала мать.

– Правильно, – сказала сестра. Ей было пятнадцать. – Давно пора.

В общем, поехали. Мать с дядей Фордом впереди, брат с сестрой на заднем сиденье. Добрались до моря, потом вдоль берега. Нашли хорошее место. Дождались отлива. Стали ловить крабов. Варили их в котелке на костре. Выпили пива. Потом поставили палатки. Мать и сестра легли в одной, брат и дядя Форд – в другой.

Ночью брат проснулся от того, что с ним рядом укладывается сестра, на место дяди Форда.

– Ты чего? – спросил он.

– Сам не понимаешь как будто, – сказала она.

Брат приподнялся и сел. Вытянул шею. Была сырая темнота и слышно, как шумит море.

– Спать хочу, – сказал брат. – Я спиной повернусь, а ты пригрей меня.

Наутро дядя Форд нашел у самой воды местечко под скалой, где крабы прямо кишели. Подогнал туда свой джип, чтоб накидать в корыто. Подул сильный ветер, скала упала, раздавила джип, и дяде Форду заклинило ноги. Изо всех сил тащили. Нет, не вытащить никак. И бежать некуда: ведь они километров за сто отъехали.

Мать, сестра и брат стояли в стороне и думали.

– Прилив начинается, – сказала сестра. – Надо к нему подойти.

– Вот ты и подойди, – сказала мать, собирая палатку.

– Как будто это я с ним, это самое, – сказала сестра.

– Не груби, – сказала мать.

– Я пойду, – сказал брат и побежал к дяде Форду, который лежал спиной на сыром песке, а ноги были в искореженной машине.

– Да, угораздило, – сказал брат. – Больно?

– Не важно, – сказал дядя Форд. – Я читал одну книжку, про военных моряков. Был такой линкор «Минерва». Попал на мину. Стал тонуть. Переборка упала и придавила матроса. Все бегут спасаться, а он не может.

– Война, страшное дело, – сказал брат. – Я тоже читал что-то типа.

– Там был корабельный священник, – сказал дядя Форд. – Имя-фамилию не помню. Он остался с этим матросом. Там, внизу, в трюме, понимаешь? Не оставил его одного погибать.

– А это правда было? – спросил брат.

– Не в том дело, – сказал дядя Форд. – Иди к своим. Вода поднимается.

– Если во имя Господа нашего Иисуса Христа, – брат перекрестился, – я тут останусь, то все равно выплыву. А если нарочно утону, меня зарплаты лишат. В смысле понятно. Мать на пособии, сестра пока учится.

– Иди, иди, – сказал дядя Форд и прокусил себе палец. – Ты добрый.

– Мне вас, честно, жалко, – сказал брат, отвернулся и быстро пошел к своим.

Дядя Форд не стал смотреть ему вслед.

Вода была уже близко, серая пена пополам с водорослями.

Чайка села на него. Попробовала клювом место, где на ноге запеклась кровь.

Вторая прилетела.

ЦЕРЕМОНИАЛ И ПРОТОКОЛ

Мне было лет четырнадцать. Ну, или только что пятнадцать исполнилось.

Вечером у нас дома зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Это ты Денис? – спросил некто мужского пола, мой ровесник, судя по голосу.

– Это я, – сказал я. – А ты кто?

– Выходи во двор, узнаешь, – сказал он.

– Зачем? – спросил я.

– Поговорить надо, – сказал он.

– Кому надо? – спросил я.

– Есть разговор, – повторил он. – Понял?

– Не понял, – сказал я. – Какой еще разговор? Я вообще тебя не знаю.

– Выходи, не ссы! – сказал он.

– Тебе надо, ты и приходи, – сказал я.

– Куда? – удивился он.

– Ко мне, – сказал я. – Ты во дворе стоишь? Подъезд третий, этаж одиннадцатый, квартира сто пятнадцать. Из лифта направо. А я пока чайник поставлю.

– Ага, обоссался! – закричал он.

– Это ты обоссался, – сказал я. – Идешь, нет?

Он бросил трубку.

Больше он не звонил ни разу. И никто меня не подстерегал во дворе. Вопрос был снят.

Наверное, я нарушил правило. Наплевал на святость волшебных слов «поговорить надо». То есть мне бросили перчатку, а я сказал: «У вас упало… Да, да, я вас внимательно слушаю».

Может быть, может быть.

Но я и сейчас не понимаю, почему если очень серьезный разговор, то обязательно в пустом ночном дворе, на заброшенной фабрике или на шестьдесят седьмом километре глухого загородного шоссе?

Кино навязывает нам свои законы.

Свои, так сказать, представления о жизни.

Но в кино это интересно, а в жизни глупо и опасно.

САТИРИКОН

Это сейчас всё – ааа… А раньше было – ууу!

Это сейчас Интернет и кабельное телевидение. И особенно фильмы на дисках. Появляются на московских прилавках за неделю до голливудской премьеры.

А раньше новинки мирового кино в Москве можно было увидеть двумя способами.

На Московском фестивале – один раз в два года.

И еще на закрытых просмотрах.

То есть новые (относительно новые, то есть прошлогодние) иностранные фильмы показывали избранной публике в разных творческих клубах. Я не говорю, конечно, о цековской номенклатуре, это вообще отдельная песня.

В Доме кино с этим было лучше всего. Все-таки Союз кинематографистов, сами понимаете. Поэтому, кстати, пропуск в Дом кино был самой лакомой штучкой.

Итак, просмотр.

В 1969 году Федерико Феллини снял фильм «Сатирикон». По мотивам романа римского писателя Петрония, который бичевал распущенные нравы своих современников. Поэтому и картина у Феллини получилась фривольная.

Вот. Году примерно в 1971-м члены Союза кинематографистов получили пригласительные билеты на просмотр означенного фильма.

Пришли они, как принято, с женами. Гуляют по фойе, раскланиваются друг с другом. Обмениваются предвкушениями. Некоторые рассказывают, что им рассказывали про этот фильм те, кто его смотрел за границей. Предвкушения нарастают.

Наконец двери в зал открываются, и администратор говорит:

– Просим при входе предъявлять членские билеты СК СССР.

Гул возмущения. В чем дело? Как? Почему? Тут все члены Союза!

– Товарищи, просмотр только для членов СК СССР. Распоряжение руководства.

Наверное, руководство решило, что фривольный фильм Феллини – не для женских очей. Или у руководства были какие-то иные руководящие соображения. В общем, жен пускать было не велено. Точнее, широкую массу кинематографических жен, поскольку у отдельных членов СК СССР жены тоже были членами его же.

Не знаю, как они разбирались в этих случаях.

Или вот: могла ли женщина-член провести с собой не-члена? Например, актриса – своего мужа?

Смешно.

Но самое смешное впереди.

Члены СК СССР мужского пола развели руками и попросили своих жен посидеть в баре, попить замечательный кофе, которым в те годы славился московский Дом кино. А сами, раскрыв членские билеты, стали протискиваться в просмотровый зал. Смотреть фильм Феллини «Сатирикон».

Все, кроме одного.

Известный сценарист и писатель Юрий Нагибин взял свою жену Алису Григорьевну за руку и сказал:

– Пошли отсюда.

И они пришли к нам в гости и рассказали эту замечательную историю.

УМНИКИ И УМНИЦЫ

Во второй половине 1970-х Марлен Хуциев собирался снять большой фильм о Пушкине. Обо всей его жизни. Кинороман. Я читал сценарий: очень хорошо. Мощно, значительно и вместе с тем легко, изящно. По-настоящему, по-пушкински. Такой фильм мог бы стать вехой, символом, эпопеей, национальным достоянием.

Но фильм то запускали в производство, то останавливали. То переносили, то откладывали. То денег нет, то актера на главную роль никак не утвердят.

Кстати, насчет актера. Рассказывали: сам Хуциев хотел, чтоб это был какой-нибудь артист маленького периферийного театра. Безупречно фактурный. Разумеется, талантливый. И, что особенно важно, совершенно неизвестный. Чтобы зрители увидели его первый раз в жизни. И чтобы ахнули – Пушкин!

Такого актера найти очень трудно, но все-таки, наверное, можно.

Главная проблема была в другом.

Мне говорила Наташа Медюк, режиссер с Одесской студии:

– Хуциев на чем споткнулся? Для большого исторического фильма о Пушкине нужны актеры с умными лицами. А как же? Лицеисты для начала. Горчаков, например, а? Пущин, Кюхельбекер. Педагоги в лицее. Декабристы! Генералы 1812 года. А поэты? От Державина и Жуковского до Дельвига и Баратынского. И вообще друзья Пушкина. А враги? К примеру, Бенкендорф? Булгарин и Греч? Тоже ведь не дураки. Умные лица в фильме про Пушкина – это даже важнее, чем костюмы и декорации. В общем, надо было как минимум сто пятьдесят умных лиц. А где их взять?

Хотя сам Хуциев, как человек добрый, ссылался на финансовые затруднения родного Госкино.

РАЗВОРОТ

Когда моя дочь пошла в первый класс, то ехать до школы было на троллейбусе № 12 от остановки «Гостиница „Советская“» до остановки «Советская площадь» (обратите внимание на чарующее созвучие названий).

Сначала мы ее провожали до самой школы. Все-таки десять остановок, и там еще пешком по улице Станиславского (ныне Леонтьевский переулок).

Через месяц мы стали тренировать ее на самостоятельность.

Она выходила из дому, доходила до остановки, садилась в троллейбус, показывала проездной – всё сама. Но под наблюдением папы. То есть я шел сзади метрах в десяти – пятнадцати. На всякий случай. Садился в тот же троллейбус, но ехал в другом конце вагона.

Уговор был такой, что буду вести себя незаметно и выкажу свое присутствие только в случае крайней необходимости.

Вот.

Но однажды в троллейбусе, против обыкновения, оказалось довольно тесно. Дочь сидела на самом переднем сиденье, справа, около выхода.

На остановке «Белорусский вокзал» вошло много народу, и я счел за благо сесть рядом с ней. Тихо сел, глядя вперед. Она недовольно на меня покосилась, но смолчала.

И тут я увидел, что у нее расстегнулась пряжка на ранце.

Я прошептал:

– Ранец сползает.

Она гневно зашипела:

– Я сама! Я сама!

– Давай-ка помогу, – сказал я негромко. – А ведь свалится.

И стал ей застегивать ремешок на плече.

– Не трогай! – закричала она, вырываясь. – Отстань! Уйди!

Тут какая-то рядом стоящая тетка схватила меня за руку:

– Гражданин! Чего это вы к девочке пристаете? Да вы что, в самом деле! Да как вы смеете?! – И, обратившись к дочери, спросила: – Девочка, ты знаешь этого дядю?

– Знаю, – пробурчала дочь. – Это мой папа.

– Девочка! – сказала тетка тем же тоном. – Как ты смеешь так с отцом разговаривать?!

ТЯЖЕЛАЯ КАВАЛЕРИЯ

Конечно, в школе меня немножко дразнили за фамилию.

Например, когда читали «Бородино» Лермонтова: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, – все смеялись и на меня смотрели.

Потом еще звали меня Гусарским и даже Лейб-Гренадерским.

Но это уже позже было, классе в седьмом. А вот что было в четвертом классе. Пионеры, как известно, были трех ступеней. Первой, второй и третьей. Значки такие были – пламя, звезда, а между ножек у звезды римская цифра. Пионер первой ступени – новичок, а третьей – уже готов вступить в комсомол Чтобы перейти на следующую ступень, надо что-то знать и уметь. Например, разводить костер и скворечник вешать. А также помогать родителям по дому. Подметать пол и мыть посуду. Ну и знать про пионеров-героев.

Но такие значки продавались в любом киоске. Покупай и носи.

И вот, чтобы пресечь самозванство, изобретена была Личная книжка пионера. Как студенческая зачетка, но красного цвета. С фотографией, с именем-фамилией. Надо было ее постепенно заполнять. Почистил снег перед школой – тебе записали общественно-полезный труд.

Конечно, всю эту ерунду через полгода отменили, но я не о том.

Итак, нас собрали в зале на торжественное вручение Личных книжек.

Вручал их нам представитель шефов. Ударник-печатник из комбината «Известия».

– Денис! – выкликает он.

Но без фамилии. Всех по фамилии, а меня – так.

Ну и что, ну и подумаешь. Все равно я один Денис на всю школу.

Подхожу. Он сличает меня с фотографией, дает мне книжку, жмет руку и говорит:

– Какая у тебя фамилия грозная! Ух!

– Спасибо! – говорю гордо.

Приходим в класс. Сажусь за парту, раскрываю свою Личную книжку пионера. Там написано:

Денис Драконский.

Я чуть не заплакал. Я тогда не знал, что слово драгун означает дракон И не понял, что все это на самом деле очень смешно. На следующей перемене побежал в пионерскую комнату к вожатой Вале. Сдал эту чертову книжку и через два дня получил новую, с правильной фамилией.

А теперь жалею. Надо было ту сохранить.

ИМЯ И ОТЧЕСТВО

Незабвенная Валентина Иосифовна Мирошенкова, моя преподавательница греческого языка, рассказывала.

Самый конец сороковых. По всей стране идет борьба с космополитизмом…

Она тогда была студенткой.

Один раз она зашла по какому-то делу в партком факультета. Парторг пригласил ее сесть и задушевно сказал:

– Имя у вас прекрасное – Валентина. И фамилия хорошая, нормальная, русско-украинская. А вот отчество странное. Откуда у простой русской девушки такое какое-то не наше отчество – Иосифовна?

– Вам не нравится имя Иосиф? – холодно и отчетливо спросила она и подняла глаза на портрет Сталина, висевший на стене. – Интересно знать, почему?

Парторг вскочил из-за стола и выбежал из кабинета.

И потом в коридоре всегда старался ее обойти.

ДАЙ БОГ ВСЯКОМУ

Во вторник 23 июня 2009 года хоронили Евгения Сабурова, человека хорошего и необыкновенно одаренного.

Он был экономистом-практиком (одно время вице-премьером), экономистом-теоретиком, профессором. Еще он был очень талантливым поэтом.

Ужасный случай со мной вышел: полгода назад я попросил его договориться для меня о встрече с одним человеком. Он сказал, что все сделает, и куда-то пропал.

Мы с ним были в начале дружбы. Очень хорошо общались на конференциях. Один раз я был у него в гостях. А потом в гостях у его друга, и он там тоже был – общая компания. Мы были соседи по загородному житью.

Я его звал Евгений Федорович, как-то с разгону, а он все требовал Женя, ты.

Вот. Он пропал, не звонит, я думаю – ну что я буду напоминать. Нет так нет, не вышло, значит.

Но месяца полтора назад он позвонил. Продиктовал телефон, сказал, чтоб я на него сослался. И извинился, что так долго пропадал. Сказал, что был в больнице.

– Да? – сказал я. – А что с вами, Евгений Федорович?

– Мы же с тобой на «ты», – сказал он. – Женя меня зовут, понял?

– Женя, что доктора говорят? – сказал я.

– Ничего хорошего, – сказал он.

– Ну, перестань, – сказал я.

– Да нет, – сказал он. – Правда, совсем плохо.

– Ну, ты все-таки выздоравливай, – сказал я.

Мы попрощались, я нажал отбой. И тут до меня дошло, что, наверное, на самом деле все очень плохо. Захотелось ему позвонить и сказать: Женя, давай увидимся. Я нажал вызов, но тут же подумал: нет, так нельзя. Я ему скажу: давай увидимся – и тем самым подтвержу, что он правда скоро умрет. Невозможное дело. И снова нажал отбой. Решил подождать немного.

Да.

На отпевании было очень скорбно.

А на поминках – весело.

Женя Сабуров читал свои стихи с экрана. Мы ему аплодировали.

Всегда бы так. Всем бы так.

ГОЛЛАНДЦЫ, ФЛАМАНДЦЫ, ФРАНЦУЗЫ

Иногда смотришь какой-нибудь альбом репродукций и читаешь: картина пропала во время Второй мировой войны. Да, много погибло, конечно. Но немало тайком вывезено, и не только картин. В 1970 году я держал в руках и пораженно листал переплетенный в красный сафьян т. н. лейпцигский экземпляр библии Гутенберга. Эта книга (точнее, книги – это два тома) стояла в шкафу в кабинете заведующего отделом рукописей библиотеки МГУ. Слышал я многозначительные намеки насчет знаменитых «Каменотесов» Гюстава Курбе. Наверное, судьба многих исчезнувших творений такая: либо сгорели в бомбежках, либо молча лежат в тихих местах.

Но было и смешнее. В смысле, кошмарнее-абсурднее.

Знаменитый поэт-песенник Михаил Львович Матусовский рассказывал, как он летел из Германии на самолете, перевозившем трофеи для одного крупного военачальника. Майора Матусовского и еще нескольких офицеров просто прихватили с собой.

Самолет был набит под завязку всяким антикварным добром. Картины были повсюду, просто кипами и внавал.

Летели очень низко, над лесистыми горами. Самолет болтало. Офицеров с непривычки тошнило. Что делать? На пол ведь не поблюешь.

– Когда совсем было нехорошо, – рассказывал Михаил Львович, – вытаскивали картину подходящую, небольшую, вот такую примерно. – Он показывал прямоугольник в полметра шириной. – Брали ее за раму, сапогом выдавливали холст и из него сворачивали такой кулек… блевали туда и наружу выкидывали. Рамы потом тоже выкинули, на всякий случай.

– И много вы их так? – спросил я.

– Да не я один, – сказал М. Л. – Нас человек пять было. Каждый, наверное, штуки по две, по три…

– А вы их не запомнили? – спросил я.

Он долго и добродушно смеялся.

АРГЕНТИНА, БЕЗ КОСТОЧЕК

Наташа вернулась из командировки и только вошла в квартиру, как зазвонил телефон. Она по звуку звонка поняла, что из больницы, и схватила трубку, обмирая.

Да, это звонил доктор. Он сказал, что папа явно пошел на поправку: пришел в себя, уже сам глотает и все время спрашивает о ней.

– Удивительно крепкий организм, – сказал доктор.

– Ох, а я так перепугалась, – сказала Наташа. – Я скоро приеду.

– Я сегодня дежурю, – сказал доктор. – Увидимся.

– Да, да.

Она повесила трубку, села на диван и поняла, что все эти дни ждала конца, и заплакала от стыда за это. Поняла, что в командировку уехала специально, чтобы все случилось без нее, чтобы все сделали старшая сестра и брат – пусть приехал бы из Праги, ничего, не развалился бы. Потому что у них свои семьи, своя жизнь, а она, любимая, обласканная, избалованная сорокапятилетняя младшенькая – при папе. Началось еще когда мама была жива: у папы давление, у папы сердце, папа расстроится. А когда мама умерла – сначала инфаркт, потом еще один, потом санаторий, потом два раза в день прогулки в парке, поездки на дачу, лечебная физкультура, и врачи, врачи, врачи, и как только она придет в гости к подруге или останется на кафедральное чаепитие, тут же телефонный звонок: я как-то неважно себя чувствую.

Она поняла, что все эти дни мечтала стать свободной женщиной. Чтоб, например, пригласить к себе домой мужчину. Кого? А хоть бы папиного доктора. Он давно на нее посматривает. Это он отпустил ее в командировку, сказал, что у папы состояние без динамики, а ей надо развеяться.

Так, так, так. Значит, морс сварить она не успеет. Она выскочила на улицу, забежала в магазин, взяла мандаринов аргентинских нового урожая без косточек, пару бутылок сока и подняла руку, ловя машину.

В больнице она взлетела на третий этаж и помчалась по коридору, нацепив на лицо счастливую улыбку девочки-доченьки, и врезалась в доктора.

– Он умер, – сказал доктор, взяв ее за плечи.

– Как?! – закричала она. – Вы что?!

– Десять минут назад.

– Это я виновата! – Она залилась слезами. – Зачем я уехала? Не трогайте меня!

По дороге домой она страшно захотела есть, и пить тоже. Но эти мандарины и этот сок – нет, нельзя. В подземном переходе у метро купила слойку и бутылку воды. Сжевала, запила. Потом еще одну.

На полу сидела молодая нищенка с двумя спящими детьми. Она держала картонку помогите на пропитание.

Наташа подошла и поставила рядом с ней пакет. Нищенка заглянула в него. Ей нужны были деньги, а не соки-фрукты. Ей захотелось запустить мандарином в эту дуру. Но увидела ее исплаканное лицо, опустила глаза и без выражения сказала:

– Дай бог здоровья, дай бог здоровья.

НРАВИТСЯ? БЕРИ!

Кроме подарков к празднику есть еще самые приятные подарки – просто так. Когда тебе дарят какую-то понравившуюся вещицу, прямо сразу: нравится? бери! Или делают подарок без особого повода. Просто пригласил гостя выпить-закусить-поболтать, а он принес какую-то занятную вещицу. Или еще проще: слушай, у меня тут есть одна штучка, хочешь, подарю?

По-моему, так сейчас уже не делают. Или делают редко.

А в мое время (или в моей компании) это было принято.

Я много замечательных вещей получил в подарок вот таким манером:

Несколько картин и рисунков знакомых художников.

Несколько хороших трубок, в т. ч. старые – «Три би», «Гюйо» и «Морелл Макензи» (это вообще раритет). И пару без клейм, но с серебряными кольцами, из отличного вереска, и с особой историей каждая.

Книги, в том числе довольно интересные и старые.

Камею из какого-то сверхпрочного камня, работы моего друга Слувиса.

Часы серебряные карманные «Улисс Нарден».

Старые фотокамеры 6x6 «Фойхтлендер» и «Роллейфлекс».

И без счету безделушек – перочинные ножики, металлические рюмки, японские чашки, бронзовые и костяные статуэтки, запонки, вазочки, кружки, шкатулки, подсвечники и пр. и пр. и пр.

Много разных штучек я раздарил тем же манером.

Несколько хороших трубок, советских довоенных (есть у них свои ценители).

Редкие книги, в том числе одну старообрядческую рукопись в сохранном переплете с жуковинами, наугольниками и застежками.

Часы серебряные карманные «Омега».

Старые фотокамеры 6x6 «Фойхтлендер» и «Роллейфлекс». То есть я их передарил.

Антикварные амперметр и вольтметр, похожие на карманные часы, с крышками.

Несколько античных и византийских монет, в том числе довольно красивых, с профилями императоров, зверями и богами.

Конечно, много всяких безделушек – ножиков, портсигаров, мундштуков, спичечниц, пепельниц, рюмок, кружек, статуэток, подсвечников. И костяную рукоять для тросточки.

Приятно вспомнить.

ВАСИЛИЙ АКСЁНОВ

Аксёнова я помню, смеяться будете, с 1963 года, когда в Москве был чемпионат Европы по боксу.

Лужники, 2 июня 1963 года, финалы, потрясающее зрелище, какие имена! Невероятный Валерий Попенченко – он уложил румына Иона Моню в нокдаун на пятой секунде, а в нокаут на двадцатой! Ричардас Тамулис! Борис Лагутин! Нашему Дану Поздняку не повезло против Збигнева Петшиковского, тот ему в первом раунде рассек бровь. Это был триумф советского бокса, наши взяли то ли шесть, то ли семь из десяти медалей. Мы были с папой. И там был Аксёнов, папа с ним разговаривал, и я тут же вертелся. Мне двенадцать с половиной лет было, но я читал повесть Аксёнова «Звездный билет» и смотрел фильм «Коллеги». Его все смотрели, самый популярный фильм года.

Потом я встретил его в 1994 году, в Вашингтоне, в гостях у простого русского миллионера Александра Чапковского (бывшего мужа моей подруги детства Иры Матусовской). Еще мы встречались в гостях у журналиста и дипломата Ильи Левина и в доме Михайлы Михайлова, русско-сербского диссидента. Мне казалось, что Василию Павловичу нехорошо живется. Он все разы был какой-то серый, безжизненный, хотя шутил и смеялся вместе со всеми.

Потом я вдруг увидел его в Москве, на улице, на задах нового МХАТа, не помню точно год, в самом конце 1990-х. Иду со своей болгарской подругой Наташей Куртевой. Навстречу Аксёнов. Здрасьте, здрасьте. «А это моя знакомая, театральный критик из Софии, Наташа». Пожали руки, две-три фразы, разошлись. «А это кто?» – спросила Наташа. «Аксёнов!» – «Вот это да! Вот это экскурсия!» Только что мы с ней закусывали в «Маэстро» на Пушкинской, на втором этаже, и я ей показал в окно, как на другой стороне улицы Алла Пугачева выходит из казино и в сопровождении охранника, распростершего над ней зонтик, залезает в свой предлинновенный «мерседес»…

Конечно, это все ерунда какая-то. На мемуары не тянет.

Но неужели надо серьезным тоном про вклад Аксёнова в литературу и общественную жизнь?

У него были прекрасные молодые рассказы. Был великолепный перевод «Рэгтайма» Доктороу. Ну, про «Бочкотару» и «Крым» я и не говорю. А его большие романы мне кажутся не очень, увы.

Но это ничего не значит. Это действительно утрата. Как Майкл Джексон и Людмила Зыкина, хотя я не поклонник ни того, ни другой.

Не важно. Когда погребают эпоху, спор о вкусах как-то не звучит.

ДРУГАЯ ДВЕРЬ

– Не спится? – привычно спрашивала жена.

– Да нет, вроде засыпаю, – тоже привычно отвечал он.

Поворачивался на бок, спиной чувствовал теплое дыхание жены, глаза сами закрывались, перед внутренним взором катились лужайки и тропинки, трава и песок, теплая кирпичная стена и холодный кафельный пол коридора, и тройной шаг: два тяжелых топота и одно бессильное шарканье – контролеры привели человека.

Человека заводили в комнату со столом и лампой, снимали наручники. Начальник тюрьмы докладывал прокурору: фамилия, статья, приговор. Прокурор сообщал, что ходатайство отклонено, но есть возможность подписать еще одно прошение. Человек подписывал. На него снова надевали наручники и уводили в другую дверь. За другой дверью стоял исполнитель, он стрелял человеку в затылок. Контролеры подхватывали его и клали на пол, лицом вниз. Исполнитель стрелял второй раз.

В полу был бетонный слив. Еще была раковина с краном, на полочке мыло и стопка свежих вафельных полотенец. Контролеры вытирали кровь и заматывали человеку шею. Тут входил он – до этого он сидел рядом с прокурором. Контролеры переворачивали человека на спину. Он проверял пульс и зрачки.

Потом вместе с исполнителем возвращался в комнату. Расписывался в бумаге: смерть констатировал врач такой-то. Прокурор и начальник тюрьмы доставали из сумки водку и закуску. Это было законно, на это полагались специальные деньги. Входили контролеры, на ходу вытирая руки влажным полотенцем. Вшестером они молча выпивали по две-три рюмки, заедали сыром и колбасой. Когда первый раз это было, он сказал: «За упокой души» – и сам испугался. Но прокурор кивнул, выпил, налил снова, сказал: «Какой ни есть, а человек», – и они выпили снова. С тех пор всякий раз пили за упокой души, но как звали человека, не говорили, хотя знали.

Так было четырнадцать раз.

Сон снова улетал.

Он тихо переворачивался на спину. Глядел в потолок и думал: он же врач, как же так? Получает за это лишние две недели к отпуску. Плюс тридцать процентов к зарплате. Вернее, получал до отмены смертной казни. Он очень обрадовался, когда вышел указ. Он был против смертной казни, принципиально. А жена была за. Она возмущалась и не понимала, почему он радуется. Она ничего не знала. Он говорил, что работает на ядерном объекте, отсюда и льготы. А сейчас реактор остановили и льготы забрали.

Эти сны и эти мысли полезли на него после того, как всё закончилось. Пока все это было – ста граммов водки хватало. А теперь даже таблетки не помогают. Хотя уже десять лет прошло, и даже больше. Вспоминается всё, до ниточек на робе, до разрубленного ногтя и шрама на губе. Подручный палача – тот же палач. Врач-палач. Как с этим жить?

– Опять не спишь? – спросила жена сквозь сон.

– Я вот что решил, – сказал он. – Мне нужна другая работа. Пойду работать в хоспис. Где умирают одинокие люди. Нужно что-то такое, понимаешь… Настоящее. Проводить человека, быть с ним на самом пороге, на самом краю.

– Какой ты у меня хороший, – прошептала жена и поцеловала его в плечо.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Я решительно против смертной казни, и вот почему.

Не из общих гуманно-религиозных соображений. Такие соображения у меня есть, но это дело частное, и я не собираюсь их выставлять напоказ.

Не из юридических соображений: дескать, смертная казнь не устрашает преступников, не уменьшает число убийств и прочих тягчайших преступлений. Одни говорят так, другие по-другому; кто его знает, как оно на самом деле.

И не из соображений непоправимости в ситуации судебной ошибки. Хотя такие случаи бывают. По делу витебского и ростовского маньяков расстреляли не менее двух невинных людей. Говорят: а вот вы представьте себе чувства родителей, у которых убили ребенка… Отвечаю: а вы представьте себе чувства человека, которого ведут на расстрел, а он этого ребенка не убивал. Но докричаться до судей не смог.

Но я даже не об этом.

Смертная казнь по сути своей несправедлива.

Потому что убийств много – а казнят немногих.

В странах, где существует смертная казнь, судебная система работает так или примерно так.

Из тысячи преступлений, которые в принципе могут караться смертной казнью, именно как караемые смертной казнью в судах рассматриваются только сто – двести или около этого. Из них к смерти приговариваются примерно десять – двадцать человек. Из них кто-то получает помилование. В общем, казнят очень малый процент убийц. Причем имеются в виду именно убийцы злостные, особо опасные. А не просто убийцы. Не говоря уже о преступлениях под названием телесные повреждения, приведшие к смерти пострадавшего. Почему-то это отличается от убийства, и наказание другое. Почему, не пойму. Человека ведь убили, так?

Чтобы смертная казнь была справедливым воздаянием, надо казнить всех, кто отнял жизнь у другого.

Но тогда придется казнить рабочего, который уронил с лесов молоток, пробивший голову прохожему. Казнить судью, который приговорил к смерти невиновного.

Это невозможно, разумеется.

Поэтому смертная казнь применяется выборочно.

То есть это просто жертвоприношение. На алтарь возмущенных чувств.

Я против человеческих жертвоприношений.

ЗАКОНЫ ЮНЫХ ПИОНЕРОВ

Поэт Матусовский рассказывал.

Композитор Василий Павлович Соловьев-Седой пил часто, но зато много. Настолько часто и много, что родные и близкие опасались за его здоровье и дальнейшее творчество. Он объяснял родным и близким, что вообще-то – изначально, в основе своей – он человек глубоко непьющий. Но ситуация вынуждает. Что ни день – то банкет, то обед, то ужин после концерта. То пленум Союза композиторов, то премьера новой оперетты. Или просто встреча со старыми друзьями. Нельзя же отказаться, есть же какие-то законы общения!

Поэтому родные и близкие однажды просто взяли и увезли его на дачу. Без телефона и автомобиля. На все лето.

Он там очень оздоровился. Гулял по лесу, ел простую пищу, много работал. Родные и близкие нарадоваться не могли.

Вот. А через полтора месяца такой райской жизни к крыльцу его дачи гуськом подошли пионеры. Их было пятеро. Самому старшему лет двенадцать. А остальные и вовсе малышня. В белых рубашечках и красных галстуках.

Там забор в забор с дачным поселком был пионерский лагерь.

Пионеры пригласили композитора на концерт. Послушать, как они поют его песни. И рассказать о своих творческих планах.

Родные и близкие без опасений отпустили его пообщаться с детьми.

Пионерский концерт начинался в пять.

Однако и в семь, и в восемь, и в девять Василия Павловича дома не было.

В половине десятого скрипнула калитка. Родные и близкие выскочили на крыльцо. Калитка открылась сама, без посторонней помощи. Было удивительно и даже страшно. Но потом оказалось, что это Василий Павлович добирается до дому ползком.

Родные и близкие с гневом и осуждением наблюдали его трудный путь к крыльцу.

Он взобрался на ступени, поднял свое милое виноватое лицо и прошептал из последних сил:

– Эти пионеры так пьют…

И в продолжение темы.

Мой покойный старший брат Леонид Викторович говаривал:

– Слушай и запоминай. Организму человека нужна регулярная встряска. Раз в неделю… Хотя нет. Нет, нет, нет. Раз в неделю – это слишком часто. Это нехорошо. Раз в две недели? Тоже нет. Раз в две недели – это все равно чересчур. Это тяжело. Вот примерно раз в месяц – самое оно. Итак, запомни, братик: раз в месяц организму надо давать ха-арошую встряску! Не пить!

В ПОРЯДКЕ ОБЩЕЙ ОЧЕРЕДИ

Советский историк академик Минц сидел как-то зимним вечером перед телевизором и смотрел программу «Время».

Товарищ Брежнев с кем-то встречался. Американцы что-то затеяли. Братский эфиопский народ за что-то проголосовал. Советские инженеры что-то изобрели. Дикторы – мужчина и женщина – сообщали об этом попеременно, как положено по канонической режиссуре новостной программы.

Но вот после короткой заставки диктор остался один. Выждав трехсекундную паузу, он скорбно сообщил, что советская наука понесла тяжелую утрату. Скончался выдающийся ученый, действительный член Академии наук СССР…

На экране появилось лицо академика Минца, советского историка.

Старик схватился за сердце. Да, это был он! Он!

Диктор перечислял его награды и премии, но он слышал это как сквозь вату. Мысль металась, не находя выхода. Может быть, он уже умер? Нет!

Как материалист и атеист, он не мог такого допустить. Но может быть, все еще хуже? Может быть, партия и правительство ему намекают? Он же помнил, как в тридцатые годы кого-то могли в газете «Правда» назвать трупом. Политическим, например. И довольно скоро это сбывалось по полной.

Слабеющей рукой он вытер испарину со лба, но тут диктор сказал:

– Светлая память об Александре Львовиче Минце навсегда останется в наших сердцах.

Историк Минц вспомнил, что он – Исаак Израилевич.

Перевел дух. И прожил еще лет пятнадцать с хвостиком.

Понятно, что произошло.

Выдающийся физик А. Л. Минц скончался в самом конце декабря. В предновогодней сутолоке из архива выхватили фотографию его однофамильца. Не слишком выдающегося, но очень номенклатурного историка И. И. Минца.

ПО ПОВОДУ ТРАВЫ У ЗАБОРА

Кусок старых дачных воспоминаний.

В нашей дачной компании Лялька была главная красавица. Она была падчерицей Романа Кармена. Потом ее мама ушла к Василию Аксёнову.

Лялька была красотка невозможная, вылитая Мерлин Монро. Ей было двенадцать. Мне – четырнадцать. Мы целовались. Была ночь. В соседней комнате храпела домработница. Мы пошли на участок. Целовались там, валяясь на сухих ветках. И еще в разных местах целовались.

Потом Лялька мне изменила. Стала целоваться с другими.

Я потом встретил ее в 1990 году в Санта-Монике.

Она была такой же прекрасной – но, увы, совсем взрослой. Ее звали уже не Лялька, а Алена. Помню, у нее в визитке было написано – Alyona Grinberg. Фамилия бывшего мужа.

Мы выпили бутылку дешевого розового вина. И попрощались уже навсегда.

На днях я узнал, что она умерла в середине августа прошлого года. Когда у Аксёнова случился инсульт, она приехала в Москву ухаживать за ним и скоро умерла от сердечного приступа. Она его любила как родного отца. Умерла от бессилия и жалости. Вообще у нее была тяжелая жизнь. У нее был сын, он погиб совсем молодым.

Много лет назад она писала из Америки, что помнит наш дачный поселок до последней травинки. Мне пересказали. Когда я услышал эти слова, то пошел на улицу, где была их дача. Прошелся вдоль забора, посмотрел на эту траву, где вперемешку мятлик и клевер, ромашка и дудка и еще какие-то незнакомые листья и стебли. Посмотрел и понял, что это будет вспоминаться всегда. Хотя трава не особенно красивая, свежая и сочная. Так, обыкновенная, как всегда бывает между канавой и забором.

Бедная Алёна, я ее помню до последней царапины на коленке, до последней пушинки на нежных девчоночьих висках. И не хочу видеть ее фотографии.

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

– Тут приехали товарищи из комиссии, – сказал прокурор. – Посмотрят ваше дело, вы с ними побеседуете…

– А там, глядишь, может быть, и помилуют?

– Вот именно, – сказал прокурор. – Есть такой шанс. Идите, Чижов.

– Зачем театр? – сказал Чижов. – Меня расстреляют. Сейчас. Вон за той дверью. Гуманисты. Там исполнитель ждет, я знаю. Я не хочу в затылок. Исполнитель! – вдруг закричал он, рванувшись к закрытой двери. – Я невиновен! Ты же офицер! Посмотри мне в глаза!

– Чижов, – сказал прокурор, – не надо истерики. Ваша вина доказана в суде. Еще раз предлагаю подписать ходатайство.

– Еще раз прошу. Хочу видеть, кто меня убьет. Прокурор взглянул на начальника тюрьмы.

Тот махнул рукой конвоирам. Они заломили Чижову руки и втолкнули его в приоткрывшуюся дверь.

Дверь тут же захлопнулась.

– Даже где-то жалко, – сказал врач.

– Насильник и садист, – сказал прокурор. – Четырехлетнюю девочку. А потом в костер бросил. Нелюдь.

– Чего они там? – сказал начальник тюрьмы, прислушиваясь.

Дверь раскрылась, выскочил беленький старлей.

– Не могу, – сказал он и положил пистолет на стол. – Вы лучше сами.

– Федоскин! – крикнул начальник. – А ну, быстро мне тут! Слабак.

– Шел бы ты, товарищ подполковник, – оскалился старлей. – Сегодня увольняюсь. Ребята зовут в охранную фирму. А за слабака ответишь! – И убежал.

– Либералы, суки, всю страну развалили, – сказал начальник.

Но сам расстреливать Чижова не стал. Велел отвести в камеру.

Был конец августа 1996 года. Буквально через пару дней отменили смертную казнь.

Чижов отсидел одиннадцать лет.

Поболтался по России. Потом вернулся в свой город.

Пришел по адресу: улица Гоголя, 15, квартира 26. Раньше это был просто большой сталинский дом для начальства. А теперь – с забором и будкой. Его не пустили, конечно. Телефона он не знал. Два дня ждал, пока она выйдет. Дождался.

– Я не убивал твою сестренку, – сказал Чижов. – И ты это знаешь. Бомжи убили, пока мы с тобой на даче трахались, а ее гулять послали. Почему ты отперлась, подлая?

– Я не подлая, – заплакала Лена. – Я боялась папу. Я была невеста. Не твоя к тому же!

– Так вот. Бомжи убили и бросили в костер не ее. Другую девочку. Я, когда потом за ней побежал, видел, как она на шоссе в машину садилась. Почему мне никто не поверил?! Она жива. У тебя есть сестра. У твоего папы – младшая дочь. Еще одна наследница.

– Не найдешь теперь, – сказала Лена. – Сколько лет прошло.

– Я уже нашел, – сказал Чижов. – Вот.

Протянул ей бумагу.

– Спасибо, – сказала Лена. – Я приду к тебе. Сегодня. Все будет хорошо. Ты один живешь? Где?

Чижов на той же бумаге написал адрес.

Вечером позвонили в дверь.

– Чижов! Не надо истерики, – белобрысый мужик страшным ударом обрушил его на пол и достал пистолет с глушителем.

– Исполнитель? Федоскин? – шепотом спросил Чижов.

– Судьба, наверное, – вздохнул тот.

КУЛПЕПЕР, ВИРДЖИНИЯ

– Я не желаю менять имя и фамилию, – сказал он.

– И не надо, – сказал агент. – Зачем? Эрнесто Гевара, ничего особенного. Не самое частое сочетание, но и не самое редкое. Вот у меня дядя был, представьте себе, Томас Джефферсон, с маминой стороны. И ничего, и все нормально.

– Ладно. А что дальше?

– Да ничего. Будете жить тут, в Кулпепере. Хороший город, историческое место. Здесь северяне дрались с конфедератами. Кедровая гора и все такое.

– Какая гора?

– Тут есть общество любителей истории. Они расскажут. Советую записаться. Да, вот так, значит. Такие были битвы, стрельба и кровь, а теперь тишина и покой. Вот и вы тоже. Трудились, воевали, рисковали жизнью. Теперь надо отдохнуть. Вам назначена пенсия.

– Мне? – Он вскочил с дивана и забегал по гостиничному номеру. – От вас? Бред! Я всю жизнь сражался против спрута американского империализма, который своими щупальцами опутал планету, угнетая свободные народы…

Он схватил со стола бутылку кока-колы и открывалку, поддел крышечку. Было жарко, шипучая коричневая пена залила его руки. Он чертыхнулся, сделал пару глотков из горлышка, закашлялся.

– Гевара, вы марксист? – спросил агент.

– Я марксист, – сказал он, вытер рот и поставил бутылку на стол.

– Вы плохой марксист, – сказал агент. – Вы, это самое, ревизионист. Согласно марксизму, все объективно. Америка объективно усиливает свои позиции в мире. Она становится все сильнее. Значит, все, что происходит в мире, – агент поднял палец, – объективно служит интересам Америки. Любая партизанская война. Хоть в Конго, хоть в Боливии. Кубинская революция только укрепила Америку.

– Что же, надо было стать вашим штатом? Ломать вас изнутри?

– Нет. Это без разницы. Любой ветер дует в наши паруса. Отдыхайте, вы заслужили.

– Значит, я, то есть он, правда жив? – спросил он.

– Ну, ущипните себя! – засмеялся агент. – Взгляните в зеркало! Да, кстати. Постричься все-таки придется. И побриться тоже. Не надо искусственно культивировать сходство с павшим героем боливийских джунглей. Это лишнее.

– Погодите. Так он, то есть я, все-таки убит?

– Будьте же марксистом, наконец! – сказал агент. – Гевара бессмертен.

ПЕЙЗАЖ ПРИРОДЫ

В конце семидесятых я приехал на экскурсию в Плёс, чудесный городок на Волге. Маленький, старинный, почти весь деревянный. Просто сказка: никакой промышленности, всего две тысячи жителей, и такая красота. Крутые улицы сбегают к реке. Резные наличники. Ажурные железные навершия над трубами – дымовыми и водосточными. Церковки, бревенчатые и каменные. Непременные торговые ряды, желтые, с белыми колоннами. Музей Левитана. Великий пейзажист бывал здесь со своей подругой Кувшинниковой.

Осмотрели город, приехали в музей. Нашу группу встретила юная девушка-экскурсовод. Смуглая, темноволосая, большеглазая. Видно, что влюбленная в русский пейзаж, в его гения, в свой музей. Она взглянула на нас, помолчала полминуты и потом сказала:

– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз. Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?

Да, было слишком патетично, но зато искренне. Естественной была порывистость ее жестов, добела стиснутые пальцы и возвышенный строй речи. Это совсем не мешало. Тем более что она очень внятно рассказывала о творчестве Левитана, о его неудачной любви, показывала собранные в музее этюды и наброски. Потом мы поднялись на второй этаж, посмотрели комнаты, где жили Левитан и Кувшинникова, а потом вышли на верхнюю террасу полюбоваться видом на Волгу.

Меж тем внизу, у входа в музей, стояла следующая экскурсия. К ним вышла красивая полная женщина, настоящая русская красавица, румяная и голубоглазая, с косами, короною уложенными на макушке. Она оглядела экскурсантов и прочувствованно сказала:

– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз…

А когда мы спустились вниз и уже шли к своему автобусу, навстречу нам шла уже третья экскурсия. Ее вела пожилая сухая дама; в тонких золотых очках, с седыми кудельками – ну просто старорежимная директриса гимназии. Она говорила выразительным учительским голосом:

– Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

Эту легенду я слышал от разных людей в разное время. Один говорил, что он-то и был главным ее героем; другой – что подавал чай; третий и четвертый – что слышали ее то ли от героя, то ли от того, кто чай подавал.

Хотя, конечно, самым главным героем был другой человек, но он уже не сможет ничего уточнить. Поэтому и легенда. Итак, пересказываю.

Один диссидент был за советскую власть. И против КПСС он тоже ничего не имел. Но у него был всего один пустяковый вопрос: почему в СССР не печатают хороших русских писателей-эмигрантов? Нет, если книжка антисоветская, вроде там «Окаянные дни» Бунина, то все понятно. Но если, к примеру, роман Набокова «Защита Лужина» – то почему бы и нет?

Он все время писал про это письма в разные инстанции. Но ему присылали несерьезные отписки. Про дефицит бумаги или что издательские планы уже сверстаны на десять лет вперед. Но он вежливо возражал, что книга такого-то писателя не распродана, а вот уже второе издание вышло. А насчет планов – ну, запланируйте через одиннадцать лет.

Он так всех достал, что доложили лично товарищу Андропову.

Андропов пригласил его к себе. В большой кабинет в главном здании Лубянки.

Сидит Андропов, седой и скучный, в тонких очках. Молчит.

Майор принес чай в подстаканниках и сушки на блюдечке.

– Сахар забыли, – сказал Андропов майору.

– Я без сахара, спасибо, – сказал диссидент.

– Тогда не надо, – сказал Андропов майору, а диссиденту объяснил: – Я тоже без сахара. Диабет, такое мучение. Кусочка лишнего не съешь, и все по часам. Даже вот сушечку сгрызть не имею права. Угощайтесь, это все вам.

– О господи! – сказал диссидент. – Я тогда тоже не буду.

– Спасибо за сочувствие, – сказал Андропов. – Но к делу. К сожалению, многие представители нашей интеллигенции разделяют ваши опасные заблуждения.

– Но это же прекрасная литература, и все! – воскликнул диссидент. – Набоков! Алданов! Осоргин! Шмелев! Какой русский язык! А какие образы!

– О, да! – саркастически усмехнулся Андропов. – А потом граждане одной закавказской национальности начнут резать граждан другой национальности.

– Какой национальности? – не понял диссидент.

– Тоже закавказской, – сказал Андропов. – А граждане отдельных республик потребуют выхода из СССР.

– Не может быть! – испугался диссидент.

– Конституция позволяет, – сказал Андропов и поднял палец.

– Погодите! – сказал диссидент. – Но вот в 1967 году напечатали «Мастера и Маргариту», и ничего.

– По-вашему, попытка контрреволюции в Чехословакии – это ничего?

– А вдруг это просто совпадение?

– Я сначала тоже так думал, – грустно сказал Андропов, встал из-за стола и пожал ему руку, прощаясь.

Диссидент вернулся домой потрясенный. Назавтра его назначили на важный пост в Госкомитете по делам печати. Он много лет отбивал все атаки набоковцев, как он теперь называл своих бывших единомышленников.

Но в 1986 году Набокова все же напечатали. Отрывочек. В шахматном еженедельнике…

Остальное известно.

БУЛЬВАР ФРАНЦУЗСКИЙ ВЕСЬ В ЦВЕТУ

У меня в Одессе был замечательный разговор. Прилетаю, выхожу из аэропорта, сажусь в такси. Шофер нестарый, но значительно старше меня тогдашнего (мне до тридцати, ему к пятидесяти).

– Пожалуйста, Пролетарский бульвар.

– Ой, а где это?

– Позвольте, – говорю, – вы же таксист в Одессе, вам лучше знать.

– Ну да, – говорит. – Я в одесском такси двадцать два года, первый раз слышу про такой бульвар!

– Странное дело, – говорю. – А вот я в Одессе пятый раз и нигде, кроме Пролетарского бульвара, не был. Знаете, прилетаю утром, еду на Пролетарский бульвар и вечером обратно на самолет.

– Нет, вы серьезно? Ну, а хоть что там такое интересное, раз вы туда пять раз летали из Москвы?

– Одесская киностудия, – говорю.

Он хохочет, стучит кулаками по рулю, всхлипывает, утирает слезы.

– Послушайте, я сейчас умру! Кто вам сказал, что он Пролетарский?! Кто этот кусок идиота?

– У них такой адрес. – Я вынимаю из портфеля конверт. – Вот.

– Молодой человек, не смотрите на конверты! Отнесите этот конверт в сортир! Бульвар называется Французский! Поняли? Одесская киностудия стоит на Французском бульваре! Запомнили?

– Так мы будем ехать, – говорю, – или мы будем обсуждать географию?

– Будем ехать. На Французский бульвар.

И мы поехали.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ГАЗЕТЫ

У меня был старший брат, Леонид Викторович Корнилов. Он носил фамилию своей матери, первой жены нашего с ним отца. Он умер 5 ноября 2007 года, то есть уже два года как. Хорошие были поминки.

Мой брат был журналист незаурядный, причем не только и не столько пишущий (или берущий интервью) – сколько редактор. Опять же не в смысле работы над чужими текстами, а в смысле делания газеты. Он был из коллектива знаменитой в 1960-1970 годы газеты «Неделя» (приложение к «Известиям») – сначала ответственный секретарь, потом замглавного. Он был мастером создания номера, его архитектором, виртуозом сочинения полосы и разворота, гением шапок и подзаголовков, артистом рубрик и подписей к рисункам и фотографиям. Кроме того, организатором материалов. Это на самом деле редкий дар.

На поминках все об этом говорили.

Интересно было видеть этих стареньких зубров, журналистов семидесятых (и семидесятилетних сейчас – экое совпадение!). Да, это был особый народ, совсем другой, чем ныне, просто даже удивительно. Я говорю, конечно, не вообще о людях – я имею в виду именно журналистский цех. Другое отношение к профессии, другой стиль общения, все другое. Но и жизнь газеты в те времена тоже была совсем другая.

Это были люди, которые буквально жили газетой и в газете – буквально. Здесь были смысл, цель и радость их жизни, здесь был их дом: сюда они приходили с утра и уходили за полночь, здесь они ели и пили (часто и помногу, что немаловажно!), справляли все праздники, дружили, романились и даже умирали. Кругом был хоровод внештатных авторов, стажеров, студентов и городских сумасшедших (правдоискателей, писателей и изобретателей) – да, тогда ведь в редакциях не было пропускной системы.

Я это помню. Сам заходил в «Неделю» довольно часто.

Теперь все это кануло. Наверное, закономерно. Но все-таки жаль. Жаль хотя бы потому, что «Неделя» середины 1970-х и практически любой современный еженедельник с точки зрения нормального профессионализма (не говоря уже о простой интересности) – две вещи несовместные. Старая «Неделя» дает сто очков форы. Ну, что сделаешь. Музыка обратно не играет.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ГАЗЕТЫ 2

Вот я сказал, что-де раньше журналистика была хорошая. А теперь, значит, плохая. Это как бы подразумевается. И действительно, все кругом говорят про «желтую» прессу, про тупых и безграмотных журналистов. Вот, мол, раньше журналисты были гуманисты и властители дум. И вообще их уважали. А сейчас они пиарщики или клеветники. Циники-насмешники (в лучшем случае) или «сливные бачки» (в худшем). Или просто пишут про разных селебритиз на разных патиз… Бррр!

Спешу сделать некоторые уточнения.

«Неделя» была отличной газетой. И не она одна. И не только там были хорошие журналисты. Аграновский и Богат были выдающимися очеркистами. Голованов – великим научным обозревателем, Лацис – экономическим. Ну и так далее.

Но были и очень плохие журналисты. Неинтересные, косноязычные. Бесстыдно вравшие – про наше всеобщее процветание; про заботу партии о благе народа; про тяжкую судьбу трудящихся в странах Запада. Были статьи, хрестоматийные по подлости. Не говоря уже о бесконечных умолчаниях обо всем, о чем только можно было умолчать. Если уж сотни людей увидели 8 января 1977 года кровавую кашу и разбитый вагон, тогда публиковалась трехстрочная заметка: «На днях в московском метро произошел взрыв небольшой силы; имеются пострадавшие, которым оказана медицинская помощь».

Думаю, что в советских газетах вранья было еще больше, чем сейчас.

Могут сказать: «Это не они лгали! Это их заставляла власть!»

Но и теперешние журналисты лгут не из вредности. Кого заставляет хозяин, кого опять же власть.

Велика ли разница? На мой взгляд, никакой.

Тем более что и теперь есть очень хорошие журналисты. Умные, эрудированные, интересно пишущие. Их немного. Но и тогда хороших тоже было мало. Думаю, процент примерно одинаков.

Тогда почему же в старое время журналистов уважали, а сейчас – нет? Почему сейчас каждый норовит плюнуть в глупых, бездарных, лживых журналюг?

Боюсь, что ответ оскорбительно прост.

В СССР пресса не была четвертой властью. Забирай выше. Она была рупором и рычагом власти первой и единственной. Люди писали в газету, как в ЦК или Верховный Совет. Приезда корреспондента центральной газеты ждали, как сошествия бога с небес. Собкор «Правды», освещавший жизнь той или иной области, был по должности членом бюро обкома. Вместе с командующим округом, ректором университета и директорами крупнейших заводов. То есть принадлежал к правящей элите.

А власть в России уважают.

Газета «Правды» была органом ЦК КПСС. Даже «Вечёрка» была газетой горкома партии.

Попробуй в те годы заикнись про этих тупых продажных борзописцев.

НЕЗАБВЕННЫЙ

Две недели назад Марина Сергеевна брала деньги в банкомате. Она была не замужем, одна растила дочь, теперь уже студентку четвертого курса, но была вполне обеспечена: главный бухгалтер в солидной фирме.

Спрятала карточку и деньги, по привычке бросила в сумочку чек. Обернулась. Сзади стоял молодой человек. Чуть за двадцать.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказала Марина Сергеевна. Ей показалось, что он просто ждет своей очереди.

– Извините, мне так стыдно, – сказал он и заглянул ей в глаза. У него было красивое тонкое лицо, длинные ресницы. – Простите. Дайте мне немножко денег. Я не для себя прошу. У меня папа умирает. У нас кончились деньги, совсем. Хоть сколько-нибудь… – У него дрогнул голос.

Марина Сергеевна в упор на него посмотрела. В глазах у парня была тоска и стыд. Она дала ему тысячную бумажку, повернулась и быстро пошла к машине.

Через несколько дней Марина Сергеевна сидела с подругой в кафе «Академия» на Волхонке. Не самое дорогое место, но и не самое дешевое. За соседним столиком молодой человек – ну совсем еще мальчишка – вальяжно отсчитывал деньги. Его сотрапезники пытались было раскрыть свои бумажники, но тот пресек их попытки.

– Стоп-стоп-стоп! Сегодня вы мои гости. В другой раз, в другой раз.

Марина Сергеевна всмотрелась в него и ахнула. Это был он, бедный сын умирающего папы. Ей показалось, что среди купюр она увидела свою тысячу.

– Молодой человек! – громко сказала она. – Вам не стыдно? Попрошайничать у кассы, чтобы потом по ресторанам ходить?

Он сделал вид, что не слышит.

– Да, да, я к вам обращаюсь! – Она даже встала из-за стола. – Жалостный какой! Денег у него нет, папе на лечение!

– Мадам, – он обернулся к ней, моргая длинными ресницами, – мадам, это вы мне? Вы что-то напутали, бог с вами…

Встал и вышел вместе со всей компанией.

Еще через неделю Таня, дочка, сообщила Марине Сергеевне, что хочет познакомить ее со своим новым мальчиком.

– У нас все очень серьезно, имей в виду, – сказала она. – Мы планируем через год.

Марина Сергеевна даже стол накрыла в воскресенье днем. Грибы, вино и фрукты.

Звонок. Сияющая Таня бросилась открывать.

Вошел, с большим букетом роз. Потянулся к руке будущей тещи.

– Вон отсюда, мерзавец! – заорала Марина Сергеевна, потому что это был он.

Потом Таня долго плакала, сидя на ковре, а Марина Сергеевна лежала на диване. Вечером Марина Сергеевна сказала:

– Вызови врача, у меня что-то не то в голове.

Рано утром в палату вошел он. Бледный, темноглазый и красивый.

– Ты кто? – спросила Марина Сергеевна. – Зачем ты все время тут?

– Я Саша Виноградов, – сказал он. – Из параллельной группы. Ты меня ненавидишь, а я не виноват. Ты меня любила, а я тебя нет. Ты была хорошая и красивая, и я с тобой спал иногда. Но не любил. Я тебе дочку сделал. Я не хотел, это ты сама решила оставить ребенка. Но я уже умер, две недели назад. В полной нищете. От рака кишечника. Я очень мучился. Прости меня. И забудь меня.

– Не могу, – сказала Марина Сергеевна.

КНИГА В ЦЕЛЛОФАНЕ

Мне приснились два удивительных сна.

Вот первый.

Как будто бы я вхожу в книжный магазин и вижу, что посреди зала, на специальном столе (белом, металлическом, решетчатом – я это хорошо запомнил) лежат выставленные на продажу книги. Как будто бы альбомы репродукций или фотографий, монографии по искусству или просто роскошные издания. Большого формата. Тяжелые – наверное, напечатанные на плотной глянцевой бумаге. В ярких суперобложках поверх толстых переплетов. Суперобложки очень красивые – абстрактные узоры: черное, белое, лиловое, красное. На одних книгах узоры угловатые, на других округлые. Резко контрастные или мягко растушеванные. А поверх узоров четкими серебристыми буквами написаны женские имена и фамилии. Причем такие имена-фамилии, которые могут быть и русскими, и иностранными. Я сейчас не помню, какие точно имена были во сне, но примерно вот такие. Мария Шмидт. Лидия Ксантаки. Ольга Рейсс. Юлия Зандер. Августина Закревская. То есть понятно, что каждая книга про какую-то женщину.

Но совершенно непонятно, что это за женщины. Я этих имен не знаю. Ясно, однако, что эти женщины что-то из себя представляют, раз о них выпустили такие книги, целую серию роскошных изданий. Но кто они? Художницы? Писательницы? Актрисы? Балерины? Спортсменки? Звезды высокой моды? Русские? Иностранки? Молодые? Старые? Наши современницы? Или исторические фигуры?

Беда в том, что эти книги нельзя полистать. Они плотно запаяны в целлофан.

– У нас на эти книги нет смотровых экземпляров, – объясняет продавщица. – Они очень дорогие. Замусолят, никто не купит тогда.

– Как же быть?

– Покупайте, если нравится.

– Хорошо, – говорю я. – Но хоть о чем эти книги? Что это за женщины? Кто такая Юлия Зандер? Или, к примеру, Мария Шмидт?

– Не знаю, – говорит продавщица.

– Почему? – возмущаюсь я.

– Я стажер, – любезно улыбается она.

– Тогда позовите старшего продавца!

– У него сегодня выходной, – улыбается она еще любезнее.

АКТЕР НА РОЛЬ АКТЕРА

Второй сон.

Как будто бы я сижу и беседую с каким-то кинорежиссером. С каким именно – не знаю, но знаю точно, что это человек очень знаменитый, популярный, успешный, обласканный критиками и фестивальными жюри. Но и талантливый конечно же. Он мне говорит:

– Я задумал фильм и даже написал сценарий. Фильм об актере. Но не об актере вообще, а о конкретном, прекрасном нашем актере. Об Алексее Петренко. Это поразительный актер. А какой человек! Какая умница, какая глубина души. А если бы вы знали, какая у него интересная биография, сколько он в жизни перенес, перестрадал. Он сам – просто готовый фильм! И я этот фильм сниму. Он так и будет называться «Алексей Петренко». Без дураков, чтоб сразу было понятно, о чем речь.

– Здорово, – говорю. – То есть как бы биография?

– Не совсем, – говорит режиссер. – Не люблю, когда мальчика играет один человек, юношу другой, зрелого третий, старика четвертый. Балаган. Петренко уже старый человек. Вот и фильм хочу снять про него теперешнего.

– Значит, скоро мы увидим вашу новую работу? – говорю я.

– Как же, скоро… – зло говорит он. – Актера нет на главную роль. Понимаете, одни подходят по фактуре, но нет в них петренковской глубины и силы. Другие получше в смысле душевной жизни, но внешне совсем другие. Вот бьюсь уже третий год.

– Погодите, – говорю я. – Но ведь сам Петренко…

– Что сам Петренко?

– Пусть сам Петренко и сыграет! Кто же лучше Петренко сыграет Петренко?

Режиссер поставил на стол чашку с чаем (мы сидели в кафе), посмотрел на меня, словно изумляясь моей глупости.

– Бог с вами, – вздохнул он после длинной паузы. – Что вы такое говорите, даже странно слышать… Разве может человек сыграть самого себя?

А ведь и вправду. Сыграть можно кого-то. Собой можно быть. Но как только об этом задумаешься, как только это поймешь (я, дескать, сам такой, неповторимый и подлинный!) – сразу перестаешь быть и начинаешь играть. Но вот – кого?

БЕЖЕВЫЙ КОТЕНОК МАРКС

Саша Сергеев пошел покупать чайник для заварки. Еще купил два кухонных ножа. Пришел домой – а чайник течет. Главное, он уже насыпал в него чай и налил кипяток, так что теперь назад не возьмут. Он вспомнил, как смуглая девушка паковала этот чайник, и понял, что она нарочно подсунула треснутый. Он разозлился на черных: жулики наглые. Потом развернул кухонные ножи, а там лезвия залеплены этикетками на таком клею, что не отодрать, не отмочить. Фирма «Богатырь», Калуга. Он взбесился на русских: пьянь безголовая.

Саша Сергеев жил один, на краю города. Блочный дом стоял над высоким обрывом, а внизу была воинская часть, дивизия имени Каледина. Видно было, как боевые машины то выезжают из ангаров, то въезжают обратно.

Постояв у окна, он позвонил подруге Тамаре, чтобы она пришла и утешила его, и заодно принесла бы ацетон, очистить ножи от клея.

Но Тамара сказала со значением:

– Я сегодня не могу.

Саша понял значение и сказал:

– Просто посидим, поцелуемся. Пива попьем.

– Глупости, – сказала Тамара. Но с особым значением добавила: – Я лучше на рынок съезжу, за обоями.

Саша не понял особого значения, возненавидел всех женщин и бросил трубку. Надел кроссовки, взял чайник, чтобы разбить его об башку продавщицы, и спустился с пятого этажа вниз.

Остановился прочитать объявление про горячую воду. И увидел на крыльце котенка. Котенок был совсем маленький и бежевый. Он поднял голову и тихо мяукнул.

– Чего тебе, дружище? – спросил Саша.

Котенок мяукнул еще раз. Саша взял его на руки, почесал за ушком. Котенок замурчал и стал сомлевать, закрывать глазки. Саша выкинул чайник в урну, снял с головы бейсболку, положил туда котенка, и они пошли в торговый центр – покупать лоток, наполнитель, кошачий корм и разные погремушки в виде мышей и бабочек.

Котенку понравилось у Саши. Он на второй день приучился ходить в лоток. Умный. За это Саша его назвал Карл Маркс. Или просто Маркс. Хорошее кошачье имя. Мркс-Мркс-Мркс! Котенок сразу стал откликаться, бежал на зов.

– Ах ты Марксюха! – радовался Саша. – Ах ты Марксюня, мой дружок!

Тамаре он не звонил уже недели две, наверное. Она сама ему позвонила.

– А я ремонт закончила, – сказала она. – А мама в Ростов переехала, к Мишке, брату моему.

– Скучаешь, наверное, без мамы? – спросил Саша.

– Ты что, дурак? – крикнула Тамара. – Я же специально ее к Мишке отселила и ремонт сама сделала! Мы же с тобой давно все решили!

Саша вспомнил, что какие-то планы у них были. Жить у Тамары в двухкомнатной, а его однушку сдавать.

– Хорошо, конечно, – сказал Саша. – Приходи, помоги собраться. Только нас двое. Котенок у меня завелся, по имени Маркс. Мой лучший друг.

Он это очень серьезно сказал.

– У меня на кошек аллергия, – сказала она, тоже очень серьезно.

– Аллергия? Ответ один – кларотадин! – засмеялся Саша.

– Какой же ты гад, – сказала она; и короткие гудки.

Саша лег на диван и задумался. Он вообще-то любил Тамару. Он не хотел бросать ее. Но и Маркса бросать тоже не хотел. Маркс устроился у него на груди, смотрел прямо в глаза. Саша не смог бы выгнать Маркса на улицу, ни за что. Но и с любимой женщиной расставаться из-за котенка – тоже какая-то глупость. Все глупо и даже смешно, а выхода нет. У Саши от этих мыслей сильно заболело ниже горла. Он расстегнул рубашку, крестик вывалился наружу. Маркс потрогал его лапой.

Тамара, у которой были ключи, так и нашла их через два часа: Саша лежал, свесив посиневшее лицо, а Маркс играл его крестиком на золотой цепочке.

Она закричала, заплакала и дала Марксу пинка.

Маркс выбежал в открытую дверь. По лестнице вниз. Потом из подъезда. Потом через улицу. Там его задавила машина, за рулем был молодой парень, а рядом девчонка, они даже не заметили, не оглянулись на пыльную бежевую тряпочку на асфальте, в которую превратился котенок Маркс. Машина выехала на перекресток, где ее смял и расплющил танк и тоже не задержался – дивизия имени Каледина выдвигалась в центр города, чтобы расстрелять губернатора и навести порядок. Но федералы послали штурмовую авиацию и с воздуха разнесли их танки, казармы и весь город заодно.

Через пять лет к власти пришли коммунисты. Еще через год новое начальство приехало в те места, в палаточный лагерь, где жили уцелевшие люди.

Было жарко. Пот катился с генерального секретаря, коренастого рыжеватого мужика.

– Принято решение, – сказал генсек. – Всем вам, товарищи, дадут бесплатное благоустроенное жилье. Где? Вот здесь! На месте этого города, разрушенного кровавым антинародным режимом, решено построить новый социалистический город! Краше прежнего! И назвать его именем великого учителя трудящихся всего мира! Марксоград!

Все захлопали.

Он достал платок и вытер свое круглое курносое лицо с широкими усами.

«На кота похож», – подумала Тамара.

ПРЕВРАТНОСТИ ОБЛИКА

Помните автопортрет замечательного советского живописца Александра Александровича Дейнеки? Очень мускулистый мужчина в распахнутом халате. Накачанный, как сказали бы сейчас. А тогда говорили: среднего роста, плечистый и крепкий. Короткая стрижка, суровые черты лица.

Выдающийся советский график Павел Григорьевич Захаров тоже был среднего роста и почти такой же плечистый и крепкий. Коротко стриженный, с мужественным лицом.

Поэтому однажды на вернисаже к нему подошел незнакомый товарищ и очень вежливо спросил:

– Простите, художник Дейнека – это, кажется, вы?

Павел Григорьевич сказал:

– Нет, я художник Захаров. А художник Дейнека – да вот же он!

И показал на Александра Дейнеку, который стоял буквально в нескольких шагах и слышал весь этот разговор.

– Спасибо, – вежливо сказал незнакомый товарищ.

Подошел к Дейнеке и с размаху влепил ему по физиономии.

Повернулся и быстро вышел из зала.

С тех пор Александр Александрович Дейнека сильно невзлюбил Павла Григорьевича Захарова.

Хотя, казалось бы, так особенно не за что.

ЛЕВ ТРОЦКИЙ, КАМЕРГЕР ДВОРА

Некоторые мечтательницы любят порассуждать о том, в какую эпоху лучше жить. Мечтательницы уверены, что в XIX, а то и в XVIII веке было лучше – сплошные балы и кринолины, усадьбы и чаепития. Они забывают, что в те галантные времена их не пустили бы дальше людской. В лучшем случае.

Подавляющее большинство (90 процентов? 95 процентов? 99 процентов?) наших современников – наследники простолюдинов. Крестьян, мещан, войсковых казаков и инородцев в России было в сумме как раз 95 процентов. А дворянство, духовенство и купечество вырезали. Казачество, впрочем, тоже.

Но я почему-то вспомнил смешной случай.

Был у отца друг, режиссер и педагог Семен Ханаанович Гушанский. У него была жена, актриса Ирина Львовна Викторова (псевдоним; настоящая фамилия Троцкая).

Семен Ханаанович был человек прогрессивный и решительный. Одного своего гостя, который вдруг за столом стал выступать против линии ХХ съезда, он просто выставил за дверь. Сказал: «Я человек простой, сталинистов терпеть не могу; подите вон!»

Но при этом он был человек полностью советский. Он был убежден: все, что мы имеем, мы получили от советской власти. А всякие неприятности – это искажения и перегибы, с этим надо смело бороться.

Его жена была несколько другого мнения. Ее критика была несколько более, что ли, радикальной и фундаментальной.

Однажды они даже поругались при гостях.

– Где бы мы все были, если бы не революция?! – возмутился Семен Ханаанович.

– Не знаю, где был бы ты, – парировала Ирина Львовна, – а я была бы в Петербурге. При дворе! Мой папа был камергером, как тебе известно!

– Известно, известно, – пробурчал он и стал разливать гостям водку. – Не волнуйся, Ириша.

СОРОК МУЧЕНИКОВ

Надобно сказать, что у нас в СССР если не угнались кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении засекречивать. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашей секретности. Это я слегка перефразировал Гоголя.

Я помню, что на карте Подмосковья была неправильно обозначена дорога, соединяющая Калужское и Варшавское шоссе. В реальности она шла от 45-го километра, а на карте – от 38-го. Чтобы враг не догадался.

Некоторые важные учреждения назывались как бы с намеком. Именами разных суровых явлений природы: предприятие «Тайфун», завод «Ураган» и т. п. Понятно было, что там куется нечто грозное. Или разными абстрактными научными названиями: Институт прикладных физических технологий Другие назывались без намеков, просто и ясно: почтовый ящик Щ-85/991. Самые же суперсекретные назывались еще проще: институт, где директором Андрей Иваныч. Чтоб никто не вычислил.

Вот.

Одного моего знакомого послали в командировку в этот самый институт, где Андрей Иваныч командует. Институт находился на периферии, в городе N. Моего знакомого проинструктировали так: «Городок очень маленький. Как выйдешь со станции, сразу увидишь церковь. Напротив церкви скверик, за сквериком глухой забор, в заборе дверь. Это первая проходная».

Приехал. Городок, правда, маленький. Но зато буйно растут деревья. Березы, тополя и яблони со сливами. За густой листвой совершенно не видно никакой церкви.

Он подошел к какой-то тетке:

– Мамаша, а где тут у вас церковь?

– А церкви-то у нас нету, сынок! – И пошла по своим делам.

Остановил другую:

– Бабушка, церковь где?

– Церковь? Какая такая церковь? Никакой церкви!

Интересные дела.

Но недаром мой знакомый был опытным работником секретных отраслей. Он понял, что под церковью эти отсталые старухи имеют в виду действующий храм. А его начальство имело в виду церковное здание.

Тогда он спросил какого-то мужчину с добрым открытым лицом:

– Тут у вас где-то есть бывшая церковь…

– А тебе с какой целью? – перебил мужчина, пошатываясь.

– Я краевед, – сказал мой знакомый.

– Козел ты, и больше никто! – захохотал мужчина, рухнул в траву, положил руки под щеку и захрапел; он был мертвецки пьян.

Мой знакомый в тоске огляделся. По дорожке шла молодая женщина учительского вида.

– Простите, – бросился он к ней, – я ищу здание старинного храма, мне сказали, что где-то здесь недалеко.

– Да, совсем рядом, – сказала она. – Там за поворотом будет скверик, за ним секретный, военно-химический вроде, институт, и если стать к институту спиной, то напротив и чуть левее – храм. Сорока мучеников Севастийских. Давайте я вас провожу?

– Не надо, спасибо, – сказал он.

– Не за что, – грустно улыбнулась она.

СЛОЖНОЕ ПРЕДВКУШЕНИЕ

– Разменяйте один доллар, пожалуйста!

Мужчина с неприятным лицом поднял глаза от газеты.

Перед ним стоял мальчик лет семи, протягивал долларовую бумажку. Мужчина огляделся. В проходе автобуса стояла изможденная домохозяйка, мама мальчика, судя по всему. Мужчина достал кошелек, отсчитал монетки, ссыпал их в ладонь мальчика.

– Спасибо! – сказал тот, отдал монетки маме, а она расплатилась с кондуктором.

Мужчина сунул доллар в кошелек, снова опустил глаза в газету.

Приехав на службу, он вошел в кабинет, сел за стол. Вытащил из кошелька этот самый доллар. Зажег настольную лампу.

Зазвонил телефон.

– Да, шеф, – сказал он. – Да, сейчас.

Прикрыл доллар тяжелым пресс-папье, вышел из кабинета.

Через полчаса вернулся. Поднял пресс-папье, взял доллар, обвел карандашом первые четыре цифры на номере купюры. Открыл сейф. Вытащил блокнот. Долго водил пальцем по рядам цифр. Хмыкнул. Снова запер блокнот в сейф. Призадумался.

– Мне тяжело это сделать, Бенни, – сказал Диксон. – Мы работаем с ней восемь лет, это не шутка, ты должен понять.

– Я понимаю, – сказал Бенни. – Ты ее любишь?

– Нет, – сказал Диксон. – То есть не важно. В смысле да.

– Ладно, – сказал Бенни, поднимаясь из-за стола. – Я пошел. Пока, дружище!

Выхватив пистолет, он выстрелил Диксону в голову, три раза. Тот повалился на бок, опрокидывая шкаф с посудой. В комнату вбежала красивая африканка и тут же наткнулась на пулю.

– Хорошая пара, – сморщился Бенни, глядя на трупы своих бывших агентов.

Бенни ликвидировали назавтра. Вместе с пилотом вертолета, который доставил его в Хараре. Поэтому подготовленный в глубокой тайне десант повстанцев был встречен огнем правительственного спецназа, а покушение на Мбеки опять провалилось. В Претории вроде бы случайно взяли Тинди Вьет. После небольшого дипломатического скандала ее отпустили, но операцию Хани-Мун пришлось отложить.

Мужчина с неприятным лицом стоял навытяжку перед столом шефа.

– Что происходит, Мэтт? – говорил шеф. – Какой-то обвал! Кто вам велел убирать людей в Хараре?

– Я получил сигнал, – сказал тот. – Я обязан реагировать на сигналы.

– Мы проверим сигнальщика, Мэтт, – сказал шеф. – Идите.

– Что ты делал в моей комнате шестнадцатого сентября, утром?

– Я? Пылесосил ковер!

– Вот твои пальцы на ручке моего пресс-папье, – сказал Мэтт и взмахнул листком бумаги перед носом уборщика. – Отвечай, подонок.

– Я постучал в дверь, вас не было, – сказал уборщик. – Я затащил пылесос и стал пылесосить. Из-под пресс-папье торчал доллар. Сэр, я каюсь, я схватил его и сунул в карман! Тут я услышал шаги в коридоре! Я вытащил доллар из кармана и сунул его на место. И продолжал пылесосить. Я вернул ваш доллар, сэр!

– Ты уверен, что это тот самый доллар? – прошептал Мэтт.

– Да, конечно! То есть не знаю… У меня было много долларов. Пять. Или даже восемь. Некоторые начальники дают на чай после уборки, сэр… А какая разница, сэр?

– Разменяйте один доллар, пожалуйста. Мэтт поднял голову. Перед ним стоял мальчик.

За ним, в проходе автобуса, стояла изможденная домохозяйка.

– У меня больше нет мелочи! – сказал Мэтт.

ЮСТАС – АЛЕКСУ

Один журналист рассказывал.

Довольно давно он писал очерк о нашей разведке. Вот ему разрешили посмотреть некоторые частично рассекреченные донесения старых лет.

Он пришел на Лубянку, там его провели в специальную комнату типа бункер, без окон. Посадили за большой стол, зажгли лампу.

Сидит, ждет.

Дверь открывается, входит служащий, вносит папку. Кладет перед ним, сам садится напротив.

Обыкновенная папка, со шнурками. Какие-то цифры и буквы. Развязывает шнурки – там другая, потоньше. Тоже со шнурками. На ней написано: совершенно секретно. Он ее развязывает. Там уже картон без шнурков. Тот же строгий гриф.

Раскрывает. Там машинописный листок.

Читает.

Такого-то года, месяца и числа агент такой-то передает: по сообщению газеты «Нью-Йорк Таймс»…

Нет, конечно, все понятно. Нормальным манером газета дошла бы до Москвы в хорошем случае через двое суток. Или даже через неделю. А информация важная.

Но все равно почему-то смешно.

Еще раньше мне рассказывал работник Международного отдела ЦК, что подобным манером действовали отдельные наши ребята в Англии. Те, что работали под дипломатическим прикрытием. Присылали в Москву обзоры тамошних газет под видом собственноручно накопанной секретной информации. То есть, в отличие от ранее описанного честного разведчика, не ссылались на источник. Их очень ценили в Центре. Одного перевели в Бельгию, поближе к НАТО. Он там быстро сориентировался: нанял девушку, которая ему переводила местные газеты. На английский, чтоб соблюсти конспирацию.

Правда, разведсводки стали чуть менее актуальными. Некоторые оценки и наблюдения слегка запаздывали. Но он объяснял это тем, что заново создает сеть информаторов. Практически на голом месте.

НА ЗЕМЛЕ ВЕСЬ РОД ЛЮДСКОЙ

Упомянутый в предыдущем рассказе сотрудник Международного отдела ЦК КПСС рассказал одну презанимательную для теории информации, в некотором роде целую поэму.

В шестидесятые годы он работал во Всемирном совете мира. Была такая организация, полностью спонсируемая СССР. Но все выглядело красиво: в президиуме разные Жолио-Кюри и Джоны Берналы, Паблы Неруды и Хьюлетты Джонсоны. Всякие миролюбивые инициативы и воззвания.

Не в том дело.

А дело в том, что штаб-квартира ВСМ с 1950-х годов была в городе Вене. И оставалась до осени 1968 года, когда переехала в Хельсинки. Вернее, была попрошена переехать из-за странной реакции этого главного ареопага миролюбивых сил планеты на события в Чехословакии. Тогда даже самым голубоглазым демократам Европы стало ясно, на чьи средства живет данная контора и чей заказ выполняет.

Но я опять же не о том.

Две или три недели, предшествующие переезду, штаб-квартира ВСМ была отключена от всех каналов связи. Не было ни телефона, ни телеграфа, ни телекса. Даже почту не доставляли и не принимали к отправке. Таково было жесткое решение австрийских властей. Разумеется, принятое под давлением заокеанских хозяев.

Но я все никак не доберусь до сути.

Вот она.

Работники ВСМ, в том числе и мой знакомый, простодушно обрадовались. Подумали, что у них будет форс-мажорный отпуск. Что им разрешат не приходить на работу. Ну, или на работу приходить велят, но работы никакой не будет. Будут они гулять по кабинетам и пить в буфете венский кофе с венскими же булочками. Потому что в Вене любой кофе – венский, даже если его варят в просоветском ВСМ. Не говоря уже о булочках, которые закупают в соседней, уже безусловно венской, булочной.

Но фигу вам, сачки и филоны!

Несмотря на полную отрезанность от московского руководства, от национальных и региональных отделений, от парламентов и правительств, от прессы, вообще от всей мировой общественности – несмотря на информационную блокаду, работа кипела. Во всех кабинетах составлялись письма и отношения, адресованные в соседние кабинеты. Управление планирования запрашивало отдел информации. На основе полученных данных составлялся план. Его отправляли на следующий этаж. Там его корректировали. На более высоком этаже его утверждали и спускали (физически, посредством секретарши) в отдел информации. Там его расписывали на карточки и при ответе на следующий запрос (скажем, из отдела Африки или сектора по работе с профсоюзами) учитывали эти новые сведения. Каковые опять шли вверх, а потом вниз, и снова, и снова, и снова, и отдел информации за эти недели так обогатился новыми данными, что выхлопотал себе лишнюю штатную единицу и стол с пишущей машинкой, что и было выделено из наличных ресурсов и решение о чем было принято и тоже занесено на карточку.

Сотрудники даже не заметили переезда. Работа как кипела, так и продолжала кипеть до 1991 года, когда советские деньги кончились. Но тогда многое кончилось, и краха ВСМ никто особо не заметил.

ДВЕ АЗИИ

Жили-были живописец Герасимов и скульптор Меркуров.

Оба – столпы социалистического реализма. Меркуров – создатель циклопических статуй Сталина, а Герасимов – автор бессмертного полотна «Два вождя после дождя».

Во время войны их вызвали куда надо и сказали, что им доверено изобразить нашего главного монгольского друга, маршала Чойбалсана. С натуры. Создать, соответственно, портрет на холсте и бюст в мраморе. И спросили, какой гонорар они бы сочли справедливым.

Деловитый Герасимов сказал:

– Пятьдесят тысяч рублей, как обычно.

А патетичный Меркуров всплеснул руками:

– Да что вы! О чем вы? Какие деньги? Для меня большая честь!

Когда портрет и бюст были закончены, Герасимову передали его гонорар.

А Меркурова просто от души поблагодарили. Но назавтра у его мастерской остановился грузовик. Сотрудники монгольского посольства стали выгружать шубы и сапоги, шапки и рукавицы, а главное – копченую конину и вяленую баранину. Подарки от маршала Чойбалсана бескорыстному советскому скульптору. Это было очень кстати в голодной военной Москве.

Узнав об этом, живописец Герасимов просто зубами скрипел от досады.

После войны Меркурова и Герасимова снова вызвали куда надо. На этот раз им было доверено изобразить на холсте и в бронзе нашего главного индийского друга, премьера Джавахарлала Неру.

На вопрос о гонораре Герасимов патетически вскричал:

– О чем вы? Какие деньги? Это для меня огромная честь!

Видя такое поведение коллеги, Меркуров деловито сказал:

– Как обычно. Пятьдесят тысяч рублей.

Когда бюст был изваян, а портрет написан, Меркурову передали его гонорар.

А Герасимову сказали спасибо. Хинди руси бхай бхай.

ХАРАКТЕРИСТИКА

В 1970-е годы был в одном советском НИИ профессор Долгорукий, Исаак Матвеевич. Вот такое сочетание, но уж куда денешься. Он был очень сильный невролог. Но не врач, а теоретик, исследователь высших мозговых функций.

Был в этом институте и директор, профессор Скорняков, Сергей Семенович. Тоже специалист в своей области, но не такой крупный. Он не любил Долгорукого, просто терпеть не мог. Всегда ставил ему палки в колеса. Забирал у него из отдела ставки, мешал его аспирантам защищаться, и вообще.

Долго ли, коротко ли, профессор Долгорукий решил эмигрировать. Подал заявление на выезд. Была середина 1970-х, напоминаю. Директор под это дело его уволил. И с радостью забыл о нем.

Однажды вечером в квартире директора раздался телефонный звонок.

– Комитет государственной безопасности, подполковник NN… Скажите, товарищ профессор, во вверенном вам институте некоторое время назад работал некий Долгорукий, Исаак Матвеевич… Так?

– Я его уволил! – быстро сказал Скорняков.

– Нам это известно, – сказал подполковник. – Вас не затруднило бы дать гражданину Долгорукому краткую устную характеристику?

– Пожалуйста! – И Скорняков увлеченно стал рассказывать, какой этот Долгорукий лентяй и склочник, бабник и антисоветчик.

– Это нам тоже известно, – устало сказал подполковник. – А что он представляет из себя как ученый?

– Ученый? – иронично спросил Скорняков. – Кто вам сказал, что он ученый? Много амбиций, много саморекламы. А на деле – ноль. Дутая величина.

– Спасибо, товарищ профессор, – сказал подполковник.

А через месяц примерно, совсем уже поздним вечером, почти что ночью, в квартире профессора Скорнякова зазвонил телефон.

Это был профессор Долгорукий.

– Звоню попрощаться, – сказал он. – Самолет завтра в пять утра. Спасибо вам большое. Мне подполковник NN прямо сказал: езжайте-езжайте, будете в морге трупы мыть в самом лучшем случае! Ваш директор рассказал про вас. Ученый-то вы никакой, дутая величина, полный ноль! Так что скатертью дорожка! Так что спасибо, Сережа, мы, кажется, когда-то были на «ты»…

И повесил трубку.

Скорняков ахнул, схватился за телефон, но был уже первый час ночи.

ДАЧНОЕ. СВОИ И ЧУЖИЕ

Дело было зимой на даче. Я пришел к своему другу Андрею Яковлеву, чтобы ехать в Москву на их машине. То есть я попросил, чтобы меня подвезли до Москвы.

До отъезда еще полчаса, они собираются, а я на крыльце стою. Понятно: пришел заранее.

Слышу, Юрий Яковлевич кричит Андрею:

– Сынок, наруби кости для Дони!

Доня это их собака, овчарка по имени Динго. Но все ее звали Доня. Очень добрая была собака, умная и красивая. Итак, надо нарубить говяжьих костей, чтоб варить Доне суп.

Выскакивает на крыльцо Андрей, у него в руках несколько здоровенных костей и топорик. Он мне говорит:

– Старик, пока я одеваюсь, ты разруби эти голяшки вот на такие примерно куски, ладно?

Ладно, какие вопросы.

Иду к гаражу, сваливаю кости на снег. Дело было зимой, я говорил. Разгребаю снег, там какая-то доска довольно толстая, очень удобно. Нарубил.

А они что-то все никак не соберутся. Мне надоело так стоять, и холодно к тому же, а в дом идти и раздеваться тоже неохота. Я крикнул Андрею, что погуляю по переулку.

Скоро машина выезжает, за рулем Юрий Яковлевич, рядом Нонна Сергеевна, я сажусь сзади с Андреем.

Едем. Все молчат. Вдруг Юрий Яковлевич тихо так говорит:

– Андрюшенька, я тебя просил кости для Дони нарубить?

– Просил, – говорит Андрей.

– И ты нарубил?

– Нарубил, – говорит Андрей и меня коленкой толкает, чтоб я молчал, кто на самом деле рубил. – Конечно, папа, нарубил и Евгении Семеновне отдал (это домработница).

– Что ж ты за странный человек такой? – говорит Юрий Яковлевич.

– А что такое, папа? Ты сказал нарубить, я и нарубил. – И снова меня коленкой толкает.

– Что ж ты доску так измочалил? – закричал Юрий Яковлевич. – Там у гаража доска лежала, роскошная широченная двухдюймовая доска, струганая, проолифленная! Я летом из нее скамеечку делать собрался! А ты ее всю изуродовал! Изувечил! Просто как чужой человек!

– Прости, папа, – сказал Андрей. – Я случайно. Я не заметил.

– Как это не заметил?! – Юрий Яковлевич даже кулаком по рулю стукнул, отчего машина бибикнула, и какая-то тетка прыгнула с обочины в сугроб. – Такую доску не заметил? А не заметил, так еще хуже! Лучше бы ты назло, честное слово! А ты именно что не заметил, как чужой человек!

– Извини, папа, – сказал Андрей.

– Какой ты невнимательный, – сказала Нонна Сергеевна.

– Как это ужасно, – сказал Юрий Яковлевич.

Он долго еще ругал Андрея и все время повторял обидные слова про чужого человека… Андрей односложно извинялся и довольно-таки больно толкал меня коленкой.

Но не выдал.

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 7

Один мой знакомый ленинградский филолог рассказывал.

В конце 1960-х по личным досадным причинам он уехал в Архангельскую область, директором сельской школы.

Там он женился на молодой учительнице из местных. Свадьбу играть не стали, просто расписались в сельсовете. Но через несколько дней пригласили в гости родственников. Пришло человек пятнадцать: тесть и теща, дедушки и бабушки, дяди и тети, двоюродные братья с женами.

Уселись за накрытый стол. Молодая жена разлила суп по тарелкам. Молодой муж разлил водку по стопкам. Тесть поздравил молодых. Выпили. Закусили супом, хорошей крепкой ухой. Выпили еще – за родителей жены и мужа.

Доели суп. Молодая жена говорит:

– Сейчас жаркое несу!

Ее мать, теща то есть, отвечает:

– Неси, доченька.

А молодой муж, желая показать, какой он хороший, добрый и заботливый, желая на деле убедить тестя и тещу, что он вправду сильно любит их дочь и поэтому помогает ей по хозяйству, облегчает ее повседневные труды, – итак, с такими мыслями он встал и начал собирать со стола пустые суповые тарелки. Тем более что под ними стояли тарелки мелкие – для второго блюда.

Тесть хмыкнул, теща ахнула, дед крякнул, невестка ойкнула, а двоюродный брат вытер усы и сухо сказал:

– Мы, пожалуй, что домой. Благодарствуйте, хозяева.

И вся компания, скрипя скамьями и стуча табуретами, бормоча что-то о срочных делах, поднялась из-за стола и быстро выкатилась прочь из избы.

Молодая жена зарыдала:

– Опозорил ты меня! Что ж ты натворил, невежа!

– Я же тебе помочь хотел, – растерялся он.

– Слыханное ли дело у гостей из-под носа тарелки таскать!

Оказывается, по местному обычаю на столе должны до самого конца оставаться все тарелки и вся еда. Вот уже чай с конфетами пьют, а кастрюля с супом и глубокие тарелки все равно стоят. Вдруг гость захочет после чая супчику хлебнуть? Со стола убирают только после ухода гостей. А если хозяева начинают уносить еду или тарелки при гостях – это считается весьма грубым намеком: дорогие гости, не пора ли по домам…

Поэтому родственники жены очень обиделись на такое хамство. Тем более со стороны образованного городского человека.

Потом, правда, все всё поняли и помирились. Так что все кончилось хорошо. Хотя не совсем: в конце концов они развелись. Но не из-за этого, конечно. Неважно, впрочем.

АНЖЕЛИКА ДМИТРИЕВНА

У моей мамы была подруга. Танцовщица из ансамбля «Березка». Звали ее Анжелика Дмитриевна, смуглая красивая тетка.

По понятным причинам танцовщицы следили за своим телом несколько пристальнее обычных гражданок. Один раз приезжает Анжелика Дмитриевна на юг. Дело было в конце 1950-х. Снимает комнату в частном секторе. А соседнюю комнату снимает молодая супружеская пара, московские инженеры. Вернувшись с пляжа, Анжелика Дмитриевна сказала соседке со всей танцевальной грубоватостью:

– Чего это ты, подруга, под мышками такие кусты развела? Лето ведь, жара. Вот, держи бритву. И мужу понравится! – Она всех женщин называла подругами.

Та послушалась. Но вечером из комнаты раздался крик. В коридор выбежали зареванная инженерша и ее разгневанный муж.

– Это она, это она! – рыдала дамочка, показывая на Анжелику Дмитриевну.

– Сейчас милицию позову! – орал инженер. – Да вас в тюрьму посадят!

– За что? – удивилась Анжелика Дмитриевна.

– За вовлечение в проституцию! Вы из моей жены проститутку сделать хотите? Это ведь только проститутки подмышки бреют! – Присмотрелся к ней и все понял: – Да вы… да ты сама проститутка! – смачно повторял он это слово.

Пришлось Анжелике Дмитриевне искать другую комнату в частном секторе.

За ней ухаживал знаменитый конферансье Михаил Гаркави. Один раз в гостях он прочитал посвященные ей стихи. Там были слова: я хочу, чтоб вы женщиной стали моею. Анжелика Дмитриевна решила, что это нескромно, и отказала ему. Не стала его женщиной.

Зато сошлась с чиновником из МПС, солидным краснолицым товарищем. Он ей очень понравился с первой же встречи. Она говорила моей маме:

– Понимаешь, подруга, зашли мы в Елисеевский, он берет водку не Московскую, а Столичную, ветчины не триста граммов, а полкило, вот это, я понимаю, мужчина!

Моя младшая сестра Ксения родилась в 1965 году. Через год мама сильно заболела. Что-то со щитовидкой. А операцию делать боялась. Исхудала, слабость ужасная, с каждой неделей все хуже и хуже, в конце концов просто слегла. Приходит к ней Анжелика Дмитриевна. Мама ей говорит:

– Анжелочка, как мне плохо, силы уходят, встать не могу, умру скоро, наверное. Как страшно. За детей страшно. Дениска еще совсем мальчик. Ксюша вообще крохотная, она погибнет без меня…

– Ничего, подруга! – басом сказала Анжелика Дмитриевна. – Дениска уже большой, и Ксюшку твою подымем! Всем миром вырастим, образование дадим! Твоих детей не оставим! Так что не бойся, подруга, не плачь!

Мама подумала-подумала, собралась с силами, поехала в больницу, сделала операцию и прожила еще лет сорок.

ТОЧНЫЙ ВОЗРАСТ

– Почему двести тысяч? – сразу спросил он.

– А разве дорого? – хмыкнула она.

– Другие по сто пятьдесят.

– Ну, если вам пятьдесят тысяч проблема, тогда все, до свиданья!

– Погоди, погоди! А сколько тебе точно лет?

– Пятнадцать лет, два месяца и три дня. А вот скажите, вам-то все это зачем?

– А тебе зачем знать, зачем это мне?

– А то я не пойду. Вдруг вы садист или жулик?

– Я устал, понимаешь… Очень устал. Все надоело. Хочется чистоты и ласки. Хочется романтики. Ужин при свечах. Красивая спальня. Шампанское. Невинная девушка.

– Девушке больно, девушка боится, стесняется, какая тут ласка и романтика? Я что-то ничего не понимаю. Вы точно не садист?

– Послушай, ты давала объявление? Что продашь девственность? Ну и вот. Чего зря болтать?

– Поговорить всегда интересно. И потом, вы же сами давали объявление, что купите девственность. Я вам уже звонила.

– Ты? Мне? Когда?

– Точно. Неделю назад. Я вас по голосу узнала. А вы меня не узнали?

– Нет.

– Понятно. Мне ваш голос очень понравился. Мы тогда насчет цены не договорились. Вы тогда слишком жадный были. А голос у вас и сейчас хороший. Романтичный.

– Ты тогда слишком цену задрала, – принужденно засмеялся он.

– Кризис! – засмеялась она в ответ.

– Когда кризис, вообще-то цены снижают, – сказал он.

– Вот я и снизила, – мрачно сказала она. – Ну, так что? Двести устроит?

– Устроит, – сказал он.

– И меня тоже, – сказала она. – Мне очень деньги нужны, и я верю, что вы меня не обидите, не обманете и вообще.

– Договорились, – сказал он. – Не обижу. И вообще.

Ему на минуту показалось, что он в нее влюбился. Бред какой-то. А с другой стороны – вдруг она ему на самом деле серьезно понравится? Тогда он не станет ее задерживать как несовершеннолетнюю проститутку. Поведет в кафе. Поговорит с ней. А там чем черт не шутит.

Она была маленькая, худенькая, в платке, сильно надвинутом на лоб, и в темных очках. Попросила деньги вперед. Он вытащил конверт, передал ей. Тут же налетели двое, заломили ему руки. Тут же набежали его ребята, стали оттаскивать тех.

Он показал удостоверение.

Она сняла платок и очки. Он ее узнал, она работала в том же отделе, но в соседней комнате. Она его тоже узнала.

– Наверное, мы звонили друг другу с рабочего места, – сказала она.

– Могли бы через стенку услышаться, – сказал он.

– Но не услышались, – сказала она и отпустила своих ребят. Он отпустил своих.

Ребята попрощались и ушли.

– Жалко, Захаров, – сказала она.

– Что я не покупатель девочек тебе жалко? Или что галочки не будет?

– Не смешно, Захаров. У тебя по телефону голос хороший, правда. Несмотря на всю пургу про свечи и шампанское.

– У тебя тоже. Пошли кофе пить. У меня есть флаер в Кофе-Хауз.

– Пошли, – сказала она и взяла его под руку.

ПЯТНАДЦАТЫЙ ЭТАЖ

Граня Глебов (Евграф его звали полностью; спасибо маме с папой, славянофилы кухонные!) сегодня с самого утра вспоминал аспирантское общежитие, там были крохотные комнатки на одну персону. Конечно, он не комнату вспоминал, а именно персону, как он с ней поднимался на пятнадцатый этаж старого здания МГУ на Ленгорах, лифт, орехом отделанный и такой быстрый, что уши закладывает. Вспоминал, как они втиснулись в эту комнатушку, он с ходу обнял ее и стал раздевать.

Вот и сейчас, на выставке австрийского дизайна, переходя от стенда к стенду, он все время вспоминал, как пахло дешевым одеколоном и общежитскими простынками, как царапался ноготь у нее на ноге и как она потом шептала: «Но мы ведь теперь навсегда вместе, навсегда, нет, ты скажи, навсегда, правда?»

Удивительно, что через двадцать лет все так ярко, и почему-то с самого утра. А может, не с утра, а может, сейчас вспомнил. Глядя вот на эту лимонного цвета фигулину на стенде. Чем-то похоже на нее, даже интересно.

Был вернисаж, довольно много народу: художники, журналисты и бизнес, наш и ихний. В торце зала был стол с вином и орехами. Крупнотелая заграничная дама налила себе бокал, выпила. Посмотрела на него. Граня улыбнулся, подошел к ней.

– Рита Блауманн, – улыбнулась она в ответ. – Blaumann Formgestaltung.

– Евграф Глебов, журнал «Современный дизайн», – сказал Граня.

– Совсем дурак? – зло сказала она. – В маразме? Водку пьешь?

– Рита? – он даже вздрогнул.

– Хорошо, что мы все-таки увиделись, – сказала она и замолчала.

– Ты-то как? – спросил он через полминуты.

– Замечательно. Двое детей от двух бывших мужей. Этот бизнес мне последний муж отдал. Вернее, половину. Было Blaumann Formgestaltung und Werbung. Теперь у него, значит, Werbung, а у меня Form, так сказать, gestaltung. – Она криво улыбалась, у нее дрожали губы. – Ты меня забыл, да?

– Нет, Рита, я помню, – серьезно сказал Граня.

– Докажи, – сказала она.

– Как?

– Почему я стеснялась снять гольфы? – спросила она бесстыдным шепотом.

– У тебя ногти на ногах были нестриженые, – прошептал Граня. – Мне было хорошо с тобой. Очень хорошо.

– Позвони мне, – сказала она. – Приезжай ко мне в Зальцбург. Просто так, в гости. Я тебе приглашение сделаю. Я скучала, Гранечка. Я правда скучала.

Сунула ему визитку и ушла. У стола стояла большая компания, пили вино, смеялись. Она подошла к ним, стала что-то громко рассказывать.

Через две недели Граня все-таки решился позвонить.

На плохом английском языке его долго спрашивали, кто он и по какому вопросу. Попросили оставить свой номер телефона.

Он оставил.

ТАНГЕЙЗЕР

Был у меня знакомый Тангейзер Борисович; у него мама была костюмерша в Большом театре, она его так назвала в честь одного человека – все равно не догадаетесь, потому что она ему дала свое отчество на всякий случай.

Он был журналист-внештатник, писал на темы культуры. Фрилансер, как сейчас говорят. Кстати, это слово означает вольный копьеносец. Рыцарь младшего звания.

Однажды мне понадобился Тангейзер, не помню зачем. Но помню, как дозванивался целую неделю. Он жил в коммуналке, и я сильно надоел его соседям. По редакциям тоже поискал, но не нашел. И забыл.

Через полгода он звонит мне прямо в дверь. Открываю. Стоит вполне ухоженный, но очень беспокойный.

– Заходи, – говорю. – Что стряслось?

Он рассказал. История, в сущности, обыкновенная, кроме одного: ту женщину звали Венера.

В автобусе познакомились. Красивая, хотя не очень молодая. Он ей что-то заливает, она смеется, а там и до конечной доехали. Давайте, сумку поднесу. Дом у нее на горе. То есть вверх надо идти довольно долго. Потом к ней зашли, ну и всё.

– Ну и всё, – убито повторил он.

– В каком смысле?

– В смысле баба потрясающая. Умереть не встать. Я и не вставал. Не вылезал из койки. Сказка. Небеса. Богиня. Венера, одно слово.

– И чего плохого? – спросил я.

– А того, – заорал Тангейзер, – что я уже забыл дорогу к людям! Забыл, как заметку написать про фестиваль самодеятельности! Забыл, где газета «Труд»!

– Газета «Труд», – говорю, – на Пушкинской площади. Никуда не делась.

– А меня там видеть не хотят, – сказал Тангейзер. – И нигде не хотят. Все на меня жутко обиделись. Нас на бабу променял. Я говорю: всё, ушел я от нее, я теперь снова с вами, ребята! А они не верят. Ладно, я пошел.

Я вышел с ним в прихожую. Там в углу стояла рябиновая трость, с дачи привез, чтобы приделать к ней костяную ручку; мне недавно подарили, старинную такую.

– Вот если посох сей, о грешный мой Тангейзер, листвой зазеленеет, то значит, Бог тебя простил! – театрально продекламировал я.

Но он хлопнул дверью.

Потом я его несколько раз встречал в редакциях. Он сильно обтрепался, от него пахло портвейном. Видно было, что работы у него нет. Все его сторонились, и я тоже, вместе со всеми.

Наконец я раздобыл нужное сверло и хороший клей. Стал приделывать костяную ручку к рябиновой трости. Вижу, она как будто сырая. Повертел ее, а там почки бухнут, листочки лезут. В ноябре! Я тут же набрал его номер. Соседи говорят, что давно ночевать не приходил. Только повесил трубку, тут же звонок: старик, Тангейзера не видел? Во всех редакциях только о нем и спрашивали, а в «Труде» даже в штат хотели взять. Но увы. Я даже подумал, что Бог его простил в печальном смысле: взял к себе.

Года через три я оказался на окраине, очень далеко. Вдруг вижу – знакомая фигура из автобуса вылезает. В одной руке портфель, в другой сумка с продуктами.

– Тангейзер! – кричу издалека.

Он обернулся. Узнал. Хотел мне помахать, но руки заняты. Кивнул, повернулся и пошел к дому, который стоял на горе.

ПЯТЬ РАССКАЗОВ

Один раз я зашел к своему приятелю, книжку отдать. Сидим, кофе пьем на кухне, и тут входит его отец. Садится с нами, тоже берет чашку. Разговариваем.

А я как раз шел с кладбища, хоронили одного нашего профессора, и мне было очень жалко, что он внезапно умер. Я любил его семинары.

Разговор, значит, о похоронах. И отец моего приятеля говорит, что он совсем недавно, буквально месяц назад, хоронил своего отца.

– Да-а? – удивился мой приятель.

Но тот отмахнулся и стал рассказывать, что его родители развелись, когда ему шесть лет было, отца он не помнит, мама умерла уже давно, и вдруг месяц назад звонок на работу: вы такой-то? Ваш отец скончался, похороны завтра. Приехал в крематорий. Народу шесть человек: два соседа по коммуналке, три старухи с бывшей работы и он – сын покойного.

Потом поехали поминать, домой к умершему. Бедная комната, кровать, шкаф, стол и всё. Соседи говорят: возьмите что-нибудь на память об отце. А что брать? Брать-то нечего. Открыл шкаф – старые фуфайки. Под ними коробочка с двумя орденами и еще тетрадка. Взял.

– А в тетрадке, – продолжал отец моего приятеля, – были какие-то воспоминания, и в том числе совершенно потрясающий рассказ.

Про то, как он (то есть отец отца моего приятеля) в двадцатом году в Сибири пробирался во вражеский тыл. Как он нанял проводника, деревенского деда, как они долго ехали на лошадях по лесистым склонам, как гудели пчелы над синими цветами, как этот дед говорил, что надо побольше ульев наставить, пасеки устроить, чтоб люди были сыты медом, и как они, наконец, обойдя все посты и дозоры, проникли во вражеский тыл, и он застрелил этого деда на прощание. Чтоб тот невзначай его не выдал.

– Но самое поразительное, – сказал отец моего приятеля, – что в этом рассказе не было никаких сожалений и даже слов вроде так было надо, время такое было. Нет! Застрелил и дальше поехал, уже без проводника.

Он замолчал.

– А ты мне ни о чем таком не рассказывал, – обиженно сказал мой приятель.

– А ты меня ни о чем таком не спрашивал! – неожиданно зло сказал отец моего приятеля и вышел из кухни.

Я допил кофе и встал. Мой приятель меня не задерживал.

Вот сразу три рассказа получилось. Первый – про застреленного проводника. Второй – про то, как отец и сын живут в одном доме, но совершенно не знают, не понимают, не интересуются друг другом, почти как те, другие отец и сын. Про последнюю встречу с отцом – третий рассказ.

И еще один рассказ просвечивает: о судьбе этого старика с орденами и тетрадкой.

И про меня тоже рассказ. Собираясь на похороны человека, смерть которого меня сильно огорчила и даже ошарашила, я все же не забыл положить в карман книжку, чтобы потом занести моему приятелю, поскольку он живет недалеко, удобно ведь же.

Всего пять.

Рассказы расслаиваются и слипаются, скатываются в туманный шар, и только в середине два человека на лошадях взбираются на лесистый склон. Лето, солнце жарит, и пчелы гудят над синими цветами.

Content

Денис Викторович Драгунский
Плохой мальчик
(2010)

ЧЕТВЕРГ – ПЯТНИЦА – СУББОТА

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 2

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 3

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 4

ПЛОХОЙ МАЛЬЧИК 5

ДАМОЧКА С СОБАКОЙ

КОНТРОЛЬНО-СЛЕДОВАЯ ПОЛОСА

ИСТИНА И МЕТОД

ХОТЬ ЧАСОЧЕК

ЧАЙ И КОФЕ

ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ

ШКОЛА

ШКОЛА 2

ШКОЛА 3

ШКОЛА 4

ШКОЛА 5

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 2

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 3

НЕ РАЗОБРАТЬСЯ

ПЕРВОКЛАССНАЯ ФИЛОСОФИЯ

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 4

БРЕМЯ ЖЕЛАНИЙ

БРЕМЯ ЖЕЛАНИЙ 2

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 5

К.

ВРЕМЯ ПИСЕМ

КНИЖКУ, ЧТО ЛИ, ПОЧИТАТЬ?

БАЛКИ, СТОЙКИ И РАСКОСЫ

КОНФОРМИСТ

ПО ВЕЧЕРАМ НАД РЕСТОРАНАМИ

ПУШКИН ПЛЮС

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 6

КУРИЦА И МОРКОВЬ

ПАРТЕР И КРЕСЛА

1. ПЯТЫЙ В МУНДИРЕ

2. РАССЛЕДОВАНИЕ ПРИЧИН

3. МЕЛКАЯ ПЛАСТИКА

4. ГОЛОЕ, ГОРЯЧЕЕ – ГЛАДКОЕ, ХОЛОДНОЕ

ТЕМНОЕ БЕЛОЕ

НЕТ, НЕ ТЕБЯ ТАК ПЫЛКО Я

ПРИЯТЕЛИ

СТАРЫЙ ТРОЛЛЕЙБУС

НОЧНАЯ ЖИЗНЬ

ПРОСТО ТЕРАПИЯ

БРЕНДИНГ И НЕЙМИНГ

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ВЫБОР

АНГЕЛОЧЕК

САМЫЕ РАЗНЫЕ КОРАБЛИКИ

КРАСНО ПОЛЕ РОЖЬЮ

FRIENDS ONLY

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

ДЕВЯТЬ СЛОВ О ЛЮБВИ

ХОРОШИЙ, НО ПЛОХОЙ

В ПЕРВЫХ ЧИСЛАХ ЯНВАРЯ

НАЧАЛО

СУДЬБА

ПАША КАГРАМАНОВ

РАЦИОНАЛЬНОЕ ЗЕРНО

ГИТАРА МАДОННЫ

ТРЕТИЙ РОМАН

ПО-НАСТОЯЩЕМУ

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

ТОЧКА ВОЗВРАТА

РЕСТОРАННАЯ КРИТИКА

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

СЮРПРИЗ

ЗОЛУШКА, ТРЕТИЙ ПЕРЕСМОТР

ПТИЧКИ

НО ПУСТЬ ОНА ВАС БОЛЬШЕ НЕ

РАЗГОВОРНИК

ТЕАТР ДЛЯ СЕБЯ

ГОЛОВА

ОБСТОЯТЕЛЬСТВО ВРЕМЕНИ

КОМПЛЕКС. НА ПРАВАХ РЕКЛАМЫ

КОНСЕРВАТИВНЫЙ ПОЗИТИВ

ПЯТЬ ФРАЗ

РИТА И СПЕЦИАЛИСТ

ПТИЧИЙ ГЛАЗ

В РИМЕ И В ДЕРЕВНЕ

ФОТОЛЮБИТЕЛЬ

КОЛЛЕКЦИОНЕР

ДЕСЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ

ЗНАТОКИ, ГУРМАНЫ, ЗАВСЕГДАТАИ

ИКЕА

СТУЛЬЯ

РЕВОЛЮЦИЯ

ЖАЛКО

КРАСНЫЙ КОНВЕРТ

TOO FAT OR NOT TOO FAT

ТРИ ТОВАРИЩА

ПСИХОФАРМАКОЛОГИЯ

КРАСНЫЕ КАПЛИ

РИСКИН И ГРУБЕР

АНГЛИЙСКАЯ ПАДЧЕРИЦА

ПРАВДА О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА

ТРАДИЦИОНАЛИСТ

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЖИЗНИ

ФИКТИВНО, ТО ЕСТЬ ПОНАРОШКУ

ПИСАТЕЛЬ И СОВРЕМЕННОСТЬ

КОНТИНУУМ

КАРАМЕЛЬКА

ГОСПОДИН С КОШКОЙ

ПОЧТИ РОДСТВЕННИКИ

ГОЛОД

ПОДШУТИЛ

ПАСХАЛЬНОЕ

ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

НЕХАЙ КЛЕВЕЩУТ

РУКОЙ МАСТЕРА

АРОМАТ НОВИЗНЫ И УДАЧИ

РУКИ ВЫКРУТИЛИ

ПАЧКА В ДЕНЬ

АПЕЛЬСИНОВКА

ДРУГОЕ КИНО

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

ДЕНЬ СМЕРТИ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ТАКОЙ ВОТ СТРАННЫЙ ДЕНЬ

СЕРЫЙ КОНВЕРТ

СОЛДАТ И АННА

БЕДНЯГА

ДИСЦИПЛИНКА

ВДВОЕМ

ПЯТЕРОЧКА-ДЕСЯТОЧКА

ЛИЧНО ДОРОГОЙ

МАРТА КИШ

ЛИНКОР «МИНЕРВА»

ЦЕРЕМОНИАЛ И ПРОТОКОЛ

САТИРИКОН

УМНИКИ И УМНИЦЫ

РАЗВОРОТ

ТЯЖЕЛАЯ КАВАЛЕРИЯ

ИМЯ И ОТЧЕСТВО

ДАЙ БОГ ВСЯКОМУ

ГОЛЛАНДЦЫ, ФЛАМАНДЦЫ, ФРАНЦУЗЫ

АРГЕНТИНА, БЕЗ КОСТОЧЕК

НРАВИТСЯ? БЕРИ!

ВАСИЛИЙ АКСЁНОВ

ДРУГАЯ ДВЕРЬ

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

ЗАКОНЫ ЮНЫХ ПИОНЕРОВ

В ПОРЯДКЕ ОБЩЕЙ ОЧЕРЕДИ

ПО ПОВОДУ ТРАВЫ У ЗАБОРА

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

КУЛПЕПЕР, ВИРДЖИНИЯ

ПЕЙЗАЖ ПРИРОДЫ

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

БУЛЬВАР ФРАНЦУЗСКИЙ ВЕСЬ В ЦВЕТУ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ГАЗЕТЫ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ГАЗЕТЫ 2

НЕЗАБВЕННЫЙ

КНИГА В ЦЕЛЛОФАНЕ

АКТЕР НА РОЛЬ АКТЕРА

БЕЖЕВЫЙ КОТЕНОК МАРКС

ПРЕВРАТНОСТИ ОБЛИКА

ЛЕВ ТРОЦКИЙ, КАМЕРГЕР ДВОРА

СОРОК МУЧЕНИКОВ

СЛОЖНОЕ ПРЕДВКУШЕНИЕ

ЮСТАС – АЛЕКСУ

НА ЗЕМЛЕ ВЕСЬ РОД ЛЮДСКОЙ

ДВЕ АЗИИ

ХАРАКТЕРИСТИКА

ДАЧНОЕ. СВОИ И ЧУЖИЕ

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ 7

АНЖЕЛИКА ДМИТРИЕВНА

ТОЧНЫЙ ВОЗРАСТ

ПЯТНАДЦАТЫЙ ЭТАЖ

ТАНГЕЙЗЕР

ПЯТЬ РАССКАЗОВ