Алексей Слаповский

Победительница

Настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера.

Иосиф Бродский

Меня любили, я любила...

Даниэль Дефо. Радости и горести знаменитой Молль Флендерс...

Письмо первое[1]

Дорогой мой сын! Я долго негативилась, что ты не родился. Особенно мне не хватало тебя в золотые пятидесятые, когда я могла заказать любого ребенка любого возраста – даже старше себя, как нравилось некоторым. Но я хотела по старине, то есть зачать в себе от семени твоего отца, выносить и родить. Именно родить, пусть ученые и доказали полноценность потомства, полученного вне женщины из любой части отца и матери. Общего ребенка также могли иметь и два мужчины или две женщины. Или один человек сам от себя. Или группа людей. В итоге каждый при желании мог иметь потомство от себя и произвольного биологического существа: хоть любимой собаки, хоть дорогого сердцу кактуса.

А потом я перестала из-за этого страдать, то есть из-за нерождения и отсутствия тебя, даже радовалась, что ты не увидел нашего заката.

Я хочу рассказать тебе о жизни твоей мамы, то есть о моей. И объяснить, почему ты не появился на свет, хотя витально существуешь в моем воображении, следовательно, ты реален, ибо реально всё, о чем думает человек.

Мне очень трудно. В моей голове похоже на то, будто мерцает электричество, полная темнота сменяется тут же яркостью, но так быстро переход, что от света я слепну больше, чем от темноты. Только начинаю видеть – опять темнота. И я не успеваю. Электричество я вспомнила не контактно с действительностью, электричества давно нет. Я пишу днем где-нибудь без людей, чтобы не отняли бумагу. А иногда ночью при свете chip[2], но редко, chip достать не очень легко.

Я отвыкла буквить по бумаге рукой. Это можно понять: почти всю жизнь я это делала клавишами компьютера и кнопками коммуникативных устройств. Потом голосом. Потом мысленными импульсами. Потом много лет вообще ничем: исчезла необходимость. И вот опять составляю письменные слова, это так же тяжело, как долго лежавшему учиться ходить. Учти еще мой возраст – сто двадцать четыре года. Нет, это не так уж и много, но отсутствие реплантатов делает мои перспективы бесперспективными. Учти и то, что я не перфектно знаю родной русский язык, потому что приходилось в силу жизненных обстоятельств говорить на многих других – и на арабском, и на китайском, и на английском, который стал вторым, а иногда и первым языком для меня. Ну, и еще с десятками полторами языков я имела знакомство: такова была моя жизнедеятельность.

Но эти трудности минимальны по сравнению с отсутствием систем поиска. Исчезновение этих систем так выбило многих людей из... как это... след, оставляемый движущимся колесным средством... в общем, они растерялись, некоторые без помощи поиска не могут не только ничего сказать, но даже нормально подумать. Как было раньше? К примеру, я забыла слово «молоток», потому что этот предмет исчез из моего обихода, как и у многих других людей. Я иду немедленно в электронную поисковую систему, то есть иду не ногами, это такое выражение, я иду образно. И ищу это слово по его значению, по описанию. Например, я составляю поисковую фразу: «То, чем забивают гвозди». Но сложность в том, что для того чтобы это сформулировать, нужно знать слово «гвозди». Поэтому сначала ищем «то, что забивают». При этом можешь наткнуться на выражения вроде «забить гол», «забить на всё», «забить стрелку», «забить косяк», «забить барана», значения которых я абсолютно не понимаю, хоть сейчас вот неожиданно вспомнила. Но ясно, что тут о забитии гвоздя нет и речи. А если человек не знает слова «забивать»? Как поступить в этом случае? Объяснить знаками? Да, такая система существовала: сидя перед монитором, юзер показывал, что хочет найти. Если он показывал предмет, фотографию или чтото другое, результат появлялся тут же. Если он показывал жестами, предлагались варианты. Но невозможно показать, как забивают молотком гвоздь, если не помнишь ни что такое молоток, ни что такое гвоздь, ни что такое забивают, а самое главное – зачем забивать гвоздь молотком и зачем ты вообще это искал?

Сейчас у меня нет Интернета, как и ни у кого, пример о молотке и гвозде я помню случайно, подобно многим другим случайным вещам, засевшим в моей голове вместо необходимых. Поэтому я буду, как уже начала, некоторые слова заменять иностранными, если помню, или описательными оборотами и помещать их в...

Вот, оказывается, я и это забыла! Вот это – ( ). Такие загнутые знаки, которыми с двух сторон обставляли слова и предложения, которые почему-то выбивались из текста. Их открывали и закрывали. Дверцы? Калитки? О, какое древнее я вспомнила слово – «калитка»! Отвори потихоньку. Кажется, это пословица: «Отвори калитку потихоньку». «Не спешишь – людей не смешишь». «Тише будешь – дальше уедешь». А вот как называются знаки ( ) – не помню! Откуда-то вдруг выскочило: «степень ответственности андеррайтера в новой эмиссии». Что это такое? Я не понимаю собственных мыслей![3]

Итак, я буду вставлять в них описания, а потом вернусь и, может быть, вспомню слова.

Я плохо помню, что было вчера, еще хуже – что было позавчера, и совсем иногда не помню, что было неделю назад, зато отлично помню ту эпоху столетней давности. Что ж, известный любому старому человеку парадокс.

Какое это было время, когда ты не родился, но мог родиться и даже собирался?

О, это было чудесное время! Конечно, не сравнить с пятидесятыми в смысле цивилизационного развития, но была зато спокойная патриархальность, мирная гладь перед Энергетической революцией, освободившей человечество от проклятия органических энергоносителей. Правда, как потом выяснилось, благоденствие пришло не навсегда, ибо большие возможности порождают гигантские проблемы.

Жизнь была в общем и целом приятной. Люди передвигались очень неторопливо, имели изобилие натуральной пищи, уделяли большое внимание культуре, науке, искусству. Ты не поверишь, Никита, несмотря на то что они жили вдвое и втрое меньше возможного, им не жаль было времени на усвоение и потребление музыки или книг в формате 1×1. То есть, чтобы ты понял: если симфония длится 1 ч 30 мин., то и слушали ее 1 ч 30 мин. В результате человек получал примерно около 5 % информации по сравнению с той, что он мог освоить за то же время в развитые годы. Хотя в таком on-line environment[4] была своя прелесть.

В мировом масштабе главные союзники США и Россия прочно сдерживали напор основных экономических и военных соперников – ими были мусульмане Европы, арабо-израильский союз и китайский дальневосточно-сибирский оплот, придвинувшийся к предгорьям Урала. Если выделить год твоего возможного рождения, 2009-й, то, насколько я помню, он был особенно счастливым и стабильным. В США избрали первого и последнего черного президента, доказали свою толерантность и на этом надолго успокоились. У нас это был период зашествия на должность премьер-министра России любимца народа Владимира Путина, а на второстепенную, но важную должность президента назначили Дмитрия Медведева. Фактически прекратились политические и экономические убийства, которые до этого не давали стране покоя. Население с радостью поддержало инициативы правительства, его знаменитый лозунг, который я помню наизусть: «Государству – власть, народу – закон, жуликам – тюрьма» (в сокращенном варианте: «Власть – закон – тюрьма)». Россия заобладала большим международным авторитетом, что подкреплялось поднятием военной мощи, очевидностью полной свободы слова и других гражданских свобод, успехами наших спортсменов и футболистов, развитием автомобильной и особенно велосипедной отраслей, глобальным завоеванием мирового рынка товарами лайт-промышленности, миропризнанием наших очевидных достижений в области литературы и кино. Россия не только поднялась с колен, как говорили некоторые, но вытянулась во весь рост.[5]

Кто-то идет...

Письмо второе

Дорогой мой Никита! Я тороплюсь рассказать тебе о себе, чтобы ты меня знал. Я хочу также рассказать людям о том, каким ты мог быть, а для меня был реально, настолько часто я думала о тебе. Если никто не думает о человеке, его будто и нет, ведь так? А если кто-то думает постоянно и живо, то он живой, правда?

Еще я должна записывать, потому что боюсь потерять память. Если я потеряю память, я фактически умру. А если умру я, умрешь и ты. И никто не узнает, что ты был.

Итак, сыночек, агу, агу, как почему-то говорили в старину мамы и бабушки, меня зовут Дина Василий Лаврова. Судя по отчеству (среднему имени), моего отца, твоего деда, звали Василий. Василий Андрей Лавров. А мою маму, твою бабушку, звали Алевтина Георгий. Мама мыла раму. Не обращай внимания. У меня некоторые слова идут самовыговором, я их не понимаю, но оставляю: может, они что-то значат?

Мой отец работал в системе трубопроводного обеспечения водой жилых помещений. Мама тоже работала – на пищепроизводительной фабрике, чтото связанное с молочными продуктами. Еще была бабушка Нина, мама отца. Она умерла в моем детстве. Были у меня также старшая сестра Лариса, Лара, и младший брат Денис. Лариса работала в магазине, продавала белье. Это то, что люди надевали под верхнюю одежду, когда еще существовало различие между верхней и нижней одеждой. Белье – от слова «белый», хотя оно часто было цветным. Таков закон: вещи меняются, слова остаются.

Денис учился в младшем классе школы, а я уже заканчивала школу и была счастлива, несмотря на контрапункт моей красоты и окружающей меня в родном очаге бедности. Чем я была счастлива? Ничем, сынок, просто своей молодостью и своим существованием. Ты спросишь: как сопрягается мой рассказ о благополучии времени с очагом бедности? Очень просто – всем хорошо не бывает. Если бы кому-то предложили отправиться на машине времени, которую, предвижу твой любознательный мальчишеский вопрос, так и не изобрели, куда-нибудь, например, в античные времена, каждый представил бы себя перед отправлением полководцем, или патрицием, или ученым, или скульптором. Но ведь он мог бы оказаться и рабом, и даже скорее всего – рабов было больше. А жизнь их была страшной, бессмысленной, скотской. Где память об этой жизни, кроме скудных сведений о рабских восстаниях? История не забывает ужасов, но все же приятное вспоминает чаще. Человек в этом смысле ничем не отличается.

Город Саратов, где я родилась и жила, находился, насколько я помню (а проверить не могу из-за недоступности книг, отсутствия систем поиска и невозможности у кого-то спросить – остальные вообще всё забыли), на южном побережье какого-то озера, образованного втекающей рекой. Он был весь покрыт зеленью деревьев, спускался к озеру, прибрежная зона вытянулась на несколько вогнутых внутрь километров, усыпанная золотистым песком и телами отдыхающих, приезжавших со всех концов страны и из-за границы. Вдоль пляжа выстроены были гостиницы, бунгало, увеселительные заведения. Туристический бизнес давал саратовскому бюджету животную (тут какое-то конкретное хищное животное из кошачьей, кажется, породы, забыла) долю доходов, промышленность была неразвита, зато из-за этого хорошей была экология. Губернаторы, выбиравшиеся волей народа, оставили о себе благую память: они понимали, что без хороших дорог не будет никакого развития, и все силы бросили на их прокладку. Затем уничтожили убыточные и вредные промышленные объекты у воды и устроили там зоны рекреации, о которых я уже сказала. Оставили в городе только те предприятия, которые доказали свою жизнеспособность на конкурсной основе[6].

Но, как в Древнем процветавшем Риме было много рабов, так в России большинство составляли хоть и свободные, но бедные люди. Некоторые из них обитали в невообразимых лачугах деревень и окраин городов. В подобной лачуге жила и я со своими родителями. Отец был умеренно пьющим, мама работящей, но все-таки больная бабушка, трое детей. Семья задыхалась от материального недохвата.

Я даже не знаю, как тебе это описать, ты не поверишь.

Вот пример: ко мне пришел в гости одноклассник, который испытывал ко мне сексуально-психологическое влечение. Сам он жил в большом многожилищном доме. Он побыл у меня в гостях, а потом выразил желание пойти в туалет. Мне пришлось показать ему строение во дворе, составленное из досок. Да, Никита, в начале двадцать первого века в России еще существовали подобные удобства. Вернее, неудобства. Тогда еще не знали, что через сотню лет все вернется, что отправлять свои естественные нужды будут вне жилья, но не в специальных строениях, а где придется, часто среди голого пространства, не стесняясь присутствием посторонних, – этому научились еще в конце прошлого века.

В общем, мы жили скудно, бедно, но я была не несчастной, скорее наоборот, любила свою семью, своих родителей, добрых, хороших, хоть и не пассионарных людей. Иногда, правда, чувствовала себя достойной лучшей участи – возможно, от моей врожденной тяги к прекрасному. Одно посещение того же туалета тяжело действовало на мою эмоциональную сферу, особенно вечером, когда (насекомые, не помню названия, кровососущие и жужжащие, они давно вымерли: почти некого сосать и некому досаждать жужжанием, о котором сейчас старожилы вспоминают как о райской музыке) жалили в открытые участки кожи и портили гладкость эпителия, которым я всегда гордилась. Зимой еще хуже, потому что холодно, образуется наледь и рискуешь упасть в дыру.

Но летом иногда у нас было хорошо: расцветали цветы, покрывались листьями деревья, воздух казался чистым и пахучим, если ветер не со стороны туалета. Однако выяснилось, что с этим надо будет расстаться. На месте нашего и других маленьких домов наметили построить большой дом. Это хорошо, но нам предлагали в виде 补偿[7] только плохие, крохотные жилые ячейки, это не устраивало отца и мать. Других жителей тоже, хотя все-таки кто-то согласился и съехал, говоря, что могут и ничего не дать. Я не понимала, как это возможно. И вдруг однажды ночью в нашем поселке произошел огонь. Мы спаслись с минимальным количеством вещей. И вынуждены были поселиться в предложенном нам двухкомнатном помещении, где мы с сестрой и младшим братом притеснились вместе.

Мама была всегда озабочена, а отец не унывал. Он сердился на окружающее, но сердился весело, каждый вечер нейтрализуя ситуацию алкоголем. Мама говорила ему, что вместо этого он мог бы найти вторую работу, папа отвечал, что вторая работа – это так же глупо, как вторая жизнь: надо одну прожить достойно.

– И ты считаешь, что живешь ее достойно? – спрашивала мама.

– Более чем, – отвечал папа.

Мы любили его за то, что он нас любил, а мной восхищался за мою редкостную красоту, хотя старался не выделять меня, чтобы не было обидно Денису и Ларисе, которая тоже была вполне красивой девушкой.

Мне нравилось учиться в школе, хотя мешал с детства агрессивный интерес ко мне мальчиков. Но я овниманивалась учебой и старалась не замечать. Подруги с наступлением половой зрелости начинали отвечать мальчикам, то есть уже подросткам и юношам, взаимностью в той или иной мере, но мне это казалось смешно. Они мазали себе глаза черным, губы красным, старались одеждой и другими способами подчеркнуть свою привлекательность, я понимала, что это естественно, что это вытекает из законов природы, но все равно мне это казалось каким-то глупым – постоянно хвалиться собой и чувствовать себя на бесконечной (место, где много и напоказ торгуют). Я не стремилась слишком красиво одеться и показать свои части тела, Лара порицала меня и говорила, что я не умею себя подать. Я отвечала, что я не какое-то блюдо, чтобы себя подавать. Она смеялась и говорила, что жизнь женщины – это выставка-продажа, что бы там ни говорили феминистки, это вечный бой за лучшего мужчину и лучшее место под солнцем.

– В таком случае я не хочу быть женщиной, – сказала я, рассердившись. И объяснила: – То есть не хочу вот этого всего, как у наших девочек в школе. Глазки, ужимки, хи-хи, сю-сю – будто в самом деле каждая себя хоть немного, но предлагает.

– А ты себя не хочешь предлагать?

– Нет.

– Надеешься на свою красоту?

– Нет. Просто об этом не думаю.

– А если тебе кто-то понравится? – допытывалась сестра. – Ведь ты будешь что-то делать? Чтобы ему тоже понравиться, чтобы у других отбить его?

– Нет, – сказала я. – Просто подойду и скажу, что он мне нравится. И если совпало – то да – а, если нет – то нет.

– Ну-ну, – не поверила сестра.

А я так бы и сделала, но, к счастью, мне никто тогда не нравился и я могла спокойно учёбиться и жить.

А в семье было всё труднее: отец вместо нашествия второй работы потерял первую, у мамы тоже были какие-то трудности. Она даже плакала иногда. Все было хмуро.

И тут я прочитала в местной газете, что объявлены отборочные мероприятия на конкурс «Краса Саратова». По условиям победительница получала большой денежный приз и хорошие контракты на рекламную работу. Мне это было не нужно, но у меня возникла мысль помочь таким образом семье. Я не знала, как отнесутся мама и папа, поэтому готовилась к конкурсу тайно. Пришлось преодолеть много трудностей, включая мою застенчивость, но я справилась. Отборочный конкурс миновала успешно, потом еще один, полуконечный, – и таким образом попала в финал, в состав двенадцати самых красивых девушек Саратова. Он был должен состояться в театре оперы и балета – лучшем зрелищном здании города.

Пришлось сказать об этом родителям.

Мама отреагировала очень конфликтно.

– Я не позволю, – заявила она, – чтобы на мою дочь смотрели полуголую!

– Вот именно, – согласился с нею отец.

Я сказала, что буду не полуголая, а в купальнике, и только один раз, а остальные показы в одежде. Что в этом плохого?

– Вот именно, – согласился со мной отец.

– Знаю я эти конкурсы! – угрожала мама. – Этих девушек потом покупают богатые скоты и делают из них личных проституток!

– Вот именно, – согласился с ней отец.

Я отвечала, что это неправда, а если даже и правда, я хочу не этого, а получить денежный приз и временную работу в модельном агентстве.

– Вот именно, – поддержал меня отец.

– Уйди отсюда, – сказала ему мама, и он послушно ушел в кухню. А мама продолжила: – Ты не хитри. Скажи прямо: я хочу стать проституткой!

– Моделью, – возражала я. – Чтобы заработать на образование, потому что в университете на факультете иностранных языков почти нет бесплатных вакансий. А я хочу туда поступить после школы. Мне самой не очень нравится, но если нет других вариантов, почему не поработать моделью?

– Проституткой! – ходила на своем мама.

Я не хотела ее сердить и в шутку улыбнулась. И спросила:

– По-твоему, если девушка работает, например, натурщицей, она тоже проститутка?

– Что такое натурщица? – спросила моя мама, не очень разбиравшаяся во многих аспектах жизни, которые выходили за круг ее повседневщины.

Я объяснила: это девушка или женщина, которая позирует для художников. В том числе и обнаженная. В том числе перед художниками-мужчинами.

– А кто же она, если не проститутка? – удивилась мать.

Я не хотела с ней спорить. Какой смысл, если человек не понимает элементарных вещей? Но мама, которая работала небольшой начальницей на своем производстве, не привыкла отступать, пока не докажет свою правоту.

– Нет, постой, – сказала она. – Проституция – что такое?

– Продавать свое тело за деньги, – ответила я.

– Вот! А натурщица разве не за деньги раздевается перед художниками? Не продает свое тело им?

– Хорошо, я скажу точнее: проституция – не просто продавать тело, а вступать в сексуальный контакт.

– Вот и получается у этих натурщиц полная проституция!

– Да почему?

– Как почему? Они сидят голые, на них мужики смотрят, слюни до пола текут, это не сексуальный контакт?

– Имеется в виду – физический!

– А что физический? Мне вон Абросимов, начальник цеха, каждый день руку пожимает, вот тебе и физический, а секса никакого! А Борченко, директор, он меня не касается, зато так смотрит на всех женщин вообще, что хоть в суд на него подавай за домогательство.

Я рассмеялась.

Мама поставила вопрос на ребро:

– Значит ты могла бы голышом позировать перед художниками?

Я обиделась и сказала, что, если отстаиваю что-то теоретически, не надо делать практические выводы. Я не стала бы позировать обнаженной уже потому, что мне это не нравится. Я не хочу, чтобы на мою наготу смотрели посторонние мужчины.

Этот мой твердый ответ немного успокоил маму, хотя она все-таки была недовольна.

А папа украдкой шепнул, что будет болеть за меня. Я тогда не знала, что его слова окажутся буквальными.

Я продолжала готовиться к финалу.

Наряды шились на нас индивидуально. И вот однажды, перед генеральной репетицией, я пришла и увидела, что всё беспощадно изрезанно. Еще две или три девушки пострадали. Самые красивые. Но им было легче: богатые отцы или друзья быстро оплатили все новое, а у меня не было такой возможности. Я пришла домой и рыдала. Мама сказала:

– Вот видишь, в какой мир ты хочешь!

Но после этого она поехала за моей одеждой, взяла ее в костюмерном цехе и всю ночь ее чинила и зашивала: у нее были искусные руки. Она не могла только починить купальник, чтобы этого не было заметно, поэтому купила мне новый на последние свои деньги.

И вот день выступления.

Письмо третье

Меня чуть не застали за моим занятием. Но все обошлось. Ведь бумагу никому из нефункционального населения не выдают, поэтому я взяла ее сама в одном месте. Там еще есть, но я пока не говорю, где это, и в своем письме тоже, прости, Никита, не пишу, потому что эти мои листы могут найти и все раскроется.

И вот день выступления.

Перед этим я полночи не спала, а потом заснула и увидела ужасный сон. Будто бы в зале сидит огромное количество глазействующих людей, а на сцену выносят сначала ноги, потом руки, потом другие части тела. Жюри оценивает их по отдельности. Обмеряют сантиметрами, взвешивают. Смотрят, что хуже, а что лучше. Потом выносят головы. Потом из всего этого начинают собирать девушек, включая меня. И вот, когда меня собрали, я увидела, что у меня чужие руки, ноги, но самое страшное, у меня чужое лицо. Я проснулась вся в поту.

Хотя у меня был великолепный цвет лица, но сцена и ее освещение имеют свои законы, поэтому приходилось применять макияж. Перед решительным финальным показом я стала наносить тональную пудру и почувствовала – что-то не так, какая-то необычная эта пудра. И запах какой-то странный – чегото тухлого или горелого. Но было уже поздно. Я начала чихать, у меня тут же покраснел нос, я выглядела так, будто была сильно простужена. Разгадка выяснилась позже: кто-то подсыпал в пудру сухой толченый клей. Стоит его хоть немного вздохнуть, и насморк на несколько часов обеспечен. Не исключено, что подсыпала соседка по столу, которая сама накануне пострадала из-за одежды. Я подозревала ее, но, не имея доказательств, не хотела ее обвинять и промолчала.

Я все-таки вышла на сцену. Но так чихала, что пыль вздымалась со складок старого бархатного занавеса театра. Я старалась удержаться, от этого чихала громче и чаще. Публика смеялась. В результате один из организаторов подошел ко мне, взял за руку и увел.

Это было крушение всех надежд – даже не для меня, потому что я уже тогда имела стойкий характер, а для моей семьи, которая не могла теперь получить от меня поддержку.

На отца подействовало так, что он заболел очень сильно, я не хочу вдаваться в подробности, это больно вспоминать. Надо было много денег на лекарства, мама взяла их в банке под квартиру, но отец все равно умер. Перед смертью он говорил только о том, что не дал мне, Ларе и Денису будущего. Это отравляло ему последние дни.

А с мамы потребовали больше процентов по кредиту, чем она ожидала. Кончилось тем, что наше имущество описали, квартиру пришлось продать и поселиться к брату мамы Иннокентию, он был младше ее и не родной. Сын сестры ее матери. Иннокентий жил один в старом помещении старого дома, там было несколько комнат, но была неприятная аура: он выпивал сам и к нему ходили выпивающие друзья, включая его бывшего одношкольника, мэйджора милиции. Этот мэйджор однажды подошел ко мне, схватил за руку и сказал, что, если я захочу, он может завтра же сделать меня богатой с помощью одного, как он выразился, клиента. Я ничего не поняла, я взяла нож и сказала, что, если он ко мне еще раз прикоснется, я воткну нож ему в тело. Он поверил моему убежденному тону. Но не успокоился. Однажды он позвал мою сестру Ларису, якобы интересуясь теоретически ее работой и нижним женским бельем, а кончилось тем, что он произвел ее rape[8], а Иннокентий в это время вышел и сделал вид, что ничего не понимает. Сестра получила стресс. Сначала она хотела посадить мэйджора в тюрьму и подала заявление, но его не приняли. Вернее, приняли, но обманули Лару, взяли заявление без расписки, а потом сказали, что потеряли. Она попыталась подать вторично, на этот раз проследив, чтобы сделали отметку в росписной тетради. Ее сделали, но заявление опять пропало. Заодно каким-то образом пропала и росписная тетрадь. Лара попыталась отомстить при помощи своих друзей, но кончилось тем, что одного ее друга самого чуть не посадили в тюрьму за покушение на представителя органов правоохраны.

Вот так мы жили. Я понимала, что мы очень незащищены. Незащищен оказался наш дом, незащищенным умер наш отец, которого не смогли вылечить, беззащитна была моя сестра. Я поняла, что и моя мама, и мой брат, и я сама ничем не защищены. Да и Иннокентий тоже, и мои предчувствия оправдались: скоро его нашли мертвым в двух шагах от дома с разбитой головой. Это было печально, зато перестали приходить гости, включая мэйджора.

А я, Никита, много думала о будущей жизни. Я знала, что хочу нормальную семью, мужа и много детей. Или пусть даже одного тебя. Но не имела права появить тебя на свет, пока заранее не обеспечу твою защиту. Вот в чем была моя цель.

Я рассчитывала на свой ум и на свою внешность, которые были неординарными. IQ у меня был больше 120, рост 178, физические параметры идеальные: 90×60×90. Это, Никита, означает окружность груди, талии и бедер. Красота на самом деле генезирует из природной целесообразности: уже тогда было доказано, что такие параметры идеальны для деторождения.

Я видела на страницах журналов и на экране телевизора знаменитых красавиц, понимала, что не хуже их, но это меня не депрессировало, я была почему-то уверена, что добьюсь большого успеха. Я развивалась во всех направлениях: отлично училась в обычной школе и музыкальной, ходила на занятия по телесной гармонизации.

В это время у Лары появился жених. Это был бизнесмен Борис, который приехал из Москвы и зашел в магазин, где работала Лара, чтобы купить там белья для своей жены. Он познакомился с Ларой, умолчав о жене. Он пригласил ее вечером в (едальню с высокими ценами) ...в ресторан! Твоя мама еще не так плоха памятью! Он пригласил ее в ресторан и зашел за ней к нам домой. И тут увидел меня. Мне показалось, что ему плохо, он стал бледный, как известковая поверхность. Лара одевалась, а Борис подошел ко мне и сказал:

– Только скажи, я отдам тебе всё, что у меня есть, убью жену и детей, уедем, куда хочешь.

Я приняла это как юмор и сделала правильно, потому что потом узнала, что у него был только один ребенок, сын, следовательно, про детей он выразился метафорически, как и про все остальное.

Тем не менее он поступил решительно: развелся с женой и стал ездить к нам каждый месяц – к Ларе, а не ко мне. Со мной у него была безнадежность, но Лара все-таки была похожа на меня, это ему нравилось. И он даже однажды сказал, что это хорошо, что я посмеялась над ним и не пошла навстречу. Потому что он сошел бы с ума, если бы жил со мной все время. И вообще не завидует тому, у кого я буду.

Мне это было недоуменно.

Лара и Борис все больше развивали отношения: кроме приездов он постоянно звонил и писал. Я видела, что он не очень нравится Ларе, она не отрицала, но сказала, что зато он надежный мужчина.

Что ж, это понятно: Лара, как и я, думала о безопасности себя и потомства. Была такая поговорка, что с милым рай и в (небольшой хижине, построенной из веток и листьев), но хотелось бы как минимум, чтобы милый устроил хотя бы это обиталище, если же он будет просто лежать на песке, то никакая лагуна не покажется прекрасной. Нет, я заранее знала, что выйду только по любви, а не из-за денег, но все-таки не за кого попало, а за того, кто сумеет создать достойную жизнь мне и моим детям.

Я решила не сдаваться. Ведь мне было только шестнадцать лет, я хотела на следующий год еще раз участвовать в этом конкурсе. Ты спросишь, почему не сразу конкурс «Краса России», «Мисс Европа», «Мисс Вселенная», наконец? Но в том и дело, что на каждый конкурс более высокого ранга приглашались только победительницы предыдущего.

Я закончила школу и готовилась. Но меня... как это сказать... что-то связанное с сильным ветром, вихрем.... Овихревали? Наверное, так. Меня овихревали страхи, я гнулась под ветром сомнений. Я пошла к отцу одной своей знакомой, который был пластический хирург, чтобы посоветоваться, что со мной можно сделать, – я ведь начала вообще считать себя уродицей, несмотря на восторг Бориса, да и многих других мужчин. Если человек начинает в чем-то сомневаться, его не остановишь. Должна тебе сказать, что уже тогда были в эмбриональной стадии программы Ай-Си, Ideal Cover[9], которые получили распространение в тридцатые годы, а в пятидесятые стали обычным делом. Проблема была в том, чтобы сделать всех людей красивыми, но не уничтожить их индивидуальность. Программа Ideal Cover позволяла в считаные минуты, сканировав тело и лицо человека, найти такие пропорции, при которых этот человек выглядел для самого себя оптимально. Когда развились технологии воздействия на организм без хирургического вмешательства, любой человек получил доступ к недорогим средствам изменения внешности. Сначала все-таки получилось слишком много похожих людей, но потом наладилось. Человечество в золотые пятидесятые стало умопомрачительно красивым. Это вызвало взрыв очередной сексуальной революции, когда мужчины и женщины, видя вокруг столько заманчивых лиц и тел, находились в состоянии непрерывного желания, удовлетворить которое стало очень просто, потому что появились на каждом углу уличные Sex Stalls[10], в которые заходил любой желающий мужчина, а с другой стороны заходила любая желающая женщина. При этом никакого разочарования: они знали, что они красавец и красавица и что понравятся друг другу. Но всякое достижение человечества, дорогой Никита, превращается в проблему. Сначала женщины, а потом и мужчины, стали слишком часто менять свои Ideal Cover на другие, тоже идеальные, но отличные по параметрам. Потом наступила эпоха апатии, когда никто никому не стал интересен. Видимо, природу не обманешь. Природа делает красивых людей редко, чтобы остальные, довольствуясь собой и друг другом, завидовали красивым и это держало бы их в постоянном тонусе неудовлетворенности. Только она, неудовлетворенность, есть двигатель прогресса. В шестидесятые годы появилась модная программа Anti-Ideal Cover, то есть некоторые начали сознательно портить себя. Они имели на первых порах бешеный успех. А потом всё пришло к прежним балансам красоты и некрасоты, зависящим от генетических особенностей.

Пластический хирург, к которому я пришла для совета, перенес в компьютер мое лицо и фигуру, потом стал показывать, что с этим можно сделать. Но мне всё не нравилось. Он менял, менял и менял, в результате получилось полное чудовище, на которое я смотрела с отвращением.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте превращать это чудовище в то, что вам хочется, говорите сами, а я буду молчать.

Я говорила, он следовал моим указаниям, всё на глазах делалось лучше и лучше, пока я не сказала: «Стоп! Это то, что нужно!»

Он рассмеялся и поставил рядом зеркало.

И я увидела сама себя.

И опять поверила в свою внешность.

Но мне мешало неблагоприятно приобретенное свойство: после случая с клеем у меня началась аллергия. При этом клей, наверное, был не синтетический, а органического происхождения. Его, Никита, как я потом узнала, делали из костей и кожи убитых животных. Поэтому аллергия у меня была не только на клей, но и на всё, что напоминало его запах, – то есть в первую очередь на людей, ибо я в них с ужасом учуяла запах этого клея.

Я лечилась, мне выписывали лекарства, но всё равно это был очень тяжелый период. Я ведь поступила тогда все-таки в университет и училась бесплатно, помогли школьная золотая медаль и мои блестящие знания, сам декан называл меня лучшей студенткой, которую он видел за последние десять лет, но приходилось посещать занятия, а там вокруг множество людей и соответственно облака аллергических запахов. Мне приходилось затыкать нос кусочками ваты и дышать только ртом, что не полезно. Я ни с кем не дружила, не входила в тесное общение, меня считали странной. И одевалась я в это время темно, глухо, закрыто, будто была какой-то монастырной девушкой.

В это время ко мне обратился один из фотографов, снимавших конкурс «Краса Саратова», Денис, Дэн, тезка моего младшего брата, который знал о моей истории и считал, что со мной обошлись жестоко, что я была лучшей. Он предложил мне позировать с целью использования фотографий в рекламе и других акциях, обещая дать денег, когда пристроит фотографии. Я согласилась.

Он начал снимать меня в различных костюмах и в купальниках и очень просил изобразить стиль ню, то есть без одежды. Но я не могла на это пойти. Не потому, что тогда было строгое время, хотя, конечно, если сравнить с будущим, это была эпоха жестокого лицемерия, табуированной сексуальности и пуританской морали. Вот занятно: я помню это слово: «пуританский», но что это такое, не помню. Что-то религиозное. Россия, кстати, тогда была очень религиозной страной, все заседания Верховного Совета, Думского Правительства и Кремлевского Синклита начинались с молитвы (мусульмане и иудеи молились в сторонке, отдельно), постоянно строились божественные дома, авторитет церкви был велик[11]. Я тогда еще не верила в Бога, то есть не чувствовала в себе этого, но была религиозной. Я знала, что вера – хорошо, полезно, что она правильно воспитывает детей, поэтому можно сказать, я все-таки верила – превентивно.

Так вот, я отказывалась по другой причине. Я думала о тебе, Никита. Я думала: вот ты вырастешь и увидишь мои когдатошние фотографии наряду с фотографиями порнозвезд и непристойных моделей, и тебе станет неприятно. Дети не должны видеть голыми своих родителей – так я думала тогда, дитя своего века, а ты, конечно, только посмеешься над моей ископаемостью.

Дэн снимал меня несколько дней подряд. И однажды не выдержал, набросился на меня. Сказал, что фотографии только повод, что он в меня влюбился, что хочет со мной секса. Я ударила его штативом. Он упал и стал спрашивать, почему я так себя веду? Я ответила, что мне противен не только он, но на данный момент все люди, включая отчасти и себя. Разве ты не заметил, спросила я, как много я употребляю духов? Это потому, что у меня аллергия на запахи, напоминающие запах органического клея. Особенно я ненавижу сыр. (Кстати, Никита, мама, жалея меня, не покупала в это время сыра, а суп, основанный на костях, варила в мое отсутствие, и Лара с Денисом быстро съедали суп, зная, как меня мутит от запаха бульона.) Короче говоря, я объяснила Дэну, что у меня аллергия на всё, в чем есть хотя бы небольшой элемент тления, гниения, брожения и прокисания, в том числе на человеческое тело, поэтому у него нет никаких шансов. Узнав, что причина не конкретно в нем, Дэн успокоился. Он даже стал рассказывать о моей особенности всем своим знакомым и друзьям, что было совсем уже лишнее.

Фотографии Дэн носил по разным журналам и рекламным агентствам, и ему повезло, вернее, нам: я стала сначала лицом местного туристического агентства, а потом фабрики женской одежды. Они шили очень плохие вещи, но для меня покупали что-нибудь дорогое от мировых популярных домов моды, спарывали лейблы и нашивали свои, и в таком виде фотографировали. Мы с Дэном стали зарабатывать небольшие деньги.

В это время было много гладких журналов для гладкой публики, один из них поместил на обложку мою фотографию и заголовок: «КТО ОТРАВИЛ ДИНУ?». Это был центральный материал номера – рассказ о моей неприятности на конкурсе с предположениями о виновниках, но обочными, чтобы не разозлить действительных злодеев. Были кроме обложки и другие фотографии на несколько страниц. Состоялась презентация этого номера. Я пригласила маму и Лару. Мама, конечно, отказалась, а Лара пошла: жених был в Москве, а она не любила отказывать себе в развлечениях.

Презентация прошла отлично, я была в центре внимания.

Ближе к концу вечера ко мне подошел один человек, я не помню его фамилии, что-то простое, предположительно Петров, и сказал, что прочитал о моей удивительной аллергии и интересуется, неужели это правда?

– Да, – сказала я, – это правда.

– Как вы тогда общаетесь с мужчинами? – спросил он с мерзавской усмешкой, и слово «общаетесь» прозвучало у него грубее, чем если бы он выругался. Права была моя мама, когда говорила, что у некоторых людей даже слово «хлеб» звучит непристойно.

– Никак, – ответила я.

– Этого не может быть! – поразился он.

Я молча отвернулась и отошла.

Но предположительный Петров не отстал так просто. Он был из правительства губернии, лет сорока, по тогдашним понятиям еще молодой, но уже зрелый мужчина. Он мне был противен не только запахом, но и телосложением: пухловатый и свиновидный, будто ему под кожу везде равномерно закачали розоватый жир.

Улучив меня в углу, он сказал:

– Есть запах, который отбивает любые запахи и обнуляет аллергию.

Я поневоле заинтересовалась:

– Какой?

Он достал из бумажника толстую пачку юаней[12] и потряс ею:

– Деньги! На них ни у кого не бывает аллергии!

Как же он ошибался! Он не знал, что именно на деньги я реагирую особенно отвращенно. Они проходят через многие руки, пропитываются людским потом, с их отвратительным запахом сравним только запах дохлятины. Дэн всегда давал мне деньги новыми купюрами или в толстом конверте, а покупки я просила делать брата, ему это очень нравилось.

Поэтому, когда этот наглый чиновник взмахнул своими деньгами, мне показалось, что от них полетели брызги заразных флюидов, мне стало так плохо, что я чуть не потеряла сознание, а потом ушла в туалет, где из моего организма выплеснулись рвотные массы.

Тогда предположительный Петров решил зайти с другой стороны – со стороны моей сестры. Он стал выпытывать у нее сведения про меня, задавая странные вопросы вроде: «Чем ее можно взять?» Лара сказала, что ничем. Он сказал, что так не бывает. Она сказала, что бывает. Предположительный Петров неожиданно свернул и спросил, чем можно взять ее. Надо знать Лару: она хоть всегда имела широкие границы понятий о морали, но все-таки любила сама эти границы устанавливать. И она гордо сказала:

– Если вот так с налета, то ничем.

Но он задал хамский вопрос:

– Сколько? – имея в виду цену Лары как женщины.

Лара попросила его перестать.

Тогда он предложил подвезти ее на своей служебной машине. Сам он не мог вести машину, потому что был пьян. Лара ответила, что у нее у самой есть машина. Она имела тогда недорогую машину, на которую частично заработала, а частично ей подарил ее московский жених.

– Тогда подвези ты меня, – воскликнул предположительный Петров. – Как типа такси!

– Дорого будет стоить, – в шутку ответила Лара.

– Плачу тысячу! – сказал он.

Лара вышла на улицу, села в машину, предположительный Петров тоже загромоздился туда. Она сказала ему, что не хочет его везти, но он упрямо совал ей деньги. Хорошо, сказала Лара, но денег не взяла, а попросила его положить их в бордельчик?.. шалманчик?.. Как-то очень смешно называлась эта небольшая ячейка для маленьких предметов на приборной панели кара.

Он положил туда деньги, они поехали, а сзади тронулся огромный кар-ваген с водителем предположительного Петрова и двумя девушками неизвестного назначения. То есть известного, но Лара на них не обращала внимания.

По пути предположительный Петров продолжал интересоваться ценой Лары. Она отшучивалась. Наконец приехали. Девушки известного назначения проявили неожиданную женскую солидарность и стали уговаривать предположительного Петрова пойти с ними домой, оставить Лару в покое. Но он цинично обругал их, дал им денег и отпустил вместе с шофером. А из машины Лары уходить не хотел. Ей становилось уже страшно. Она сказала, что не может иметь сексуальный контакт по физиологическим причинам. Тогда он потребовал оральный секс за две тысячи. Лара отклонила. Предположительный Петров, видимо, привык добиваться если не всего, то хотя бы чего-нибудь. Поэтому он предложил Ларе снять с себя нижнее белье (самое нижнее) и отдать ему. За тысячу. Лара и это отказалась сделать. Тогда он просто накинулся на нее руками, ей пришлось выскочить из машины и побежать. Он погнался, но упал и стал бессмысленно ворочаться на земле. Лара вернулась в машину и уехала.

Этим не кончилось: утром предположительный Петров позвонил Ларе (она, отговариваясь от его предложений, вынуждена была дать ему свой телефон) и задал вопрос:

– В чем все-таки дело?

Лара ответила, что она не привыкла вот так, после деcяти минут знакомства, идти на сексуальный контакт. Если ему нравится скорость, у него есть девушки, которые за деньги.

– Я не хочу за деньги, я хочу по любви, – высказался предположительный Петров.

– Тогда надо поухаживать за девушкой, – объяснила Лара.

– Сколько?

– Хотя бы месяц.

– Нет, – сказал предположительный Петров. – Я много работаю, и у меня нет столько времени.

– На нет и юридической оценки нет, – ответила Лара странной поговоркой того времени.

Она рассказала нам с мамой о поведении наглого чиновника, смеясь и возмущаясь: с какой стати он решил, что она способна на такие поступки? Мама ахала и радовалась, что Лара осталась жива, а я сказала ей, что она сама виновата.

– Чем это? – изумилась Лара.

– Не надо было вступать в разговор.

– Но я же просто! Я никаких намеков не делала!

– Хорошо. Но уж тысячу брать за проезд точно не надо было.

– Да у него этих тысяч! Захотел – дал! Не за чтонибудь, а за проезд. Я его за язык не тянула!

– Как ты не поймешь, – сказала я. – Неважно, за что ты взяла деньги, ты их взяла. Эти люди, если чтото дают – деньги, подарок, даже просто хорошо к тебе относятся, это для них аванс будущих отношений. Ты откликнулась, ты взяла, ты сказала «а», после этого он убежден, что ты обязана сказать и «б», и «в» – далее везде до конца алфавита. Понимаешь?

Лара задумалась и вдруг сказала:

– Вот ты и выросла, сестренка. Я-то думала, что ты дурочка совсем. А ты, оказывается, разбираешься в жизни. Пожалуй, надо вернуть ему деньги.

И она действительно их вернула, а потом рассказывала, что он встретил ее радостный, думая, что она изменила решение. Но, когда она положила перед ним деньги, он весь затрясся, начал кричать и позвал охрану. И охрана прибежала, он приказал схватить Лару, охрана схватила, но предположительный Петров впопыхах не успел придумать, что сделать с Ларой, поэтому просто велел ее выкинуть из здания губернской администрации.

Лара рассказывала это, а я опять в который уже раз думала о том, как мы незащищены...

Но все же не надо считать, Никита, что таких людей было много. Нет, скорее они были в меньшинстве. Также наивно полагать, что большинство – хорошие люди. Нет, хороших тоже было меньшинство. Многочисленный жизненный опыт и знания, взятые из разных источников, давно уже объяснили мне: человечество состоит из двух меньшинств: преимущественно злого и преимущественно доброго, которые и борются друг с другом относительно открыто и напрямую. А между ними огромная прослойка никакого человечества, ни злого, ни доброго, начинка между двумя тонкими корками, это люди, которые могут быть любыми в зависимости от обстоятельств. В них внутри тоже есть борьба, но они ее иногда даже не замечают. А больше всего в людях, с которыми я встречалась, меня привлекало то, что я имела сама, – энергия, векторность, креатив, самомышление. Другими словами говоря, [13], strength of mind[14] и [15].

Письмо четвертое

Я зашла вперед, Никита. На этой презентации случилось более разительное для меня событие. Я там встретила мужчину, который тоже мог стать твоим отцом, но не стал. В каком-то смысле он твой первый не-отец.

Это было так. Я ходила на презентации с бокалом вина, никого не подпуская слишком близко. И заметила мужчину лет тридцати, высокого, с вьющимися светло-русскими волосами, который тоже, как и я, всех сторонился. Ему было здесь явно неприятно, он избегал общения. Взяв в руки бокал, он долго его осматривал, но не решился пить, поставил на место. Точно так же он отнесся и к фуршетным закускам.

Поневоле думаю: меня бы сейчас туда! Боже мой, какими простыми, обыкновенными вещами казались лоснящиеся ало-красные и бело-желтоватые ломтики рыбы, кусочки, приготовленные из животных: коров, баранов, кур, гусей... а эти замечательные шарики, красные или черные, зародыши рыб: берешь ломтик черного хлеба, намазываешь желтым густым продуктом из преобразованного молока, а сверху немного этих зародышей... икра, вот как это называлось! Икра!.. Но это деликатесы – многие сейчасные земляне никогда не пробовали не только их, они не знают таких элементарных блюд, как ломтики картофеля, жаренные в немногом масле, зеленые огурцы с волнующим запахом весны, помидоры – такие красные наземные фрукты, мокрые внутри, с ароматом здоровья и неубитой крови. Возможно, им, привыкшим к концентратам протеина, был бы ужасен мой рассказ. Мы сами многие (я в том числе) прошли через акции reorientation[16], когда плотоядное человечество осознало необходимость отказа от животной пищи. Людей в массовом порядке приводили, например, на скотобойню, и в их присутствии убивали корову или резали свинью, а потом предлагали еду из убитых трупов. Никто не мог ее есть, а многие потом вообще никогда не могли есть мяса, но некоторые все-таки оставались и могли. А потом уже не надо было этих мер, животная пища исчезла совсем вместе с самими животными...

Не хочу о грустном.

Неожиданно я заметила, что волнистоволосый мужчина стоит неподалеку и рассматривает меня. Каким-то образом я поняла по его взгляду, что его интересует не моя красота, а что-то другое.

Он сделал пару шагов в моем направлении и спросил:

– Диета? Ничего не пьете и не едите?

– Нет. Просто...

И мне вдруг захотелось сказать все честно. Такое бывало редко – не из-за моей закрытности, а потому, что всегда считала неприемлемым надоедать другим людям без необходимости своими словами и мыслями.

Я сказала:

– Просто мне противно.

– Мне тоже, – сказал он.

Мы отошли в сторону, в холл, где были растения в больших горшках, сели в... да что это со мной! Я совсем уже простых вещей не помню. Такие... На них удобно сидеть. Не стулья, а более мягкие, с подручниками... Что такое память, Никита? В ней почему-то сохраняется слово «синхрофазотрон», абсолютно мне никчемушное, а слова простые, жизненные куда-то проваливаются... В страшную дыру небытия, куда провалюсь и я, и ты вместе со мной, поэтому ты единственная причина, по которой я живу. Пока я живу, жив ты. Или я это уже говорила? Надо бы перечитать написанное, но я почему-то боюсь...

Мы сидели и общались.

Его звали Максим, Макс.

Он с удивительной откровенностью рассказал свою почти фантастическую историю: влюбился в знаменитую и красивую киноактрису (от которой теперь ни имени, ни кадра, ни следа – вот тебе и знаменитость...), поехал к ней, неделю искал возможность встретиться и нашел, затесавшись в обслуживающий персонал одной пресс-конференции, которая должна была состояться с утра. Он попал к ней в переодевальню и увидел ее, только что приехавшую и, похоже, не выспанную. Она вся растрепанная, но самое ужасное, что поразило Макса, когда он приблизился к этой идеальной красавице, – запах изо рта, в котором похмельные явления смешались с парами, исходящими из больного, как было можно предположить, желудка. Макса как ударило, с тех пор у него аллергия на женщин – то есть почти такая же болезнь, как у меня.

– На всех женщин? – спросила я.

– Да. Но особенно на красивых.

– Мне хуже, у меня аллергия на всех людей вообще.

– То есть я тебе тоже противен? – лукаво спросил Макс.

– Да, в какой-то степени, – рассмеялась я.

– Я тебя тоже еле терплю, – сознался он с улыбкой.

На самом деле быстро выяснилось, что у нас друг на друга не такая уж сильная аллергия. А после нескольких встреч она стала совсем почти незаметной. Обычно он заезжал за мной на своем каре, в салоне которого всегда витали запаховые приятные отдушки, мы выезжали за город и гуляли среди природы, которая тогда была намного чище человеческой среды.

Однажды Макс, взяв меня за плечи, сказал, что он очень хочет поцеловать меня, но боится непредсказуемой реакции. Я честно ответила, что тоже этого хочу и тоже опасаюсь аналогичного негатива.

Но мы все же решили попробовать. Макс осторожно прикоснулся своими губами к моим и тут же отпрянул.

– Тебе не понравилось? – огорчилась я.

– Нет, просто побоялся тебя испугать.

Я предложила попробовать еще.

На этот раз он был смелее и, искусно раздвинув в процессе поцелуя мои губы, всунул свой язык в мой рот и начал им шевелить там направо и налево, облизывая мои зубы и мой язык. Это было слишком неожиданно, я оттолкнулась от Макса руками и села на траву. Он молча стоял надо мной.

Я вспоминала о своих ощущениях. С одной стороны, да, странно, когда в тебя проникает часть чужого тела, с другой – было в этом что-то приятное. Мне хотелось повторить это. И я сказала об этом Максу. Он обрадовался.

Повторение оказалось лучше первого опыта.

И я поняла, что всё неизбежно должно прийти к сексуальному контакту, к тому, чего я очень боялась – особенно после появления аллергии. В этом плане я была, Никита, страшно отсталой от большинства современных мне девушек, но и они были отсталыми, если сравнить их со следующими поколениями.

Кстати, книги, посвященные межполовым отношениям, написанные до двадцать первого века, перестали читать уже в тридцатые годы. Или рассматривали как исторические источники. Особенно удивляли отношения в семье, построенные на нелепом и фальшивом праве собственности одного на другого. Роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» понимался людьми середины двадцать первого века как юмористическое произведение. Посуди сам. Жена страдает из-за сексуального разового контакта мужа с другой женщиной. Какое это имеет к ней, то есть к жене, отношение? Он же не ее заставляет с кем-то иметь контакт? Другой мужчина, военный, скакун на лошади, его звали Вронский, не может сразу сказать Анне Карениной о своих чувствах, а она ему. Каренин, муж Анны, мучается вместо того, чтобы радоваться, что жена имеет секс с другим, что ее это делает позитивной, а самого Каренина избавляет от половых обязанностей, уже обременительных в его возрасте. Знаешь, Никита, как это было бы в современном романе, то есть романе золотого века? К примеру, встречаются Вронский, Анна и Каренин. Анна понимает, что Вронский нравится ей, а Вронский понимает, что Анна нравится ему. По принципу общения without reserve[17], утвердившемуся еще в тридцатые годы, они не оглядывают друг друга, как шпионы, не прячут взглядами и словами своих мыслей и чувств, а говорят примерно так:

– Здравствуй, Анна, – говорит Вронский. – Мне нравятся форма твоей груди, цвет кожи, твоя шея и глаза, неплохо бы сблизиться.

– Здравствуй, Вронский, – говорит Анна. – Ты молодой, в отличие от моего мужа, высокий, стройный, хотя слишком самодовольный и не очень умен. Но в целом ты мне нравишься, и идея сближения мне не противна.

Вронский и Каренин раскланиваются друг с другом.

– Как ты стар и ужасен, Каренин, – говорит Вронский. – Что делать, возраст. Я говорю тебе не для обиды, а потому, что не умею врать и не вижу в этом смысла. А еще ты мне противен, уж извини, как муж женщины, которую я хочу.

– Ты мне противен еще больше, – говорит Каренин. – Но надо быть объективным: ты моложе и красивее. Я посижу, а вы с моей женой идите в Sex Stall, и очень надеюсь, что вам будет хорошо.

И всё, и никаких бросаний под поезд.

Я нервничала: в отличие от почти всех моих сверстниц у меня еще не было секса. Хотя и для них это было не так просто. Ты не представляешь, Никита, какое значение имел первый секс для людей вплоть до тридцатых годов, какое это было мучительное и часто ошибочное событие! Крайне редко это происходило в обстановке спокойной взаимной симпатии, в комфортной тишине, обычно все было нервно, наскоро, торопливо, смущенно и глупо. Отсюда и психические травмы, и нежелательные беременности, не говоря уж о заболеваниях. При этом почти обязательно – чувства жуткого волнения, смущения и непреодолимого (простейшее слово, означает – дискомфорт, ощущение неправильности сделанного поступка или того, который собираешься сделать; вспомню потом)[18].

Начиная с тридцатых (в развитых странах и раньше) проблема решалась элементарно: появились социально-психологические службы, предлагающие юному населению несколько вариантов. Как известно, всё основано на атавизмах. У юноши – атавистичный страх перед женским телом и одновременно боязнь оказаться несостоятельным. У девушек – не менее атавистичное ощущение «таинства», связанного с потерей девственности, и глубоко укоренившееся переживание за моральные последствия: социум тысячелетиями воспитывал негативное отношение к несанкционированной браком потере девственности, девушка считалась опозоренной. Уже в начале двадцать первого века это было, к счастью, не везде и не всегда, но всё же оставалось в значительных количествах. Но главное, что напрягало, – личностные отношения. Юноша видит конкретную девушку, он ее боится, он с ужасом думает, что она может рассказать о его позоре, если он приключится. А девушка имеет дело с конкретным юношей и тоже представляет, что он может рассказать о ней после случившегося. И даже если не расскажет: само общение до первого секса и после первого секса наполнено неловкостями, неестественными движениями и словами. Цивилизация породила эти комплексы, но она же с ними и справилась. Психологи поняли, что именно это личностное общение следует исключить. Конечно, осталось некоторое количество любителей экспериментов и самодеятельности, но очень мало. Юноша приходит в центр СИ (Сексуальной Инициации) анонимно, попадает в комнату, где его ждет женщина-волонтер, юноша заранее надевает маску, он уверен, что о случившемся никто никогда не узнает, если он этого сам не захочет, и в течение буквально пяти минут становится спокойным, раскрепощенным, и все совершается комфортно, оставляя у юноши только позитивные ощущения. Для закрепления он может прийти еще несколько раз. Точно так же девушка приходит в СИ, где мужчина-волонтер, гигиенически стерильный и анонимный, производит с нею соответствующую операцию. Все это приравнивалось к медицинской деятельности, что совершенно справедливо. Если же юноша и девушка чувствовали влечение друг к другу, но при этом понимали неизбежность психологической травмы, они приходили в СИ вместе. Волонтеры-наставники, мужчина или женщина, иногда вдвоем, объясняли молодой паре, что сейчас должно произойти, они десакрализовали происходящее, переводили даже в план юмора, небольшого карнавала, ибо нет большего врага для нормального секса, чем угрюмая серьезность. Когда я вспоминаю сцены из старых фильмов, где любовники сближаются с хмурыми – это называлось страстью – лицами убийц, я мысленно хохочу. И пара уходила довольная, счастливая, не испытывая никакой нравственной абстиненции.

Всяческие же симуляторы с компьютерными программами, модные в десятые и двадцатые годы, недолго были популярными: самый совершенный симулятор, имеющий 100 % аналогии тактильных ощущений, не сравнится с живым человеком.

Но все это было потом, а я-то жила в свое время.

Я доверяла Максу, рассказала ему о всех своих страхах и опасениях. Он сказал, что понимает и даже разделяет их, потому что после неудачной встречи с дурно пахнущей знаменитостью у него никого не было. Мы решили, что единственный способ избежать стресса и неловкостей – оказаться в нейтральном пространстве: дома всегда кажется, будто за тобой подсматривают – ревнуя – твои собственные вещи.

Это были зимние каникулы после моей первой сессии, которую я сдала блестяще.

Я сказала маме, что поеду на неделю в города Золотого кольца посмотреть старину, она одобрила.

И мы поехали с Максом – на его машине, чтобы не портить себе настроение в набитом людьми пространстве поезда или самолета.

Ехали долго, но без скуки: разговаривали, слушали музыку.

В одном из городов, название которого выплеснулось из моей памяти, мы остановились в лучшей гостинице. Правда, Макс, войдя в номер, тут же позвал горничную, вручил ей денег и попросил убраться заново и принести абсолютно новое белье, которое мы постелим сами. Она удивилась, но выполнила просьбу.

Письмо пятое

Два дня мы никуда не выходили. Читали, смотрели телевизор, фильмы, говорили, лежали рядом – привыкали друг к другу.

– Ты мне все больше нравишься, – сказал однажды вечером Макс. – И уже почти совсем не чувствую приступов тошноты, хотя ты красивая. Только я не советую тебе часто смеяться. У тебя смех похож на кашель.

– А ты все время чешешь шею, – сказала я, не желая скрывать правды.

Он встревожился:

– Прямо-таки все время?

– Да. Наверное, просто привычный жест. Я, когда думаю, верчу себе левое ухо.

– Я заметил. Это не очень красиво. Когда я чешу шею, это тоже некрасиво? Скажи честно. Я могу быть только с девушкой, которую ничто во мне не раздражает.

– Меня не раздражает. Даже прикольно.

Прикольно, Никита, это сленг, это разговорное выражение того времени, означает: смешно и интересно.

– А красных следов от чесания нет? – продолжал беспокоиться Макс.

– Нет.

Этой ночью, в кромешной темноте все и произошло. Без особых, честно скажу, эмоций, но, может, это и лучше, зато не было стресса.

Мы провели там еще несколько замечательных дней.

Вернулись, я продолжила учебу.

Макс работал дизайнером, фотографом, художником-оформителем, они пересекались с Дэном, который продолжал оставаться моим основным фотографом. Узнав, что у меня и Макса отношения, он долго смеялся и сказал:

– Макс молодец, хорошо использовал информацию.

– Какую? – спросила я, предчувствуя что-то разочаровательное.

И Дэн сообщил, что он некоторое время назад рассказал Максу, как и некоторым другим, о моей аллергии. Макс отреагировал странной фразой:

– Ага, вот на эту аллергию ее и надо ловить!

То есть, как объяснил Дэн, Макс специально притворился, что у него аллергия на девушек, особенно красивых, чтобы на этой почве приморочить мне голову и добиться того, чего он захотел сразу же, как только увидел мои фотографии.

Конечно, я сначала очень расстроилась.

Я потребовала у Макса, чтобы он признался, так это или не так.

Он признался: да, так. Но сказал, что сделал это из-за любви.

И я подумала: в конце концов, обман из-за любви можно простить. И довольно быстро отношения у нас с ним возобновились.

Но вскоре я встретила его на улице с девушкой. Он вел ее к своей машине, обнимая за плечи. Она была красива, но никаких следов аллергии и тошноты у Макса не было заметно.

На этом моя первая любовная в жизни история кончилась.

И кончается мое письмо, у меня нет сегодня бумаги. Достану завтра.

Я теперь засыпаю с таким чувством, что меня ждет большая радость. Вот подтверждение главной идеи золотых пятидесятых: все, что тебе нужно, есть в тебе самом! Во мне – эти письма, и написанные, и ненаписанные. Они стали смыслом моей жизни. Я даже уверена, что, пока я не расскажу тебе всё, что хочу и должна, и не умру, не дам себе умереть.

Всё, больше негде писать.

Что ж, 事情结束[19].

Письмо шестое

Дорогой сыночек мой Володя! Я боюсь того, что происходит с моим умом, с моей памятью.

Я добыла бумагу и хотела начать продолжить мои письма к тебе, но вдруг поняла, что совершенно забыла, что я писала раньше. И вот, чтобы не ошибиться и не повторяться, решила перечитать. Не надо было этого делать, но сделать это было необходимо. Я сразу же наткнулась на имя Никита. Пожалуйста, не обижайся, что я называла тебя так. Я объясню. Существует такой психологический феномен: sudden change[20] решения в последний момент. Это как раньше, когда при нажатии на избирательную клавишу требовалось из многих кандидатур выбрать одну. С самого начала ты уверена, что выберешь кандидата А., который тебе нравится и всем тебя устраивает. А., только А., никто, кроме А. И вот момент голосования. И ты вдруг нажимаешь на кнопку кандидата В., да так уверенно, будто других вариантов не было.

Или – ближе к теме – случай с моей сестрой и ее мужем-бизнесменом, Борисом, за которого она всетаки вышла, хотя это плохо кончилось. Все те месяцы, пока она вынашивала сына от Бориса, она называла его Васенькой. Будущий отец тоже его так называл. Василий, только Василий, в честь нашего с Ларой отца, без вариантов. Но, как только ребенок появился на свет, как только мы бросились Лару поздравлять с сыном Василием, она удивленно и раздраженно сказала: «Какой Василий? Бенджи, Бенджамин!» (Тогда как раз входили в моду интернациональные имена.)

Для меня ты всегда был Володя, Владимир, Володечка – до тех пор, пока тебя не было. Но как только пришло время сделать тебя живым, то есть написать о тебе, я вдруг переменила решение. Не знаю почему. Могу догадываться. Наверное, считаю имя Владимир не совсем счастливым. Это глупо. Нет несчастливых и счастливых имен. Или потому, что расхотела называть тебя именем твоего отца, а именно так сначала предполагалось...

Неважно.

Я восстанавливаю справедливость. Отныне только Володя – навсегда.

Но не это главное, Володечка!

Главное: дорвавшись писать тебе письма, я упустила из виду, что ты ведь ничего не знаешь о той жизни, про которую я тебе рассказываю. И ты не знаешь, и те, кто наткнутся, быть может, на эти письма потом, в будущем.

Придется исправить ошибку. Я объясню кое-что из того, что уже написала, а потом буду давать комментарии по ходу действия, стараясь описывать всё как можно проще.

В первых же строках я уместила столько слов и понятий, а ты ведь не знаешь самого простого. Даже, например, что такое отец. Неизвестно, как объяснили бы словари, придется давать определения самой: отец – это мужчина, у которого есть или были дети. По крайней мере, это определение верно для начала двадцать первого века и предыдущих тысячелетий, потом началась путаница.

Если у мужчины нет и не было детей, он не отец. Твой отец не стал твоим отцом, но он был отцом других детей. Это я объясню тебе отдельно. Соответственно к этому примыкает понятие «мать». Я, хотя я не стала ею, чувствую себя матерью. Мать – это женщина, произведшая на свет ребенка. Родившая. Хотя потом уже и не рожали. Понятие отцовства и материнства заменилось более верным и универсальным – authorship[21] или 著作权, 利权[22].

Итак, отец и мать. Мужчина и женщина, у которых есть дети.

Но ты спросишь, кто такой мужчина.

На этот раз у меня есть готовое определение, я его запомнила, потому что оно показалось мне смешным – «лицо, противоположное женщине по полу». Но для того чтобы его понять, надо, во-первых, знать, что такое женщина, а во-вторых, что такое пол!

Я объясню тебе просто: весь биологический мир, вычитая некоторые исключения, делится на мужские и женские особи. Они спариваются, чтобы произвести потомство. Все, кроме людей. Люди спариваются не только для произведения потомства, но и для удовольствия. А чтобы не произвелось лишнее потомство, применяются предохранители. Если бы не было удовольствия (оно есть и у животных), особи разных полов не стремились бы спариться, потому что не чувствовали бы к этому тяги, а на потомство им было бы все равно. Больше того, все нерефлекторные действия человека связаны с удовольствием: половой акт, прием пищи, выделение отходов, игры, тренирующие тело и ум. Если бы не было стимула удовольствия, люди забыли бы про секс, еду и defecation. И не играли бы. Как следствие – атрофия мышц и мозга.

Впрочем, об этом было написано в миллионах книг. Книги, Володенька, это такие листы бумаги одинакового формата с напечатанным текстом, собранные под одну обложку.

Теперь ты знаешь, кто такие мужчина и женщина и для чего они общаются. То есть не только для этого, но без этого не было бы ничего другого. Собственно, теперь ничего и нет, поскольку мужчины и женщины практически перестали общаться.

Я подумала сейчас: но ты вправе спросить, что такое человек.

Я отвечу: разумное животное. Млекопитающее.

Ты спросишь: что такое животное и что такое млекопитающее.

Придется объяснять.

А потом про биологические существа.

Про органическую материю, про белковую молекулу.

Так дойдем до происхождения жизни на Земле и откуда вообще Земля, откуда всё.

Это какой-то тупик. Я же не могу заменить собой все учебники и словари. Остается надеяться, что ты, а также потомки, если они будут, почерпнут всё из еще каких-то источников. А если не будет потомков, то нет и проблемы.

Это слишком отвлечет меня от того, чтобы рассказать о себе, Володечка, и о тебе. Поэтому я лучше отдельно составлю словарик, без которого понимание будет совсем трудным, и приложу его к письмам. Наткнешься на неизвестное слово, посмотришь – и узнаешь его значение. А может, и сам догадаешься.

Ты спросишь: почему я говорю с тобой как с действительно живущим?

Но для меня это так и есть.

Ты, как и я, прожил большую жизнь, хоть и не родился. Ты не родился фактически, но в моем воображении рождался настолько неоднократно, что реальнее многих реальных людей.

...

Это пятно, Володя, след от того, что я заплакала. Плакать – это лить слезы из глаз. Слезы – реакция организма на потрясение, стресс.

Ты родился у меня в декабре, зимний крепкий ребенок. 13 декабря. По гороскопу – была такая шутливая форма определения характера и судьбы по звездам, – по гороскопу ты был Стрелец и рожден под знаком планеты удачи, Юпитера. Стрельцы – идеалисты, и это было в тебе, ты всегда верил в то, что может быть лучшее, чем то, что есть. У Стрельцов жадность к жизни, это тоже было в тебе. Стрельцы непосредственны, смелы, честны, всё это в тебе было.

Например, однажды ты играл с детьми в детском саду и на твоих глазах более взрослый мальчик обидел девочку, обсыпав ее песком. Ты бросился на него, оттолкнул. Он сразу заплакал и начал кричать, жаловаться воспитательнице. А воспитательница в свою очередь пожаловалась на тебя. Когда за тобой заехала няня...

Или я?

Давай решим. После того как ты родился, я много работала, я стала обеспеченной самостоятельно. Я могла позволить себе няню. Да, была няня. Но иногда заезжала я сама. В этот раз я заехала. Я заехала на каре. Нам всегда в нем было хорошо вдвоем, мы могли ехать и разговаривать часами – что, впрочем, часто и бывало из-за бесконечных московских... То, чем затыкают. Затыки, затычки? Короче – traffic jam[23].

Так вот, я заехала за тобой. Воспитательница рассказала, как всёе было, и я подумала, что мой сын растет драчун. Мне этого не хотелось, я со злостью, нет, скорее с досадой и разочарованием шлепнула тебя. Не сильно. Но ты поднял на меня свои глаза, и я сразу поняла, что ты не виноват. Мне стало очень неуютно. Удивительно, что ты не рассказал сразу о своем поступке, а только потом. В этом выразилось твое нежелание оправдываться, если ты не был виноват.

Я решила возместить тебе моральный ущерб и на обратном пути хотела купить мороженое. Мороженое – это такое холодное лакомство. Как сладкий загустевший снег. Снег – это кристаллы замерзлой воды. Но ты сказал:

– Ты мне обычно не разрешаешь мороженого, почему сегодня?

Я сказала:

– Просто хочу. Я тоже буду есть мороженое.

Но ты сказал:

– Нет, ты меня задобряешь, а меня не надо задобрять.

Тогда мне пришлось купить тебе то, что покупала часто, и это не выглядело задобрением: маленькие творожки, облитые шоколадом, в блестящих упаковках. Ты это очень любил. Творожок – ласкательное от слова творог. Творог – продукт, получаемый от молока в результате какого-то процесса. Молоко – жидкость, которая образовывалась в домашнем животном по имени корова для кормления своих детенышей, не могу вспомнить, как их называли. Кот – котенок, ворона – вороненок... Нет, не так. Не коровенок. Русский язык очень странный, как и другие языки иногда в частностях. Есть слово, а производное от него совсем другое. Вот вспомнила пример: собака – щенок. Ничего общего. Логично – собачонок, правда? Но щенок. Почему – неизвестно. Я не узнала этого. Я долго живу, я многое узнала, но еще большего не узнала. Вот и от коровы что-то такое совершенно другое было для названия ее детей – не помню.

Я держала в пакете перед тобой эти творожки, они были многих разных сортов, а ты совал туда руку и угадывал:

– Ванильный!

Или:

– Клубничный!

Или:

– Со сгущенкой!

Боже ты мой, Володя, какие я вспомнила слова! Какая музыка воспоминаний в этом слове – «сгущенка». В одном этом продукте, это густое засахаренное молоко, целая история страны! Страна, country, , краïна, {2/Mem}{3/Dalet}{4/Yod}{5/Bet}{6/He} (англ., кит., укр., иврит) – это государство с единым народом в определенных границах. Я когда-то читала, что сгущенка входила в обязательный набор продуктов советских военных рейнджеров еще во время Великой Отечественной войны, о которой я расскажу тебе позже. Это было любимое лакомство советских детей после войны, рассказывали мне бабушка и мама. Когда были трудности снабжения, рассказывала мама, в магазинах не было ничего, но сгущенка была всегда, поэтому в витринах из нее выстраивали красивые пирамиды, иногда добавляя банки красной икры.

Ты доставал творожок, и, если он был угаданный, ты смеялся и радовался так, что я была счастлива, глядя на тебя.

Они были прекрасны, эти творожки. Красивая обертка с тонко металлизированной поверхностью, сверкающая, – ты разворачивал, и там лежал волнистый от наплывшего шоколада параллелепипед, ты аккуратно оборачивал его до половины, чтобы не испачкать пальцы, откусывал, появлялся белый или бежевый, лимонный, розоватый цвет, окруженный коричневой каймой. Ты опять откусывал, понемногу выдавливая творожок из обертки, и вот не оставалось ничего, ты с удивлением заглядывал: неужели уже всё, неужели кончилось? Я знаю, ты делал это, чтобы повеселить меня.

Мой дорогой сын, я подумала, что, если бы прочла сейчас это кому-то, то у людей моего поколения, которых немного, выступили бы слезы воспоминаний на их глазах, а те, кто моложе, не поняли бы меня, они не помнят, что такое творожок в шоколаде, они никогда его не пробовали!

Впрочем, я уже писала об этом...

Ты любил после прихода из сада залезть в (емкость для мытья тела), наливал туда горячую воду с пеной, брал игрушки, которые держались на поверхности, и целый час сидел там, играл, пел (петь – это издавать мелодичные звуки), разговаривал сам с собой. После этого мы ужинали, а потом вместе сидели и коротко смотрели на телевизор. Телевизор – такое внешнее устройство для показа событий и людей, находящихся в другом месте. Они потом исчезли. Появились сначала устройства в виде маленьких фонариков, позволяющих проецировать изображение на любую поверхность, а потом внутричерепные компьютеры, которые могли передавать всё непосредственно в зрительные и слуховые соединенияи нервы. Но все же телевизоры держались довольно долго, ибо большинству населения психологически требовалось смотреть то, что смотрят другие, – иначе просто нечего было обсуждать, не возникало общих тем.

Потом мы рисовали или лепили, ты рисовал солнце и деревья, а лепил... такие ушастые и пушистые, ты очень их любил. И ведь я помню это животное, я помню, как оно выглядит, но выскочило, хоть убей, его имя. А старые люди бывают упорными – хочешь вспомнить именно сейчас, когда приспичило. Поэтому я пока прощаюсь с тобой, целую тебя на ночь в щеку два раза, как обычно, – и ты недовольно хмуришься этим нежностям, недостойным взрослого мальчика, но, я знаю, не спишь и ждешь, когда я приду и поцелую...

Письмо седьмое

Дорогой Володечка, это заяц, он же кролик, rabbit, один из любимых персонажей сказок. В жизни его использовали на мясо и шкурки для пошива шапок и шуб. Я вспомнила при помощи женщины, которая живет в ржавой железной бочке. Я спросила ее, потому что у нее доброе лицо. Не всех тут спросишь о прошлой жизни, некоторые начинают злиться. Это вообще не приветствуется: мысли о прошлом приводят к депрессии, надо думать только о будущем, хотя никто не знает, будет ли оно вообще. Я показала этой женщине уши, а потом сделала руки лапками, будто они короткие, и немного попрыгала. И она тут же сказала:

– Кролик! Или заяц!

И мы вспомнили не только это, но и много сказок, много книг, посидели рядом и поплакали о том времени, когда заяц казался обыкновенной вещью, забыв о том, что уже тогда их было всё меньше и были миллионы людей, которые ни разу в жизни не видели живого зайца.

Итак, Володечка, у меня кончились отношения с твоим первым не-отцом, хотя он имел шанс стать им. Мне было трудно, я несчастнела с каждым днем, но взяла себя в руки. Кажется, в это время я наткнулась в книге Вэна Щипалова на такие строки (помню их дословно): «Нет того негатива, который нельзя перевести в позитив. Больше того, жуткий, блин, негатив может привести к просто охренительному позитиву»[24].

Я потерпела крах своих первых любовных отношений, зато стала женщиной, что немаловажно. И почти избавилась от аллергии на людей, что еще важнее – иначе вообще непонятно, как бы я жилась среди них. Хотя все-таки избавилась не вполне, аллергия возникала приступами. А иногда я нарочно говорила, что она у меня есть.

Работа моделью не прошла даром. Все-таки мои портреты были в журналах и висели на центральных улицах города, меня многие узнавали, это была настоящая популярность. Лара говорила мне, что я просто обязана использовать это и сделать карьеру, имея в виду не какую-то профессиональную деятельность, а личную жизнь, которая для многих женщин того времени и считалась карьерой. На самом деле меня интересовали простые человеческие отношения. Но мои сокурсники и сокурсницы со мной почти не общались, как и я с ними. Зато повышенный интерес был со стороны людей, имеющих власть и деньги. Я сначала не понимала этого, но потом проанализировала. Человек, имеющий власть и деньги, становится всё наглее и увереннее там, где эта власть и эти деньги играют роль. Но тем больше у него комплексов в личных сферах, где невозможно действовать властью и деньгами, – в отношениях, например, с детьми или любимыми женщинами. Подчеркиваю, любимыми, а не покупными. Ухаживая за кем-то обычным человеческим способом, они, привыкшие к победам, страшно боятся отказа, поражения, насмешки. Именно поэтому им было легче приступать ко мне: если я не пойду навстречу, это всегда можно объяснить моей болезнью: «Она меня не полюбила, но она вообще людей не любит». То есть мой отказ для любого мужчины был психологически комфортен.

А с Ларой история продолжилась. Хоть она и вернула предположительному Петрову деньги, тот не успокоился. Я ошиблась, считая, что такие люди злятся, если после «а» не говоришь «б». Они злятся и тогда, когда не произносишь ни звука. К тому же его конфуз видели охранники, подчиненные, посетители, о нем рассказали начальству предположительного Петрова, которое, конечно, не упустило возможности подикобразничать.

И он стал преследовать мою сестру. Сначала были звонки с различными предложениями. Лара твердо отвечала нежеланием общаться. Тогда его машина начала подъезжать к нашему подъезду, он сидел там и ждал, когда Лара выйдет. Мама однажды не выдержала и забросала машину с балкона помидорами, предположительный Петров не вышел, но зато выскочил его драйвер и начал нецензурно обижаться на маму. Я вышла на балкон и громко сказала, обращаясь к предположительному Петрову, что мужчина, допускающий, что в его присутствии другой мужчина грязно оскорбляет женщину, есть не мужчина, а тряпка и слизняк. Только после этого предположительный Петров высунулся и приказал драйверу замолчать.

Лара несколько дней не выходила из дома. Вызывала милицию. Милиция два раза приезжала, беседовала с предположительным Петровым и уезжала. Больше она не стала появляться, сколько Лара ни звонила.

Потом все-таки терпение предположительного Петрова исхудалось, он уехал.

Но подкараулил ее через несколько дней, грубо приставал, выдвигал откровенно негодяйские предложения.

Лара была вынуждена позвать из Москвы своего жениха Бориса, хотя сначала не хотела впутывать его в конфликт. Он приехал, Лара, вся в слезах, рассказала ему обо всем, Борис сказал:

– Да я убью его, дурака!

Лара даже испугалась, стала уговаривать Бориса, чтобы он этого не делал.

Борис пообещал держать себя в руках.

И действительно, он не только не убил этого дурака, но полдня провел в его кабинете, о чем-то переговариваясь. В результате домогания предположительного Петрова прекратились, а вскоре мы узнали, что он стал деловым партнером Бориса. Лару это слегка обидело, но я сказала ей: не так уж плохо, когда даже свиноподобной личности дают шанс сделаться человеком. Кстати говоря, не таким он уж и свиноподобным оказался, когда мы познакомились поближе. Подтвердилась моя мысль: если с вами допускают вольности, значит, вы сами позволяете это делать или даете на это явный или скрытый намек.

А в моей жизни продолжали появляться мужчины, которых поразила моя красота в журнале или на рекламном плакате. К сожалению, многие были уверены, что если девушка показывает себя людям, то она готова и на все остальное: вечная путаница роли человека и его сути.

Один из них сумел поразить меня своей оригинальностью. Это было во время [25], любимого праздника русского народа. Снег в те времена, насколько я помню, лежал до мая, но в этот год весна была ранняя, он начал испаряться уже в феврале. А тут как раз праздник. А снега уже нет. И вдруг я просыпаюсь и вижу, что во дворе и на улице полно снега, а у дома стоят, ты не поверишь, Володя, сани, запряженные в трех лошадей черного цвета. Тогда еще сохранялись лошади в цирке и в спортивных учреждениях, где на них ездили. Гипподром, кажется так. В санях сидел уже знакомый мне министр губернского казначейства Чижинцев, который всех убеждал, что он происходит от дворян, поэтому в нем генетически заложено стремление к старинному образу жизни. Я согласилась с ним прокатиться: у него была репутация человека порядочного, веселого, у него была любимая жена и две дочки, которых он обожал.

Выяснилось, что по его указанию снег привезли не только на улицу, но и на всю дорогу за город, где, окруженное рощей, находилось поместье Чижинцева. Это был резной деревянный дворец с пристройками и еще другими зданиями вокруг. Меня, помнится, эта архитектура привела в восторг, а сейчас невольно думаю о другом: сколько дерева ушло на постройку, сколько топлива, сколько людей могло бы обогреться вокруг костров из этих бревен, мне сегодня так холодно, Володенька, ужасно холодно.

Но продолжу.

Многочисленные слуги бросились открывать ворота, провожали нас с Чижинцевым во дворец по настеленным на снег коврам. В огромном дубовом зале пылал камин, стоял стол с яствами, едой и пищей и различными напитками. Ничто не напоминало о современности. Чижинцев в каком-то смысле опередил свое время – в золотые пятидесятые очень модно стало устраивать исторические аттракционы. Человек мог попасть в любую эпоху, в любой город, в любой интерьер, стать средневековым рыцарем, султаном, русским помещиком. Были и те, кто хотел окунуться в историческое прошлое наложницей или гладиатором. Естественно, роли каких-нибудь сарацин, визирей и холопов исполняли специальные люди.

Меня смутило, что мы остались одни, прислуга вся исчезла, присутствия жены и детей не было заметно.

Чижинцев, в исторически обоснованном кафтане, попросил меня тоже нарядиться в старинный (народное узорное платье), после этого угощал, говорил, веселясь, древние слова, что-то вроде: «Не лепо ли ны бяшет, братие, начати старыми словесы трудных повестий о полку Игореве...» – рассказывал таким образом о своих подвигах.

Это было забавно, но я все-таки спросила, где его семья. Чижинцев ответил, что отправил ее в теплые края погреться на солнце. Потом попросил меня помолчать и просто смотрел на меня. Я довольно долго молчала, но устала и спросила:

– Что вы смотрите?

Он вместо ответа спросил:

– У тебя много претендентов?

– На что?

– На руку и сердце.

Я напомнила ему про свою аллергию.

Он сказал, что не верит в нее.

– Могу показать справку.

– Я тебе десять справок покажу, в том числе и о том, что я имбецил. Нет, возможно, какая-то болезнь в этом духе у тебя есть. Меня самого от многих людей тошнит. Речь не об этом.

– А о чем?

За тобой идет охота, сказал он, хотя ты этого не знаешь.

На тебя делают ставки, сказал он.

Ты живешь в мире, сказал он, где все уже обожрались деньгами, золотом, автомобилями, домами, властью, славой...

– Не все, – перебила я.

– Все, о ком стоит говорить, – резко ответил Чижинцев. – Мир хочет погибнуть, но погубят его не деньги, не войны, погубит его красота. Единственное, что еще не надоело. Я к тому, что тебе не дадут жить спокойно. Тебя растерзают. Подставят. Обманут. Всё это плохо кончится. Когда кто-то из мужчин смотрит на тебя и думает, что ты достанешься другому, в нем просыпается неандерталец.

– Ты споришь с классиком? – попыталась я свернуть с темы, имея в виду Достоевского и его самую известную фразу о том, что красота спасет мир.

– Да, спорю, – тут же понял меня Чижинцев. – Спорю и настаиваю: красота погубит мир! Потому что люди хотят жить всё красивее и красивее, иметь красивые вещи, красивых мужей и жен, всё красивое, а красивое затратно, поверь мне, как финансисту, оно истощит ресурсы человечества, и человечество сдохнет.

– Достоевский имел в виду духовную красоту, – сказала я.

– Тогда мы с ним оба правы. Духовная, может, и спасла бы, да материальная не даст! А они связаны! Они друг в друге! Человечество, повторяю, выдохнется в погоне за красотой. Не обязательно глобально даже говорить, ты на своем примере посмотри, что творится с людьми из-за тебя!

Увы, он был прав. Со многими теми, кто имел ко мне интерес, происходили плохие изменения. Тот же Макс, который практически легко получил ко мне доступ, уже через несколько месяцев изменился в худшую сторону. Он увидел мой взлет, мой начинающийся триумф, и в нем заговорила запоздалая сожалелость. Известно ведь, что человек ориентируется не столько на свой вкус, сколько на мнение окружающих. Когда Макс понял, что у него была лучшая девушка Саратова, которую он бездарно упустил, ему стало очень некомфортно. У него даже появилась экзема на нервной почве.

Другие примеры: мейджор, влюбившийся в меня, но переключившийся на Лару, вскоре спился и был прогнан со службы, предположительный Петров потерял интерес к своему правительственному в масштабах губернии бизнесу, начал слишком грубо воровать, попал под следствие, а потом и в тюрьму. С Чижинцевым, скажу сразу, забегая вперед, произошло через несколько месяцев страшное событие: он втягивал в себя дым никотинового наркотика, бумажка, набитая этим тлеющим веществом, упала на пол, Чижинцев не заметил, заснул. А было это в одном из его теремов. И начался пожар. Заметили, стали тушить, пытались открыть. Но Чижинцев крепко заперся изнутри, он потерял сознание от дыма и из состояния сна перешел в состояние смерти. А тогда, представь себе, еще не было консервирующих страховочных веществ, которые позволяли умершему телу сохраняться до нескольких месяцев, после которых человека легко можно было оживить. Сейчас этих технологий тоже уже нет, ничего нет, поэтому все мы вымираем от пустяковых причин вроде остановки сердца.

Но я отвлеклась.

Чижинцев, тогда еще живой, не сгоревший, говорил мне:

– Я давно уже прикупил на подставных лиц пару отелей в Крымской Республике[26]. Я давно хотел этим заниматься. Дело хорошее – и прокормит нас до конца жизни. Я буду работать, ты будешь растить детей.

– Мне делали подобные предложения. И у вас есть свои дети, – напомнила я.

– Кто там тебе делал предложения, меня не касается. Врали, скорее всего. А я серьезно. О семье не беспокойся, оставлю им дом, деньги. Ну? Жду ответа.

Я ответила, что в принципе хочу иметь семью, детей и жить где-то в тихом красивом месте, но не сейчас, у меня еще довольно много личных планов. Это первое. Второе: чтобы принять такое предложение, надо как минимум любить мужчину.

– Полюбишь, – сказал Чижинцев. – Не было такого, чтобы женщина меня не полюбила после первой ночи.

– Но у нас не будет первой ночи, – сказала я.

– Почему? – удивился он.

– Потому что я не хочу.

Чижинцев помолчал и сказал:

– У тебя нет выхода. Здесь такие стены, хоть во весь голос кричи – никто не услышит. А если и услышат, на помощь не придут. Я, чтобы ты знала, в тенистом кабинете губернии третий человек. А буду первым – очень скоро.

– Ты что, хочешь применить насилие? – спросила я Чижинцева.

Подумав, он сказал:

– Да, пожалуй. Для твоего же спасения.

– Объясни.

– То есть не насилие для спасения, – исправился он. – А свою дружбу и любовь я тебе предлагаю для спасения. Ладно, никуда не уедем, останемся здесь. Я и тут гарантирую тебе покой и безопасность. Иначе будет то, о чем я говорил. Даже если ты мое предложение рассматриваешь как насилие – хорошо, пусть так. Но лучше одно насилие, гарантирующее стабильность, чем много насилий каждый день – со всех сторон.

– Ты кого-то на меня натравишь?

– Нет. Они сами натравятся.

– Есть милиция, есть прокуратура. Если будут угрозы, я обращусь туда.

Чижинцев расхохотался.

– Господи ты боже мой, – говорил он сквозь слезы смеха, – то ли ты дура, то ли ангел.

– Я не дура и не ангел, – ответила я ему. – Но я, извини, уважаю себя и заставлю других тоже уважать себя!

Да, Володенька, я так ему и сказала. Твоя мама иногда была очень смелой – быть может, безрассудно смелой.

Чижинцев выпил целый стакан крепкой спиртной жидкости белого цвета... близкое к слову «вода»... Водка. Туча – тучка, репа – репка, вода – водка. Уменьшительно-ласкательное. Да. Он выпил целый стакан водки, ударил кулаком по столу и сказал:

– Я всё понял! Ты для себя кого-то другого видишь? Мелковат я для тебя? Сестра твоя, я слышал, у тебя в Москву намылилась, а ты уж тем более тут не останешься! Гадюка, как я тебя убить хочу, прямо скулы сводит! Убить и мертвую тебя... – тут он замолчал и стал глядеть на меня мутными глазами.

Было страшно.

Но он преодолел в себе какие-то ужасные мысли и вдруг сполз на пол, положил свою голову мне на колени и попросил жалобным голосом:

– Погладь меня!

Я погладила.

– Пожалуйста, – стал он просить, – полюби меня, меня никто не любит. Нет, вру, любят, все любят, но я тебя хочу. То есть люблю. То есть хочу, чтобы ты меня полюбила.

И так он долго еще что-то бормотал, а потом упал на пол и заснул.

Я оделась обратно в свою одежду и пошла из дома. У ворот человек в форме хотел остановить меня. Я пошла на него.

– Нельзя уходить, – сказал он, – без разрешения.

– А что ты мне сделаешь, если уйду? – спросила я.

– Ничего. Задержу.

– Попробуй.

Он протянул ко мне руку, но замер и глядел на меня в очаровательном свете ночной луны, в котором я была наверняка ослепительно красива и видела это по его глазам. Он даже весь задрожал.

– Открой, – приказала я ему.

Он подчинился.

Это был, Володя, один из первых случаев, когда я интуитивно поняла, насколько может быть большой моя власть над людьми, если я этого захочу. Я зафиксировала это, чтобы использовать в дальнейшей жизни.

Письмо восьмое

Чижинцев был не совсем неправ, когда предположил, что мелковат для меня. Действительно, я была хоть и onesta ragazza[27], но имела о себе довольно высокое мнение – и все выше, потому что это стимулировалось мнением окружающих. И без того красивая, я, наверное, в этот год приблизилась к лучшей своей форме, я, без похвальбы, не могла нигде появиться, чтобы на меня не оглядывались буквально все, включая стариков и детей.

Но что мне мог дать Саратов? Я не в смысле поиска житейского партнера, а в плане перспектив вообще? Ничего. Образование в университете? Я могла получить его и в Москве. Лара переехала в столицу, они поженились с Борисом, звали меня тоже в Москву, но не к себе, а вообще. Всё упиралось в то, что я не хотела оставлять маму и младшего брата. К тому же приближался новый конкурс «Краса Саратова», на который я решительно рассчитывала.

Но тут вмешалось непредвиденное событие в лице моего сокурсника Владимира. Не подумай, Володечка, это тоже еще пока не твой отец. Мы оба ходили с ним на дополнительные курсы французского языка, кроме английского и немецкого, которые у нас были по программе. Эти курсы вел довольно пожилой преподаватель, то ли Палкин, то ли Жердев, то ли еще что-то в этом роде, что ему очень шло, потому что он был похож на палку или жердь – сухой, длинный. И редкие седые волосы на голове. Тогда еще не было способов выращивать себе на голове волосы любой густоты и цвета. Жердев-Палкин расчесывал свои остатки в разные стороны. Когда я пришла к нему на занятия в первый раз, он спросил, зачем мне это нужно. Вопрос меня удивил. Я сказала:

– Хочу знать французский язык.

– Тебе, девочка, вообще никакого языка не надо, – сказал он со странной усмешкой.

Я была с детства очень необидчивая, но понимала, что это плохо, и воспитывала в себе чуткость на insult[28], поэтому с видом более строгим, чем мне этого хотелось, я сказала:

– Пожалуйста, не надо говорить со мной в таком тоне.

Он смутился и сказал, что пошутил.

И вел себя в остальные занятия безупречно, даже как-то слишком официально.

В той аудитории, где у нас были занятия, стояла доска для писания кусками известняка, никак не вспомню, как это называлось, белое такое, Жердев иногда давал нам письменное задание что-то перевести, а сам уходил за доску. Доска была до пола, его не было видно. Я не интересовалась, что он там делал, а Владимир, этот самый мой сокурсник, о котором я сейчас расскажу, почему-то весь корчился от смеха и мимикой делал мне какие-то намеки, которые я не могла понять.

И вот однажды Владимир вскочил и толкнул доску. Она упала на стоявшего за ней Жердева. Жердева отбросило к стене со спущенными почему-то брюками. Он вскрикнул, вскочил, натянул брюки и убежал.

Больше он не появлялся на занятиях. Их стала вести старая женщина со скрипучим голосом, полуслепая, которой было все равно, кто перед ней, но у нее зато было отличное произношение.

Наверное, Володя, поступок твоего тезки, не ставшего твоим отцом, тебя прикоробит. А может быть, и нет. Отношение к таким вещам менялось в зависимости от времени. В десятые годы, годы молодежных движений против политкорректности, поступок Владимира считался бы нормой. Любой распоясавшийся юнец мог обидеть не только безвредного, в сущности, мастурбатора, но и человека нетрадиционной сексуальной ориентации (под традицией я имею в виду интерес мужчин к женщинам и наоборот), наркомана, алкоголика, женщину, индивида другой национальности или расы, вероисповедания и т. п. В двадцатые годы все осудили бы Владимира: терпимость в обществе приблизилась к максимальным границам, по правилам того времени Жердев имел бы право совершать то, что совершал, не за доской, а совершенно открыто, а я хоть и имела бы право не смотреть на это, но не могла бы осудить – посчитали бы, что я оскорбляю свободу выражения человеком своих эмоций, чувств и желаний. В тридцатые, в годы реакции и глобальной антиглобализации, Владимир мог бы вообще убить Жердева камнем, и общество только плескало бы руками, одобряя. А в пятидесятые подобные проблемы отпали сами собой, ибо, если иметь в виду случай с Жердевым, он мог иметь точнейшую мою копию – во всех смыслах. Вопрос о сексуальных ориентациях отпал ввиду отмирания самого понятия ориентации, сравнительно с географией можно сказать, что север стал везде – и на западе, и на востоке, и на юге. Но то же можно было сказать и о юге, и о востоке, и о западе. Наркомания и алкоголизм отступили перед эйфоризмом, пол, расу и национальность у многих людей стало невозможно определить в силу либо невыраженности признаков, либо изменчивости их у одного и того же человека. Нередко бывало, что человек начинал день мужчиной, а кончал женщиной или так: был в семье женщиной, на работе и в клубе мужчиной, а в любви – смотря по настроению.

В то время, о котором я тебе рассказываю, действие Владимира расценивалось как хулиганство, но при этом относительно допустимое из-за обоснованности причин. Меня удивило другое: я не думала, что Владимир может быть таким резким и эмоциональным. У меня создалось впечатление о нем как о бесцветном, тихом, можно сказать, никаком человеке. И вдруг такой взрыв. Я поинтересовалась причиной, он сказал, что, во-первых, ему стало противно, вовторых, он меня любит.

Ты не поверишь, Володя, но это было фактически первое объяснение мне в любви. Я имею в виду – прямое, устными словами, именно в такой формулировке: «Я тебя люблю». До этого в школе мне об этом писали письменно, сказать вслух боялись. Потом были признания Чижинцева, предположительного Петрова и мейджора-насильника, но это совсем не то. И слова другие, и взгляд другой. А тут у человека всё горело в глазах. Мне поневоле было приятно, хоть Владимир мне и не нравился. Я сказала, что не могу ответить взаимностью, но поддерживать контакт на дружеском уровне не против, если его это устраивает. Его это не устраивало, но он согласился.

Так совпало, что у него вскоре был день рождения, и он меня пригласил к себе домой. Это было на окраине Саратова, рядом с огромным заводом, кажется, подземных лодок[29], на котором работало огромное количество людей, живших в окрестье завода в одинаковых пятиэтажных домах, называемых... сейчас вспомню... по имени одного из деятелей двадцатого века... Ленинки? Сталинки? Брежневки?[30] Неважно. В общем, такие дома с крохотными квартирками, с тонкими и внутренними, и внешними стенами.

Я была рада, что могла ехать туда не общественным транспортом, а на своей машине.

Да, я же тебе не рассказала о ней, Володя! Это было самое загадочное событие в моей жизни того года. Однажды я вышла из подъезда, и меня деликатно остановил молодой мужчина и сказал:

– Извините. Вам незачем идти пешком. Вот ваш кар.

И дал мне ключи.

Я растерялась, машинально взяла ключи, подошла к автомобилю. Это был довольно симпатичный автомобиль, не дешевый и не дорогой, блестковатого серого цвета, любая девушка была бы рада такому подарку. Однако от кого? С какой стати? К чему обязывает этот подарок? Разъяснений получить было не у кого: неизвестный мужчина бесследно исчез.

Естественно, я не прикоснулась к этому кару, я пошла дальше пешком, положив ключи в сумочку и думая, как и кому мне вернуть их. Тут раздался звонок телефона, и сервильный мужской голос сказал:

– Дина, не сомневайтесь, это абсолютно бескорыстный подарок. Вам нельзя ходить пешком. Это просто опасно. Вы достояние нашего города и нашей губернии.

Человек явно произносил не свой текст, но меня это странным образом успокоило. Неведомый благодетель, который так припекается о своей анонимности, внушает надежду на то, что он и впредь не позволит себе открытых акций в отношении меня. Тем не менее я сказала, что не могу принять такой подарок.

– В таком случае, – тут же откликнулся голос, – считайте это не подарком, а находкой. Вы идете по улице и находите, например, десять дайлеров[31], принадлежность которых невозможно определить, – никто же не будет подавать заявление о пропаже десятки, не та сумма, верно? Самое разумное – обрадоваться маленькой удаче, поднять и купить себе пуссикалу[32]. Я неправ?

– Вы неправы, – сказала я. – Машина – не десять дайлеров.

– Да, но мы предлагаем вам отнестись именно так. Как к приятной мелочи.

– Кто – мы?

– Люди, желающие вам только добра и безмерно уважающие вас.

Этот человек говорил умело – от своего ли ума, от чужого, неважно. Он произнес ключевые слова об уважении – это то, Володя, чего твоя мама требовала от людей всю свою жизнь.

В общем, я согласилась. В машине оказались документы на мое имя, оформленные по всем правилам. Были и права на вождение. Но я не желала подвергать опасности свою и чужие жизни, поэтому пошла учиться.

Вождаться полагалось почему-то не на тех машинах, на которых собирался ездить человек, а на таких, которые были плохими и, по сути дела, непригодными для нормального вождения. Там всё отвратительно работало, заедало, скрипело. Быть может, это был расчет на то, что после таких экстремальных условий человек легко может ездить на чем угодно. Первым инструктором у меня был молодой человек, который, едва увидел меня, пошел почему-то на водительское, а не инструкторское место. Но исправился и сел куда нужно, не спуская с меня глаз. Я уже была за рулем и готовилась ехать, а он всё молчал и смотрел на меня.

Я спросила:

– Мне ехать?

– Да, – сказал он.

– Но я не знаю, что делать. На что нажимать, что включать.

– Вот на ту педаль нажать, – показал он. – На это самое. Как его...

Он забыл слово, как я сейчас забываю слова, – и заметь, забыл слово профессиональное, которое употреблял и повторял каждый день. И это не парадокс: забываешь в первую очередь действительно самое простое.

Так и не вспомнив, он начал объяснять описательно: нажать на одну педаль, потом на другую, отпуская первую, и т. п. Кое-как я поехала. Мы тренировались во дворе, где были лабиринты из старых колес для безопасности.

– Налево, – командовал инструктор, показывая рукой направо. – А теперь прямо, – и показывал рукой налево. Через минуту мы въехали в забор, инструктор сказал: «Извините!» – и вылез из машины.

Что-то ему помешало со мной работать.

Через несколько минут на его место сел другой инструктор, средних лет (тогда средними считались не 60–80, как в пятидесятые и позже, а 30–40), с жестким лицом.

– Не может он, – бормотал он сердито в адрес молодого коллеги. – Что, капризов слишком много? Развелось вас – папины дочки, начальников любовницы! А мне на ваши капризы плевать, я себе всегда работу найду. Ну, что не нравится?

– У меня никаких претензий, я просто хочу учиться. А он ушел.

Жесткий инструктор хмыкнул, посмотрел на меня внимательно. И начал учить. Но получалось у него всё хуже. Он смотрел не вперед, а на меня и весь покрылся потом, будто нервничал, будто это он учился, а не я. Вдруг он произнес ругательство и сказал:

– Вышла отсюда быстро, а то я за себя не ручаюсь!

– Я заплатила за обучение! – возразила я.

– Говорят же тебе! – закричал он умоляющим голосом и полез на меня, сминая меня в охапку и приближая к моему лицу свое – небритое и дурно пахнущее. Я закричала так, что он выскочил, зажимая уши.

Третьим инструктором был почти старик. У него всё более или менее получилось. Мы даже выехали на улицы. И всё было бы хорошо, но тут я заметила на его лице влагу. Это оказалась мокрота слез.

– Дочка, – всхлипнул он. – Что ты делаешь со мной! У меня этого уже пятнадцать лет не было! – и он указал на свои... bristle[33]... по-русски какое-то чудовищное слово... а, вот! – топорщащиеся! На свои топорщащиеся брюки. В каждом языке свои сложности. Мне приходилось учить русскому итальянцев через английский, они старательно преодолевали фонетический барьер, пытаясь выговорить – топорчачиеса, врасчаюсчиеса, осчусчаюсчиеся (ощущающиеся), это и русскому не всякому под силу, хотя я все-таки обожаю наш словообразовательно богатый язык, который способен присвоить любое чужое слово.

Мне пришлось учиться самой – я выезжала по вечерам и ночам, когда мало было машин, и кружила по улицам для тренировки.

Я вскоре оценила подарок неведомого человека, который не проявлял признаков существования. Мне это, кстати, напоминало сказку «Маленький цветочек» на основе мифа о красавице и чудовище, где чудовище влюбляется в красавицу, но не показывается ей на глаза, а только из-за кустов творит добро. Подарок был своевременным, потому что ходить по улицам мне становилось всё труднее: приставали и пешие мужчины, и автомобильные, создавая аварийные ситуации, открывая окна своих каров и на езде окликая меня – не всегда культурными словами и культурными предложениями.

Теперь я была в своем автономном пространстве, которое усугубляли затененные стекла. Из-за них меня не было видно с трех сторон, исключая переднюю, с которой меня тоже никто практически не видел, хотя и это не императивно: однажды я остановилась перед переходной полосаткой, по ней шел мужчина болезненного вида, углубясь взглядом вниз, он взглянул на меня, остановился, схватился за сердце и сел, а потом упал. Не думаю, что его, как это называли когда-то, смертельно сразила моя красота, но факт остается фактом: этот человек, у которого было больное сердце, умер перед моими колесами, такой диагноз поставили врачи из приехавшей через несколько минут моментальной медицинской помощи.

Только не думай, Володечка, что я хвастаюсь этим или, тем более, придумываю. Одна из старух, которая живет рядом со мной в палатке из двух мешковин, по имени Родерика, довольно еще молодая, сто восемь лет, постоянно подозревает меня в преувеличении. При этом сама говорит, что была женой президента то ли Венеции, то ли Венесуэлы, но, судя по ее манерам, готовить на президентской кухне могло быть ее высшим достижением.

Я забыла, о чем писала, надо перечитать.

И успокоиться.

Я слишком волнуюсь, вспоминая свою основную молодость.

Письмо девятое

Итак, Володя, я писала о том, как твой тезка Владимир, не ставший твоим отцом, пригласил меня к себе домой на день рождения. Я приехала. Выяснилось, что у него больше никого не было. Мама приготовила еду и ушла, отца у Владимира не имелось. Мы тут же стали по традициям того времени сидеть за столом и есть. В совсем древности это было понятно: добытие еды считалось праздником, а праздник, наоборот, всегда сочетался с употреблением еды. Но потом это превратилось в атавизм, которого люди не замечали: не только любое событие сопровождалось едой, даже если не хотелось есть, но и обычная встреча двух людей превращалась всегда в совместное принятие пищи.

Боже мой, как я стара, я помню времена, когда действительно кому-то могло не хотеться есть...

Мы слушали с Владимиром музыку, я немного скучала, не понимая, что меня заставило приехать к нему. Потом, когда свечерело, мы сидели с ним на узком балконе, заваленном пыльным старьем, он глядел на то, как Солнце исчезает из поля и атмосфера становится багровой. То есть довольно красиво. Владимир говорил значительные вещи, что было свойственно юноше того времени, который хотел нравиться девушке. Я не помню точно, хотя хорошо запомнила вообще этот вечер, кажется, он говорил о величине расстояний до Солнца, Луны, Марса, Юпитера и т. п., о бесконечности Вселенной и о том уникальном чуде, которое называется жизнью в пылинке этой Вселенной, называемой Земля. Меня он этим, конечно, не поразил, но мне было почему-то приятно слышать его мягкий и теплый голос. Я тоже поделилась с ним познаниями в астрономии. Потом он начал читать... Нет, не так, как читают книгу, он произносил вслух, но это называлось читать, Володенька, ужасно, я не могла это забыть, что угодно, только не это – это всё равно, что забыть такие слова, как вода и хлеб... Хотя есть у нас старик, вот он-то уж точно старик, сто сорок три года, у него то, что я с ужасом предвижу себе: почти полная потеря памяти. Он уже ничего не помнит, кроме слов «я хочу». «Я хочу», – говорит он и показывает пальцем на то, чего хочет... Я сейчас вспомню, я обязательно вспомню. Ритмизированная речь, часто в столбик, часто с похожими, то есть созвучными, то есть ассонансными, окончаниями. Рифмы! Они назывались рифмы! Но как называлось это, то, что писалось с помощью рифм? Я должна вспомнить, обязана вспомнить!

При этом лучше самой. Можно спросить, но лучше самой. У нас разработаны мнемонические приемы и реконструктивная методика, позволяющая вспоминать предметы и слова. Не надо запоминать всего, надо помнить только базовые вещи, а остальные восстанавливать ассоциативно. Например: курица и яйцо. Курица – домашняя птица, яйцо – то, из чего получается потомство курицы, овально-заостренной формы. Из этих двух понятий можно восстановить вообще весь мир. Ибо всё ко всему имеет отношение. Итак, рифмы. Повторяются, как кудахтанье курицы. Похожи. Уже близко. Но не с той стороны. Подойдем со стороны яиц. Яйца есть результат творения, они рождались, то, что я пытаюсь вспомнить, – тоже. С древних времен. Чем отличались древние времена? Отсутствием многих приспособлений. Те, кто творил то, что я пытаюсь вспомнить, писали – перьями! Браво, курица! Они писали перьями! Писатели? Нет. Они не только писали, но и именно читали вслух, пели, они пели, пели, пели свои поэмы! Поэты! И то, что они сочиняли, называлось поэзы? Нет. Не уходим от курицы. Я уже забывала это слово и придумала мнемоническую поговорку. Сейчас, сейчас... Вот! Курица кудахчет, но она тиха, когда заслышит пение стиха! Стихи! Браво!

Стихи, стихи читал мне Владимир. Чьи-то или своего изготовления, это неважно. Я тогда еще не увлекалась психолингвистикой и не знала о действии ритмической речи. Я ощутила руку Владимира на своем плече и вдруг поняла, что мне это тоже приятно.

А дальше – почти фантастика. Каждый момент предыдущей жизни был мной прожит с полным сознанием и четким ощущением того, что именно я проживаю. У меня не сносило покрытие дома, как выражались тогда некоторые, то есть не было моментов подчинения интеллектуальной сферы эмоциональной, я всегда отдавала себе доклад в своих действиях. Даже в моменты гармоничных и приятных отношений с Максом я понимала, что именно ощущаю. Здесь же всё было иначе. Только что Владимир читал мне стихи и держал руку на моем плече – и вдруг я вижу, вернее, чувствую, как мы с ним прижались губами друг к другу, а его руки, приподняв мою часть одежды, называемую по какому-то виду спорта, господи, как мне мешает плохая память! – хоккейка? воллейболка? тенниска? – неважно! – приподняв это, Владимир обнимал меня за голую кожу талии, и это было максимально приятно. Я не заметила, как оказалась целуемой Владимиром и как он оказался с полной отдачей целуемым мной. Я понимала оставшимся умом, что это не тот человек, который мне нравится и нужен, что у нас нет ничего общего, что мне интересны совсем другие люди, что он просто-напросто некрасив, а я всегда любила красивых людей по аналогии с собой, но я не могла собой овладеть, слишком сильным был психофизический порыв. Не вменяясь, мы оказались в комнате. И я опять ничего не помню, кроме того, что это было в высокой степени замечательно.

Конечно, уже через полчаса или час я сожалела о случившемся. Я поняла, что это было что-то вроде приступа. Глядя на непропорциональное лицо Владимира и наконец ощутив, что запах его тела далеко не идеален, я с честностью, присущей мне, сказала, что у нас произошел нелепый эпизод, который не стоит, чтобы взять его в голову. Но он, инджойствуясь нашей близостью, только улыбался. Я встала, оделась и повторила свои слова.

– Конечно, конечно, – сказал он странным тоном. – Такая красавица – и вдруг с неизвестно кем!

Я ответила, что он неправ. Если любовь, то меня не интересует с кем, но в том-то и дело, что никакой любви нет и не может быть.

– У кого как, – сказал он.

Выяснилось, что у него в самом деле по отношению ко мне всё было крайне любовно. Он мучил меня устно и письменно, через телефон и Интернет бесконечными признаниями и настояниями о новой встрече. Мне пришлось перестать из-за него ходить на изучение французского языка. Я вообще испытывала множество неудобств, о чем неоднократно говорила ему. Но он был непробиваем.

То, что называли любовью, Володечка, то есть комплекс притягательных чувств и ощущений, возникающих у одного человека по отношению к другому, часто проявлялось в болезненной форме. А главное – крайне редко это появлялось у двух людей одновременно. Но влюбившийся человек впадал в эйфорию, главной особенностью которой была уверенность, что другой или другая разделяет или обязан (обязана) разделить эту эйфорию. Нежелание же разделить встречалось обидами, необоснованными претензиями. Недаром в двадцатые годы, когда борьба с этическими и ментальными атавизмами была особенно активна, в некоторых странах человек, подвергшийся любви, имел право подать в суд на влюбленного, проявляющего излишнюю инициативу, это трактовалось как злостная попытка эмоционального изнасилования и каралось либо кредитным штрафом, либо исправительными работами и даже тюремным запирательством.

По законам этого времени Владимир получил бы максимально возможное наказание: он не давал мне прохода, он меня просто терроризировал и шантажировал.

В частности, он угрожал самоубийством. Самоубийство, Володечка, это акт физического уничтожения самого себя. Случаи самоубийств были обычным явлением в то время, о котором я тебе рассказываю, потом было несколько всплесков в связи с историческими катаклизмами, в золотые пятидесятые самоубийств почти не было – люди практически избавились от болезней и старения, найдя к тому же способ передухотворения[34]. Правда, сейчас люди опять стали... Но мы о прошлом.

Самоубийства были обычными еще и потому, что и убийства совершались каждый день в огромных количествах, но при этом в абсолютно обыденном порядке, поэтому смерть была заурядным явлением. Человечество, считавшее себя в начала 21-го века суперцивилизованным, в одних только дорожнотранспортных происшествиях уничтожало за год больше миллиона человек, а 50 (пятьдесят) миллионов получали ущерб здоровью или инвалидность. В России, правда, уровень смертности в те годы, о которых я пишу, заметно снизился за счет усилий правительства и государственных структур[35]. Но как бы то ни было, представь, Володечка: больше миллиона человек в год под колесами! Чистое варварство.

Так вот, Владимир начал намекать, что ему незачем жить без моей взаимности. Он в это время, кстати, очень умело вник в нашу семью. Я сама была виновата. Мама постоянно меня спрашивала, есть ли у меня мальчик. В ее вопросах было неосознанное архаичное желание проверить ликвидность потомства, то есть мою, выяснить, есть ли на него, то есть на меня, спрос. Хотя при моих данных – кто бы сомневался! Хорошо еще, что она не торопила меня замуж по обычаю того времени – считалось, что чем раньше девушка заведет семью, тем лучше. Смешно сказать, после юных тридцати лет женщина считалась уже довольно поздней для брака; пятидесятилетние свежие стройницы середины века только расхохотались бы: для них пора семьи виделась не раньше шестидесяти.

Мама имела в виду мальчика приличного и скромного, она так и сказала. Я решила, что Владимир подходит на такую роль, и пригласила его в дом. Он всем понравился – и маме своей вежливостью, и брату Денису своим уважительным демократизмом по отношению к нему, и даже Ларе, которая тогда еще не уехала в Москву. Но она сказала:

– Будь осторожна, Диночка. Знаю я таких. Худой, долгоносый, смотреть не на что, а глазами насквозь прожигает. В таких смертельно влюбляются.

– Мне это не грозит, – успокоила я.

– И хорошо. Будущего у тебя с ним не будет. Он умный, но по-пустому умный, не конкретно. Чем занимается?

– Учимся вместе.

– Переводчиком будет? Для мужчины не профессия. Языки надо изучать дополнительно, а идти по другой дорожке. Дипломатия, бизнес, политика, мало ли.

Владимир, принятый семьей, решил, что он имеет право прийти без предварительного звонка мне и вообще без моего присутствия. В университете, спасибо хоть за это, он не демонстрировал, что мы близко знакомы, никогда не садился со мной в машину – возможно, из гордости, но дома, как тогда выражались, доставал по полной.

А я боялась быть категоричной.

Меня легко понять: к этому времени уже произошло несколько неприятных или просто смертельных случаев с людьми, влюблявшимися в меня, мне не хотелось думать, что это тенденция, что я какая-то роковая женщина. Я, Володечка, хоть и знала себе цену, но не любила думать о себе в превосходящей степени. Я стремилась к нормальной жизни, нормальной работе по интересу, нормальной семье, к тому, чтобы [36] – без каких-то чрезвычайных амбиций. Поэтому тот повышенный интерес, который ко мне возник, напрягал меня. Я даже чуть было не отказалась от участия в конкурсе «Краса Саратова», где моего появления, конечно, ждали как самой интересной интриги мероприятия. Всем хотелось в реальности посмотреть на ту девушку, которую подло исчезли из конкурса прошлый раз. Это придавало всему особенный интерес и масштаб, поэтому, когда я сказала организаторам о нежелании участвовать, они позвали меня на конфиденциальный разговор и сообщили, что, независимо от результатов конкурса, готовы выплатить мне определенную сумму. Я отнеслась к этому как к гонорару за участие в театрализованном шоу и взяла деньги.

Проблемы с Владимиром в это время отодвинулись на второй план.

– Нет, в самом деле, – сказал он в очередной раз. – Зачем мне тянуть эту ерунду? Ты все равно выйдешь замуж за другого. И я все равно тогда спрыгну с десятого этажа. Лучше сейчас.

– Если ты спрыгнешь сейчас, я точно выйду за другого, – ответила я. – А так у тебя есть шанс.

– Неужели есть?

– Пожалуйста, перестань. Мне рано, я не собираюсь замуж. И как ты будешь содержать меня, наших детей, ты подумал?

– Если вопрос стоит так... – тут же загорелся Владимир.

– Нет. Вопрос так не стоит. Одна просьба: не прыгай хотя бы до конкурса.

– Если ты победишь, тогда мне точно конец, – понурился Владимир.

– Это даже подло, – попробовала я задеть его нравственную жилу. – Ты меня любишь, значит, должен желать мне хорошего.

– Я и желаю. Но это как раз – нехорошее.

– Почему?

– Сама знаешь.

Я очень не любила эту его манеру уходить от ответов. «Сама знаешь!» – говорил он с таким видом, будто только ребенок не понимает, что он имеет в виду. Подозреваю, что он и сам этого не понимал.

Письмо десятое

Дорогой Володечка! Что я всё о себе да о себе. С одной стороны, это понятно: я очень рано стала человеком, на которого все обращают внимание. Но мне хочется и о тебе рассказать.

Я помню ясней, чем если бы это было: когда я осталась одна с тобой, то вынуждена была и работать, и воспитывать тебя. Утром я просыпалась чуть свет, на сорок минут раньше тебя. Душ, приготовление завтрака. Потом бужу тебя. Ты просыпаешься легко и светло, улыбаешься, мы завтракаем, я даю тебе наставления, что делать после школы, они всегда одинаковые: сначала разогрей обед и съешь его, потом отдохни – погуляй во дворе или поспи, если захочется, потом сделай уроки. И не заметишь, как кончится день и приду я.

Я была спокойна до полудня, когда знала, что ты в школе, под присмотром, а потом меня начинало грызть беспокойство. Я представляла: вот ты едешь из школы (это хорошая школа, но она довольно далеко), вот входишь в пустую квартиру, один, разогреваешь обед, уныло ешь его – одному скучно сидеть за столом. Дальше начинались фантазии: ты выходишь из дома, на тебя нападают хулиганы, ты бродишь по улицам, где стремительно несутся автомобили, маленький мальчик в огромном городе. Я не находила себе места до вечера, мчалась домой, и лучшие моменты были в жизни: увидеть тебя целым и невредимым, увидеть, что ты радуешься мне. Но я обязана быть строгой, я же мама, я спрашиваю, как и что ты ел, проверяю уроки (честно говоря – формально, наскоро), потом ты играешь в свои компьютерные игры, а я работаю, я всегда беру работу на дом. Ровно в половине одиннадцатого, не позже, я укладываю тебя спать: надо учесть, что минут десять-пятнадцать нам надо поболтать, посекретничать, понежничать.

Какой ты был послушный, умный и ласковый! Примерно до десяти лет. Не без капризов, но в целом ровный, спокойный, благожелательный. А потом начался этот ужас – нарастая. Голос грубел, ты вытягивался, ты начал говорить дерзко и даже насмешливо. Больше всего меня оскорбляло именно это: ты искал и находил авторитеты где-то там, среди своих 男孩[37], ты видел кумиров в киногероях и телеведущих, а ко мне почему-то начал относиться с иронией. Мне иногда казалось, что ты посмеиваешься над тем, что я работаю с утра до ночи, не зная покоя, – вдвойне и втройне обидней это посмеивание оттого, что я делала это для тебя и ради тебя. В четырнадцать лет ты приобрел привычку подходить ко мне, ласково (как раньше) обнимать меня руками за голову (я сидела за столом и работала, как обычно) и говорить басом ни с того ни с сего: «Ты, мамочка, у меня дурочка!»

– Это почему? – спрашивала я, стараясь казаться спокойной.

– Да я так, шучу.

– Я знаю, почему, – отвечала я за тебя. – Потому, что встаю раньше тебя, а ложусь позже, забочусь о твоей учебе больше, чем ты сам, готовлю тебе, покупаю тебе всё, что ты пожелаешь, по первому твоему требованию. Ты прав, я дурочка. Мне пора пересмотреть наши с тобой отношения.

– Да говорю же: шучу я! – упорствовал ты.

Ты действительно не хотел меня обидеть. Ты даже не вполне понимал, что хочешь сказать. Слишком много было в этой фразе неосознанного самим тобой. Дурочка – что не выхожу замуж и не перекладываю часть забот на мужа, как другие. Дурочка – что люблю свою работу, за которую платят гораздо меньше, чем за нелюбимую, но выгодную. Дурочка – что стараюсь быть на уровне сама и тебя держать на уровне вместо того, чтобы лишний час поспать, отдохнуть. Дурочка – что годами не была в кино, в театре, да вообще почти нигде. А когда, Володечка? В будние дни у меня нет ни минуты свободной, а в выходные я сплю, отсыпаюсь – как, впрочем, и ты, поспать ты очень не прочь.

Я не просто дурочка, я дура, решаю я однажды. Это происходит после того, как я прихожу домой и вижу: у тебя гостья, то ли одноклассница, то ли девочка с улицы, в доме пахнет пивом и табачным дымом, я делаю замечание, вполне доброжелательно, а ты грубишь, басишь, говоришь гадости на тему «что хочу, то и делаю, потому что взрослый». Простая попытка найти контакт с девушкой принимается в жесткий отбив, я всего лишь хотела узнать ее имя, девушка вполне приветливо улыбнулась и собиралась назвать его, но ты заорал:

– А чего ты допрашиваешь? Тебе какая разница?

При этом ты ведь очень чуткий и умный человек – кричишь, а сам понимаешь, что выглядишь глупо, что твой ранннемужской гонор смешон. Уличив себя в этом, ты злишься еще больше, скандал, выросший из ничего, разгорается, ты уходишь с девочкой и на вопрос: «Когда придешь?» – отвечаешь: «Завтра утром!» – и хохочешь, голос громыхает в подъезде, девочка хихикает. Неожиданно я слышу всё это как бы чужими ушами, брезгливыми ушами какого-нибудь тихого старичка, который в своей конурке на двенадцатом этаже, как эхолот, с утра до вечера прощупывает окружающее пространство, злорадно выискивая в нем то, что раздражает и в который раз убеждает его в глупости, пошлости, примитивности окружающей жизни, не стоящей присутствия в ней, поэтому можно дальше сидеть в своем пространстве и не высовывать носа...

Я не плачу, у меня нет на это сил. Я сижу за столом и вдруг понимаю, что мне ничего не хочется. Ни есть, ни спать. И мне не только ничего не хочется, мне даже ХОЧЕТСЯ ЭТОГО НИЧЕГО. Очень странное ощущение отчаянья, близкого к чувству свободы. Подводная лодка стукается о дно, можно уже не паниковать – выхода нет.

Но темнеет, и всё во мне воспаляется. Я звоню тебе, ты отключен. Тут же истерика. Звонки в больницы. В милицию, в морги. Разговоры с равнодушными людьми. Результат одного из этих разговоров: мчусь в приемный покой какой-то клиники травматологии, ничего не соображаю, сопровождающая медсестра или кто-то, неважно, говорит: «Да, похоже, ваш, куртка светлая, джинсы голубые, ботинки красные с белыми шнурками...»

– Он жив?

– А что с ними сделается? Ну, дали по башке слегка, дурная кровь вытекла – только на пользу.

– Дурная кровь – из головы? Это юмор у вас такой?

– Почему? Вообще-то кровь хоть в голове, хоть, извините, в жопе одинаковая.

Грубое слово меня почему-то слегка успокаивает.

Будто я уже что-то поняла.

И правильно поняла: это оказался не ты, Володя. Да, куртка светлая, джинсы голубые, ботинки красные и даже темные волосы – как у тебя. Но это не ты.

Извиняюсь перед всеми, выхожу на улицу.

Звонок. Человек, который звонит мне крайне редко: бывший муж. Твой отец, Володенька.

Спокойным тоном, узнаваемо улыбчивым голосом:

– Привет. Вовка тут ко мне заехал, переночует, ты не против?

– Я могу быть против во втором часу ночи? Вы могли позвонить?

– Да заболтались.

– Ему в школу завтра! Как он пойдет без учебников?

– Завтра воскресенье, – говорит бывший, голос неоконченно подвисает, так и слышится несказанное: «Завтра воскресенье, дурочка!»

– Он мог бы предупредить, – говорю я, сердясь на себя, понимая, что разговор нужно немедленно прекратить.

– Да ладно. Захотел – приехал.

– Почему бы и нет, действительно! Папа видит сына раз в три месяца, папа раз в год дает сыну пять рублей, почему бы и не приехать к папе!

– Это неправда, – говорит бывший.

На самом деле это правда, но у бывшего есть гениальная особенность считать правдой только то, что он считает правдой. Он гениально умеет не тревожиться о других людях и их проблемах. Он гениально оправдывает свои неудачи, лень, свою бедность, в конце-то концов! А самое гениальное – спокойствие. Он спокоен, как просветленный Будда.

Пока я думаю об этом, он что-то говорит. Ловлю на середине фразы:

– ...неизбежно. Все мальчики вырастают и уходят от матерей к отцам.

– Да? То есть – я его ращу, я колочусь, я загибаюсь, а он уходит к тебе – ни за что?

– Почему ни за что? Я отец. Ему пора понять жизнь, для этого надо общаться с мужчиной.

– Это кто у нас мужчина?

– Да ладно тебе, – он непробиваем.

– Может, вы там пивка выпили и покурили? Помужски? – предполагаю я.

– Да, – отвечает бывший. – Почему нет? Ну, бил меня отец по губам за сигареты, а мать по голове кастрюлей, когда я впервые выпил. Что дальше? Все равно начал и курить, и пить. При этом заметь, не алкоголик.

Это верно, он не алкоголик. И вообще, ведя богемный образ жизни, скорее человек умеренный – лишнего не выпьет, вреда себе не причинит. Потому что любит себя, в отличие от меня. Умеет себя любить.

Я продолжаю допрос:

– Ты так его приманиваешь?

– Объясняю, – терпеливо вталкивает он мне, дурочке. – Не приманиваю, а понимаю неизбежность некоторых вещей. Он пил бы пиво на улице и курил по подъездам – это лучше?

– Лучше вообще не пить и не курить!

– Слушай, это примитивно, – говорит он, добродушно соболезнуя моей одноклеточности. – Человек не сводится к таким простым вещам. Это всего-навсего привычки. Да, не очень хорошие. Но главное не в этом.

– Главное – он потерянный ребенок! Он даже не знает, кем хочет быть, он никем не хочет быть.

– Ты напрасно, – говорит бывший. – Он сказал, что его компьютерный дизайн интересует.

Я затыкаюсь.

Что-то говорю и быстро сую телефон в карман джинсов, чтобы избежать искушения разбить его об асфальт.

Вот так. Мама с сыночком ведет долгие беседы, рассказывает ему об интересных профессиях, сынок посмеивается и уверяет, что собирается, как отец его одноклассника, заняться сбором пищевых отходов. Простой и гениальный бизнес: папа одноклассника по всей Москве поставил бачки для этих самых отходов с крупными веселыми надписями: «Осталась еда – кидай сюда!» Это действует, люди выкидывают туда, а папа собирает и кормит этими отходами тысячи подмосковных свиней, выращиваемых на огромных свинокомплексах.

А папе сын признался: компьютерный дизайн ему по сердцу. Вот так вот с ходу выдал заветное.

Я дура, говорю я себе, покупая по пути домой пива и пачку сигарет. Есть смысл рвать нервные кончики и тратиться, когда видишь результат и благодарность. А если результат сомнителен и благодарности никакой, то зачем? Нет, конечно, женщина экзистенциальна по сути своей, и самое странное в мифе о Сизифе то, что Сизиф мужчина. Но не настолько же! Всё, хватит. Пора подумать о себе.

Но трудно думать о себе тому, кто от этого отвык. Я отправляюсь в салон красоты, я иду по магазинам и наряжаюсь, я целых два раза посещаю выставки чего-то там и целый раз – театр. Но за каждую минуту, потраченную на себя, я расплачиваюсь угрызениями совести, каждая купленная себе вещь кажется украденной у сына, я поняла, что загнала себя в тупик, а в одиночку выход из тупика найти трудно. Искать же его с теми, кто тебя знает такой, какая ты есть, еще труднее. Нужен новый человек, который тебя не знает. Он увидит тебя другой, и этим поможет открыть в себе что-то новое. Начинается этап поиска через множество каналов, а их действительно уйма – компьютерные серверы знакомств, электронные свахи, чаты, блоги, начинаешь в это играть и заигрываешься, потому что там ты представляешься какой угодно, имеешь любую внешность, любой возраст. Но, опомнившись, вспоминаешь, что ищешь кого-то не для своей виртуальной двойницы, а для себя... При этом есть в этом чтото неприглядное, почти как в мастурбации, хотя некоторые и в этом не видят ничего особенного. В самом деле, а что такого?

Познакомившись с мужчиной в реале, первым делом просишь его:

– Послушай, не говори никому, что мы познакомились через Сеть. Ладно?

– А какая разница?

– Тебе трудно?

– Нет. Но смысл? Один человек искал и нашел другого человека – обычное, естественное дело.

– Может быть. Но все-таки.

– Хорошо. Мы встретились в метро?

– Да. Нет. Как-то уж очень... В толпе знакомиться...

– Понял. Мы встретились на рауте. На дипломатическом приеме. На открытии выставки художника Репкина-Дедкина или на премьере фильма режиссера Бабкина-Внучкина. Или кутюрье Жучкин-Кошкин нас пригласил на показ весенней коллекции своего ученика Мышкина. Выбирай!

– Перестань. Просто ты обратился ко мне по делу.

– Чем это лучше, не понимаю?

– Ну... Элемент случайности. Непреднамеренности.

– Это так важно?

– Для меня – да.

К счастью, мужчина оказывается покладистым. И вообще хорош во всех смыслах. Все становится стабильным. А главное – ты, Володечка, выравниваешься. Причем такое ощущение, что не благодаря, а вопреки. Выравниваешься сам. Начал опять старательно учиться, хоть и не по всем предметам, перестал басить – уже потому, что голос оформился, стал твердым и ни к чему демонстрировать его стальность. И действительно ты всерьез заинтересовался дизайном.

– Это теперь главная профессия, – говоришь ты. – Мир давно уже создан, его надо только оформить. Что есть мир вообще? То, что мы ощущаем, в первую очередь – видим. Так что я творец вашего мира, господа. Я сделаю его таким, каким захочу.

И мне бы радоваться, но что-то мешает. Обретенный мужчина при всех его достоинствах раздражает всё чаще и чаще. Сначала я не понимаю этого, потом доходит: он раздражает уже тем, что может обойтись без меня. Я пытаюсь сделать его большим ребенком, а он не хочет этого, хотя иногда ему приятно – как приятно бывает слегка, немучительно поболеть, лежа в укутанном тепле, принимая горячий чай и неназойливо капризничая. Я хочу от него ребенка – он категорически нет.

Наконец я осознаю, что тоскую по тем трудностям, которые из года в год не давали мне нормально жить. По усталости, по недосыпанию, по ссорам с непокорным сыном, по мечтам о мужчине если не идеальном, то просто приличном...

Мы расстаемся. Ты ничего не понимаешь, я ничего не понимаю, никто ничего не понимает. Неизбежность.

Мне опять трудно – и опять хорошо. Пусть поплохому хорошо, неважно, но зато я опять принадлежу себе. Своим трудностям, ошибкам, глупостям, да. Но – себе. Нет ничего важнее. А те переломные годы, Володечка, когда мне казалось, что я принадлежу тебе, это и была форма моей самопринадлежности. Понимаешь меня? Нет? Неужели понимаешь? Тогда объясни мне.

Я тороплюсь, мне столько нужно вспомнить – и то, что было, и то, что могло быть.

Могло быть: твой приятель и сосед, старше тебя на два года, приглашает тебя в гости. Тебе это льстит. Сосед осторожен, он как бы просто – пообщаться. К нему приходит девушка – твоя ровесница. Красивенькая такая девушка. Взрослая. Такие нравятся робким мальчикам вроде тебя. Впрочем (это самое неожиданное для меня), ты оказываешься отнюдь не робок. Ты узнаешь, что сосед-приятель торчит на наркотиках и девушку подсадил тоже. Ты бросаешься в борьбу за нее. Сначала она сама просит, но потом не рада – ты изо всех сил пытаешься ее ограничить, спасти. Ограничений она не переносит. Ругает тебя, клянет. Говорит, что, если бы ты понимал, что это такое, тогда имел бы право так себя вести. И ты решаешь попробовать, чтобы показать свою силу...

Нет, не могу, не хочу дальше рассказывать.

Это история твоего двоюродного брата, Володечка, Эрнеста, младшего сына моей сестры Лары. Его давно уже нет в живых, как и Лары. Но Лара пережила его на девяносто шесть лет. И никто не гарантирует, что чего-то подобного не произошло бы с тобой...

Письмо одиннадцатое

Володюшка! Суффикс «ушк-юшк», объясняла я иностранцам, которых учила русскому языку, обозначает старинную задушевную интонацию по отношению к явлению, предмету или человеку – матушка, волюшка, полюшко, соловушка. А имена звучат – Настасьюшка, Марьюшка, Никитушка... Им это очень нравилось, они начинали называть так своих товарищей и себя: Джонушка, Леслюшка, Ченушка, Мохамедушка, Абхиманьюшка, Ришабхаскандханьюшка и т. п. Пришлось объяснять им, что это необязательно, есть много способов назвать человека ласково: Володик, Володенька, Володечка, Вовик, Вовочка. Или – Петенька, Петяша, Петруша, Петушок, Петюня, Петечка, Петюнчик, Петеныш, Петяшечка – до бесконечности. Их это потрясало. Я и сама задней памятью потрясаюсь богатству русского языка, который мы так бездарно утратили. Впрочем, утраченными в значительной мере можно считать все языки.

Володюшка. Володенька, Володечка.

Нет, в других языках тоже были уменьшительные имена.

Как это... Что-то стучится мне в память.

Ага, вот!

Elizabeth, Elspeth,

Betsy and Bess,

They all went together

to seek a bird’s nest.

They found a bird’s nest

with five eggs in,

They all took one and left four in.[38]

...

Опять забыла, что писала тебе в раньшем письме, а перечитывать почему-то опять боюсь. Потом перечитаю всё сразу. Или вообще не буду перечитывать.

Кажется, я так и не рассказала о втором конкурсе красоты, где я одержала оглушительный триумф.

Всё было немного необычно, а верней сказать, много необычно, совсем не так, как в первый раз. Мне выделили отдельную комнату для одевания. Наряды были лучшего качества. Со мной общались с самого начала как с гарантированной королевой красоты. Везде я чувствовала чье-то заспинное влияние и предполагала, что оно исходит от моего чудовища, как я уже привыкла мысленно называть его.

И вот вечер финального показа.

Я уверена в своей победе, каждое мое появление вызывает бурю аплодисментов.

Правда, была там и достойная конкурентка – беловолосая девушка, очень миленькая, такая фарфоровая, но при этом не холодная, а улыбчивая, живая, не помню, как ее звали, мы с ней общались вполне дружелюбиво. Она была чуть младше меня, но выглядела опытно: уверенно ходила, уверенно показывала себя, уверенно говорила. При этом был все-таки небольшой эффект запинчивости. Однако эти небольшие паузы выглядели как милая застенчивость и скромность. То есть: да, я умна и красива, но немного стесняюсь того, что я так умна и красива, поэтому слегка торможу, чтобы не быть такой безусловно прекрасной. В мое отсутствие это была бы беспроигрышная тактика. Я сама, если вспомнить, была такой на первом показе – не нарочно, а от природных моих качеств, исключающих самолюбование.

Одним из самых важных показов была проходка в купальниках и на высоких каблуках. Был уже самый финал. Баллы беловолосой девушки были вторыми после меня, шанс у нее еще оставался. И вот вышла я, спустившись по ступеням, а потом пошла она. И споткнулась. Она споткнулась и упала. А женщина падает с высоких каблуков громоздко и некрасиво, при этом показалось, что у беловолосой красавицы вывихнута нога. Это потом подтвердилось. Она плакала. Каблук валялся на сцене. Кто-то кричал за кулисами. Девушка, что стояла рядом со мной, вдруг больно щипнула меня за руку и прошипела:

– Это всё из-за тебя, гадючка!

Оскорбление было обидным, незаслуженным, я не имела отношения к несчастью беловолосой девушки.

Я стала «Красой Саратова», получила приз, всё свершилось, но впечатление было безнадежно испорчено. Газеты вовсю писали об этом инциденте, многие журналисты обвиняли меня и тех, кто стоит за мной (будто я знала, кто за мной стоит). Каким-то образом узнали, что каблук был подпилен, что в раздевалку к бедной девушке проникали посторонние люди... И лишь в одной газете была справедливая заметка под названьем «Медвежья услуга». Медведь, Володечка, это большое, хищное и неуклюжее животное. «Медвежья услуга» – когда хотят сделать добро, но делают его неловко и всё портят. Я потом узнала, что заметку написал Владимир: он тогда начал сотрудничать с местными газетами и превращаться в мастеристого журналиста. Но мне он не сказал об этом.

Всё происходящее было так неприятно, что я дала интервью телевидению и заявила, что отказываюсь от звания и от приза. Но выяснилось, что этого я не могу сделать по условиям контракта, который по неопытности подписала не глядя. К тому же беловолосая девушка тоже дала интервью, где оправдывала меня полностью и рассказывала, что никто ей не подпиливал каблук, она просто споткнулась, это может случиться со всяким. Я, помню, позвонила ей, чтобы поблагодарить за благородство, но она почему-то ответила коротко и раздраженно.

– Это не мне спасибо, – сказала она.

– А кому же?

– Ладно, замнем!

И опять мне стало неприятно. Возникло ощущение, что кто-то распоряжается обстоятельствами, складывающимися вокруг меня, и стремится к тому, чтобы распоряжаться мной самой. Я этого не хотела. Но как объяснить это тому, кого ты не знаешь и в глаза не видела? А может видела, но не догадываешься, что это он. Надо было дать какой-то знак – и я дала его.

Владимир в это время купил недорогой подержанный автомобиль, и я попросила его, чтобы он некоторое время возил меня.

– Предлагаешь работу личного драйвера? – спросил он.

– Нет. Просто не хочу ездить на этой машине.

– Она тебе разонравилась?

Владимир не знал происхождения машины, и вообще я не посвящала его в свои догадки о благодетеле-чудовище, поэтому я сказала:

– Мне не нравится самой ездить. А просто ходить по улицам мне тяжело, ты ведь понимаешь почему.

– Конечно. Тебя теперь вся страна знает.

– Ну, не страна, город, но тоже немало, учитывая, что я тут живу. Хотя ты мне сделал подсказку: лучше нанять постороннего драйвера, а не просить тебя.

Владимир сразу пошел на пяточное направление.

– Хорошо, – сказал он. – Все равно лето, каникулы, мне нечего делать. А ты теперь занятая девушка, везде надо успеть.

Я видела, что на самом деле он получил удовольствие от моего предложения. Разговоры о самоубийстве прекратились, хотя в близком контакте я ему твердо отказывала. Может быть, потому, что не хотела попасть под ложное очарование момента. [39].

Ездили мы с ним каждый день на различные мероприятия, на фотосессии, я была ведущей или выступающей на концертах приезжавших к нам знаменитостей, Владимир не только возил меня, но часто присутствовал, находясь в сторонке. Пусть это неведомое чудовище, думала я, знает, что у меня есть парень, что я не езжу на его подаренной машине, что я могу обойтись без его благодетельства.

Однажды вечером я ждала Владимира, чтобы поехать на фестиваль детских хоров, чтобы вручать призы победителям. Я ждала, но его не было. Я позвонила – телефон не отвечал. Пришлось вызвать такси. Я провела мероприятия с беспокойством за Владимира. Потом позвонила его маме, она встревожилась, потому что была уверена, что Владимир со мной. Мы начали отыскивать его вместе.

В вечерних новостях по телевизору передали репортаж с места аварии. Самое странное, что момент аварии был снят и показан. Ведущие программ говорили, что это запись с камеры уличного наблюдения. Но, я помню, качество было слишком хорошим для такой камеры. На это было страшно смотреть: автомобиль Владимира выдвигается на перекресток, и тут слева на большой скорости летит машина с длинным капотом и ударяет в дверцу, за которой сидит Владимир. А потом кадры, как эту дверь вынимают и достают Владимира.

Он остался жив, ему только повредило левую руку и сломало два ребра.

Я прекрасно поняла, что произошло. Я поняла, что чудовище в ответ на мой сигнал подало свой – о том, что оно может не только миловать, но и наказывать. И я решила принять вызов, но теперь уже не рисковать другими людьми.

Одна из саратовских телекомпаний имела передачу со странным названием «Маркиза». Туда приглашали очень известного человека и сначала прятали его, а аудитория должна была по наводящим вопросам угадать, кто сейчас появится в студии. Попасть на такую передачу даже в качестве гостя было большой честью, так как ее смотрела вся Саратовская шэнцзи[40]. Естественно, я была постоянным гостем этих передач.

И вот приехал бывший саратовец, исполнитель песен в стиле samopal[41] Алексей Слаповский[42].

Его довольно быстро угадали, он вышел перед публикой, началось общение: вопросы, ответы. Я подняла руку и спросила:

– Скажите, а как бы вы поступили, если бы чувствовали, что кто-то анонимно вмешивается в вашу жизнь?

– Постарался бы узнать, кто это и что ему нужно, – вполне ожидаемо ответил Слаповский, но именно этого я и хотела.

– А если он скрывается, не хочет встречаться?

Чуть подумав, Слаповский сказал:

– Тогда бы я публично, в газете или прямо вот сейчас, когда нас смотрят, сказал бы: эй, ты, если не трус, перестань прятаться! Рано или поздно ты вылезешь на свет, потому что мало кому интересно строить пакости анонимно. И все тогда поймут, какая ты мелкая сволочь. Я назначаю свидание тебе... – и тут бы я назначил ему свидание в конкретном месте и в конкретное время, – сказал певец.

Я тут же воспользовалась. Глядя в камеру, я сказала:

– Ты трус и подлец, если не перестанешь прятаться. Сегодня же я жду твоего звонка, и мы договоримся!

Ведущий, хоть был человек опытный и остроумный, слегка растерялся, но взял себя в руки и вернул передачу в нормальное (земное продолговатое ложе, где течет река).

Звонок раздался тем же вечером. Голос, который я уже слышала, сказал:

– Вас ждут у памятника Столыпину завтра, в восемь часов вечера. Будьте одна. Своему приятелю ничего не говорите, иначе ему будет плохо.

– Ему и так плохо, он в больнице, – напомнила я.

– Надо аккуратнее ездить, – издевательски посоветовал голос.

Письмо двенадцатое

На следующий день без пяти минут восемь я была на Театральной площади у подножия памятника Столыпину, который высился на десятки метров, простирая надо мной руку[43].

Я оглядывалась и никого не видела.

Я понимала, что совершаю почти безрассудный поступок, но что оставалось делать? Чувствовать постоянную угрозу жизни твоим близким, постоянное наблюдение, чью-то непрошеную заботу? Нет, лучше всё сразу выяснить.

Две девчушки прошли мимо меня. Пошептались, оглядываясь, вернулись. Спросили:

– Здравствуйте, это вы?

– Я.

– А можно автограф?

– Пожалуйста.

Девчушки заволновались: время было летнее, не школьное, они не носили при себе бумаги и того, чем пишут, у меня тоже ничего с собой не было.

– Сейчас! – закричали девчушки и куда-то умчались.

Зазвонил телефон.

Голос сказал:

– Повернитесь и посмотрите на дорогу. Прямо перед вами машина. Идите к ней, садитесь.

Я пошла к большому черному кару, открыла дверцу, села.

Машина тронулась.

Я увидела двух девчушек, которые бежали к памятнику, размахивая руками.

Возникла странная мысль: по крайней мере, они запомнят, на какой машине меня увезли.

Водитель был отделен непроницаемой перегородкой. А потом и на окна опустились шторки, включился свет, но я теперь не видела и не понимала, куда мы едем.

Это напоминало какой-то дурной жанр.

Через несколько времен машина остановилась. Вокруг было тихо, за исключением звуков диких птиц. Я почему-то сразу подумала, что это лес.

Так и оказалась. Дверцу открыли, я вышла, увидела вокруг высокие деревья.

Человек, который открыл мне, был в маске с прорезями для глаз.

Я засмеялась и громко сказала в пространство:

– Слушайте, это просто смешно! Чего вы хотите?

Молчание было в ответ.

Меня привели на обычную поляну, где вкопана была в землю деревянная скамеечка. Сопровождающий удалился, я села и стала ждать.

Сзади послышался голос:

– Здравствуйте.

Я оглянулась.

Ничего, только густые кусты и дерево, стоящее среди них.

– Не пытайтесь меня увидеть, – сказал голос.

– Я и не пытаюсь. Как вас зовут?

– Ну, допустим, Степан.

– Что вам нужно?

Невидимый человек хмыкнул:

– Вас, конечно.

– Такими способами вы ничего не добьетесь.

– Я знаю. Но зато других отважу. Мне надо вас сохранить. Сейчас я не могу вами воспользоваться. Мне еще много нужно сделать, а вы, как я понял, лишаете силы тех, на кого смотрите.

– Какие-то придуманные дурацкие мифы, – пробормотала я.

– И тех, кто на вас слишком близко смотрит, – продолжал голос. – Поэтому я страхуюсь. Я не могу сейчас обнаружить себя. Через три года или раньше. Через три года я вас возьму. Я должен это сделать. Я даже представить себе не могу, что у меня не получится. Вы только мне будете принадлежать. Никому больше не позволю, всех поубиваю, всех уберу с дороги.

Эти зловещие слова произносились совершенно спокойным, даже как бы унылым голосом. Человек будто не грозил страшными вещами, а жаловался, что у него насморк, и перечислял симптомы. Эта ассоциация с болезнью, Володя, сам понимаешь, родилась не случайно: он, даже невидимый, показался мне больным человеком. И я прямо ему сказала об этом.

– Да нет, – сказал он. – Я здоровый. Даже очень. Просто много думаю о себе, очень честолюбивый. Считаю, что мне должно принадлежать самое лучшее. А почему нет? Почему другие пользуются лучшим, а я – чем попало? С какой стати?

Я размышляла по ходу разговора и понимала, что ситуация тупиковая. Человек явно маньяк, раб своей идеи, с ним невозможен диалог. Нужно его успокоить, обмануть, но при этом выговорить себе условия нормального существования.

– Хорошо, – сказала я. – Вижу, вы человек сильный, целеустремленный. Мне это нравится. Но что вы предлагаете? Не жить эти три года?

– Почему? Живите. Только замуж не надо выходить.

– Я и не собираюсь. Но даже если выйду, разве это вам помешает? Разве для вас это большое препятствие?

Голос рассмеялся.

– Действительно, мне, в общем-то, все равно, кто у тебя будет через три года, вернее, тогда, когда я смогу выйти перед тобой. Это может быть и раньше. Надеюсь, что раньше. Просто тебе может быть неприятно, если я кого-то уберу. Понимаешь?

– Повторяю, – ответила я спокойно, – у меня нет планов на замужество и вообще на серьезные отношения. Вам, может, говорили, какая у меня вообще реакция на людей?

– Реакция-то реакция, а парень все-таки есть.

– У нас давно уже только дружеские отношения. Могли бы поинтересоваться, а не давить человека сразу.

– Хотел бы я давить, я бы раздавил! – посуровел голос.

– Верю. Давайте все-таки так: до тех пор пока вы не почувствуете, что можете себя обнаружить, не надо вмешиваться в мою жизнь, хорошо? Не надо мне помогать и тем более вредить. Чего вы добьетесь? Сохранять мою невинность поздно. Стать какой-то совсем другой за эти три года я не успею, да и не хочу. Я буду такой же.

– Тебя за эти три года столько людей перетрогает! – сказал голос.

– Ну и что? Вот картина. Висит в музее. Все ходят и смотрят. Трогают глазами. А потом кто-то появляется, крадет ее, она становится только его картиной. И какая разница, сколько людей ее смотрели, хоть миллион. Наоборот, ее цена от этого возрастает.

– Хорошее сравнение, – оценил голос. – Ты намекаешь на то, что, если тебе не мешать, ты сама сможешь сделать такую карьеру, что будешь на недосягаемой высоте? Откуда мне тебя будет интересней и почетней достать?

Я на это не намекала, но на всякий случай решила промолчать. Будто бы в знак согласия.

– Неплохая идея, – одобрительно сказал голос идиота (я уже не сомневалась в его идиотизме). – Что ж, бог тебе в помощь. Живи и жди меня.

После этого меня усадили обратно в машину и привезли туда, откуда увезли.

План дальнейших действий я составила, пока мы ехали. Перебраться в Москву, перевестись в столичный университет, воспользоваться для начала помощью Бориса и Лары, принять участие в российском конкурсе красоты (я уже претендентка, будучи местной победительницей), войти в такой круг знакомств, который защитит меня от притязаний неведомого чудовища. Скорее всего, это какой-то мелкий криминальный или чиновный авторитет, влюбившийся в меня. У него уже есть кое-какие средства и кое-какая власть, но, видимо, перспективы еще больше, на них он и рассчитывает. Три года? Окей, через три года ты не достанешь меня, ты обломаешь руки и ноги на пути ко мне.

И всё это, Володенька, я планировала ради тебя: я думала о будущем ребенке – не от Владимира, который был неперспективен и нелюбим мной, как мне казалось, а от того, кто мне встретится через какое-то время. Я была уверена, что встретится. Я много раз представляла его в разных видах, хотя самое приятное было сознавать, что он всё равно окажется неожиданным – так всегда бывает. И я его полюблю, и у меня начнется совсем другая душа...

Я продолжала работать, то есть сниматься для рекламы, посещать различные мероприятия, участвовать в приемах на высшем губернском уровне. Традиции того времени, Володя, предполагали, что служебных гостей из центра, то есть из Москвы, после обсуждения деловых вопросов местные руководители обязаны были насладить комплексом развлекательных мероприятий, едой, охотой, женщинами. Владимир, увлекавшийся русской историей, говорил мне, что эти обычаи возникли в так называемую татаро-монгольскую эпоху: русских князей, завоевавших Сибирь, Монголию, Манчжурию и другие земли, в вассальных областях встречали по восточным обычаям – кормили, поили, увеселяли и давали на ночь лучших красавиц. Им это понравилось, они стали требовать того же и в собственных российских землях, куда приезжали гостить.

Конечно же, о том, чтобы использовать меня в качестве ночного подарка, не могло быть и речи. Тут мне защитой был сам губернатор Лев Петр Платипов[44], относившийся ко мне по-отечески – может быть, потому, что я напоминала ему дочь, о которой он мечтал и которой у него не было. Платипов был один из немногих, на кого не действовала моя красота. Правда, на него вообще женская красота не действовала. Мужская, впрочем, тоже. В этом смысле он был для меня загадкой. Иногда приходила мысль: не есть ли он то самое чудовище, которое ждет своего часа и боится себя выдать раньше срока? Но чего он, и без того имеющий огромную власть, может еще ждать через три года? Избрания президентом? Это было исключено: с 2000 года президентов в России не выбирали, а назначали, а Платипов в кандидатурах на назначение не числился. А может, наоборот, он ждал момента, когда станет свободным и снимет с себя постылые полномочия губернатора? На всякий случай я держала себя со Львом Петром ровно, официально – как и со всеми остальными. Я присутствовала на неофициальных мероприятиях приема гостей (то есть хозяев) из центра для создания красоты и атмосферы, как и другие девушки, но, если кто-то из приезжих клал на меня глаз, ему деликатно объясняли, что со мной ничего нельзя – моя аллергия на физические контакты с мужчинами и людьми вообще, объясняли приезжим, является заразной, поэтому вы можете любоваться нашей Диной, но не более того. Подцепить такую аллергию никто, конечно, не хотел: работа людей, приезжавших к нам, вся была основана на контактах. Лишиться их – лишиться всего, этого они не могли себе позволить.

Но зато, что особенно ценил Лев Петр, с ними становилось легко общаться: глядя на меня, они делались покладисты и уговорчивы. (Я не сразу узнала о смысле такого меня использования.) Поэтому Платипов очень горевал, когда пришлось отказаться от моей помощи после одного неприятного инцидента.

Обычно я присутствовала сначала в единственном женском числе без объявления моего статуса, заканчивался день, заканчивались дела, начинался отдыхательный вечер, приезжие расслаблялись, смотрели на меня всё жарче и жарче, тут им потихоньку объясняли, что 世花有毒[45], и впускали вереницу других девушек, тоже довольно красивых.

Распаленные мужчины бросались на них, а я уходила, чтобы не видеть мерзких сцен.

Ты скажешь, Володя: это гадко. То есть – то, как вели себя эти девушки. Но, уверяю тебя, никто их не заставлял и не шантажировал, всё делалось по взаимному согласию. Я никогда не понимала, как можно так низко ценить себя, но и не осуждала.

Так вот, однажды к нам заехал Всеслав Байбакян, человек феноменальной биографии. Его способности проявились еще в школе, где он был секретарем коммунистического сомола. «Моя правая рука!» – с гордостью говорила о нем завуч по воспитанию. И это выглядело правдой: стройный Всеслав был не толще ее массивной правой руки. Как, впрочем, и левой, об остальном не говоря. С тех пор характеристика «правая рука» гуляла за ним по всем его жизненным тропам. В армии ему досталось служить в очень проблемной воинской части, где было три роты, в одной сплошь монголы, в другой – украинцы, а в третьей – евреи из московских вузов, где не было офицерского военного обучения. Драки и конфликты на национальной основе процветали там. Начальство размышляло, куда распределить новобранного Байбакяна, учитывая, что папа его был монгол, а мама наполовину еврейка, наполовину хохлатка. А вечером в столовой возникло междоусобие, там ужинал и Всеслав, и уже дело дошло до ножей и (столовых приборов с зубчиками, которыми подцепляют куски еды; я не видела их уже лет пятнадцать – нечего подцеплять, всё в виде паст, жидкостей и порошков), до кулаков, до стульев, и тут Всеслав вмешался, бросился к одним, к другим, к третьим, со всеми наскоро пообщался быстрыми выкриками – и всё уладил, всех усмирил! И не то, чтобы навсегда, нет, через пару недель кто-то когото уже опять бил, но это теперь случалось, можно сказать, в запланированном порядке. По крайней мере, побиваемые уже не так возмущались, что их бьют: Всеслав сумел им объяснить, что у бьющих на то есть необходимость и моральное право. Через два месяца сам командир части без чьей-либо подсказки назвал его своей правой рукой. После армии, попав в ситуацию развала Советского Союза и возникновения новых форм материально-денежных отношений, Всеслав ринулся туда, где его талант требовался позарез. Государственные и возникшие частные коммерческие структуры, успешно грабя население, не могли доступно объяснить клиентам смысл грабежей, Всеслав брался за это – и убедительно обосновывал, что всё делается для блага людей, клиенты расходились если не довольные, то успокоенные. Впопыхах он сам стал главой одного консорциума, но дело не пошло: находясь во главе, Всеслав вместо того, чтобы приказать, рыкнуть, повелеть и кончить на том дело, обязательно растолковывал каждый свой рык и, естественно, терял авторитет в глазах подчиненных, ибо настоящее начальство своих приказаний не комментирует: исполняй, да и всё тут. Всеслав понял, что лучше быть правой рукой капитана ледокола, чем главным на речном катере. И начал подвизаться помощником при таких капитанах и на таких ледоколах, что прочие капитаны отдавали ему честь, едва завидев. Байбакян как никто умел объяснять случившееся и обосновывать существующее, подводить под это теоретическую базу и организовывать поддержку если не всего населения, то значительных его слоев. Вся жизнь его была сплошным триумфом, сплошным восхождением. И при этом отношение всех окружающих было одинаково приятственным. Да и как иначе: Всеслав и приговоренному к повешенью сумел бы доказать, что повешенье – дело хорошее, правильное, справедливое, что это вообще лучший день в жизни приговоренного, и тот заплакал бы от умиления и полюбил бы Всеслава навсегда – то есть на столько, сколько осталось. Его сделали одним из главных идеологов страны, это было почетно, но трудно ввиду отсутствия идеологии, однако Байбакян нашел идеальный вариант, заявив, что никакой идеологии и не надо, лучше опереться на вековую народную мудрость: «Всё, что ни делается, к лучшему». Формула оказалась феноменально действенной, потому что всем хотелось в нее верить.

Естественно, монголы, евреи и украинцы обожали его, считая своим, а русским было по тамтаму, им хоть кто наверху в помощниках или в самих властителях; чем чудней, тем лучше.

Что говорить о женщинах! Не было такой, кому Байбакян не сумел бы доказать и объяснить, что она его любит, хочет и за счастье почтет немедленно отдаться. И женщины видели в этом просто действительно какую-то математическую неизбежность. Другой бы устал от легких побед, но жизнелюбивый Байбакян считал, что хорошего много не бывает. Наши желания, в отличие от нефти, относятся к возобновляемым ресурсам! – любил говорить он. И добавлял: [46].

Приглашенный в Саратов для торжественного открытия судностроительного завода, Байбакян был, как водится, привезен в загородное поместье. Охота его не интересовала, к питью и еде он тоже не проявил чрезвычайного интереса, а вот с меня не спускал глаз – довольно красивых, если говорить честно.

– Вы, значит, – сказал, как только оказался рядом, – победительница конкурса красоты?

– Да.

– Вам нужно «Мисс Вселенная» становиться. Сразу же.

– Так не бывает. Сначала национальный конкурс, потом континентальный или мировой.

Байбакян махнул рукой:

– Понадобится – сделаем!

Это было днем, когда он осматривал продукцию завода. А вечером подошел ко мне напрямую (остальные тут же отошли в сторонку) и поинтересовался:

– Правда, что у тебя аллергия на мужчин?

– Да. На людей вообще.

– А как же ты сейчас? Я не вижу, чтобы ты пятнами покрылась или сыпью.

– Приходится пить лекарства.

– Значит, не до такой степени. Тогда пойдем, – улыбнулся Байбакян.

– Куда?

– В дом. У тебя шанс, Дина. Если ты мне понравишься, я тебе помогу. И хочется же тебе узнать, кого называют лучшим любовником Российской Федерации?

– А кого?

– Меня.

– Приятно, конечно. Но нет. Я не могу. И не хочу, извините.

– Диночка, только время теряешь на разговоры, – укорил Байбакян. – А что не хочешь – врешь. По глазам вижу – хочешь уже.

Гадко было то, что в моих глазах, возможно, это действительно прочитывалось. Но я не могла вот так, без любви, без отношения, чисто сексуально. Я умела владеть собой и сделала свои глаза строгими. И сказала:

– Вам кажется.

Всеслав сказал с легкой досадой:

– Мы только время тратим. Не было такого, чтобы мне отказывали. Ни разу. Понимаешь?

– Alles geschieht zum ersten Mal[47], – ответила я.

Байбакян был явно обессмелен, но пытался сохранить лицо. Как опытнейший политик, он тут же сообразил, что может попасть в непозволительно недопустимое положение, поэтому прошептал:

– Ладно, допустим: у тебя настроение, состояние здоровья, мало ли. Пойдем со мной, посидишь полчасика и уйдешь. Ничего не буду делать, пальцем не трону, клянусь.

У него были человеческие глаза, а голос обнаружил высокую степень просибельности, мне стало жаль его, я согласилась.

Мы пошли в дом.

Он впервые там находился, но нашел спальню так же быстро, как кот в незнакомом месте находит (изделие из мясных ингредиентов, как правило, цилиндрической формы), и, едва мы вошли, буквально набросился на меня.

– Дура, будешь счастлива, – бормотал он.

– Я не хочу быть счастливой, – пыталась я отшутиться.

Тут он просто заломил мне руки и повалил на кровать.

Мне пришлось ударить его коленом в область его вожделеющей части тела. Он вскрикнул и упал на пол. Я не стала ждать, пока он опомнится, и вышла.

Меня встретили такими взглядами, будто хотели с чем-то поздравить.

Высоко подняв голову, я прошла мимо этих hännystelijä[48].

Платипов не удержался и простодушно спросил:

– Ну как?

– Всё нормально, – сказала я.

Всеславу Байбакяну, как и мне, хватило ума не рассказывать о подробностях нашего пребывания в спальне. Поэтому он укрепил свою репутацию сокрушителя женских сердец, а для меня тоже оказалась неожиданная выгода: большие люди города, раньше точившие на меня свои помыслы, теперь решили, что у меня слишком высокий покровитель. И меня оставили в покое.

Письмо тринадцатое

Сыночек мой! Твой тезка Владимир, который мог бы стать твоим отцом, но не стал, выписался из больницы, и у нас произошел принципиальный разговор на тему дальнейших отношений. Он сказал неожиданные слова, что, когда побывал на грани смерти, то оценил жизнь и теперь не хочет умирать даже ради меня. Больше того, у него есть теперь с кем жить нормальной жизнью. С этими словами он позвонил какой-то девушке и пригласил ее в гости, а это было у него дома, куда он только что приехал после больницы – кстати, я же ему вызывала машину-извозницу.

– Что ж, пусть вам будет хорошо, – сказала я, собираясь уйти.

– Боишься с ней встречаться? – спросил Владимир.

– С какой стати?

– Боишься, что будешь ревновать, – объяснил он.

Я рассмеялась в ответ на это глупое предположение и осталась, чтобы доказать, что мне всё равно.

Через половину часа явилась девушка, в которой, естественно, не было ничего особенного, разве что некоторая вродливiсть[49], совсем некрасивую Владимир не выбрал бы, чтобы не было слишком разительного контраста со мной. Я узнала ее, она работала в больнице сестрой медицины. Эта девушка, не помню даже, как ее звали, пусть Маша, так и впиявилась в меня взглядом, но при этом была преувеличенно вежливой, понимая, что враждебности обнаружить нельзя. Зато она сразу подсела к Владимиру, чуть ли не на ноги ему устроилась, и стала спрашивать, как он себя чувствует.

Я с улыбкой сказала, что сейчас он чувствует себя наверняка хуже, потому что девушка мнет ему больные ребра.

Владимир возразил, что ребра у него зажили, а то, что делает пусть-Маша, не больно, а приятно.

– Тогда не буду вам мешать! – сказала я с великолепным спокойствием.

– Да нет, вы не мешаете, – сказала пусть-Маша. – Владимир говорил, что у вас отношения почти родственные. А перед родственниками не стесняются.

Она сказала это с наивно распахнутыми глазами, но я сразу же поняла, насколько сложнодушна эта девица, наметившая себе далеко вперед план поведения и тактики. Но мне это было все равно, я не собиралась играть в эти игры. Я сказала Владимиру, что рада от чистого сердца, что он нашел подругу по себе.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Владимир.

– Ничего.

На самом деле, конечно, он не зря забеспокоился, он понял, что я хотела сказать: [50].

– На самом деле это вам повезло, – вставила вдруг пусть-Маша.

Это было так неожиданно, что я не удержала удивления:

– Почему?

– Потому что это неудобно – любить человека хорошего, но не очень богатого. Непрестижно. Рейтинг падает. Вы себе просто не можете этого позволить.

Ты, Володечка, наверное, ничего не понял бы в этих словах. Да и люди блаженных пятидесятых, когда все научились говорить прямо, тоже бесплодно вслушивались бы в тихое гудение встроенного переводчика, который не смог бы перевести это на нормальный человеческий язык.

С другой стороны, в этом была своя прелесть, как ни странно. Был контекст общения, был текст, гипертекст, подтекст, в это интересно было играть, и, скажу без ложной скромности, я была в свое время не последняя игрица! В самом деле, давай рассмотрим, сколько подтекста смогла подпустить в свой текст даже эта не феноменально интеллектуальная пусть-Маша. «Потому что это неудобно», – сказала она, подразумевая, что для меня удобство превыше всего, удобство же в России традиционно считалось пороком, приметой обывателя, душа которого желает нежиться в полудреме на качелях размеренного быта. Эти слова пусть-Маши, как считали в спортивных играх, можно было зачесть как один-ноль в ее пользу. Далее: «любить человека хорошего».

Не имея на то оснований, она утвердила, что я люблю Владимира. Два-ноль. Намекнула, что я теряю хорошего человека. Три-ноль. «Не очень богатого». Правильнее было бы сказать – «бедного», но пусть-Маша не дура, разбирается в оттенках: любовь к бедному может сойти за жалость, а не очень богатого любят и вне всякой жалости. Четыре-ноль. «Непрестижно». Намек на то, что я ориентируюсь не на истинную цену вещей и людей, а на ту, какую ей назначает социум. Пять-ноль. «Рейтинг падает». Рейтинг, Володечка, эта показатель популярности и продажности людей, явлений и событий в политике, индустрии массовых развлечений, светской жизни, искусстве и так далее. В начале двадцать первого века самым выгодным было выставлять на рынок не концерты, шоу, фильмы, передачи и т. п., а – самих себя. Минимум вложений – максимум отдачи. Некоторым людям платили огромные деньги лишь за одно присутствие на том или ином мероприятии. Платили, да, и мне, но я ничуть этого не стыдилась: визуальные ощущения людей всегда стоили денег, а я была не самым плохим объектом для визуального, как выражались тогда, кайфа. Тем не менее пусть-Маша все же кольнула тем, что я будто бы забочусь об уровне своей продажности и готова переступить через человека, если он мешает повышать этот уровень. Шесть-ноль. «Вы себе просто не можете этого позволить», – уже не намек, а прямое утверждение, что я не могу жить так, как хочу. Семьноль, разгром наголову!

Но эта девушка не знала, как я умею отыгрываться!

Почти без паузы, мягкими словами, но четко впечатывая их – так кошка идет по влажному песку, – я сказала ей:

– Вы меня видите насквозь (намек на ее фамильярность, один-семь), я действительно много не могу себе позволить: ездить в метро (два-семь), ходить по улицам (три-семь), одеваться во что попало (четыресемь), покупать дешевые духи (она вся облилась чемто, отбивая от себя запах больницы, пять-семь), соглашаться на любую работу (в отличие от нее, шестьсемь), страшно радоваться, если мне наконец подвернулся приличный человек (семь-семь), не могу даже главного: унижаться ради того, чтобы меня заметили, оценили, взяли замуж! (Восемь-семь, девять-семь, десять-семь, полная моя победа и полное ее поражение.)

Она, бедняжка, даже приоткрыла рот от беспомощности.

Но я не стала слушать звуки, которые могли вылететь из ее рта. Я вышла.

Сегодня, Володечка, эта победа не кажется мне такой уж безоговорочной. Я могла бы сполемизировать и потоньше – еще не было навыка, опыта, тренинга.

Но что сетовать, если это потом исчезло за ненадобностью. Люди начали говорить, что думают: системы интеллектуального сканирования все равно не позволяли им врать. Они могли включить защиту, но это сразу вызывало недоверие у тех, кто с ними общался. И потом, чем вызывались все эти архаичные подтексты, дуэли, все эти игры женщин перед мужчинами, а мужчин перед женщинами и перед друг другом? Желанием доминировать. Стремлением быть первыми «в стае, стаде, своре, сваре», как выразился один известный поэт[51].

Когда же настало фактическое равенство, когда возможности каждого стали почти безграничны, исчезло желание хвастать этими возможностями. Правда, некоторые утверждают, что именно это привело к катастрофе: отсутствие соревновательности, атрофия честолюбия, отмирание инстинктов. Я так не считаю. Ошибки были техногенными. А равенство – вещь замечательная. При этом я не какая-нибудь коммуниздка, просто я значительную часть жизни была именно неравной, и, поверь, Володечка, это очень трудно, очень. И снизу неравной быть тяжело. А сверху – еще тяжелее.

Ты не поверишь, но я испытала облегчительное чувство, когда увидела эту пусть-Машу. Несмотря на наш маленький конфликт при встрече, она показалась мне девушкой хорошей, подходящей для моего Владимира. Все-таки перед людьми, которым не взаимствуешь на их любовь, всегда чувствуешь виноватость.

Главное же, рассуди, Володечка: перед невидимым лицом невидимой угрозы, то есть человека-чудовища, которое собралось меня сожрать через три года, мне нужна была настоящая защита – ради моих детей в том числе, то есть и ради тебя. Владимир такой настоящей защитой быть не мог. Да, хороший, добрый, мягкий человек, но... Но именно такие, будем глядеть правде в глаза, именно такие и те, кто с ними были, первыми погибли во время Великого Кризиса семидесятых.

Вернемся к событиям.

Настало время всероссийского конкурса красоты, который сыграл огромную роль в моей жизни и о котором нужно рассказать отдельно.

Письмо четырнадцатое

Поскольку, Володечка, болезнь меня так и не отпускала от себя, можешь представить, как тяжело мне стартовалось в Москве. Саратовская моя жизнь была относительно изолированная и комфортная, за исключением необходимых пребываний среди людей, и вот я попала в скопище домов, машин и людей, меня почти в обморок падало от какофонии запахов и звуков. Я до этого была в Москве один раз с группой одноклассников в формате (короткого путешествия с познавательной целью), мне было тогда двенадцать, кажется, лет, и тогда, любуясь на громады домов, тысячи красивых автомобилей, сверкающие вечерние огни, я мысленно сказала: вот город, в котором я хотела бы жить.

При этом ни в какой глуши нельзя затеряться так, как в Москве: ведь где-нибудь вне цивилизации, например в [52], ты тоже затериваешься, но совсем, тебя никто не видит, а в Москве эффект в том, что тебя видят, но тебя все равно как бы нет, если ты захочешь. Москва тогда была городомневидимкой: фасады и стены домов скрывали ее, настоящую. И каждый, попадавший в нее, становился тоже человеком-невидимкой: он идет по улице, он едет в автомобиле, в роликовом бусе, в трамвэе, в метро, но ты видишь только внешнюю оболочку, не представляя, что за ней скрывается. От этого еще в первый мой отроческий приезд возникло чувство загадки, тайны Москвы и живущих в ней людей, которую хотелось разгадать, проникнуть за эти фасады, за эти окна, за эти глаза находящихся рядом людей и понять, что там происходит...

Мне некогда было зацикливаться на своих аллергических проблемах: я сразу же попала в круговорот подготовки к конкурсу. Это был совсем другой уровень: продюсерам будущего шоу было все равно, кто победит, зато им очень важно было организовать эффектное зрелище. А для этого все девушки должны были иметь отличную подготовку, поэтому нас ежедневно тренировали, чтобы мы всё умели делать в лучшем виде.

Конкурс был юбилейный, собирались съехаться знаменитые модельеры, владельцы полированных журналов, фотографы. Со всей страны, вернее, со всей Москвы, что в ту пору было одно и то же, собрались люди светской тасовки. Поэтому, конечно, в среде конкурсанток королевствовал некоторый ажиотаж. Впрочем, все были уже опытными, все прошли региональные конкурсы. Это делало более поднятым градус соревновательности. Между прочим, я обнаружила, что, оказывается, участие в этом конкурсе стоит денег. Их заплатили сами девушки при помощи родственников или их покрыватели. Озадаченная, как же меня допустили к конкурсу, я обратилась к организаторам. Они сказали, что всё проплачено, не надо беспокоиться.

– Кем? – спросила я.

– Это не наше дело, – ответили они.

Было и приятное открытие: я еще обнаружила, что чем больше я сторонюсь по возможности запахов людей, тем больше меня притягивают запахи и фактура различных материй. Мне нравилось ощущать их на себе, прикасаться к ним, мне нравились их названия: жаккард, тафта, букле, шифон, жоржет, ламе, шанжан, спандекс, флис... Некоторые ткани я любила больше, некоторые меньше, тканям искусственного происхождения отдавала предпочтение, любила также лен и хлопок, они пахли чисто, растительно, а кожа, замша, шерсть по понятным причинам нравились мне гораздо меньше. При этом я предпочитала ясные цвета и четкие сочетания – никаких наплывов, разводов, узоров. Помню, как поразило меня соседство желтого, черного и красного – просто до реального телесного возбуждения. К зеленому долго была равнодушна, пока не увидела его в соседстве с белыми полосами, коричневое ненавидела – пока не узнала, сколько оттенков есть у него и как играют эти оттенки в зависимости от фактуры ткани...

Но вряд ли тебе это интересно.

Я жила с мамой – Борис и Лара любезно сняли для нас квартиру.

Я была почти спокойна и решила не настраивать себя на победу. Есть давняя теория: «Кто хочет, тот добьется», однако этой теории возражает странная, но мудрая русская поговорка: «Кто много хочет, тот мало получит». Видимо, она выросла из переосмысленного христианства: «η πρώτη θα είναι η τελευταία, η τελευταία θα είναι πρώτη»[53].

Я решила быть психологически легкой, свободной, делать то, что нужно, и будь что будет. Поэтому на окружающие волнения я старалась не обращать внимания. Правда, не всегда это удавалось. Был момент, когда одна из очень красивых девушек с пламенными волосами сидела перед зеркалом, смотрела на себя и вдруг сказала:

– Зачем я сюда приехала? С какой стати на меня будут смотреть эти идиоты? Что я тут делаю?

Эта девушка была издалека, из Владивостока. Насколько я помню, самолетом лететь оттуда было не меньше трех или четырех часов, очень долго. Даже в пятидесятые оттуда нужно было перемещаться не меньше часа.

Выкричав свои слова, владивостокчанка бросила расческой в зеркало и покрылась слезами. Ее стали утешать, но она дергала плечами, а потом начала сметать руками всё со своего столика. Тут и другая девушка вдруг вскрикнула и заплакала. Через несколько минут мы были охвачены истерикой, причем я тоже не удержалась. Сначала смотрела на них и смеялась, невольно тоже нервясь, потом поняла, что не могу прекратить смех, дергаюсь так, что суставы готовы выскочить друг из друга. Нас еле-еле успокоили прибежавшие продюсеры, менеджеры и другие обслуживающие люди.

После первых же этапов стало ясно, что я выбиваюсь в лидеры. Непосредственными конкурентками были огневолосая девушка и блондинка, которую никто не видел вне репетиций, примерок, гримирования и прочих событий – ее увозили и привозили под строжайшей охраной. Всезнающие девушки шептали мне, что у блондинки есть папик, который обеспечивает ей наиболее благоприятные условия и не хочет допустить случайностей вроде подпиленных каблуков. Будто кому-то надо было подпиливать эти каблуки!

Количество конкурсанток становилось всё меньше, и вот осталось двенадцать, и вот мы должны выйти, чтобы, как всегда, заинтриговать зрителя: сейчас вручат приз от прессы, от какого-нибудь телеканала, приз зрительских симпатий, потом объявят вицемисс и, доведя нетерпение публики до края, наконец назовут победительницу. Мы стояли за кулисами, глубоко дыша, поддержливо улыбаясь друг другу, находясь в состоянии высшего напряжения. Меня оно тоже не миновало. Гулко колотилось сердце, щеки горели так, что я чувствовала, как воздух горячеет возле них. Конкурентная блондинка стояла передо мной. Я глядела ей в спину, потом вспомнила про шепот девушек насчет подпила каблуков и посмотрела на ее туфли. Туфли у всех девушек были от известного торгового дома обуви, со стразами, а то и с бриллиантами, очень хорошо сделанные, но, как это часто бывает, мельчайшая небрежность может пустить в прах всё великолепие. За кулисами был полусумрак, но все-таки я увидела, что застежка на ремешке правой туфли блондинки расстегнулась. Вернее, еще не совсем расстегнулась, металлический штырек только выскользнул из дырочки, но два-три шага – и ремешок спадет, и...

Потом я годами убеждала себя, Володечка, что просто не успела окликнуть блондинку, тронуть ее за плечо, указать на опасный выскольз штырька – потому что загремела музыка и объявили наш выход. Но тебе я не могу врать. Я могла успеть. Я не сделала этого нарочно. Голос замерз в моем горле, руку сковал паралич воли. Ты москвичка, мысленно говорила я блондинке, у тебя богатый папик, у тебя и так всё в порядке, а у меня решается судьба, я приехала издалека, от меня зависит благополучие моей мамы, сидящей в зале, и маленького брата, и, возможно, вся моя будущая жизнь...

Но всеё же было движение руки в последний момент, все-таки было. Я просто не успела. Я чуть замедлилась.

И блондинка, сходя с высоких ступенек, упала так же, как упала ее одноцветная беловолосая предшественница в Саратове, но гораздо некрасивее и травматичнее, потому что ступени для эффекта здесь были выше. Я видела, как она взмахнула руками, рухнула, покатилась, мне казалось, что я слышала, как хрустнула кость (потом выяснилось: да, это был перелом). Девушка валялась на сцене, била руками о пол и буквально выла от обиды и боли.

К ней бросились, унесли ее со сцены.

Церемонию задержали на полчаса.

Через полчаса ее вывезли на каталке с загипсованной ногой, она улыбалась – видимо, ей инъецировали анальгетики. Она получила звание вице-мисс, что было максимально в такой ситуации, а я стала победительницей.

Первый поздравительный звонок был от моего неведомого чудовища.

– Клянусь, я тут ни при чем, – сказал голос.

– Я знаю, – ответила я.

– Теперь у тебя начнется новая жизнь.

– Возможно.

– Но всё равно ты никуда от меня не денешься. Через три года или даже раньше.

Мне в эту минуту три года казались вечностью, поэтому я легко ответила:

– Что ж, буду ждать!

Каждая девушка, участвовавшая в конкурсе, предварительно подписывала контракт, по условиям которого она обязывалась в случае победы в течение оговоренного времени сотрудничать с определенными людьми, компаниями и фирмами в целях рекламы, пиара и промоушена. Девушки подписывали не глядя, рассуждая так: вероятность победы слишком мала, если же я все-таки побежду, то согласна на все! И напрасно: договоры того времени часто составлялись так, что [54], [55] имел кучу обязанностей и почти никаких прав, зато у [56], [57] было огромное количество прав и минимум обязанностей. Я советовалась на этот счет с Борисом, он пригласил юриста-консультанта, я объяснила ему проблему на руках, так как тексты договора нам не выдавали, мы должны были познакомиться с ними и подписать, не вынося из офиса. Консультант, статный седовласый мужчина, в недавнем прошлом один из самых известных московских адвокатов, был такой весь высокомерный, снисходительный, он смотрел на меня как усталый врач детского пионерконцлагеря на маленькую девочку, которая жалуется, что у нее болит живот. Я начала излагать суть проблем. После двух-трех минут слушания и смотрения консультант начал влажнеть лбом и оглядываться, ворча, что надо умерщвлять тех, кто экономит на климат-системах. Он был не прав – в офисе Бориса, где мы беседовали, климат-системы имелись и работали. Примерно через десять минут я закончила. Консультант, задыхаясь, вцепился в узел галстука, как повешенный в петлю, тянул его вниз, пытаясь ослабить, и еле выговорил:

– Ты такая сама по себе или у тебя имидж?

Я не поняла и сделала вопросительный взгляд.

– Сидишь тут с прямой спинкой, ручки на коленочках, глазки ангельские, голос серебряный – это что?

– Это я.

– Одно из двух, – сказал консультант, – либо ты морочишь мне голову, тогда еще ладно, либо ты и в самом деле такая, что маловероятно, но возможно в силу уже самой теории вероятности, допускающей вероятность даже того, чего не может быть, – он горделиво усмехнулся своим узорчатым словесным оборотам, и в нем проглянул орел, каким он когда-то был или таковым считал себя.

– Я никому не морочу голову.

– Тогда хуже. Тогда беги отсюда, езжай домой, закрой все окна и двери и сиди, не высовывайся.

– И что делать?

– Ничего. Счастливо стариться.

Тут он махнул рукой:

– Не слушай меня. Никто не даст тебе счастливо состариться – и я бы не дал. Что там, ты говоришь, в этих бумажках прописано?

– Я уже рассказала.

– Еще раз, пожалуйста. Я с первого раза не запоминаю.

Я повторила. Он дал довольно много дельных советов, я составила целый список поправок. Уходя, консультант некоторое время помялся у двери, потом повернулся и сказал:

– Твой родственник – он, кстати, кто тебе?

– Муж сестры.

– Не завидую твоей сестре. Так вот. Твой родственник должен заплатить мне десять тысяч юаней за консультацию. Для него это немалые деньги, хоть он и небедный. Я очень удивился, когда узнал о такой щедрости. Сестрам жен так не благодействуют. Но увидел тебя – и понял.

– Десять тысяч? – поразилась я.

– Да. Впрочем, я столько и стою. Беру десять тысяч, помогаю сэкономить сто, явная выгода, он это знает. Но тебе ведь неловко, да, что он на тебя так потратился? – консультант пытающе посмотрел мне в глаза.

– Я не думала... Он сказал – знакомый юрист...

– Хочешь, я не возьму у него этих денег? У него сейчас непростые обстоятельства, он будет просто счастлив. Да и ты не будешь чувствовать себя обязанной ему.

Я догадывалась, что сейчас последует какое-то не совсем обычное предложение, но хотела узнать, какое именно, и сказала:

– Допустим, хочу.

– Поцелуй меня, – попросил он вдруг почти жалобным голосом.

Напрасно он увидел во мне какую-то феноменальную наивность: я своим вполне развитым умом чтото именно в этом духе и предполагала. Но ситуация была неоднозначна. Да, он был мне неприятен физически, но, с другой стороны, всего-навсего поцелуй. Ценой в десять тысяч, которые, оказывается, должен был потерять Борис.

– Хорошо. В щеку, – улыбнулась я.

– Торгуешься, значит, не всё так безнадежно, – выжал он сквозь зубы. – Нет. Поцелуй классический, он же французский, с проникновением! Не меньше минуты, буду по часам следить.

Я не знала, как поступить.

И решила прямо объяснить ему свою проблему, касающуюся контакта не только с мужчинами противоположного пола, но и с людьми вообще.

– Придется тебе потерпеть. Хотя – решение за тобой, я не настаиваю.

Подумав, я подошла к нему, закрыла глаза и стала его целовать, усилием воли постаравшись отключить свою органолептику. Все равно начало подташнивать на первых же секундах. Торопливой фантазией я стала придумывать кого-то другого на месте консультанта, но почему-то в воображении появился обгорелый, страшный Чижинцев, я тут же зачеркнула его, в голову полезли красавцы из журналов и рекламных роликов – с идеальными лицами и торсами, но лишенные вкуса и запаха, они тоже помогли ненадолго, я готова была уже сдаться, и вдруг всплыло перед глазами лицо Владимира. Не подумай, Володечка, это не было вспышкой опомнившейся любви. Просто Владимир был самый привычный для меня мужчина, почти как брат, несмотря на то, как мы расстались. И я вдруг расслабилась, и воображаемое лицо Владимира помогло мне довести поцелуй до конца.

– Всё, – сказал консультант. – Ты очень старалась, хотя я чувствовал, как тебе плохо. Ты жертвенная девушка. Спасибо за две минуты подаренного инджоя.

– Минуту!

– Две. Я тебя обманул. И, кстати, десять тысяч у брата сестры все-таки возьму.

– Но вы же обещали!

– Диночка! – сказал консультант с какой-то странной интонацией – как говорит отец, которому очень жалко дочку, но который обязан ее наказать. – Диночка, я для тебя это делаю. Словами, теоретически, тебя ничему не научишь. Только опыт. Теперь ты будешь осторожней. И вообще, лучше себя вести так, как ведут адепты каббалы: [58].

Что ж, это было, как я потом осознала, неплохим уроком.

На процедуру подписания контракта я пришла со списком вопросов и предложений, составленных со слов консультанта. И, когда мне подсунули толстую кипу скрепленных страниц, я начала с первых же пунктов задавать вопросы и выдвигать свои предложения. Человек с неопределенными функциями и довольно странным именем Павлик Морзе, жуткого вида: черно-рыжеволосый (полосами), с albugo[59] на глазу, с кривым бугристым шрамом во всю щеку, лет тридцати пяти, бесцеремонно взял мой список, просмотрел его. Кинул своей помощнице. Та начала читать, пунцовея, – будто ее страшно возмутили мои притязания (довольно скромные, насколько я помню).

– Дина, – сказал Павлик, выкатывая свое albugo. – Мы, конечно, можем всё это вписать. Можем, можем, – подтвердил он в сторону встрепенувшейся помощницы. – Можем составить договор на пятьсот страниц. А можем на пять – даже не страниц, а строк. От этого, уверяю тебя, ничего не изменится. Наше законодательство, слава богу, таково, что можно и засудить, и оправдать кого угодно. Если ты вдруг захочешь подать на нас какой-нибудь иск, заранее гарантирую – проиграешь. У нас отлаженный механизм, у нас лучшие адвокаты, а у тебя кто? Поэтому давай как у всех – на доверии. Эти бумажки ничего не значат, если, конечно, не Мадонна договор подписывает (он имел в виду, Володечка, не религиозную Мадонну, а была такая певица, которую сейчас все забыли и которая брала не столько голосом, сколько энергией и телосложением; к тому же менеджерский талант в ту пору был превыше всех талантов, а она была гениальная самоуправка, то есть селф-менеджер) или еще какая-нибудь западная звезда – они, собаки, чуть что, в свои суды тащат, а там всё не по-людски.

И, подумав, я согласилась.

Не удивляйся, Володечка, я объясню, из чего я изошла своем решении. Во-первых, я продолжала верить в хорошие намерения людей относительно меня. Мне почему-то казалось, что никто не захочет сделать мне зло. Я думала, что вредить такой безобидной и доброй девушке, как я, просто противоестественно. Во-вторых, я каким-то наивным образом верила в свои силы, я верила в то, что всегда найду возможность защитить свое достоинство. То есть какие-то материальные вещи я могу проиграть, да, но главного не проиграю. Так я думала о себе.

Письмо пятнадцатое

Я получила денежный приз и корону и тут же стала отрабатывать свою победу. Мне предстоял тур по России, в ходе которого я должна была в разных городах участвовать в местных конкурсах красоты в качестве члена жюри, открывать вместе с почетными гостями и хозяевами дома детского творчества, муниципальные кинотеатры, дворцы культуры, библиотеки, спортивные сооружения[60], банки, супермаркеты, дома моды, церкви, биржи и развлекательные центры с мультиплексами[61].

Павлик Морзе оказался главным распорядительным лицом в этих турне вместе со своей багровощекой помощницей и кучей мелких менеджеров разного возраста и калибра.

Первая поездка была куда-то на поезде.

Мне предоставили место в ночном вагоне, в двухместном отсеке, но с моим настоянием, чтобы я была одна.

Но вечером все-таки пришел Морзе. Я сказала, что хочу отдохнуть.

– Вот и отдохнем вместе.

– Я люблю отдыхать одна.

– Не бойся, я не буду к тебе приставать. Будем работать.

Морзе не шутил, он разложил листы с графиками и какими-то пометками.

Сказал:

– Жаль, ты мне раньше не попалась. Не на тебя ставил сначала, если честно. Мы бы сразу кое-что исправили.

– То есть?

– Ну, имя, фамилию. Дина Лаврова – как-то тривиально. Диана Лавреневская тебе больше бы подошло. Такой аристократизм. У тебя и лицо аристократическое. Получается гармония. Знаешь Настю Снежную?

– Певица?

– Да. Девушка белая, пушистая – и фамилия белая, пушистая. Сейчас на ангелов вообще спрос, так что у тебя тоже хорошие шансы. А на самом деле она Наташа Кулькова. Снежная – Кулькова. Понимаешь разницу?

– Тоже мне, бином Ньютона, – ответила я.

– Ага, ага, – подхватил Морзе. – Немного высокомерия – это тоже хорошо.

– Никакого высокомерия, просто пошутила. Да и не моя шутка.

– Это неважно. Так и шути.

– А вы тоже не Павлик Морзе?

– Нет, конечно. То есть Павел – да. Но – Мурзяев. Вообще-то любую фамилию можно засветить и сделать знаменитой. Петров, например. Тысячи Петровых. А – пианист Николай Петров, и сразу всё ясно. Для образованной публики, конечно. Но мы имеем дело с публикой широкой. Поэтому – Морзе. Вызывает в массах мгновенное любопытство, на это и расчет. Ну, и созвучие с Павликом Морозовым работает.

– В этом какой-то тайный смысл?

– Никакого. Смыслы никого не интересуют, только созвучия. Они должны запоминаться – больше ничего не требуется. Всё должно запоминаться. Вот посмотри на меня. Ведь я же страшный сон, а не мужчина, да? Волосы дикие, глаз порченый, щека рваная, раз увидишь – никогда не забудешь. Что и требуется.

– А на самом деле?

– Обычные светлые волосы и глаз нормальный. Специальную контактную линзу вставляю. А шрам – пластику делал. Зато бренд: «Дикие взгляды Павлика Морзе». Так статья обо мне называлась, – похвастался он.

– А вы кто вообще по образованию? По профессии?

Вопрос Павлику не понравился.

– Хватит меня выкать, – уклонисто сказал он. – Нам работать вместе. Это и есть на сегодня моя профессия. Так, теперь с биографией что у нас? – он листал папку, что-то вроде досье на меня. Я заметила несколько отдельных и семейных фотографий, копии каких-то документов. Морзе то удовлетворенно гмыкал, то недовольно хмурился.

– Сирота по отцу, семья большая – это хорошо. Золушка такая получается. Папа бил меня с утра, и я в школу не ходила, мама пела и блудила, а теперь моя пора, – речитативом прогнусил Морзе.

– Если еще будешь так хамить, получишь по лицу, – сказала я. Не так, как говорят капризные звездулечки, показывающие характер, очень твердо сказала. Прямо. Глядя в глаза. Он даже слегка смутился.

– Это песня такая. Блатная, уличная.

– Не пой мне таких песен.

– Ну извини... Проявляешь твердость – тоже хорошо. Только со мной не зарывайся. Нет, с биографией у тебя всё правильно. Провинция, бедность. Даже изнасилование у нас тут имеется! Эх, – щелкнул он пальцами, – какое замечательное изнасилование, аппетитное изнасилование! Жаль – не тебя.

– Откуда это известно?

– Нам всё известно. А давай так – пусть все-таки тебя изнасиловали, а? Или: попытка изнасилования, но ты схватила нож и ширь в пузо. Подлец умер, тебя оправдали. Тут вот написано, что дядя у тебя тоже умер. Пусть это будет дядя. Дядя-насильник, инцест, красиво. Он мертвый, ему всё равно.

Я возмутилась:

– Мы собирались работать, говорить по делу. А ты какую-то ерунду...

– Это не ерунда! Это как раз работа и дело! Что такое работа и дело? Это то, что приносит денежки! А мы что продаем? Тебя продаем, твой имидж, твою историю. Ангел с ножом в руке возбуждает любого юзера гораздо больше, чем ангел с цветком. Элементарщина, Дина, почитай на досуге про Эрос и Танатос. Они под ручку ходят.

– Читала уже.

– Тем лучше. Ну, решили, да? Насильник-дядя, убийство при защите. Мы еще права на фильм по этому сюжету продадим. Или передачу сделаем для телевидения, там любят такие истории.

Я категорически отказалась и от этого, и от других предложений Павлика, столь же нелепых.

– Как же мы будем тогда работать дальше? – кипятился Морзе. – Человек существует в медиапространстве только при условии, если он новость! Нет новости – нет человека! Месяц ты продержишься на том, что ты победительница, не больше, потому что через месяц это уже никому не интересно. А мы могли бы на истории с дядей еще пару недель протянуть. А потом – другие истории.

– Какие?

– Всякие. Каждый раз новые.

– Знаю, читала. Я иду в поликлинику насчет насморка, у меня оказывается гайморит, мне там что-то прокалывают (я описывала неприятность, случившуюся со мной несколько лет назад), нанятый тобой фотограф фотографирует, заголовки во всех газетах: «Дине делают трепанацию черепа?».

Павлик усмехнулся:

– Ну вот, сама же всё понимаешь.

– Понимаю, но на это не пойду.

– Тогда я на тебе много не заработаю, – грустно сказал Морзе.

– Ничем не могу помочь.

– Ладно. Еще обсудим. Кстати, насчет поликлиники. Что это за болезнь у тебя?

– Не болезнь. Что-то вроде аллергии.

– На что?

– На людей. То есть на их запахи. Если слишком близко.

Павлик с удовольствием удивился – как бы радуясь тому, что в жизни есть еще что-то, способное его удивлять:

– Чего только не бывает! То есть тебе противно, когда, допустим, с тобой мужчина?

– Ну, в общем-то, да.

– То есть и со мной тебе противно?

– Да, извини. Но я держусь. Я на лекарствах.

– Ага. Вот почему у тебя никого нет! Что ж, это даже лучше. Ничто не будет мешать работе. Я вот, ты заметила, как себя веду? Не напрашиваюсь, не пристаю, а мог бы. Темперамент сдерживаю. Потому что, во-первых, я вас, красавиц, столько уже повидал, что на меня не действует. И потом, я работу и отношения не смешиваю. Поэтому можешь в моем направлении даже не стараться.

– А я стараюсь?

– Конечно. Села выигрышно, говоришь бархатно. Младая, блин, с перстами пурпурными Эос.

– Тебе так хочется. Но ничего этого нет.

– Ладно, все вы одинаковые!

Это стало навязчивой идеей Павлика – что я изпод тайного тишка пытаюсь его соблазнить. После очередного мероприятия он говорил мне:

– Молодец, молодец! Все просто от тебя сдыхают, я видел – стояли, слюнями пол жгли. А на меня – извини – не действует! Я спокоен, как таракан в женской бане. Потому что вам только попадись под ногу! Раздавите и не почувствуете. Ох и натерпелся я из-за вас, гадюк! – Павлик крутил головой, вспоминая чтото неприятное.

В одном городе нас поселили в странную гостиницу, переделанную из бывшего бомбоубежища, построенного когда-то в целях гражданской обороны. На мой взгляд, глупо и нездорово, но она считалась самой шикарной гостиницей города, там умудрились сделать сауну, это такая, Володечка, странная баня, где не моются, а сидят в жаре, а в бане моются. Мыться, Володечка, означает очищать себя от грязи и пыли с помощью горячей воды и мыла, мыло, насколько я помню, это щелочно-жировая смесь в жидком или твердом виде... однако меня занесло... Иногда бывает, Володя, что я сама пишу, а сама тут же забываю или путаюсь, а еще у меня постоянный страх, что ты меня не поймешь, написала вот – занесло, и тут же хочется уточнить, что не снегом занесло или еще чемто, а в сторону, как на скользкой дороге заносило автомобили, или нет, это слово появилось до автомобилей, имелось в виду – занесло, как лист, не бумажный, а сорвавшийся с ветки, в чужую сторону, листы срывались с ветки от ветра или осенью, осень – это сезонное наступление похолодания, связанное с вращением Земли вокруг Солнца... Всё, всё, надо успокоиться, просто бросить писание и отдохнуть...

Письмо шестнадцатое

Я закончу про Павлика, потому что это имело последствия. Итак, нас поселили в глухой гостинице, особенность который была в том, что из номера ничего не было слышно вокруг. Там я встретила, пока мы поселялись, довольно много мужчин с женщинами, мужчинам было от сорока лет до шестидесяти, а женщинам не больше двадцати. Я собиралась спать, но постучал и вошел Павлик, прикрывшись каким-то поводом. Поговорив не помню о чем, он вдруг подсел ко мне, низко нагибнулся и сказал:

– Ладно, всё, сдаюсь.

Я отвернулась – от Павлика пахло зубами.

А он вдруг набросился на меня. Молча, как убийца. Придавил всем телом. Я барахталась, но он оказался жилистым. Мокрыми брызгами шептал мне в ухо:

– Сама же хочешь, я же вижу! А если не хочешь, все равно. Ты пойми, нам это будет удобно, нам с тобой еще долго работать вместе.

Я чувствовала, что обессиливаю. А кричать бесполезно. Поэтому я сказала неожиданно спокойным голосом:

– Пусти, я сама.

– Вот так-то лучше! – вскрикнул Павлик и, сползя с меня, начал торопливо раздеваться.

Я же не спешила. Я смотрела на него насмешливо, холодно. И сказала:

– Только у тебя ничего не получится.

– Посмотрим! – спешил он.

И приступил ко мне опять.

Но я оказалась права: его старания, его возня были бесплотны. Он злился и чего-то от меня требовал, чего я не могла и не хотела делать. Наконец он уморил себя и сказал:

– Черт. Первый раз в жизни. Пустяки, наверстаем.

Но наверстывать не стал, а, как я потом узнала, вернувшись в Москву, тут же помчался к сексопатологу. Тот побеседовал с ним, каким-то образом проверил его реакции и сказал, что всё в порядке. Павлик отправился к одной из своих подруг, где убедился в правоте доктора. Естественно, он опять попытался совершить со мной то, что ему не удалось. И опять он претерпел неудачу. Спросил ненавидящим голосом:

– Ты гипнотизируешь, что ли?

– Думай как знаешь, – ответила я, мудро поняв, что именно нужно сказать, – но у тебя ничего со мной не выйдет. А будешь приставать дальше, не выйдет и с другими.

– Я тебя тогда убью, – пообещал Павлик.

И больше никогда не домогался меня, а обо мне стали распространяться противоречивые слухи. Ктото говорил, что я будто бы одним взглядом или поворотом бедра делаю любого мужчину могучим. А ктото – что я теми же самыми средствами делаю любого мужчину бессильным.

В результате Павлик ушел от меня, со мной стали работать другие люди, преимущественно женщины.

Ты, наверное, удивишься, Володечка: сколько хлопот из-за таких пустяков! Но в то время это были не пустяки. Да и не только в то время. В определенном смысле забота мужчин о доказательствах своей потенции и демонстрация ее, прямая или сублимированная, создали человеческую историю. Проходили века и тысячелетия, а мужчины продолжали назойливо думать о том, как демонстрировать изо дня в день свою половую мощь. Отсутствие возможности реализовать ее естественным образом приводило к таким массовым психозам, как крестовые походы. С наступлением цивилизованных времен мужчина чувствовал себя даже социально обязанным хотеть женщину, пусть при этом он ее не хотел. Мужчина был врагом женщины по нескольким причинам: 1. Он ненавидел ее за то, что не мог без нее обойтись. 2. Он был обижен, что женщина, в отличие от него, всегда готова к совокупности (так ему казалось). 3. Он злился на женщину, как двоечник злится на учительницу, которой постоянно сдает один и тот же экзамен. 4. Ему досаждала своя роль обязательно активной стороны, и даже когда ему говорили сами женщины, что от него ничего не ждут, он был уверен, что это ложь. 5. Поэтому, будучи в роли хозяина жизни, воина, пахаря и (того, кто стучит по раскаленному железу), он понимал, что на самом деле раб, достойный презрения и осмеяния.

Это не я так считаю, Володечка, это мне запомнилось кое-что из теоретических знаний на эту тему, хотя я не со всем согласна.

Очевидно одно: тысячи лет мужчина имел золотую мечту быть всегда готовым. Существовали средства стимуляции, в конце двадцатого века появились всяческие лекарства, но настоящая революция произошла тогда, когда изобрели энцефалоэректор, который позволил любому мужчине после небольшой имплантации в заушной области управлять своей сексуальной готовностью так, как ему вздумается.

Миллионы мужчин, конечно же, согласились на эту операцию. Это было социальным переворотом, сравнимым с изобретением... колеса или Интернета... или атомной бомбы, если не посильнее... Даже не знаю, с чем сравнить. Настала пора какого-то повального сумасшествия, результатом чего стало то, что мужская половина человечества буквально за год-два превратилась в стадо анемичных истощенных субъектов, ничего не желающих – ни работать, ни развлекаться, ни совокупляться. Это привело к пандемии алкоголизма и наркомании. Пришлось повсеместно принимать меры по реимплантации энцефалоэректора (на что мужчины поначалу пошли охотно), но долго еще существовал нелегальный бизнес по изготовлению и контрабандной продаже этих аппаратов. Постепенно всё пришло в прежнюю норму. Так в очередной раз люди убедились, что ценится лишь то, чего немного и не автоматически. Почему дорогим всегда было золото? Его мало. Аналогично с красивыми женщинами, талантливыми людьми и всем остальным, что не на каждом углу. Доступное всем золото обесценивается. Доступная всем и каждому в любую секунду потенция чуть не привела к поголовной импотенции.

Но хватит об этом. Мне даже и неприлично – в мои годы. Но вспомнилась молодость, вспомнилось реализованное и упущенное. Хотя, может, упущенное как раз и спасало меня и людей вообще, а реализованное погубило...

Я перевелась в Московский университет иностранных языков, выполнила почти все обязательства по контракту и могла наконец заняться тем, что в те годы называли странным словосочетанием «личная жизнь» – будто вся жизнь человека не есть его личная жизнь, даже если он служит обществу. Мама вернулась в Саратов с Денисом, за которым надо было смотреть, в Москву она отказалась переезжать – опасалась, что столица испортит Дениса.

Я была еще недопользованной новостью, у меня еще брали интервью, меня приглашали на различные московские мероприятия, но я уже поняла, что всего лишь одна из многих, ибо Москва была буквально набита блистательными девушками со всей страны. Фуршетясь на многочисленных party, я встретилась и обзнакомилась с огромным количеством знаменитостей, деятелей культуры, литературы, спорта, политики, бизнеса, средств массовой информации. Достаточно сказать, что я была общена с Михаилом Задорновым, Константином Эрнстом, Аленой Водонаевой, Владиславом Сурковым, Артемием Лебедевым, Димой Биланом, Анной Семенович, Владимиром Жириновским, Анфисой Чеховой, Ксенией Собчак, Оксаной Робски, Сергеем Зверевым, Евгением Гришковцом, Максимом Галкиным, Олегом Дерипаской, Романом Абрамовичем, Федором Бондарчуком, Владимиром Соловьевым, Александром Гордоном, Дарьей Донцовой, Татьяной Толстой, Александром Прохановым, Павлом Волей, Виктором Ерофеевым, Никасом Сафроновым[62] и многими, многими другими, имен которых уже не припомню, – удивительно, что эти-то люди вспомнились, причем легко, будто вчера с ними общалась.

Но я ни с кем из них не подружилась. У меня были другие цели: продолжать учебу, которая меня сильно и искренно увлекала. Мир книг и знаний был мне не менее интересен мира людей, если не более, потому что на людей аллергия у меня продолжалась, а на книги и знания ее не было.

Из-за патриархальной тогдашней неторопливости, из-за того, что время не ценили, ибо его всё равно мало, по улицам тогдашние московцы ездили очень медленно, но мне приходилось передвигаться на авто, я не хотела в метро узнавания, из-за которого ни одна мало-мальски знаменитая известность там не могла ездить спокойно. Варварские обычаи того времени позволяли любому человеку не просто приблизиться к другому без его разрешения, но даже заговорить с ним и даже, Володечка, потрогать, как дети трогают из-за решетки какого-нибудь жирафа в зоопарке. Жираф – это млекопитающее животное, пятнистое и с длинной шеей. Зоопарк – место, где собирают много животных для показа людям. То есть – собирали. Когда были зоопарки и когда были жирафы... Я опять почему-то плачу, Володенька...

Еще была привычка выпрашивать самопис знаменитости, то есть графическое изображение его имени, начертанное им самим. Этот самопис не имел абсолютно никакого значения для того, кто выпросил его, кроме единственного – показать кому-то и сказать: «Вот, у меня это есть!» – с таким видом, с каким горделивые индейские дикари показывали соплеменникам коготь орла на шее, как доказательство, что они его убили.

Да и атмосфера метро, эти запахи сотен людей, невидимый, но густой бульон их перемешавшихся дыханий...

Но однажды мой кар намертво встал из-за поломки, я вызвонила свой сервис, они обещали приехать только через два часа, а мне нужно было спешить на доклад, который я должна была делать в университете преподавателю и соученикам. Я не хотела опоздать или не прийти, я всегда была человек долга, поэтому, оставив машину (у служащих из моего сервиса были запасные ключи), я спустилась в метро, где не была со школьного возраста. Меня потрясла станция метро, которая была красива и просторна. Сводчатый потолок, мрамор или гранит на стенах, а главное – я представила, что это колоссальное подземелье находится на глубине нескольких десятков метров, я почувствовала эти десятки метров земной толщи. Как прекрасно, что люди сумели это сделать, выкопать и станции, и тоннели, создать целый подземный город! На меня всегда впечатлительно действовала мощь людей, которые, однако, сделав что-то грандиозное, тут же забывают об этом и относятся как к чему-то заурядному. В каком все были восторге, когда космический корабль с тремя астронавтами на борту летал на Марс и обратно: эпохальное событие для человечества, новые горизонты... А лет через пять никто уже не вспоминал: ну, слетали и слетали, тоже событие. Говорят, с первыми полетами в космос и посещением Луны было точно так же: сначала восторг, потом привыкание, забвение.

Эти мысли меня ненадолго развлекли, потом пришлось зайти в вагон. Я забилась в угол, отвернувшись спиной, задержала дыхание, будто нырнула под воду. Но дышать приходится – и я делала это широким ртом. Вдруг мне показалось, что стало тише. Я повернулась и увидела, что в вагоне не так уж много людей. Наверное, была какая-то переходная станция и многие вышли. И тут у меня возникло какое-то странное ощущение. Вскоре я поняла, в чем дело. Я уже привыкла к взглядам на меня со всех сторон, потому что бывала только там, где меня все гарантированно знали. Я, в сущности, ни разу не попадала в такое вот общество анонимных простейших людей – но сама-то я оставалась не анонимной, меня они должны были узнать! Нет. Все, у кого на меня падал взгляд, смотрели спокойно. Оценивая, возможно, что там стоит красивая девушка, но не более того. Меня никто не узнал. Видимо, свершилось то, о чем предупреждал Павлик, – я уже не новость. Что ж, мне это даже понравилось.

По инерции меня все-таки еще иногда куда-то звали, я соглашалась редко и неохотно. Однажды на каком-то толпилище и шумилище я тоскливо слонялась и уже собиралась уйти, когда ко мне подошла девушка примерно моего возраста, одетая в модное и яркое, красивая, тонкая, с голубыми глазами, слегка подгорелая, тогда еще увлекались ультрафиолетом, хотя и знали, что он убийца кожи.

– Это правда, что у тебя аллергия на людей? – спросила она.

– Мы вообще-то незнакомы, – ответила я довольно сухо.

– Ну да, ты откуда-то из глубинки, у вас там, типа того, приличия? Разговариваете грамошно, книксенами приседаете? Ну ладно, Винда меня зовут, – она протянула руку. – Здороваться можешь? А то у тебя волдыри вскочат, я буду виновата.

– Могу, – сказала я, хоть и не любила здороваться за руку.

Ладошка Винды была сухой, теплой, приятной.

– Нравится? – спросила она, задержав свои пальцы в моих. – Будто без костей, правда? Суперрелакс. Хочешь, я тебя в одну минуту вылечу от твоей аллергии?

– Не уверена. Может, она мне нравится? – заметила я.

– Да ты еще и не дура! – удивилась Винда. – Мисс Тамбов, а надо же!

– Я не мисс Тамбов.

– Да знаю, шучу. Нет, правда, хочешь? Понимаешь, у меня та же фигня – с детства. Но не на людей, а на все вообще.

– Так разве бывает?

– Бывает. Генетический сбой. Может, я для Венеры родилась приспособленная или какой-то другой планеты. Короче, с детства на колесах.

– Ездишь куда-то лечиться?

– Колеса – таблетки. Порошки тоже всякие. Инъекции. Всю жизнь лечат – вылечить не могут. Нет, подобрали все-таки неплохие средства, очень облегчают. Хочешь попробовать?

Она глядела с добродушной улыбкой. Вообще сразу понравилась – будто я ее сто лет знала. За всё время пребывания в Москве с этой девушкой, которую я видела две минуты, мне с первой захотелось не то чтобы поговорить по душам, а просто – побыть. Почеловечески.

А Винда оглядывала меня неназойливо, но внимательно. И неожиданно сказала:

– А ты и вправду красивая!

– Были сомнения? – усмехнулась я, показывая, что тоже умею live up to my reputation[63].

– Конечно, – Винда улыбкой оценила мой юмор. – Мало ли кого выбирают всякими миссами, красами и тому подобное. Ты видела «Мисс Вселенная» прошлого года? Не колени, а булыжники, ребра выпирают везде, лицо асимметричное. Они там совсем уже с ума сошли и запутались. Хочешь поехать со мной в одно место?

– У меня завтра с утра лекции. Я учусь.

– Я тоже.

Что-то было в Винде убедительное, ее хотелось слушаться. Да и почему бы нет? Повторяю, Володечка, я не ждала никогда от людей плохого для себя. И хотя все-таки дожидалась, хотя было всякое в моей жизни, но я никогда к этому не могла привыкнуть. Недаром говорится в восточной пословице: [64].

Мы вышли и поехали на машине Винды, потому что мою она, едва взглянув, забраковала. Конечно, ее кар был классом выше, «мерседес»-родстер, насколько я помню, с тремя сотнями конских сил под капотом.

По пути она расспрашивала меня о жизни в Саратове, о конкурсе и победе, об учебе, она задала много вопросов, и я с удовольствием отвечала, потому что чувствовала обычный интерес, до этого же были вопросы служебные, сотни вопросов интервью и анкет – никчемные, глупые или провокационные, в надежде на скандал.

Я почему-то думала, что мы направляемся за город, но это было где-то в районе Сокола. Сокол, Крылатское, Вешняки, Ясенево, Царицыно – так, Володечка, назывались районы этого дивного, сказочного в моей памяти города. Не то что здесь у нас – «21-й квартал, 3-я параллель, отсек 5, ячейка 1124». И это еще у тех, кому повезло, многим не досталось и такого обиталища, они ждут своей очереди, живя где придется.

У подъезда высотного дома нас долго рассматривала видеокамера, я видела ее движения вверх-вниз, она будто ползала по мне невидимым лучом с головы до ног и обратно.

– Хватит, Шуша! – сказала кому-то Винда в камеру. – Ты знаешь, я кого попало не приведу.

Нас впустили, и вскоре мы оказались в квартире, каких я еще не видела. Огромный трехэтажный пентхаус с круглой дырой посредине сквозь все этажи, панорамный обзор на верхнем уровне – во все стороны Москвы, огромное количество комнат, спален, ванн и туалетов, две кухни, бар на каждом этаже. В большой приходящей комнате, где было несколько закрытых внутрь дверей, нас встретил очень красивый молодой человек, хозяин дома, его звали Шуша. Скорее всего, по созвучию с полным именем – Шура Шепеляев. Он уставился на меня.

– Что, фейс-контроль? – спросила я.

С полной серьезностью Шуша ответил:

– Именно. Фейс-контроль, боди-контроль, дресскод.

Я прошла все эти три проверки с одного взгляда Шуши, меня впустили в квартиру.

Меня потрясли по первому впечатлению не ее размеры и не панорамные виды, а люди, которые были там. Кого-то я узнавала, это были слегка медийные персонажи, кто-то был мне неизвестен, но общее у всех было одно – все они были отборно красивы. Винда взяла меня под руку и водила по комнатам, представляя. Меня приняли приветливо, не отвлекаясь от своих занятий. Тут все были вместе, но одновременно автономно: слушали музыку через наушники, смотрели кино на панели во всю стену, тоже с наушниками, целовались, выпивали, негромко разговаривали – вообще здесь был, наверное, культ тишины. И совсем не пахло людьми.

– Нравится? – спрашивала Винда, которой очень хотелось, чтобы мне понравилось.

Я кивала.

– А теперь полечимся, – сказала она и провела меня в маленькую комнатку, всю в красном, достала из сумочки пузыречек и насыпала на столик тонкую белую дорожку порошка. Я, Володечка, несмотря на свою невольную компетентность во многих отраслях жизни, была еще тогда, как я теперь оцениваю, очень наивна и не понимала многих вещей. Я ведь довольно рано начала ограничивать себя в чтении бульварных книг, просмотре trash-movie[65], жалея свое время и стараясь его расходовать на полезные вещи: образование, физическую культуру, саморазвитие. И всё же я почувствовала что-то неладное.

– Что это? – спросила я.

– Лекарство.

– У меня сейчас всё нормально.

– А это на будущее.

И я ведь догадывалась, я догадывалась, Володечка, что это может быть наркотик, но мысленно сказала себе: что ж, один раз можно и попробовать. Чтобы знать. Чтобы больше не пробовать никогда. К тому же Винда была удивительная девушка: когда она о чемто просила, ей трудно было отказать.

И я уступила. Она дала мне стеклянную трубочку и сказала, что это нужно вдохнуть через нос. Вот почему я упомянула trash-movie – в каждом втором фильме этого рода делали подобные вещи, отсюда следует вывод, что, как ни странно, и плохое кино может принести пользу. Но я, повторяю, тогда его не смотрела, иначе сразу бы поняла. Я вдохнула. Сначала было очень неприятно, похоже на ощущение удара или чего-то пронзившего... довольно сложно описать. Потом слезы из глаз. Потом я сидела в (никак не вспомню названия этого вида мебели, будто пробка заткнула этот сосудик памяти, – стул с подручниками, более низкий и удобный) и ничего не чувствовала, кроме звона в голове. А потом увидела перед собой смеющуюся Винду – ту же, но другую. Словно сдули дымку с моих глаз – так отчетливо, так ярко я никогда еще не видела. Подобное чувство я испытала в восемьдесят семь лет, когда я, после некоторого ослаба зрения, применила свои первые корректоры и увидела мир новым, словно наведенным на резкость. Правда, не обоими глазами, о чем позже.

Некоторое время мы с Виндой просто сидели и радостно смотрели друг на друга.

Потом пошли по дому. Мы смеялись всем встречным, они мне все нравились, меня еще больше восхищала квартира, виды из окна. Я опробовала свое состояние на всем: послушала музыку, посмотрела фрагмент какого-то кино, взяла с полки книгу, прочитала несколько строк – и во всем мне виделись новый смысл, новая глубина, новая значительность. Гениальная музыка, гениальное кино, гениальные строки – пробирает до муравьев по спине. Потом я поняла, что еще приятнее просто сидеть и смотреть вокруг. Гениальные люди. Гениальная мебель. Гениальные стены. Гениальная дыра. Гениальный пол. Паркет. Можно смотреть на несколько паркетин и на их узоры – бесконечно. Они великолепны, восхитительны, в них целый мир. И наконец я узнала, что самое лучшее – вообще никуда не смотреть, кроме как в себя. И слушать тех, кто где-то там, в тебе, приятно говорит с тобой, поет тебе, ласкает тебя словами, а перед закрытыми глазами – спирали, круги, вспышки и отблески...

Я очнулась от того, что Винда тормошила меня.

– Эй, очнись! – кричала она мне в ухо, будто я плохо слышала. Мне это показалось смешно, и я тоже закричала:

– Я здесь!

– Пойдем гулять! – завопила она во весь голос.

– Пойдем! – завопила я.

Мы вышли на улицу.

– Эксперимент! – закричала Винда и потащила меня к ближайшей станции метро.

Но там, при входе, она строго на меня посмотрела и сказала:

– Конспирация. Никто не должен догадаться.

Я поняла, что мы шпионки в мире людей. Да, никто не должен догадаться.

Мы тайно спустились и инкогнито затесались среди людей.

– Ну? Есть аллергия? – спрашивала Винда.

– Нет!

– Ничего не чувствуешь?

– Всё чувствую! Но мне даже приятно!

Так мы катались, а потом ходили по улицам, мы ничего такого не делали, просто о чем-то говорили, смеялись, нам было просто хорошо...

Письмо семнадцатое

Это был не самый приятный период в моей жизни, Володечка, но я обязана о нем рассказать, чтобы знал ты и знали те, кто это, возможно, прочтет, если вдруг человечество возобновится. Правда, очень сомневаюсь, что его это остережет: чужой опыт ничему не учит. Да и свой тоже: когда я увлеклась, как соболезновательница, кинематическими гонками, мне было тогда шестьдесят пять или что-то вроде этого, у меня был друг – кинематик-рекордсмен. Он попал в серьезную аварию, был в коме, ему поменяли стопу, несколько ребер, печень, еще какие-то органы, он саркастически шутил, что чувствует себя наполовину не своим, и пообещал мне, что больше никогда не примет участия ни в одной гонке. Прошло три месяца – он записался на финальный тур экваториальных гонок Сингапур – Найроби – Кито – Сингапур, во время которых и погиб... Я потом почти восемь лет не хотела ни с кем близко дружить из мужчин... Я попала в очень странное сообщество. Не просто богатые молодые бездельники, а мобильный клуб, который собирался в квартирах и домах, где по какой-то причине не было старших поколений. Организатор и идеолог клуба Шуша много раз и подробно рассказывал мне о сути этого объединения, я вкратце расскажу концентрат.

Наш клуб, говорил Шуша, сначала назывался КлуКраЛ: Клуб Красивых Людей. Не прижилось. Карл у Клары украл кораллы – несерьезно. Когда оформилась идея, появился другой вариант: КлуСКЛ. Клуб Спасения Красивых Людей. Трудно произносится, но это даже хорошо. Оригинально.

– На ку-клукс-клан похоже, – сказала я.

– Именно! – подтвердил Шуша. – Мы тоже расисты. Но в каком смысле? Расисты – те, кто считает кардинально другими людей другой расы. Чужих. Ксенофобия, кстати, естественна для человека. Ксенофобия может исчезнуть только тогда, когда не станет чужих. А они есть. И пока они есть, опасно не иметь ксенофобии.

– И кого вы считаете кардинально другими?

– Некрасивых людей. Ты ведь согласна, что примерно девяносто семь процентов людей некрасивы, из них половина – уродливы?

– Как посмотреть.

– Прямо. Не закрывая глаз. Строго говоря, красивых людей вообще нет. Красивый – идеальный. Ничего идеального не существует.

– Пожалуй, – согласилась я.

– Поэтому мы все – условно красивые. Но все-таки ближе к идеалу, чем большинство.

– А почему – клуб спасения? Вас надо спасать?

– Не вас, а нас. Ты теперь тоже в клубе. Да, нас надо спасать. Это главное. Сейчас объясню. Представь, если на обложках всех журналов в мире, во всех фильмах, на телевидении, в рекламе и в шоу-бизнесе – только белые. Или только азиаты. Или только черные. Может такое быть?

– Нет. У нас многорасовый мир.

– Так. А может такое быть, чтобы на обложках, в кино, в телевизорах, на всех сценах, на всех рекламных постерах и во всех роликах – только геи и лесбиянки?

Я засмеялась.

– Представить легче, но тоже сомнительно.

– Ага. А теперь представь, что на обложках всех журналов, на всех каналах, во всех кинотеатрах, на всех сценах и даже на политических трибунах – только красивые люди.

– Нет, – инерционно сказала я, но запнулась.

– А! – закричал Шуша. – В том-то и дело, что как раз это и есть, но никто пока этого не замечает! Одни красавцы! За редким исключением! Ведущие – красавцы, актеры и актрисы – само собой, в шоу-бизнесе тоже стараются, а уж на обложках и в рекламе – только красавцы, исключительно красавцы и красавицы! Громадное упущение в наш политкорректный и толерантный век! Но вот увидишь, скоро общественность опомнится! Поднимется хай обиженного большинства! Начнутся судебные процессы! Возмутятся жирные, кривые, косые, карлики и просто те, кого бог внешностью обидел! Начнут проценты считать! И добьются, чтобы им дали столько площади на обложках и столько времени в телевизоре, сколько они занимают его в реальной жизни. И красивые люди уйдут в маргинальное пространство. Они будут клянчить себе местечко хоть где-нибудь. Дойдет до того, что они станут меньшинствами и будут добиваться права на брак и совместный завод детей. Мы заранее должны дать бой. Должны объединиться. С условием чистоты рядов. Ни одной некрасивой физиономии чтобы и духу тут не было.

– А если папа или мама некрасивые? Или брат? Или сестра?

– Что ж делать. Бывает: у черных рождаются белые, у белых смуглые. Вывод – блюсти частоту расы. Спариваться и заключать браки только красивым с красивыми.

Шуша говорил убедительно, я слушала внимательно и задумчиво.

А он вдруг рассмеялся и погладил меня по волосам, будто старший:

– Какая ты доверчивая!

– То есть – ты прикалываешься? Ты все это придумал?

– Конечно. Нет, других я убедил, что так всё и есть. На самом деле никакой опасности, симпатичные морды никогда не исчезнут, этого не позволит мировой капитал. Красота – товар или реклама товара, образа жизни, образа мыслей. Две тысячи лет назад один неглупый человек сказал: придет дьявол и будет он лицом прекрасен. Красота – последняя идеология, которая осталась человечеству. Живи красиво, купи красивое, носи красивое, отдыхай красиво – и всего добьешься в жизни. Красота – тот крысолов из города (тут он назвал какой-то город, не помню[66]), который приведет нас всех к пропасти.

– Красота погубит мир, – вспомнила я слова Мутищева[67].

– Кто сказал?

– Один знакомый.

– Молодец.

– Он уже погиб. В каком-то смысле из-за меня.

– Немудрено. Я красивей тебя никого не видел. А я тебе нравлюсь?

– Да.

– Тогда чего мы теряем время?

Я полностью увлеклась новым образом жизни. На лекциях и семинарах я была скромной студенткой, сидела сбоку, с краю, в притененных очках, все скоро даже и забыли, что я была какая-то там краса всей страны. А после занятий отправлялась по адресу, который мне предварительно присылали, и там начиналось всё другое. Я могла не спать по несколько суток подряд, но чувствовала себя на первых порах великолепно. Прошел месяц угара, пока я наконец не поняла, что влепилась в элементарную наркоманию.

Это меня напугало. Я поделилась своими опасениями с Шушей. Он отнесся очень легко:

– Даже если и так – ну и что?

– Как это – ну и что? Я еще жить хочу.

– Так и живи, пока живется. Ты лучше послушай, что я тут недавно понял. У человека есть три вида чувств. Чувства высокие – ну, восторг любви, вдохновение, творчество, чувства материнства и отцовства, хотя это скорее не высокие, а коренные, но неважно. Чувства, короче, благородные.

– Ты можешь меня выслушать? – перебила я его. – Мне становится всё хуже. Меня будто что-то выжигает изнутри каждое утро.

Он, не обратив внимания, продолжил:

– Теперь смотри: есть чувства низменные. Ограбить, убить, использовать в своих целях чужую жизнь. Мстительность, жадность, властолюбие. Ну, и так далее. Много. Чувства, так сказать, неблагородные. Улавливаешь?

– Улавливаю. Ты знаешь клинику, где можно полечиться? Только всерьез, а не просто деньги потратить.

– Итак, есть чувства высокие и низкие. И есть средние. Удовольствие что-то скушать, посмотреть. Удовольствие от скорости, от комфорта, от запахов – в общем, от вещей материальных. Так вот, я понял, что прогресс, развитие цивилизации, всё то, что человечество придумывает и устраивает для себя на протяжении тысяч лет, – это для ублажения средних чувств. Даже обидно! То есть хлебал ладошкой человек воду из ручья, а теперь пьет из фарфоровой чашки ароматный чай с шоколадными конфетами или пирожком, который он в микроволновке разогрел, – и всё, и в этом вся цивилизация! А восторг, вдохновение или, наоборот, мстительность, жадность – они от прогресса никак не зависят! Ну, рисовал человек самотертыми красками на стене пещеры, а теперь рисует на компьютере или даже, к примеру, снимает кино, сотни людей задействованы, камеры, устройства всякие, технические чудеса – а градус вдохновения одинаковый! Резал наемник человека ножиком или давал ему дубинкой по балде, а теперь достает за километр снайперской винтовкой... Ужас, – Шуша прикрыл глаза и покачал головой. – Лучшие умы напрягались, огромные средства тратились, фантазия у людей работала только для того, чтобы ублажить средние чувства среднего человека. Да и не среднего тоже. Очень грустно, Дина, очень. Успокой меня.

Я заглянула ему в глаза и поняла, что он меня не видит и не слышит.

Стало ясно, что придется спасаться в одиночку. Довольно быстро нашла в Интернете адреса нескольких клиник, обзвонила их, подробно выспросила, какие методы, какова эффективность и, главное, во сколько обойдется. Мне расхваливали методы и называли цены. Цены были буйные. Но я была готова на всё. У меня имелись деньги на разных счетах, на карточках, у меня даже был отдельный счет с чековой книжкой, как у одиночного предпринимателя, это Павлик постарался и оформил мне соответствующие бумаги, чтобы я платила меньше налогов с тех денег, что зарабатывала для себя и для него – он получал с меня проценты.

Во всех клиниках оплата была только личными деньгами, и я решила снять некоторую сумму. Но мои карточки оказались пусты, со счетов каким-то образом деньги были куда-то переведены. А от моей чековой книжки, которую я еле отыскала, остались только корочки, внутренние листы все выстрижены. С ужасными предчувственными мыслями я позвонила в банк, мне сказали, что деньги выданы по моим чекам на другие лица. Я поехала туда, чтобы узнать, кому именно я выписывала эти чеки. Выяснилось – Винде и Шуше.

Сдерживая себя, я позвонила Винде и ничего не говорящим голосом сказала, что хочу ее навестить.

– А ты привезешь? – спросила она.

Я поняла, что Винда имеет в виду. У меня было что привезти – даже в этом сказалась счастливая рациональность моей натуры, я всегда старалась иметь некоторый запас, чтобы продержаться до тех пор, пока начну лечиться.

Впервые я попала к Винде домой и была поражена. Она жила в страшно захламленной квартире с матерью, которую, не стесняясь меня, обругивала – мне это было ужасно слышать, я не могла себе представить, что могла бы сказать своей маме чтото не только такими словами, но даже таким тоном. А еще меня поразило то, что я почти не узнала Винду. Эффективная блондинка с яркими глазами и красиво подгорелой кожей, такой она всегда была, а тут я увидела рыжую растрепанную девушку, с лица которой будто смыли глаза. Но мне было не до разглядываний. Вручив ей то, что привезла, я, не дожидаясь, пока подействует (но понимая, что без этого действия вообще ничего не услышу), стала спрашивать, как получилось, что она снимала мои деньги.

– Тоже вопрос, – удивилась Винда, излучая первые признаки жизни из поголубевших опять глаз. – Сама же ты мне чеки выписывала.

– Когда?

– Неоднократно! Ты лучше послушай, – Винда развалилась в (опять! Мягкое седалище с подручниками, черт меня побери!). – Я тут думала и поняла, что весь прогресс сводится к удовлетворению средних чувств среднего человека...

И она взялась увлеченно пересказывать вялые идеи Шуши.

Мне стало плохо.

Я не хотела принимать очередную дозу, но меня сильно разваливало.

Я вышла на кухню, где мама Винды подвергала температурной обработке картошку на чугунной плоской поверхности с невысокими бортами.

– Надо что-то делать, – всхлипнула она. – Убить вас мало.

– Да, – сказала я. – Надо что-то делать. Убить нас мало. Соберите денег, Винду надо лечить.

– Где я их соберу?

– Где угодно. Квартиру продайте.

– А жить где?

– Совсем негде?

– Да можно у моей мамы, ее бабушки, притиснуться, она в двух комнатах живет. Но у нее же такой характер, что мы будем гавкаться каждый день.

– Вас что больше заботит – будете вы с бабушкой гавкаться или жизнь дочери?

– А ты не учи меня! – закричала мама Винды. – Марш вообще отсюда, наркоманка поганая!

После этого я позвонила Шуше и сказала всё, что о нем думаю.

– Успокойся, – сказал он. – Ты права, нужно лечиться. Но вдвоем легче. Да и дешевле. Я знаю клинику, у них порядок такой: приведешь друга или подругу – двадцать процентов скидки. Приведешь двух – сорок процентов. Причем всем. Так что рванем всей компанией.

– Я не шучу, Шуша. Мне очень плохо. Ты украл мои деньги.

– Сама предложила.

– Когда?

– Нет, я не понял! Тебе нужны деньги? Приезжай, решим.

Перед уходом я заглянула в комнату Винды.

Она горячо говорила, обращаясь к стене:

– Ты пойми, ненависть, любовь, с ними ничего не делается. Они не меняются. А средние чувства – разве стоит ради них жить? Ответь мне!

Письмо восемнадцатое

Да, Володечка, есть слабые люди, обладающие мощной силой. Это сила воздействия слабости. Ею обладал Шуша. Я пришла выбить из него деньги или хотя бы поругаться. А он выглядел таким растерянным, таким несчастным. Сказал, что всё возместит. Что любит меня. И как-то так получилось, что через час мы сидели рядышком и радостно глядели в пространство.

Вместо лечения я опять угодила на этот круг. Где мы были, что употребляли, откуда брали деньги, меня это не интересовало. Я перестала ходить в университет. Я понимала, что могу погибнуть, но мне было всё равно.

Были дни, а может, и недели, когда я вообще совсем не чувствовала и не помнила себя, а очнувшись, попадала в такое состояние, будто лежу под колесами автомобиля, раздавленная, и не могу выбраться.

Такой я себя обнаружила однажды в квартире, с которой начались мои приключения, – в квартире со сквозной дырой.

Я очнулась в интересный момент. На самом верху сидел на перилах, ногами внутрь, Шуша и кричал:

– Докажите мне, что я должен жить! Хоть одну причину вгоните мне, что я должен жить!

Там было очень высоко, а внизу каменный пол. Прыжок был верной смертью или в лучшем случае калечением. Но друзья и подруги, наш КлуСКЛ, наш клуб красивых людей, среди которых была и разрисованная Винда, да и другие, как я наконец разглядела, тоже были подкрашены и улучшены, все только посмеивались. Но время от времени ктото всё же выдвигал свою версию необходимости жизни.

– Если ты умрешь, ты не женишься и у тебя не будет детей!

– И прекрасно! Значит, повезло девушке, на которой я не женюсь, и детям, которые от меня не родятся!

– Если ты умрешь, ты больше никогда не закуришь, не вколешь, не внюхаешь!

– И отлично! Зато сейчас умру быстро, а после закурок, вколок и внюхов рано или поздно смерть долгая и мучительная. Кстати – всем гарантирую!

– Ты не напишешь прекрасных картин, книг и музыки!

– А я и так не пишу картин, книг и музыки!

– Нам будет тебя не хватать!

– Наконец-то! Наконец-то вам будет не хватать не чего-то, а кого-то!

– Ты огорчишь папу и маму!

– Они давно хотят, чтобы я сдох!

– Ну и сдохни! – прозвучал негромкий и хриплый голос.

– Кто это сказал? – спросил Шуша.

Все вертели головами. Кто-то указал на меня:

– Она.

Я не слышала, что говорила это, но была согласна.

– Да, – сказала я. – Сдохни. Давно пора.

– Вот! – поднял палец Шуша. – Это я и хотел услышать! У Дины есть горючее желание, чтобы я сдох. Чем жив человек? Желаниями. Если я буду жив, у Дины желание, чтобы я сдох, останется, а если сдохну, оно исчезнет. Я не хочу лишить ее этого желания. Я остаюсь жить!

Он повернулся, чтобы вылезти, и тут нога его соскользнула.

Он упал с молчаливой и глупой серьезностью – так кошки срываются со шторы, не понимая, что происходит. Но кошек инстинкт ставит на четыре лапы, а Шуша упал головой.

Я встала и ушла.

Я не интересовалась узнать, что там будет дальше[68].

К кому я могла обратиться? К Борису. Он бы помог – и помог бы с радостью, но вот именно радости его я опасалась: он был муж моей сестры.

Все остальные были на уровне шапочного знакомства.

Чудовище мое не подавало никаких признаков существования. Выжидало в кустах – возможно, не зная, что со мной происходит.

Оставался Павлик Морзе.

Он даже не удивился, когда я позвонила, наоборот, будто ждал этого звонка.

Мы встретились очень странно: он сидел в своей машине, а я в своей, мы видели друг друга, но говорили по телефону.

– Ты меня боишься? – спросила я шутливо.

– Да, – сказал он вполне серьезным голосом. – Я вообще как о тебе подумаю, меня сначала страшно заводит, а потом я полдня хожу без сил. Ты энергетический вампир. Причем даже на расстоянии. Так что давай коротко, в чем дело? Деньги нужны?

– Да. Меня обокрали.

– Ну, не обокрали, своими руками отдала.

– Откуда ты знаешь?

– Винда рассказала.

– Ты с ней знаком? – поразилась я. – Может, ты ее ко мне и подослал?

– Может быть. Короче, ты по уши завязла, хочешь вылечиться, тебе нужны деньги, я правильно понимаю?

– Да.

– А работу не пробовала найти?

– Пробовала, но...

– Ясно. Вид нетоварный. Потеем не вовремя, бледнеем некстати. И на коже пятнышки. Есть на коже пятнышки?

– Есть.

– Кокс, он даром не обходится. Говорил я тебе, учил я тебя: веди здоровый образ жизни. Против Москвы есть только одно средство: уединение и здоровье. То есть два в одном.

– Ничего ты мне этого не говорил.

– Да? Забыл, значит. В общем, так. Тебе нужны деньги, я знаю, как их достать.

– Что-нибудь паскудное?

– Не без этого.

Он вкратце изложил: есть такой феноменальный человек Бокинин, он же Бокий, Бокия, Бокинян, Бокинеску, Бокинелли, Бокински и т. п., гражданин мира, фантазийный бездельник и коллекционер. Коллекционирует знаменитых женщин. А именно: различными способами доводит дело до того, чтобы сняться со знаменитой женщиной в эротической позиции, можно без секса.

– Зачем ему это?

– Развешивает фотографии по стенкам и показывает друзьям.

– Но может и опубликовать?

– Исключено. Ему это не надо. Он готов расписку дать.

– И возьму. То есть взяла бы, – спохватилась я. – Я на это не пойду.

– Как хочешь, – спокойно отреагировал Павлик.

И отключился, а его машина тронулась с места.

Я перезвонила ему и сказала, что согласна.

Да, Володечка, я согласилась. Все-таки без контакта, просто съемка. Так снимаются киноактрисы – и тоже иногда обнаженными.

Я достала деньги и прошла курс лечения. Не знаю, насколько именно это лечение мне помогло, потому что было чрезвычайно плохо, и, в сущности, всё сводилось к тому, чтобы терпеть, а чтобы легче было терпеть, давали седативные средства. Таким лечением я и дома могла заняться. Но было бы, конечно, труднее в одиночку.

Одиночка, Володечка! Как часто я повторяла мысленно это слово на разные лады: одиночка, одинокая, одна. Не к кому пойти. К Ларе и Борису – нарваться на тоскующие взгляды Бориса. С сокурсниками ни с кем толком не знакома. Были моменты – подмывало вернуться домой, к маме. Но это значило – слишком многое проиграть. Я застряну тогда навеки в своем любимом городе, где надо мной висит обещание неведомого человека завладеть мной через два-три года, значит, в который уже раз я убеждалась и говорила себе, нужна защита. Без защиты никак и нигде.

И опять пригодился Павлик. Странно, но только ему я могла позвонить и поделиться своими проблемами, только он выслушивал меня, понимал и даже брался помочь. Да, как умел, да, небескорыстно (с коллекционера он взял очень хорошие комиссионные).

Павлик сказал:

– Ты должна сделать то, что давно пора сделать. Тебе нужен спонсор. А еще лучше – муж.

Я сказала, что замуж нельзя – мне предстоит принять участие через полгода в конкурсе «Мисс мира», туда замужних не берут. Поэтому и «мисс», а не «миссис». А что касается спонсора, то мне это слишком противно. Моя аллергия обострится, я просто не смогу. Вот если бы нашелся человек, согласный на совместное проживание без контактных отношений.

– Найдем! – пообещал Павлик.

И нашел.

Письмо девятнадцатое

Вспоминая этого человека, Башмакова Константина Константина, я, Володечка, думаю почему-то сразу о тебе. Не потому, что ты мог от него родиться, нет, это еще не твой возможный отец. Просто вы чем-то с ним похожи. Легко представляю, как растила бы тебя с таким человеком, который, возможно, был бы неплохой отец.

Ты в моих воспоминаниях – застенчивый, тихий, скромный. И очень светлый – каким-то уютным светом, не режущим глаза и душу. Ты любил спокойные занятия: читать, слушать музыку в наушниках. Ты даже в компьютерные игры играл без звука. Очень увлекался мастерить руками, чего уже никто не любил в твое время. Всякие модели парусников, самолетов, старинных паровозов с вагонами, рельсами и маленькими станциями с полосатыми палочками поперек, которые ты просил меня открывать нажатиями кнопок, я вечно в них путалась.

У тебя фактически не было того, что называют переходным возрастом. Ты рано понял, что высовываться и казаться лучше всех – пустое занятие, ты был не по возрасту мудр, ты быстро понял, что счастье можно найти в самом заурядном деле, лишь бы оно нравилось.

В сущности, это я пересказываю характер и биографию Константина Константина, который стал моим защитником или, вернее, прикрытием на это время.

Удивительный человек.

Мне представлялось, что это будет зажравшийся богатей, которому нужна в подруги непременно победительница конкурса «Краса России» – для VIP-эскорта, как это тогда называлось. Поэтому я поразилась, увидев его: мужчина около пятидесяти, небольшого роста, с мягкими серыми волосиками на голове, тоненьким ртом, маленькими глазками, тихим голосом. И страшно стесняющийся. Когда Павлик нас знакомил в ресторане, он смотрел то на Павлика, то в меню, то на подавателя. Наконец нашел возможность разглядеть меня – в стекле окна, отражавшем мое отражение. Но заметил, что я перехватила его взгляд, и покраснел.

Когда Павлик ушел, Константин Константин, кажется, готов был тоже сбежать.

Но выдержал и забормотал:

– Вы не подумайте, я понимаю, вы замечательная девушка, но вы мне не в этом качестве нужны, то есть... В каком-то смысле жизненная практическая необходимость. Вернее...

Постепенно, запинаясь, с пятое на шестое, он рассказал о себе следующее.

Жил с бабушкой и мамой в многосемейной квартире-развалюхе в центре, с видом на Кремль, такие контрасты в советское время были не так уж редко. Постепенно все из этой квартиры уезжали или умирали, а у мамы Константина был практичный брат, дядя Константина. Он посоветовал оформить его проживание в этой квартире на место выбывших жильцов, а всю ее взять в приватное пользование, заодно документально заплюсовав технический этаж над квартирой, то есть чердак. Так и сделали. Потом умерла бабушка, умерла мама, а вскоре от внезапной и тяжелой болезни умер одинокий, бездетный дядя. Совершенно неожиданно Константин стал владельцем жилой площади размером в несколько сотен квадратных метров и стоимостью в несколько миллионов дайлеров. Плюс несколько сот тысяч дайлеров, оставленных ему дядей. Вокруг квартиры кружили самые разные люди с предложениями продать, но Константин только морщился.

По профессии он был прикладной художник: рисовал обложки и иллюстрации для книг. Работал всю жизнь в издательствах, выпускавших фантастические книги. Больше всего он любил изображать неведомые планеты с кратерами вулканов, багровые закаты далеких светил и на этом фоне необыкновенно стройных космических мужчин и женщин рядом со стреловидными летательными аппаратами. Лица космолетчиков в прозрачных скафандрах были идеально правильными, как и их фигуры. Помимо иллюстраций и обложек он рисовал картины для собственного удовольствия – то же самое, что для книг, только на больших матерчатых полотнах. Какие-то инопланетные города, корабли с оранжереями внутри, красные пустыни, буйные джунгли, штормы океанов, состоящих из необыкновенной желтой воды. Кроме этого, Константин ничем не интересовался. С женщинами обращаться не умел, потому что у него были бабушка и мама, а чего-то другого он не мог представить. Так и сидел дома, рисовал, иногда выходил прогуляться, а по вечерам обязательно смотрел два или три фильма – предпочитал опять-таки фантастику. Мысль о женитьбе иногда приходила, но с условием, что он кого-то сильно полюбит, а полюбить всё не получалось. Да и странно, если бы получилось: он общался с продавщицами окрестных магазинов, а в издательства даже не ходил, посылая свою продукцию электронным способом. Через полтора десятка лет таким методом удаленного сотрудничества будет работать почти треть населения Земли, да и в ту пору уже многие понимали абсурдность несоответствия современных приспособлений для работы и архаичных методов ее организации: люди зачем-то каждый день собирались по десять, пятьдесят, по сто и больше человек в одном здании и делали то, что они прекрасно могли делать, не выходя из дома, а для производственного общения уже тогда существовало множество способов, включая развитые визуальные.

Однажды к Константину пришел стремительный человек с несколькими сопровождающими и пошел по комнатам. Оглядев всё, посмотрев в окна и слазив на чердак, человек сказал:

– Покупаю.

– А я не продаю, – пожал плечами Константин.

– Бросьте! Рано или поздно или продадите, или вас просто убьют. Честно говоря, не понимаю, почему до сих пор не убили. Так что берите деньги, пока вам добрый человек попался.

И добрый человек назвал такую основательную сумму, что Константин вдруг понял, что на эти деньги можно будет купить приличную квартирку, а остаток позволит всю оставшуюся жизнь не работать. А работать ему уже надоело – редакторы шпеняли ему на отсталость, на сугубую традиционность его иллюстраций, на то, что он плохо пользуется возможностями компьютерных программ. Он часто мечтал о пенсионной старости, когда выбудет с работы по возрасту.

И Константин продал родительское гнездилище, купил квартирку рядом с лесопарком и зажил в свое удовольствие. Рисовал свои картины с неправдоподобными космическими закатами и неправдоподобно красивыми космолетчиками, гулял по парку, захаживал на обратном пути за продуктами, а вечерами смотрел фильмы. Вдруг откуда-то появился человек, представившийся агентом, и стал уговаривать Константина купить акции какого-то предприятия. Человек выглядел жуликом, предприятие было сомнительным, но Константин, чтобы не обидеть человека недоверием, купил сколько-то акций. А они взяли и подскочили в цене. Константин продал их, вложил по совету полусумасшедшего соседа Водякина в какую-то, как их тогда называли, финансовую пирамиду. Водякин сам бы вложил, да денег не было. Удивительно то, что Константин, того не ведая, оказался одним из первых и успел получить приличные дивиденды, в то время как тысячи других вкладчиков остались с носом. И так, недоуменно, то есть не понимая, зачем он это делает, Константин провернул за свою жизнь несколько операций и оказался при таких деньгах, что не представлял, куда их девать. На каждой операции он стопроцентно должен был прогореть, но почему-то не прогорал. Ему взялась помогать соседка Виктория – советами, а заодно общим уходом за одиноким мужчиной. Константин потом уверял меня, что Виктория обладала способностями гипноза, потому что он не помнит, что было и как, а очнулся он в состоянии сожительства с Викторией и, как выяснилось, успел подарить ей машину, множество драгоценностей и кучу нарядов. Константину стоило больших трудов и средств разделаться с влюбленной соседкой, которая устраивала истерики и скандалы, отнимая у него время от творчества и просмотра фильмов.

От этих волнений у Константина даже сделался сердечный невроз, он пошел к врачу, это была женщина. Она слушала Константина внимательно и сочувственно, как сестра. Он выложил всю правду. Докторица сказала ему, что самое последнее дело – доверять женщинам. Ему нужен человек, который будет его оберегать и давать советы, потому что он слишком бесхитростен. Вскоре оказалось, что докторице удобнее всего оберегать и давать советы, проживая у Константина в доме вместе с трехлетней дочкой. Полгода ушло у деликатного Константина на то, чтобы избавиться от обереганий и советов докторицы. После этого он год с наслаждением жил один, но однажды вечером, в дождь, возвращался домой и в подъезде увидел всю мокрую, дрожащую девушку. Он привел ее домой, отогрел, напоил чаем, оставил ночевать в другой комнате. Девушка сама пришла к нему ночью и отблагодарила. И осталась, и была покладистой, послушной, как плюшевая игрушка. А потом исчезла вместе со множеством вещей и всеми наличными деньгами, которые были у Константина в его квартире.

Константин задумался. Он сказал себе: ничего этого не произошло бы, если бы у него в доме была жена или женщина. Но он не хочет ни того ни другого без любви. А любви нет. Но есть ведь какие-то коммерческие варианты расчетливого сожительства, когда для женщины это является просто работой. Он стал искать эти варианты через Интернет и нашел множество посредников, а через них вышел на Павлика, который ему меня и сосватал.

У нас совпадали цели: мне нужен был мужчина, который обозначал бы, что я занята и уже одним фактом своего существования оберегал бы меня от лишних посягательств. Но без контакта, с минимальным общением, потому что античеловеческая аллергия моя в это время очень усилилась. А ему нужна была женщина, которая обозначит, что święte miejsce nie jest puste[69], милые дамы, пошли вы все прочь.

Письмо двадцатое

Очень точно написал, Володечка, наш великий поэт Пушкин, жаль только, не помню, как это звучит по-русски, а в английском переводе:

The habit is given over to us, Replacement fortunately it![70]

Я быстро привыкла к Константину Константину, он даже мне начал нравиться. Не как мужчина, это было исключено, а как человек, как духовная субстанция. В своем доме он выделил мне целый этаж[71], где я могла спокойно заниматься книгами, слушать музыку и тренировать свое тело, потому что предстоял конкурс «Мисс мира». Он должен был состояться в курортном городе... Не помню, то ли Адана, то ли Анадырь... Неважно. На этот раз меня курировала зарубежная солидная фирма, представители которой часто встречались со мной, вели предварительную работу, заключавшую много формальностей, – в частности, они специально возили меня на медицинский досмотр в Швейцарию и вообще, как я потом выяснила, собирали обо мне сведения. Чуть всё не рухнуло, когда они добрались до наркотической клиники, где я лечилась, но умные хозяева и руководители клиники имели совсем другую вывеску на воротах, на которой значился лечебно-отдыхательный профилакторий. Организаторы не хотели неприятностей, если выбранная «Мисс мира» окажется бывшей наркоманкой, проституткой или порноактрисой. В конце десятых годов прошлого века этой неполиткорректности отборочных комиссий был положен конец, с триумфом была избрана первая «Мисс мира» – больная СПИДом порнозвезда, которая целый год ездила с благотворительными акциями и собирала средства на лечение больным, а потом вышла замуж за султана какой-то нефтеносной арабской страны и прожила, насколько я знаю, еще лет девяносто, так что история не совсем понятная.

Итак, я занималась подготовкой, учебой, а время от времени ходила с Константином Константином на презентации и выставки, куда его приглашали как художника и эксперта, хотя он сам не выставлялся. Все видели, что он со мной, поэтому женщины на него не покушались. С обратной стороны, и мужчины, видя, что я занята, хоть и пытались подать какие-то знаки (были сообщения, электронные письма и т. п.), но все-таки не так открыто.

Вечерами мы часто были в гостиной – я в своем дальнем углу, он в своем, я читала, он рисовал. Время от времени он смущенно поглядывал на меня. А ко мне периодически подкрадывалась странная мысль. Вот, думала я, Володечка, практически идеальный мужчина, который может стать твоим отцом. Тихий, спокойный, заботливый... Но это означает последнюю гавань, а линкор моей души это не устраивало – хотелось распустить паруса и плыть по морям всего мира.

Однажды я попросила разрешения посмотреть его картины.

Он провел меня в огромную свою студию, всю увешанную его многолетним творчеством. Это был фантастический мир других миров, но без звездных войн и катаклизмов, а если где и было извержение космического вулкана, оно выглядело безобидным. Космос у Константина Константина казался ручным и изумительно стерильным, у него не было абстрактных композиций, не было огненного пламени и бушующей плазмы, а если и были, то за бортом корабля, как панорама из иллюминатора, в самом же корабле – чистота, уют и обязательно люди. Без людей картин не было. Тоже стерильные, с правильными, как я уже упоминала, фигурами и чертами лица – идеальные представители человечества, которые с детским любопытством, с энергичными исследовательскими улыбками вглядывались в окружающие чудеса. Это был обитаемый космос, но при этом все-таки космос – яркое, неведомое, красивое.

Все это я высказала Константину Константину и удивилась, что он, имея знакомства со всеми известными галеристами, не попробовал хоть раз устроить выставку своих работ.

– Это смешно, – пробормотал он.

– Ничего смешного, – сказала я и немедленно позвонила галеристу Марату Гельману, с которым была хорошо знакома. Он сразу же заинтересовался и, не имея сам времени, прислал своего специалиста. Тот ходил возле картин, хмыкая, а потом при нас проконсультировался по телефону с Гельманом и сказал:

– Через две недели шеф сам заедет.

Шеф заехал, походил, покачал головой и сказал:

– Сейчас в голову никому не придет такое выставлять. Но это и хорошо. Через месяц устроим пробную экспозицию.

А Башмаков начал отбирать картины, попросив меня помочь.

– Вот это неплохо, – говорила я.

– Нет, – морщился Константин Константин. – Не то.

И откладывал влево – там росла гора забракованных картин. Справа же было не больше дюжины. Но и из этой дюжины, пересмотрев, Башмаков отправил влево еще четыре, потом еще две, а потом и всё остальное. Справа осталась пустота.

– Мне нечего показать людям, – мрачно сказал он и ушел спать, не дав мне высказать ни одного отговорочного слова.

Ночью я проснулась от звуков.

Прошла в студию.

Увидела: Константин Константин стоит перед холстом, квадромузыка играет что-то мощное и трагическое, а он покрывает полотно широкими мазками. Вот отошел, осмотрел, оглянулся и увидел меня. И сказал:

– Пойми, ты ведь тоже там будешь. Я не могу показывать в твоем присутствии ту мазню, которая у меня была. Я должен выйти к людям с новым качеством.

Через месяц почти непрерывной работы у него было готово пятнадцать больших, метр на два, полотен. Это было то же, что и раньше: красивые люди среди красивых космических пейзажей. Но Константину Константину почему-то казалось, что всё стало лучше, величественнее и человечнее. Я соглашалась. Мне хотелось сделать ему приятное.

Было открытие выставки. Конечно, газеты писали обо мне, интровидение[72] тоже меня транслировало, но и Башмакова не обошли вниманием. Для экспозиции предоставили лучший зал «Мега-арт-паласа»[73] на втором этаже, были люди бомонда, искусства, политики. Мнения были полюсовидные – от полного неприятия до льстивых восторгов. Но для Константина Константина главным было то, что к нему подошел Зураб Церетели, похлопал его по плечу и сказал:

– Гениально! Это совершенство дилетантизма, это дилетантский абсолютизм!

И тут же это удачное выражение было подхвачено многими, через неделю все писали и транслировали о дилетантском абсолютизме как о самом продвинутом течении современного искусства, утверждая при этом, что лучшие мастера – это ученики самого Башмакова К.К.

Константина Константина это смущало. Экспозицию пригласили несколько стран, он мечтал, как поедет туда со мной. Но он считал, что не хватает главного – моего портрета.

– На фоне марсианских скал? – спросила я.

– Может быть. На фоне самого фантастического сюжета, которого ты достойна.

И он, попросив меня позировать, трудился с утра до ночи, но не показывал мне результата.

А позировать было всё труднее, потому что он иногда застывал и подолгу смотрел не на холст, а на меня.

Однажды приблизился, то есть сделал несколько шагов в моем направлении, и сказал:

– А если тебе понравится, мы можем?

– Что?

– Ну... Мы можем?

– Что можем?

– Ты не догадываешься?

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Побыть вместе как мужчина и женщина? Хотя бы один раз?

– Хорошо, – сказала я с легкостью, не подумав о последствиях.

И он чуть ли не бегом вернулся к портрету и продолжил работу.

Но, видимо, дело оказалось труднее, чем ожидал.

Как-то я вошла в студию и увидела: портрет закрыт, а Башмаков стоит рядом скрестив руки. Он произнес:

– Наверное, это всё.

– Наконец-то.

Я хотела посмотреть, но он сказал:

– Постой. Я еще раз гляну. Для очищения совести.

Башмаков сорвал покрывало, вцепился взглядом в потрет. Лицо его приобрело сероватый оттенок. Он набросил обратно покрывало и сказал:

– Нет. Еще нет.

Меня это даже заинтриговало. Однажды я улучила момент рано утром, когда он спал после ночной работы, пробралась в студию, подошла к мольберту, тихонько сняла полотно.

Я увидела обычный для Башмакова инопланетный пейзаж с чистыми красками и линиями. Увидела себя. Наверное, на этой планете была земная атмосфера, потому что я была без скафандра. В легком облегающем костюме вроде спортивного, правильно стройная, правильно красивая, похожая на себя и одновременно на куклу или манекен, который кто-то с меня слепил. Я была стерильной и безжизненной, как всё вокруг. Но мне это даже скорее нравилось. Для меня в картинах Башмакова это было вообще главной привлекательной особенностью: он словно убирал себя, свой взгляд, он показывал фантастическое как существующее, а люди были такими, что каждый мог при желании рассмотреть в них то, что хотел.

Вспыхнул свет. Константин Константин каким-то образом почуял, что я тут, и пришел.

– Извини, – сказала я. – Не понимаю, зачем ты это прятал? Всё готово.

Он подошел, взял нож и стал резать холст с резким звуком раздирания.

– Я бездарь, – сказал он. – Я и раньше это знал, но меня не беспокоило. Рисовал и рисовал себе.

– Перестань. Во-первых, ты не бездарь.

– Бездарь!

– Хорошо, бездарь. Всё равно, кто тебе мешает, рисуй и рисуй, как раньше.

– Я не могу, как раньше, – закричал он с неожиданной детской капризной интонацией и показался мне большим пятидесятилетнем ребенком. Это было смешно – тогда, Володечка, так бывало у мужчин хоть и часто, но довольно редко. Не было гипнорелаксирующих сеансов, когда мужчина хоть пятидесяти, хоть восьмидесяти лет, тоскующий о детстве, мог приехать в специальные центры, где заказывал два-три дня и пребывал в них пяти-, десяти-, пятнадцатилетним – как ему хотелось, со всеми прелестями этого возраста, главная из которых полная безответственность. Видел бы ты блаженных здоровущих мужчин, которых няньки сажают на горшок, кормят с ложечки, одевают для прогулки, шлепают за провинности, награждают сладостями, видел бы ты, с каким наслаждением они смеются и плачут, носятся по комнатам (хоть и с возрастной уже одышкой), дерутся, нанося иногда друг другу недетские травмы, но все равно после этого они всегда были счастливы...

– Я не могу, как раньше! – сказал Константин Константин. – Я хочу быть гениальным – для тебя. Потому что рядом с тобой должен быть гений. Нет, лучше уходи, – неожиданно завернул он.

– Куда?

– Всё равно! Исчезни! – закричал он и даже затопал ногами.

А потом убежал, но тут же прибежал с бутылкой алкоголя, стал ее пить и неожиданно передо мной [74]:

– Ты пойми, – говорил он, – я еще в восьмом классе влюбился в самую красивую девушку школы. Да что школы – может, всей Москвы, потому что я красивее никого никогда не встречал. Само собой, я к ней ни разу не подошел, ничего не сказал. Но мечтал каждый вечер, каждую ночь. Как подойду, как скажу. Как мы будем целоваться, обниматься, а потом и всё остальное. Это был психоз. Мечтать – мечтал, но знал, что не подойду никогда. Потому что она не для меня. Но все равно мечтал. Но понимал, что не для меня. И все равно мечтал. И тогда я вообще посмотрел вокруг – и увидел, что многое не для меня, но я же спокоен! Богатство, слава и всё такое прочее – не для меня! Но я спокоен! А тут почему мучаюсь? Ну – не для меня. И успокойся! Нет, я с ума сходил. Почему?

– Любовь.

– Может быть. Короче говоря, мама с бабушкой меня даже к психологу водили. Это же было давно, тогда психология была наукой подозрительной, почти психиатрия, и вообще какая психология у советского человека может быть, кроме марксистсколенинской? Нервным в советское время быть разрешалось, психом – нет. То есть можно, но опасно. Псих – почти диссидент уже на том основании, что говорит, что хочет. Короче говоря, приписали витамины, еще что-то...

Башмаков встал, походил, сел, выпил, продолжил:

– Болел я долго, года три. Но постепенно прошло. И я себе пообещал – больше никогда. Подальше от всего этого. Рисовать, смотреть фильмы – и всё. Ни о ком не думать, не мечтать. Кстати, какие фильмы я смотрел, ты знаешь? И смотрю.

Он таким резким движением открыл дверцу шкафа, что оттуда всё посыпалось. Посыпались горой старые кассеты, которых давно уже никто не выпускал и не смотрел, диски, флэш-боксы с тысячами фильмов, – и начал мне тут же их демонстрировать, включая то один, то другой – по несколько секунд. И везде почти сразу, на первых кадрах, появлялись совокупные тела и слышались преувеличенные стоны.

– А еще здесь! – он включил компьютер с большим монитором, где тоже онлайн транслировались акты обнаженных отношений.

– Заметь причем, – комментировал Башмаков, – это не сброд какой-нибудь, это не подпольные съемки, это отборные звезды, красавицы, лучшие тела мира – я их, между прочим, по именам знаю, такое ощущение, что с некоторыми знаком.

После этого Башмаков всё убрал, опять выпил, долго тер лоб.

– К чему это я?

– Видимо, к тому, что виртуальные отношения с незнакомыми женщинами посредством их партнеров тебя устраивали?

– Да. Можешь смеяться. Было чувство, что я могу всё – и со всеми! И всегда! И я отвык хотеть живых! Это облегчило мне жизнь. Больше того, это сделало мою жизнь счастливой. Если я все-таки случайно встречал красивую женщину и начинал мучиться типично мужской мыслью – «почему не моя?», – я тут же бежал домой и находил девушку в три, в пять раз лучше встреченной незнакомки!

– А что вы делали, когда не было этих фильмов, Интернета, даже журналов? Ведь такое время было, – спросила я, потому что хорошо знала историю и читала, что такое время действительно было в СССР. СССР, Володечка, означает Союз Советских Социалистических Республик, евразийское государство, включавшее в себя то ли пятнадцать, то ли двадцать пять стран, где люди говорили на 150 языках, там было принудительное и неэффективное, но относительно спокойное равенство, по которому многие потом скучали.

– Я сам рисовал! – заявил Башмаков. – Пойдем, покажу.

Он повел меня в дальнее открылие дома, отомкнул тайную комнатку и показал мне коллекцию картин, на которых были изображены мужчины и женщины в разных позициях. Занятно, на мой взгляд, было то, что в них только редкий человек увидел бы что-то возбудительное. Они были, как и космолетчики на инопланетных картинах Башмакова, пропорциональны, стерильны, это была какая-то абсолютно непорнографичная порнография – такой, буквальной и безгрешной, бывала она на древних индийских и античных изображениях, когда людям еще не сказали (вернее, когда они сами не сказали себе), что это грех, блуд и непристойность. Но, видимо, на Башмакова действовало – он и сейчас смотрел на свои старые творения любовно. Или, вернее, по-приятельски, будто встретил старых знакомых.

– Вот эту я очень любил, – показал он на девушку, изогнувшуюся под чреслами мужчины (сам мужчина ничем, кроме чресл, на картине не присутствовал), девушка была голубоватой, с такими формами, каких не существует, рот ее был томно приоткрыт, сверкали белые зубы. – Аола, – назвал он ее имя, уверенный, как все фантасты, что у инопланетных девушек должны быть певучие и красивые имена.

– Ясно, – сказала я. – То есть ты был счастлив, а потом разбогател, появились живые женщины, которые по сравнению с этими оказались намного хуже?

– Да, – сознался он. – Ты такая умная, что я не хочу тебе врать. Именно так. Но с ними было просто. С тобой труднее.

– Почему?

– Потому что ты первая, кого я хочу больше, чем их, – он имел в виду и своих нарисованных красавиц, и девушек из фильмов и Интернета.

Я не понимала, приятно это мне или неприятно. Скорее все-таки не очень приятно, потому что такие ситуации разговорами не кончаются, дальше следует что-то практическое и непредсказуемое.

– Поэтому я и говорю, – повторил он уже без крика и без топания ногами. – Лучше исчезни. Побеждай там на своих конкурсах, живи там с кем-нибудь. Подальше от меня. Я болеть и с ума сходить не хочу. И без того, как идиот, выставку устроил. Я же понимаю, что надо мной смеются. Дилетантский абсолютизм выдумали, идиоты. Там же мертвое всё. Может, это им и нравится – сами мертвые потому что...

Константин Константин продолжал пить, но, несмотря на слабость характера и организма, совсем не пьянел. Зато от него меньше пахло человеком, как обычно, а пахло вином. И свет был у этой комнатки, где мы стояли, какой-то голубоватый, как на его картинах, будто инопланетный. Всё казалось искусственным и привлекательным. Он сам был похож на персонажа какой-то грустной космической истории. Мне стало жаль его, захотелось утешить и приласкать. Мне захотелось устроить праздник человеку, который всю жизнь страшился праздника.

– Откуда ты знаешь? – сказала я. – Иногда невозможное становится возможным.

– Только не дразни, – сказал он стонущим голосом и замахнулся бутылкой.

Я улыбнулась, взяла бутылку из его руки, отшвырнула. Она разбилась о белую стену коридора и окрасила ее своим выплеском. А ковер в коридоре был густым мягким, как альпака, это такой сорт искусственного меха[75].

И я повлекла Башмакова на пол нежным движением, он опустился, не веря всем своим органам чувств, дальнейшее я взяла на себя, и вот уже мы с ним находились в том состоянии, которое он только наблюдал со стороны. Правда, привычка что-то в стороне видеть, наверное, осталась, потому что в один из кульминационных моментов я заметила, как он посматривает на свою синюю Аолу. Я повернула его лицо ко мне. И он уже не отворачивался.

Последствия этого вечера были неожиданные. Башмаков выкинул все картины из своей тайной комнаты, все фильмы, без малейшего сожаления расстался со всем наглядным эротическим материалом, который наполнял его предыдущую жизнь.

Я насторожилась и сказала почти официально:

– Константин Константин, напоминаю, что по условиям договора о найме на работу (а такой договор меж нами был составлен) я имею право вас покинуть в любую минуту. Мне было с тобой приятно, – сказала я уже с бóльшим сердечием, – но этот был только раз, случай.

– Пусть, – сказал он. – Мне этого хватит на всю оставшуюся жизнь!

Однако прошел день, прошел вечер, и я вдруг почувствовала, что не прочь повторить наш вчерашний опыт в более комфортных условиях. И сказала Башмакову об этом. Он чуть не заплакал от восторга. Я слышала, как он два часа плескался в ванной – зная о моей аллергии и стремясь смыть с себя всё человеческое. Потом он сдобрился одеколоном, а я приняла свои обычные антиаллергенные таблетки.

...В общем, Володечка, это была очередная странность на Highway vjtq ;bpyb? Rjulf z gjnthzkf rjynhjkm yfl cj,jq b cdjbvb xedcndfvb/[76]

Ничего не было оригинального и завлекающего в Башмакове. О внешности не стоит и говорить. Талант? Смешно. Я сама его продвинула, но я понимала ему настоящую цену. Человеческие качества? Да, он был добрым, вежливым, скромным, тихим, но это не имеет отношения к тому, что я испытывала. Может быть, он был искусный любовник? Отнюдь. Короче говоря, в нем не имелось ничего хорошего, но это были дни, когда я с удивлением чувствовала, что меня всё устраивает. Я училась, готовилась к конкурсу, была очень занята, но к вечеру старалась неизменно вернуться домой. И еще за полчаса до встречи я чувствовала наперекор себе, как всё мое женское естество стремится к неказистому, неумелому и, если уж говорить откровенно, неидеально пахнущему, несмотря на душ и одеколоны, телу Башмакова.

Я решила не рушить себе голову этой загадкой, полагаясь на жизнь, которая сама всё расставит по местам. Как говаривали мудрые хохландцы: «Не мучать над завданням, якщо відповідь є в кінці підручника, а якщо його немає, подумай, чи так він тобі потрібен», то есть – «Не мучайся над задачей, если ответ есть в конце учебника, а если его нет, подумай, так ли он тебе нужен». Что, правда, не помешало им совершить ошибку и заключить в 2019 году военнополитический союз с Албанией, Великой Объединенной Румынией, Турцией и Арменией против России, причем сгоряча Украина не заметила, что Турция и Армения находились в состоянии пограничной войны[77].

Письмо двадцать первое

Так уже было, Володечка: в конце двадцатых, когда ты связался с Сreation-Destroy[78] и пропадал на дни, на целые недели, я металась, не находила в себе места, но одновременно чувствовала себя готовой к любому действию, была, как ни странно, почти оптимистичной. И наоборот, когда в середине тридцатых ты поехал, уже вполне респектабельный, знающий, что тебе нужно, на полугодовой семинар соларо-энергетиков, я не находила себе места, постоянно тебе звонила и ждала твоих звонков, будто вы находились в жерле вулкана, а не на вполне благоустроенной, курортной, самой мирной на земле палестинской территории. Такова извечная суть человека: с доисторических времен для него экстремальное есть нормальное, а нормальное – подозрительно. И даже губительно, как считали ваши лидеры-дистроевцы.

Возможно, время, которое я прожила с Башмаковым, было самое спокойное в моей жизни, но именно тогда мне было почему-то тревожно, страшно, неуютно. У меня были какие-то предчувствия – и они оправдались.

Башмаков не бросил рисование. Но если раньше он всё делал чистосердечно, наивно, от души, то теперь не мог без смеха смотреть на свои творения, будто отношения со мной его переделали настолько, что даже изменили эстетическое отношение к действительности и собственному искусству. Но спрос на его картины был, поэтому он начал прикалываться, он рисовал их левой ногой, только не подумай, Володечка, это не буквально, это метафора – то есть в то время была метафора, а в тридцатые годы самые модные картины были именно у ножных художников. Как ни странно, картины стали получаться живее, с оригинальной палитрой, с некоторым юмором – но тут же упал спрос. Марат Гельман объяснил Башмакову: постмодерн надоел, сейчас вовсю [79] только натуральное. Наив – натуральный. Дебилизм – натуральный. Натурализм – натуральный. А эти подделки всем уже надоели.

И, надо сказать, Константин Константин ничуть не огорчился. Деньги у него и так были, да еще была я, в славе он не нуждался, гениальным художником перестал мечтать стать (да никогда особо и не мечтал), зато появилась у него страсть вывозить меня повсюду и горделиво посматривать по сторонам. Раньше сидел дома, а теперь его поманило на люди, захотелось мной похвастаться. И простодушно радовался, глядя, с каким восхищением на меня все смотрят. Но потом вдруг в один момент помрачнел, увез меня домой и буквально запер. Я лишилась иметь возможность даже поехать на занятия. Решила поговорить с Константином Константином серьезно. А он стал вдруг сразу же грубить, говорить нелепые вещи, что я стремлюсь на волю, чтобы найти кого-то другого, что я только и делаю, что думаю об этом – то есть чтобы сменить его на другого. Я оскорбилась и сказала, что с этой минуты прекращаю с ним отношения. Он закричал, что я не имею права и что он мне платит. Я оскорбилась еще больше и пошла из дома, уверенная, что ничем он меня не остановит. Но Башмаков забежал вперед, упал на колени и стал просить прощения. Сказал, что с завтрашнего дня все будет по-прежнему, а сегодня он просит одну только ночь переночевать с ним – так, как было в последнее время, то есть с контактом.

И мне опять жалко его стало, опять он мне показался неожиданно близким, уже каким-то природненным, будто муж, которому прощаешь многое, за ту сожитность, содушность и сокровность, которая вас объединяет.

Он был очень нежен в эту ночь, ласкался ко мне, двадцатилетней, как малыш к маме, хотя был в два с лишним раза старше меня.

А утром я обнаружила то, что, как выяснилось, он задумал намного раньше. Константин давно решил умереть, но почему-то не хотел, чтобы я видела его мертвым. Заранее заказал металлический гроб. И ночью принял сильный яд, от которого быстро умирают, выволок гроб из тайника, где он хранился, лег в него, закрылся крышкой и заперся изнутри.

Я позвонила куда следует, приехало множество людей. Долго решали, вскрывать гроб или нет. В бумаге, которая лежала сверху и являлась завещанием, кроме всего прочего была просьба не вскрывать, а похоронить как есть, поставив памятник из белого мрамора с надписью «Умер от счастья».

Родерика, которой – единственной – я рассказывала это, не верит мне. У нас с ней, Володечка, сложные отношения. Мне не нравится, что она постоянно врет, да еще и забывает, о чем врет. То она президентская жена, то дочь мегалоруса, чего при ее ста восьми годах быть не может – мегалорусы появились только в сороковых годах. То она актриса воздушного аниме, то участница мираж-шоу, в общем – всё исключительно масштабное, из разряда событий, которые я бы помнила. И я их помню, но не помню Родерику. Она в свою очередь говорит мне, что я рассказываю какие-то фантастические истории. Особенно злится, когда упоминаю вот это вот – надпись на памятнике: «Умер от счастья». Говорит, что представить не может, чтобы человек придумал себе такую смерть, если он конечно не абсурдяк[80].

Я не переубеждаю ее. Я понимаю, что история моей жизни может показаться необычной, она и мне самой иногда такой кажется, хотя на самом деле – что в ней сверхъестественного?

Но вообще-то мы с Родерикой общаемся довольно приветливо. Я живу в лучших условиях, в ячейке, я бы рада уступить ей свое место хоть на несколько часов, но этого нельзя делать без разрешения, а разрешения никто не даст. У нас тут, Володечка, с одной стороны всё очень просто устроено, потому что всё свелось к потреблению оставшихся от предыдущей эпохи концентратов, а с другой – всё как-то слишком заформализовано. Функциональные люди, которые всем управляют, постоянно твердят, что они никому ничего не могут запретить, каждый волен делать то, что хочет, – если получит разрешение. Но где получить разрешение на что-либо, никто не знает.

Кстати, в фантастических фильмах столетней давности будущее, то есть теперешнее настоящее, изображали исключительно в серо-ржавой палитре. Люди в драной одежде, каменистая пустыня или пустынная вода. Всё не так. Земля покрыта буйной растительностью, она сейчас очень красива – ослепительно изумрудные холмы, покрытые лишайниками, папоротниковые леса, грибные деревья. Но всё это заражено и не годится в пищу. А вот злаков нет. И настоящих деревьев нет. А сушеные листья папоротников быстро горят и плохо греют...

То, что произошло, вызвало множество слухов. Мне бесконечно звонили журналисты и просто праздные люди с праздными вопросами. Главное – эта волна могла подмочить мою репутацию и поставить под угрозу участие в конкурсе «Мисс мира». Я решила побыть в одиночестве, снять мобильный дом и купить один из самых извилистых и глухих подмосковных маршрутов. Мобильный дом, Володечка, это не просто автомобиль на колесах, не трейлер, это настоящий, довольно большой дом, но передвижной. Когда такие жилища вошли в моду, их движение было хаотичным, без правил – как движение автомобилей в эпоху появления первых экземпляров, но быстро ввели регламентации, иначе всем захотелось бы подкатить на своем доме к Лазурному Берегу или спланировать, если это аэрохаус, на Мальдивские острова. Появились маршрутные карты или, короче говоря, маршруты, по разной цене, разной степени привлекательности. Я помню, что, как ни странно, чуть ли не самими модными были маршруты в Антарктиду: недельное проживание стоило в пересчете на местную валюту пять-шесть тысяч киви-мани, это очень дорого. В маршруте фиксируется, где и как ты будешь передвигаться, где и сколько будешь находиться на стоянке. Отклонения караются штрафами. Но зато гарантируется конфиденциальность[81].

Письмо двадцать второе

Приближался всемирный конкурс красоты. Активизировались мои кураторы и помощники. Опять возник Павлик Морзе в виде медиакоординатора с российской стороны.

Там много чего происходило вокруг и около, это интересно вспоминать, но трудно рассказывать, потому что как перескажешь свои ощущения? Я пришла в норму после печальных событий, чувствовала себя уверенно, самой умной, самой красивой на земле. Ты скажешь, Володечка, что твоя мама хвастунья. Да, не без этого. Но существует же – пусть теоретически – что-то самое-самое? Да и не только теоретически. Есть самая крупная жемчужина, самое высокое дерево, самая длинная река. Это объективно. Почему не допустить, что я на тот момент действительно была самой красивой женщиной Земли? Мешает одно – красота все-таки не такой объективный параметр, как длина, высота и размер.

Единственное, чего я боялась, – что разыграется опять моя аллергия. И она, конечно же, разыгралась, я находилась под постоянным наблюдением врачей, которые запретили мне, кроме самых необходимых случаев, контактировать с людьми.

Я тогда жила в стационаре, где-то в центре Москвы, в доме, где внизу была охрана, на каждом этаже охрана, да еще перед моей дверью устроители конкурса посадили охранника.

Поэтому я крайне удивилась, когда однажды увидела, будто материализовавшееся привидение, крупного мужчину, мягко вплывшего в комнату, где я отдыхала, слушая тихую музыку.

Не растерявшись, я уворовкой нажала на кнопку экстренного вызова своего телефона и спросила:

– Вы кто?

– Страна не знает своих героев! – укоризненно воскликнул крупный человек и мягко сел в (да когда же я это вспомню; и метод курицы-яйца не помогает, потому что ничего не припоминается, связанного с яйцом и курицей).

– Стоит уехать на пару лет – и всё, ты никто! – сокрушался он. – Все газеты показывали, все телевизоры печатали, то есть наоборот – и на тебе, даже не узнают! Тебе сколько лет?

– Почти двадцать два.

– Должна знать, – уверенно сказал крупный человек.

– Не знаю. Я мало читала газеты и смотрела телевизор.

– Ну ладно, – словно пожалел меня он и перестал играть в угадайку. – Цапаев Виктор, можно просто Витя.

И он умолк, чтобы полюбоваться произведенным эффектом.

Эффекта не было.

На самом деле я вспомнила его, просто не хотела показывать вида. Виктор Антон Цапаев – один из самых богатых людей России и мира, у него пару лет назад случились какие-то политические трения с кем-то, не помню подробностей, да и неважно, он уезжал – и вот вернулся, и вот оказался у меня в комнате.

Из охраны никто не шел, я продолжала нажимать на кнопку.

– Да брось ты, – заметил он. – Не жми на пупочку. Они все зафиксированы. Лежат и отдыхают. Нет, живые, не беспокойся. Свет у тебя плохой, – огляделся Цапаев.

– Мне достаточно, – сказала я. Мне действительно хватало неяркой лампы на стене, создававшей полусумрак.

– Я на тебя посмотреть хочу.

Цапаев встал, нашел включатели, и комнату залило максимальным светом, который зачем-то запланировали при отделке, но которым я никогда не пользовалась. Это был, Володечка, странный обычай того времени, вспоминая о котором нынешние мои современники грызут свои зубы от досады: сколько везде горело лишних лампочек, сколько текло впустую настоящей живой воды, сколько тратилось калорий на обогрев лишних кубометров жилья, не оптимальных для проживающих в нем людей. Но если бы я сказала об этом тогда, то в лучшем случае получила бы в свой адрес ухмылку или даже смех. Экологи и так называемые зеленые, то есть защитники природы, считались идиотами, я не шучу, Володечка. Нерожающие женщины и плодоспособные мужчины полагали, что их дела, которыми они живы на сегодняшний день, намного важнее, чем дела и жизнь их детей, которые у многих так и не появились, не говоря уж о внуках, а те, что остались живы, не говорят спасибо своим предкам, обрекшим род человеческий на угасание.

Но вот странно: сама пишу об этом, а сама – вот сейчас – чувствую, что для меня гораздо важнее рассказать о себе и о тебе, Володечка, чем думать о будущем человечества. Ибо человек в своем неискоренении неискореним. Как писал японско-корейский философ Я Хуэю: [82].

Осветив меня, Цапаев смотрел на меня долго, пристально и нагло.

– Хороша, хороша, – сказал он. – В самом деле хороша. И что, ты действительно никого из нормальных людей к себе не подпускаешь?

– Кого вы называете нормальными людьми?

– Ну, не таких же, как твой художник покойный. Серьезных людей.

– Правителей, капиталистов?

– Можно и так назвать. Элиту.

– Я вообще мало кого подпускаю. У меня аллергия на человеческие запахи. На звук голоса. Даже на цвет глаз, – сказала я, думая, что слегка фантазирую, но именно в этот самый момент понимая, что это правда: всегда, например, ненавидела голубоглазых блондинов и жгучеглазых брюнетов. Видимо, это нелюбовь к крайностям.

– Надо же. А у меня вот карие, – обеспокоился Цапаев. – Ничего, не воротит?

– Нет. Но вы человек полный...

– Говори прямо – толстый.

– Да, толстый. Вот на это у меня точно аллергия.

– Ясно. И сколько тебе надо маней, чтобы твоя аллергия прошла?

Мне стало скучно, я отвернулась.

– Что? Вопрос не понравился? – спросил он усмешливо, не веря, что такой вопрос может не понравиться.

– Да нет. Просто такое ощущение, что я смотрю фильм, который видела уже сто раз. Одни и те же слова.

– Слова те же – деньги разные.

Я посмотрела ему прямо в глаза и четко произнесла (почему-то испытывая жесточайший приступ отвращения):

– Слушайте, Цапаев. Никогда, даже под страхом смерти у меня с вами ничего не будет. Даже не надейтесь. Потому что такие, как вы, мне надоели. Потому что я вас ненавижу. Потому что... – дальше я не нашла слов.

А он всё это выслушал чуть ли не с удовольствием. И воскрикнул:

– Молодца! Ладно. Этого я и хотел. Бороться будем, девушка. Учти, запрещенных приемов для меня нет.

– Что вы имеете в виду?

– Да много чего. У тебя сестра, мама, братик.

Мне стало страшно.

– Если вы что-нибудь с ними сделаете...

Он поднял руку:

– Не торопись. Я сперва хочу по-мирному, подоброму. Видишь, в чем штука, – пожалел он меня, – тебе просто не повезло. Если я чего-то хочу, то это всё. Это у меня будет. Хоть ты тресни. Я сам не рад, что такой упрямый, но что делать, – развел он руками.

Цапаев ушел, а я долго еще сидела, окаменевшая.

Всё это казалось мне дурным сном и идиотизмом.

Я готова была проклясть свою красоту, потому что она, оказывается, вместо того чтобы сделать мою жизнь и жизнь будущих детей безопасной под защитой красивого и сильного человека, наоборот, сплошь и рядом подвергает меня опасности.

Я поняла, что Цапаев подлец безграничный и ни перед чем не остановимый. И вдруг вспомнила о своем саратовском чудовище. Почему о нем ни слуху ни духу? Чего он ждет?

Мне вдруг представилось, что этот неведомый человек – единственный, кто может меня выручить. Он тоже опасность, но по сравнению с другими – такая ли?

Мне захотелось его найти.

Но как?

Я придумала способ.

Я позвонила Владимиру, который в это время был активно действующий журналист, и сказала, что могу дать ему интервью на скандальную тему, он сможет это интервью продать не местным, а центральным изданиям. Он был заинтригован. Я рассказала ему про Цапаева. Понимала, что рискую, но: 1. Теперь, когда его намерения будут известны всем, Цапаев не посмеет прибегать к подлым мерам: есть же все-таки в стране закон и правоохрана! 2. О Цапаеве узнает мое неведомое чудовище и, возможно, захочет вмешаться и помочь. 3. Не исключено, что захотят помочь и другие. Кто-то, имея отчасти корыстные помыслы, а кто-то и от души. В России всегда находилось много людей, готовых помочь красивым девушкам.

Таков был мой план.

Потому что, повторяю, Цапаев показался мне реально страшен, особенно когда я начиталась в Сети о его многочисленных подвигах, граничащих с криминалом. С женщинами он себя вел особенно безобразно: когда ему отказала актриса К., он сделал так, что ее уволили из театра и не снимали ни в одном кино, ни в одном сериале. Актриса К. срочно вышла замуж за продюсера М. Но продюсер М. разорился и покончил с собой. Актриса К. уехала за границу и нашла там себе френдбоя из бывших русских евреев, богатого адвоката, – адвокат в течение месяца лишился всей практики, а потом попал в клинику психических отклонений, где надолго застрял. Короче говоря, актрисе К. пришлось смириться и пойти навстречу Цапаеву, но, когда ее доставили ему в имение, он глянул на нее искоса, держа на коленях какую-то девушку, и сказал:

– Ну вот, дура, говорил я тебе? Уйди, я тебя расхотел.

Такими поступками он создал себе репутацию человека, которому невозможно отказать, опасно отказать. Создал нарочно – и тешил себя этим.

Итак, я по телефону рассказала Владимиру всю эту историю. Мимоходом с уважительным и заинтересованным интересом спросила, как у него отношения с пусть-Машей. Он сказал: всё нормально, возможно, скоро поженимся.

Человеческая фантазия убога. Половина газет, которые напечатали интервью, назвали материал «Красавица и чудовище». Но, кстати, везде к слову «чудовище» были приставлены кавычки, а потом еще часто был вопросительный знак. То есть мы как бы не утверждаем, а как бы интересуемся и предполагаем.

Цапаев позвонил мне, долго смеялся и сказал:

– Интересно, на что ты рассчитывала? Нет, вообще-то даже неглупо: у меня сейчас такой момент, что лишний раз нельзя светиться и кого-то трогать. Но это сейчас. Завтра я разозлюсь, и будет хуже. Не боишься?

– Если я почувствую, что вы представляете для меня серьезную угрозу, я приму меры.

– Да неужели? Какие?

– Найму киллера.

Киллер, Володечка, это значит – наемный убийца. Найти его в России того времени не составляло никакого труда, причем услуги их были дешевыми, так как рынок был обширным, спрос превышал предложение (в данном случае спрос – это количество людей, готовых наемно убить за копейки, а предложение – количество заказчиков: на предложение каждого заказчика сбегалось пять-шесть профессиональных убивателей). Конечно, я не собиралась всерьез исполнить свою угрозу, но никто не знает, на что способен человек, прижатый к стене. Поэтому я все-таки не исключала возможности и такого варианта.

Цапаев смеялся, но его смех был деланный.

– А ведь ты доиграешься, – сказал он. – Ты на конкурс «Мисс мира» можешь и не попасть.

– Ну и что? – блефанула я. – Работой я и так обеспечена. Да и не нужно мне больших денег и большой славы. Вам не повезло, Виктор Антон. У меня так мало есть и мне так мало надо, что вы ничего меня не можете лишить. Интервью я дала только с одной целью – обезопасить своих близких. Повторяю, если вы им что-то сделаете, я готова на всё.

Цапаев опять посмеялся, но я чувствовала, что первый мой предположительный пункт – что он испугается резонанса – сработал. Это проскальзывало в его словах и намеках, что не обязательно было трещать на весь свет о частном разговоре и что он мог бы подать на меня в суд, просто не хочет из детского воздушного шарика раздувать аэростат.

Сработал и третий пункт: на мой сайт в Интернете посыпались письма поддержки, в том числе и от людей, имеющих вес. Они скрывались под псевдонимами, но напрямую сообщали, что готовы на моральную и материальную помощь. Я благодарила, но ничего не просила.

Неожиданно проявился опять Всеслав Байбакян.

– Неужели этот кал так себя ведет? – спросил он, позвонив мне.

– Именно так.

– Это хорошо, – сделал неожиданный вывод Байбакян. – А ты вот что. Тут у нас в Кремле будет одно мероприятие... Только не думай, ничего личного, я тебя даже боюсь. О тебе слухи ходят, что ты можешь импотенцию наколдовать.

– Слухи бывают разными, – сказала я неопределенно.

– Так вот. У нас есть люди... – он сделал паузу, чтобы я оценила, каких именно людей он имеет в виду, – которые считают, что наши девушки должны побеждать везде. Что это такое, последняя «Мисс мира» у нас была в начале девяностых! И одна-единственная. Были другие – «Мисс Объединенных Наций», «Мисс Вселенная», но всё равно – маловато. Эти люди считают, что у тебя хорошие шансы. Ты этим людям нравишься. Короче, неплохо бы тебе на этом мероприятии победить. И тогда ни одна дрянь, включая Цапаева, – в голосе Всеслава явно дрогнуло что-то личное, – не посмеет к тебе даже подойти.

И лишь второй пункт молчал: не появлялось мое саратовское чудовище, что мне было, как ни странно, даже немного обидно.

Но вскоре и оно проявило себя.

Сначала раздался звонок с неопознанным номером.

Измененный голос сказал, что приехал из Саратова и хочет меня видеть.

Но мне показалось, что я узнала его. И сказала:

– Мне даже неизвестно, как вас зовут.

– Допустим, Икс-Эль.

– Хорошо. Зачем вы приехали?

– Я обеспокоился. Я хочу помочь.

– Спасибо. Мне нужна только моральная поддержка.

– Мы можем хотя бы встретиться?

– Вы готовы мне показаться?

– Нет, извините. Черт, я тебя на вы зову, отвык. Я не готов тебе показаться. Давай так. Приезжай в клуб «Дружбы Наций». Знаешь такой?

– Да, там недавно был фестиваль саратовского самотворчества. Меня приглашали. Вы тоже были?

Он не ответил.

– Сегодня в шесть вечера будь там – в зале.

– И что?

– Ничего. Просто зайди.

В шесть часов я была в этом клубе. Охранник, увидев через стекло мою машину и меня в ней, бросился открывать дверь. Позвонил кому-то, появилась служительница, приятная женщина средних лет, она улыбнулась мне и молча проводила в зал.

Там было пусто и освещено. Пустые ряды кресел, пустая сцена. А сзади и наверху – окна, как в театре, – для техников и режиссеров, для проектора, если демонстрируется фильм. Я сразу поняла, что Икс-Эль там, но разглядеть было ничего нельзя – за этими стеклами не было света. Зато он меня, конечно, видел. Я даже подошла поближе, чтобы он мог удобнее смотреть.

Раздался звонок, благодарный голос в телефоне произнес:

– Спасибо.

– Пожалуйста. Что вы хотели сказать?

– Хочу сказать... Если будет настоящая опасность, я окажусь рядом.

– Да, была опасность.

– Поэтому я здесь.

– Я признательна, но всё почти наладилось.

– Нужны деньги? – спросил голос.

– Вы прекрасно знаете, что я не возьму.

– Что нужно?

– Да ничего вообще-то.

– Начинаю думать, что вам просто захотелось со мной встретиться.

– В каком-то смысле. У вас голос приятный.

– Стараюсь, – усмехнулся голос.

И на чей-то похож, хотя не понятно, на чей.

– Этот мой телефон – для связи с тобой, – сказал он. – Если что, сразу же звони. И просто так – звони. Вдруг захочется поговорить?

– Как там Саратов?

– Что именно интересует?

– Ну... Не знаю.

– Ничего не изменилось.

– Тоже хорошо.

– Главное, что я хотел сказать, – голос стал серьезным, – будь осторожна. Очень тебя прошу. Если ты выиграешь конкурс, а ты должна выиграть, у тебя начнется такая карусель. Будут предложения – самые разные. Выбирай внимательно. И...

После долгой паузы голос произнес:

– Я тебя люблю.

Второй раз в жизни, Володечка, что-то в моей душе трепетнуло, когда я услышала эти слова. Не знаю почему. То ли теплота голоса, его тембр... Срезонировало. Тогда, Володя, еще не было разработанной теории психологического резонанса, да и самого этого понятия. Не было, однако, и злоупотреблений, которые сначала казались безобидными – почти шутливыми: например, мужчина хакерским способом сканировал интел-фейс женщины, узнавал, на какие тембры и модуляции женщина резонирует, после этого менял себе голос, что стало легко, и добивался симпатии, а женщина даже не подозревала... Невольно вспоминается сказка «Волк и семеро козлят», помнишь, как я тебе рассказывала эту сказку? Подобно многим мамам моего времени, я сама почти не помнила никаких сказок, покупала книги, фильмы, смотрела, читала, а ты любил, чтобы я тебе перерассказывала. Причем чтобы это было почти в темноте. Наступал поздний час, я подсаживалась к тебе и начинала. Я рассказывала одну и ту же сказку по пять-шесть раз. Она оставалась той же, что-то менять было запрещено, ты протестовал против этого: если принцесса вышла замуж, то вышла, а если умерла, то умерла, жаль, но варианты не допускаются. Зато тебе нравилось, когда сказка всё больше обрастала деталями и подробностями. Я рассказывала:

«И вот появился в тех местах волк».

Ты добавлял:

«Серый».

«Да, серый волк. Он захотел съесть козлят».

«А откуда он появился?»

«Ну... Он там жил».

«Нет, ты сказала – появился. Если бы он там жил, он бы их раньше съел».

«Они были маленькие, ждал, пока вырастут».

«Тогда он козу бы съел. Пока маленькая была. Она же была маленькая когда-то тоже?»

«Сравнил – одна коза и целых семеро козлят».

«И все-таки лучше, если он появился, – твердо решил ты. – Они жили счастливые и спокойные, а он появился. Потому что, если бы он всегда был, они бы боялись. А они не боялись. Потому что не понимали, что такое волк».

«Да, ты прав. Он появился. Он услышал про козу и ее детей и специально туда приехал».

«Да ладно. Волки не ездят».

«Пришел. Чтобы съесть».

Ты не соглашался:

«Нет. Нет, чтобы съесть, это да. Он позавидовал, что они такие веселые».

«Ты прав. Он позавидовал, что они такие веселые. И решил их съесть, чтобы они перестали веселиться».

Для тебя всё становилось ясно, всё расставлялось по местам, ты готов был слушать дальше.

Письмо двадцать третье

Ну вот, Володечка, настал наконец тот момент, когда я могу рассказать тебе про отца, который не стал твоим отцом, но все-таки немного побыл им.

Всё началось на том самом мероприятии, куда меня пригласил Всеслав Байбакян. Я не помню, в связи с чем оно было собрано, что-то из сферы культурной политики. Так высоко я еще не взлетала, хотя это взлетание было как бы авансом – да, я была победительница, «Краса России», но этих крас за последние годы образовалось уже достаточно много, никто даже не помнил их имен.

Кремль поразил меня внутри своей крохотностью. Почему-то казалось, что за внушительной внешней стеной скрывается что-то монументальное, массивное. А оказалось – постройки весьма средней величины. Я бывала уже и в башне «Федерация», и обозревала Москву с 800-метровой высоты башни «Паритет»[83], поэтому представления о масштабах у меня были соответствующие.

Но главным для меня всегда были люди, хоть это может и странно прозвучать, учитывая мою аллергию. Там я встретила двух главных людей той эпохи: Владимира Владимира Путина и Дмитрия Анатолия Медведева. Никто тогда еще не знал, что меж ними зреет столкновение.

Д.А. Медведев и его соратники не сразу, но осознали, что в России нет по отдельности проблем кризиса, коррупции, произвола местной власти, воровства и обыдловения, а есть общая и главная проблема почти уже необратимого морального разложения общества сверху донизу. Многие не замечали или не хотели замечать этого на фоне относительного благополучия, которое, как потом выяснилось, было сравнимо с увеличением доходов бандитской шайки, милостиво поделившейся с ограбленными. Чувство самосохранения совпало с чувством гражданского долга. Д.А. Медведеву, политически рожденному развращенной безнаказанностью и бесконтрольностью силовой системой, хватило духа и мужества административно восстать против нее. Шаги были постепенными, но народ разгадал намерения президента, в памяти людей забрезжила старая национальная идея о справедливой жизни. Оказалось, что многим надоело жить в униженной и опозоренной (в первую очередь – собственными правителями) стране. Россия к президентским выборам 2012 года пришла в состоянии брожения и конфронтации. Революция сверху, увы, сначала не имела поддержки снизу – так выяснилось, что предыдущая власть, сознательно действуя в направлении деградации общества, блестяще выполнила свою задачу.

Впоследствии историки выявили, что народу предлагалось, в сущности, не две кандидатуры, а две версии будущего: начать жить по закону или продолжить жить по понятиям. И электорат удивил сам себя: отвыкнув от закона, боясь как огня перемен, он, будто в сомнамбуле, проголосовал за перемены и выбрал Д.А. Медведева[84].

Но, повторяю, тогда я этого даже близко не понимала. Я восхищалась ими обоими, ибо обожала силу и креатив, не разбирая, на что они направлены. Я много раз убеждалась, что историю делают личности, а так называемый народ в лучшем случае выдвигает их из себя, а потом отходит и смотрит, что получится. Сила и красота были для меня почти синонимами, поэтому я и чувствовала себя удивительно легко в этом обществе гигантов.

Цапаев тоже был на этом 收集最好的入[85] но благоразумие подсказало ему не приближаться, он только обжигал меня издали глазами.

И вот тут подошел Он. Я не хочу называть его имени, Володя, то есть он тоже Владимир, это понятно, я имею в виду другое имя, по которому его знает история. Чтобы отличать его от других Владимиров, назову его Влад. Короткое имя больше ему идет – человеку выпада, четкого быстрого слова, кинжального взгляда. Он просто подошел и спросил:

– Как дела?

И всё. И я поняла, что готова пойти за ним, куда он скажет.

Влад не был особенно красивым: нос великоват, глаза маленькие, зубы кривоватые и желтоватые, хоть он и не курил. Но от него разило такой силой, такой энергией, что... Нет, это трудно передать. Магнит тоже не может рассказать, что он чувствует, когда над ним проносят большой кусок металла, а он, магнит, прикреплен к чему-то... Но к чему я была прикреплена? К обычаям, Володя. К обычаям того времени. Вместо того чтобы ответить, как это сделала бы через пару десятков лет любая нормальная женщина: «Мои дела неплохо, а теперь еще лучше, потому что я тебя вижу и ты мне нравишься», – я тупо пробормотала:

– Нормально.

Да еще гордилась при этом, что ничем не выдала своих мыслей и чувств.

– Вот и хорошо, – сказал он и пошел дальше.

Я ни о чем больше не могла думать, кроме как о том, чтобы еще раз увидеть его и обменяться взглядом.

Но почему-то он больше мне не попался.

И я уехала домой.

Нет, я не просто уехала, я мчалась, я летела ракетой на своей машине по ночной Москве.

Вспоминая через много лет книги и фильмы тогдашних фантастов и футурологов, я улыбаюсь. Они были очень наивны. В частности, некоторые считали, что человек придумает способы левитации, что оказалось невозможно. А другие были уверены, что люди откажутся от личного транспорта как неэффективного, неэкономичного, будут пользоваться чем-то общественным. Этого не произошло. Это противоречит человеческим склонностям. В самолете ты летишь со скоростью, которая недоступна тебе, когда ты едешь по хайвею в каре со скоростью не больше 1000 ли[86] в час, но зато ты едешь сам, тебя не везут, в этом вся разница. Справедливо замечают эстонцы в своей древней поговорке: Mis on rõõm kiirus, kui te ei suuda seda? То есть: какое удовольствие от скорости, если ты не можешь управлять ею?[87]

Куда я так торопилась? Я торопилась не просто домой, а в Интернет. У меня был выход и с телефона, и в машине, но я хотела в спокойной обстановке насмотреться и начитаться о Владе. Множество раз я встречала фотографию его лица в материалах и репортажах, но мимоходом, заурядно. Где были мои глаза? Где была моя душа?

И я смотрела, читала – и каждая фотография, поворот головы, взгляд имели другое значение, каждое произнесенное им и запечатленное буквами слово имело глубокий смысл. ЛИЧНЫЙ смысл – будто он говорил это только мне или в расчете на то, что я когда-то это прочту.

Да, Володечка, это было сумасшествие, но сумасшествие долгожданное, потому что я была с детства уверена, что встречу человека, которого полюблю огромной любовью, потому что другой любви у меня быть не может.

Чем больше я всматривалась в него, тем больше понимала, что мы прекрасная пара. Да, я идеальная или почти идеальная красавица, но и он в каком-то смысле идеальный мужчина. Стоит лишь вглядеться в сталь этих глаз, в склад этих губ, в морщь этого лба...

Удивительность в том, что я, порядочная в принципе девушка, даже не задумалась о том, что у Влада есть жена и дети. Двое детей. Для меня этого словно не существовало. А вот сочащиеся из некоторых средств массовой информации слухи о его якобы отношениях с известной телерадиоинтернет-журналисткой, красавицей и блоггершей Цестурией Менхель, претендующей на роль самой эпатажной женщины Москвы, меня напрягали. О ней я тоже почитала: мама – писательница, папа – бизнесмен, дедушка – крупный деятель советского времени, сама Цестурия училась в Америке, во Франции, была мимолетно замужем за Эдуардом Лимоновым[88], крутила романы, имеются в виду не художественные произведения, а поверхностные любовные отношения, с различными знаменитостями. Признаюсь, я сразу же возненавидела эту Цестурию. У меня не было никакого плана, но я сразу же решила, что Влад должен стать моим мужчиной. Я верила в свои силы. Я бесконечно вспоминала этот короткий эпизод – он подходит: «Как дела?» – «Нормально», – и с каждым новым разом мне виделось всё больше скрытого смысла в этом диалоге, и уже мне казалось, что это было практически признание в любви и предложение отношений с его стороны и согласие с моей. Надо теперь только пересечься, чтобы напрямую прояснить наши позиции.

Но это пришлось отложить: предстоял конкурс «Мисс Вселенная»[89].

Письмо двадцать четвертое

В свое время, Володечка, я написала книгу об участии в этом конкурсе и о связанном с ним скандале, о кипевших вокруг интригах. Возможно, эта книга еще где-то существует, но у меня нет доступа. Доступы потребления вообще очень ограничены, нам гарантировано только получение ежедневной порции концентратов, а сколько их, что будет, когда они кончатся, никто не говорит. Что делается для дальнейшего выживания, тоже не говорят. Или говорят – но не нам, не тем, кто в силу возраста исключен из активной социальной жизни. И даже выйти за пределы своего ареала мы не можем. Если честно – боимся. Если еще честнее – не хотим.

Я не буду посвящать тебя в подробности, да они и не слишком, на мой сегодняшний взгляд, интересны. Утомительные репетиции, ежедневные тренировки, а где-то там, на заднем плане, мелькал влюбленный Цапаев, слал сообщения, писал письма на мой сайт. Твердил одно и то же: «Я знаю, кем ты хочешь закрыться, но ничего не получится. Я на всё пойду, ты будешь моей». Выглядело это скучно и глупо.

Как и на отеческом конкурсе, здесь предложили подписать контракт на случай победы. И я, такая осторожная при первом разе, здесь поступила так, как поступали девушки в предыдущем конкурсе, – поставила подпись не глядя. Я была уверена, что победит другая: слишком много потрясающе красивых претенденток было вокруг. Я смотрела на них, а потом на себя и хотя видела, что я не хуже, но зато не видела, что лучше. Вообще на месте членов жюри я бы просто растерялась: совершенно невозможно выбрать, учитывая разницу в типах красоты, расах, национальностях, цвете кожи. Само название конкурса – «Мисс Вселенная»[90] – это подразумевает. Когда я была совсем еще девочка и со свойственным девочкам интересом рассматривала разные журналы и сайты в Сети, где рассказывалось о подобных конкурсах, я почему-то ожидала увидеть что-то неземное, инопланетное. Ведь Вселенная – не только Земля. И меня разочаровывало то, что я видела, да, красивых, но абсолютно земных девушек. И, между прочим, то ли фотографии были виноваты, то ли мое восприятие, но в групповых портретах претенденток я всегда находила тех, кто казался мне гораздо симпатичнее победительницы, а в других поражало то, что они, будучи тоже победительницами региональных конкурсов, иногда просто редкостные уродины. Тогда, Володечка, царствовал средиземноморскийафриканский тип, который испанцы с нежностью называли de caballo или equina, то есть конский, лошадиный. Лошадь – это домашнее животное для перевозки грузов и людей, а также для работ на сельском хозяйстве, четырехногое копытное, высокое животное, считавшееся красивым. Действительно, было что-то конское в тогдашних некоторых красавицах – огромные задние ноги, я оговорилась, конечно, самой смешно, так вот, огромные ноги изрядной лошажьей кривизны, крутой crup, плавный подвздох, переходящий в тонкую талию, широкая грудь, высокая холка, длинная шея, крупные белые зубы... Хм, кажется я злословлю, старая солонка! Да уж, женщинам в любом возрасте только дай поговорить о других женщинах.

У меня была группа, команда, я никогда не оставалась одна, кроме как на ночь. Мы не предусмотрели, что рядом с окном была пожарная лестница. И вот я однажды услышала стук в окно. Я хотела немедленно вызвать охрану, но увидела за окном лицо Цапаева и букет цветов. Я приоткрыла окно на безопасный раствор и спросила, чего он хочет. Цапаев сказал, что, конечно, он хочет всего и сразу, но на самом деле я перевернула его душу, он впервые в жизни согласен ничего не получать, а просто быть рядом и любоваться мной. Поэтому не могу ли я его впустить на несколько минут? Я сказала, что это категорически исключено. Тогда Цапаев попросил хотя бы выпустить его через дверь, потому что он сумел влезть по лестнице, но слезть обратно в темноте гораздо страшнее. Я подумала и приняла решение. Я сказала, что открою дверь номера, но сама спрячусь в ванной с телефоном наготове и буду ждать, пока он не пройдет. И никаких попыток войти ко мне. Он пообещал. Я пошла открывать дверь.

Дальше случилось страшное и глупое. Ворвавшийся из двери сквозняк сильной струей воздуха толкнул окно, оно ударило Цапаева, тот не удержался и упал с седьмого этажа.

Я в ужасе выглянула.

Он, который только что был таким большим и таким живым, лежал внизу сиротливо маленьким и мертвым...

Я была расстроена, но не имела права углубиться в свои чувства: начался конкурс.

Меня еще спасали мысли о Владе.

Этапы конкурса транслировались на весь мир, и я почему-то была уверена, что Влад смотрит. Я видела, где находятся телекамеры, и глядела в них так, будто глядела ему в глаза. Я, наверное, была сумасшедшей не лучше Цапаева, и, если бы Влад был гдето здесь на высоте двадцатого этажа, я бы тоже полезла к нему по пожарной лестнице.

Чем ближе к финалу, тем больше я понимала и чувствовала, что выдвигаюсь вперед. Это особенно легко понять, когда перед финальными этапами подъезжаешь к зданию, чтобы подняться по ступеням, устланным ковром. Вместе со мной всегда оказывались три-четыре девушки, но больше всего камер было направлено на меня, больше всего вспышек адресовалось в мою сторону.

И всё навязчивее меня стало овихревать предчувствие победы.

При этом надо еще иметь в виду, что я впервые была за границей, да еще в местах курортных, благоустроенных, где мне было очень комфортно – совсем не пахло людьми, во всем было заметно стремление к идеальной чистоте, к человеческой неприсутственности. Не знаю, как им это удавалось. Мне пришлось однажды оказаться в частном доме, хозяин и другие гости отстали: им показывался сад вокруг дома и красивый (яма для купания и плавания, чем-нибудь облицованная и наполненная водой, – она считалась обязательной принадлежностью комфортного дома, даже если никто из обитателей терпеть не мог плавать), а я зашла в дом в поисках туалета, и меня поразила нетронутость дома: он был оформлен как жилой, но будто для выставки, не для жилья, а кухня, мимо которой я прошла, выглядела так, будто на ней никогда не готовили. Может быть, это чересчур, но мне, учитывая мою аллергию на всё человеческое, это очень нравилось.

Мне нравились запахи отеля, его коридоров, лифтов (и плавное их движение), тишина холла (говорили там тоже негромко), мягкая мебель, мягкие ковры, которые обязательно чистили каждый день, но как-то при этом незаметно – будто по ночам невидимые и неслышимые эльфы.

Я была счастлива атмосферой и ожиданием. Эпизод с Цапаевым забылся на следующий же день. Я даже, Володечка, задумалась мимоходом: может, это следствие моей бессовестности, что я так легко забываю о таком жутком своем поступке, пусть даже и вынужденном? А потом поняла: нет, просто ко мне не прилипает. С меня всё плохое стекает, не оставляя следов, как вода стекает с окрашенного масляной краской борта яхты (вспомнилось мое одиночное морское путешествие 56-го года, как-нибудь потом расскажу).

И я помнила о Владе, я всё делала для него. Я каждую минуту, когда видела себя в зеркале, представляла, что на меня смотрит Влад. И от этого становилась еще лучше.

И вот финал. Мы готовимся выйти на сцену. Все в черных платьях схожего фасона – один из лучших домов моды заплатил за право одеть нас. У каждой была лента через плечо с названием страны. Как гордо мне было надевать ленту с надписью «Russia» накануне, когда мы тренировали это дефиле! Ленту мне принесли перед самым выходом, я даже не заметила, кто принес и кто положил на столик. Взяла ее, перекинула через плечо, начала прикреплять. Почувствовала скользкое ощущение на коже ладоней. Принюхалась. И меня охватил ужас: кто-то натер ленту клеем или каким-то другим составом, в котором ясно чувствовался гнилостный животно-человеческий запах, тот самый запах разлагающейся органики, на который у меня аллергия. Я ждала реакции – насморка, слез... Но ничего не было. Я взглянула на себя в зеркало. И поняла, что, извини, Володечка за высокопарность, моя любовь вылечила и защищает меня. Я не могу испортиться, если Он на меня сморит. Я выдержу!

И я выдержала.

Я даже нарочно вдохнула в себя поглубже этот отвратительный запах и, гордо расправив плечи, пошла на сцену, уловив чей-то ожидающий подлый взгляд. Что ж – ожидания не оправдались.

И вот объявления призов и наград. Как всегда – сначала второстепенных. У девушек, получающих эти награды, двойственный вид: с одной стороны, рады быть отмеченными, с другой – огорчены – нет абсолютной победы. Но – [91].

Я стояла и смотрела вперед открытым лучистым взглядом – надо ли говорить, что я была уверена, что он видит меня. И это оказалось именно так, он потом признавался, что ему казалось, будто я смотрю прямо ему в глаза. Я отвечала, что так оно и было.

Я так углубленно думала о Владе в эту минуту, что не сразу поняла, почему всё повернулись ко мне, улыбаются, аплодируют. И только тогда я услышала то, что было произнесено за секунды до этого: Miss Universe – Dina Lavrova! На обесчувственных, онемевших ногах я пошла вниз по ступеням. Это были самые трудные, самые страшные ступени в моей жизни (так я думала – не знала, что будут и пострашнее). Я очень боялась упасть. Претенденткой на звание лучшей ты еще можешь упасть, но когда ты лучшая – падать не имеешь права.

Письмо двадцать пятое

Я вернулась домой, Володечка, национальной героиней. Правда, перед этим у меня был небольшой тур, несколько перелетов – европейские страны, Азия, Америка. Организаторы выжимали из конкурса всё возможное и стремились показать победивших (включая второстепенных призерок) девушек вживую как можно большему количеству желающих – пока еще интерес к ним горяч. Не обошлось без инцидентов. В каком-то аэропорту, уже не помню, помню только, что страна была прохладная и мы были в накидках из меха ондатры от обговоренного контрактом производителя. Тогда еще был в моде натуральный мех как предмет роскоши, но уже против него выступали многие организации, в том числе так называемые зеленые. По их логике нельзя было убивать малочисленных зверей, тех же ондатр, которых называли еще мускусными крысами. Против умерщвления в массовых масштабах крыс обычных, городских, они ничего не имели. Так вот, мы шли, и вдруг из толпы встречающих вырвался какой-то всклокоченный мужчина с вытаращенными сумасшедшими глазами (потом выяснилось, что он действительно был психически болен) и плеснул на меня жидкостью из бутылки. Меня успели загородить сумкой, пострадали охранник, которому прожгло одежду, и несколько посторонних людей, получивших небольшие повреждения кожи. Одна крохотная капля попала и мне на шею, осталось пятнышко – я тогда еще не знала, что это знак, предупреждение и уведомление о том, что случится со мной после.

Но не хочу сейчас о грустном.

Я вернулась национальной героиней. В России (да и не только в России) одна из самых давних и закоренелых традиций – торжествовать всем народом по любому поводу. Конечно, были в истории причины серьезные – военные победы, покорение космоса и т. п. Это понимали и люди последующих поколений. Но вот чего они не могли понять из своих пятидесятых или шестидесятых годов – с какой стати демонстрация личного голоса какого-либо певца на одном из бесконечных соревнований, которые тогда устраивались, считалась триумфальной победой всей нации? Или – почему весь народ сходил с ума от радости, когда российская команда по (игра, заключающаяся в гонянии мяча по полю с целью попадания его в прямоугольное пространство, ограниченное какими-то, кажется, палками) выиграла чемпионат мира[92], – учитывая, что играли в ней часто граждане других стран?

Но тогда было архаичное представление о человеке, что он в своих публичных международных действиях представляет не сам себя, а свою страну (которая часто никак не помогала его успехам), поэтому его победа расценивалась как победа страны. Мне вручили медаль или орден «За заслуги перед Отечеством» третьей степени. Я мимоходом усмехнулась названию награды, означающему третьестепенные заслуги, но ничто не могло омрачить главную радость – при награждении присутствовал Влад. Мне подарили новую машину, квартиру. Было несколько пышных мероприятий чествования меня по поводу победы.

Но я думала о другом: как встретиться с Владом, познакомиться наконец с ним.

Так получалось, что самым действенным помощником в этом мог стать Павлик Морзе. Я позвонила ему, мы встретились, я напрямую сказала ему, что заинтересована в одном человеке и ищу пути пересечения. Узнав, кого я имею в виду, Павлик присвистнул и сказал:

– Молодец! Вот почему ты всех динамила – дожидалась лучшего варианта. Я бы на его месте не отказался.

– Пожалуйста, без комментариев.

– У него жена, любовница.

– Я знаю.

– Не понял. Я к тому, что есть другие люди – свободные. И с положением. И с деньгами. И нестарые. Подобрать?

– Мне нужен Влад.

– Влюбилась, что ли? – удивился Павлик.

– Не твое дело.

– Не мое-то не мое, но... – он что-то хотел сказать, однако передумал и закончил странным высказыванием: – Тебе же хуже.

Повод для встречи образовался сам по себе. Павлик клялся, что именно он всё устроил, но, я думаю, меня пригласили бы и без него. Открывали отреставрированную старинную усадьбу, кажется Измайлово. Правда, Павлик все-таки сыграл свою роль. Когда настал момент разрезать ленточку, это должен был сделать Влад. Он подошел к ленточке, а кто-то из местного руководства понес ему на подушечке ножницы. Вот тут-то Морзе и показал свой талант. Вынырнув словно из-под земли, он сердито взял у чиновника подушечку с таким видом, будто тот неприлично нарушил некий протокол, – и чиновник виновато пожал плечами и очень огорчился лицом. Дескать, не знал, извините. Павлик молниеносно передал ножницы мне, а я подала их Владу. Влад улыбнулся, глядя на меня, взял ножницы, сделал два разреза – так, что в его руке остался кусок ленты. Он держал его и не знал, куда деть. Я взяла у него этот кусок. Когда брала, слегка прикоснулась к его руке.

А потом мы ходили, осматривали усадьбу.

Самое интересное, что Цестурия, его любовница, тоже там была, и я по логике должна была жадно рассматривать ее, сравнивать с собой, ревновать, но, удивительное дело, я ее не помню. Я ее совершенно не помню, будто она была невидимкой. Или просто у меня в этом месте выпадение памяти, провал, будто я была без сознания, а очнулась – стою у перил одна и смотрю вниз, на сад и дальний лес. И почему-то никого вокруг. И подходит Влад. Говорит:

– Красиво.

– Да, – говорю я. И готовлю следующую фразу: «Меня пригласили на детский фестиваль стран России, вы там будете?»

И тут – вот где волшебство и фантастика! – Влад говорит:

– Скоро детский фестиваль стран России, вы там будете?

Я рассмеялась и в ответ на его недоуменный взгляд ответила:

– Я хотела спросить вас о том же.

Так всё это началось.

Это было естественно и неизбежно, как предопределение. На детском фестивале Влад был один, без Цестурии и без жены, но со своими детьми – замечательные дети, он нас познакомил, мне это было отдельно приятно. Потом он отправил их домой. А потом и сам исчез. В некоторой растерянности я шла к выходу, тут возле меня возник молодой человек и сказал:

– Здравствуйте, машина вас ждет.

– Я на своей.

– Если позволите ключи, ее доставят, куда скажете.

Конечно же, я отдала ключи. Я всё поняла.

Меня привезли в Подмосковье, в какой-то довольно обычный поселок, где был неприметный, но вполне аккуратный дом. В этом доме меня ждал Влад. Он встретил меня словами:

– Если я поступил неправильно, скажи сразу.

– Ты поступил правильно.

– Я рад.

Начались мучительные и счастливые дни. Мучительные – потому что я не могла видеть его часто, счастливые – потому что все-таки могла видеть. Он был очень занят – бесконечные дела, поездки. Пошла уже вторая неделя нашей любви, я сидела у телевизора, и там был репортаж об отправке на конгресс нашей делегации. Влад был в составе этой делегации, что меня не удивило. Но там была и Цестурия, я увидела ее в крае кадра.

И тут я с ужасом впервые подумала, что Цестурия осталась в его жизни. Да, появилась я, но он остался женат. Почему же Владу и Цестурию не оставить? Я чуть не сошла с ума от этой мысли. Немедленно позвонила ему. Телефон был недоступен, а всегда открытого Интел-кома тогда еще не было. Я нажимала на кнопку вызова, напоминая сама себе глупую обезьяну, которая сидит в клетке и жмет на клавишу, после чего должна открыться дверца с бананом, а дверца всё не открывается, банана всё нет. Я чуть палец себе не стерла. Наконец его голос:

– Да?

– Ты там не один, оказывается?

– Конечно, – спокойно ответил он.

– Я не это имела в виду, – сказала я, постыдно чувствуя, что глупею, как глупеет, наверно, каждая ревнующая женщина.

– Ты скажешь мне об этом, когда я вернусь, – сказал он вежливым, почти официальным голосом, и я поняла, что его слушают.

– Ты любишь меня? – спросила я жалобно, с противностью слыша сама себя.

– Да, конечно, – сказал он таким тоном, каким отвечают официантам, интересующимся, понравилось ли блюдо.

– Когда ты мне позвонишь?

– Через два дня. Когда вернусь. До свидания.

Именно в один из этих дней появились контактеры, чтобы выстроить график моих поездок. Впервые я вчиталась в условия своего контракта и ужаснулась: как минимум в течение года я не буду принадлежать себе. Сейчас у меня двухнедельная передышка, а потом – я внимательно просмотрела графики – я попаду на Родину за весь год только два раза. Это меня ужаснуло. Я решила посоветоваться с Владом, когда он вернется, и сказать ему, что хочу отказаться от контракта. Конечно, это был беспрецедентный случай, ведь это означало, что я лишусь звания «Мисс Вселенная» и должна буду передать корону другой девушке. На такое никто ни разу не пошел за всю историю конкурсов красоты[93].

Письмо двадцать шестое

Разговор с Владом вышел очень тяжелым. Он отчитал меня, напомнив, сколько у него работы, как она важна для него и для людей. Он сказал, что Цестурия была не вместе с ним, а параллельно: это ее работа. Она журналистка. Она освещает события такого масштаба. Влад добавил, что с него хватает и ревности жены по тому же поводу. И если я буду вести себя подобным образом, он будет вынужден со мной расстаться, хотя ему и не хочется.

Я поняла абсолютную правоту его слов и сказала, что мне нужно знать только одно: любит ли он меня?

– Да, – ответил Влад и поцеловал меня так нежно, как он это умел.

Когда же я высказала свое намерение разорвать контракт, он был изумлен. Он не мог поверить, что это серьезно. И даже спросил:

– Может, ты самообломщица, defeatist[94]?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Я не смогу столько без тебя.

– Мне тоже будет трудно. Но давай рассудим с другой стороны. Ты хочешь быть самостоятельной женщиной? Или собираешься находиться у кого-то на содержании?

– Конечно, я хочу быть самостоятельной.

– Тогда тебе нельзя отказываться от денег. У тебя, ты сама говорила, на плечах мать и младший брат.

– Да, конечно.

Я была запутана. Я узнала, что он меня любит, но почему-то не спросила главное – а каковы вообще его планы на мое будущее? Содержанкой я быть не собиралась, но я хотела замуж, что тогда было естественно (я говорю «тогда», имея в виду не мое любовное состояние, а традиции тех лет).

Мне тогда казалось, Володечка, что Влад восполняет мне мой утраченный ум и решает за меня совершенно правильно. Действительно, я должна быть самостоятельной. Я должна развиваться, чтобы стать достойной Влада. Я должна доказать, что не просто красивая пустышка, а девушка с большими перспективами.

И я постаралась отбросить негативные мысли. Лучше запомнить эту ночь – чтобы подольше сохранить ее в памяти.

И вот парадокс, Володечка: я помню, как внимательно оглядывала всё окружающее – что было на стенах, на полу, какой материал висел на окнах, какая была мебель. Желая впитать в себя всё это, я отпечатывала в своей душе, как пластилин отпечатывает то, что к нему прикладывают, всё слова Влада, всё его взгляды, всё его движения, я была уверена, что ни один след от его прикосновений никогда не сотрется, – и что вышло? Не сейчас, то есть через сто лет, а уже через несколько дней я с недоумением обнаружила, что ничего не помню. Помню только свое счастье, а какие были стены, что висело на окнах, что говорил Влад? Ноль, черное зеро. Почему? До сих пор не знаю. А вот другое помню – где-то в аэропорту или в другом месте, в России, или в Германии, или в Нидерландах, или в Голландии, неважно, помню – женщина торгует цветами. Ей было лет сорок, короткие темные волосы, просто, но ловко уложенные, серые глаза, быстрые и бережные руки с тонкими пальцами. Помню, как она заворачивала этими пальцами цветы в прозрачную упаковку. А я шла мимо и посмотрела на цветы, на эту женщину. А женщина посмотрела на меня и вдруг улыбнулась. И у меня было ощущение, что она поняла меня насквозь. Она поняла, что я смотрю на эти цветы, представляя, что такие подарит мне при встрече любимый человек, что я люблю, что я счастлива, но печальна разлукой, что я хотела бы купить сама себе цветы, но это неудобно. И она своей улыбкой как бы говорила – ничего страшного, наверстаем, получим свое. Я улыбнулась ей в ответ, и, уверена, у нас обеих было одинаковое ощущение в эту минуту, будто только нам двоим известна великая тайна жизни, хотя ни я, ни она не сумели бы выразить, в чем она заключается.

И сейчас, Володечка, я, как ни стараюсь, не могу вспомнить лица Влада. Может, потому, что слишком хочу вспомнить. А вот эту женщину и ее цветы помню так, будто вижу перед собой на фотографии, – до мельчайших подробностей.

Жизнь «Мисс Вселенная» оказалось не из легких. Бесконечные поездки, представительство на самых разных мероприятиях, из них чуть ли ни половина традиционно – благотворительные. Это как бы напоминало обществу о бескорыстной роли красоты в нашем мире, и всё было лицемерием и фальшью. Да, я передавала больным детям деньги от имени какихто фондов или коммерческих структур, но меня при этом постоянно снимали, снимки продавались, за этим стоял масштабный рекламный бизнес. Очень наглядно его суть предстала передо мной, когда я летела в самолете и листала полированный журнал, где в том числе были мои фотографии в приюте для пожилых актеров. Под ними были подписи, где указывалось, в чем я одета: блузка от (название фирмы) – 34 000 (каких-то денег), шарфик – такая-то фирма – 15 000 (примерно), юбка – такая-то фирма – 25 000, туфли – фирма – 40 000, серьги – 150 000, часы – 100 000, цепочка и кулон – 400 000... Не хватало только надписи: «Дина Лаврова от Lavrov Vasily&Alevtina» – и указания стоимости.

Впрочем, многие были уверены, что она у меня есть, надо только узнать сколько.

На выставке автомобилей в какой-то арабской стране меня решил купить шейх одной из пограничных с Россией, когда-то входивших в нее, первобытно-общинных стран, не помню какой, я всегда не очень была в географии. Шейх приехал на выставку в лимузине, где у него, по слухам, были две спальни и две ванные, не считая других апартаментов, его сопровождал кортеж из семи машин, он приехал, чтобы купить несколько дорогих автомобилей в свою коллекцию, где их насчитывалось уже около двух сотен. Шейх любил на них смотреть, но не на всех успевал поездить хотя бы раз. В отличие от машин всё двести жен шейха были им хотя бы раз обласканы, иначе это считалась бы позором даже для него, безграничного правителя (в своих границах).

На выставке шейх увидел меня и прислал своих людей осведомиться о моей цене. Люди были вежливыми, кланялись и складывали руки при каждом слове. Я сказала, что традиции моей страны исключают для меня возможность стать двести первой женой. Они ушли и через час вернулись, чтобы сказать: лучше быть двести первой женой шейха, чем первой женой нищего [95]. Я ответила: но я вообще не собираюсь пока замуж.

Они ушли и через час вернулись, чтобы узнать, сколько будет стоить, если не замуж, а так. Я сказала, что никаких «так» невозможно. Они ушли и через час вернулись, чтобы спросить: а возможно ли это так за двадцать тысяч рубаилей[96]? Я сказала: это невозможно ни за какие деньги.

Они ушли и через час вернулись, чтобы спросить: а за сорок тысяч? Я сказала: или ваш шейх тупой, или вы неправильно ему передаете то, что я говорю. Ни за какие деньги, неужели неясно? Они сказали, что даже не слышали моих слов про возможную тупость шейха и это будет лучше для нас всех. И ушли, и вернулись. Шестьдесят тысяч. Так они ходили восемь раз и доверхотурили до полмиллиона. Я отказалась. Они ушли, вернулись и с почтением доложили, что шейх считает меня или [97], или [98], или [99]: больше полумиллиона рубаилей не стоит ни одна женщина на земле. Я ответила, что и я не стою. Потому что тут дело не в сумме. Вы же знаете восточную поэзию! – сказала я им. Вы же должны помнить ваши классические стихи:

[100]

Они переглянулись и, похоже, не поняли, что я имела в виду. Настоящее наполнение моей жизни было совсем другим. Я ждала момента, когда останусь одна в номере, подключусь к Интернету и буду общаться с Владом. Онлайн у нас не получалось – разные графики, разные временные пояса, поэтому приходилось писать старинно – письмами. Я старалась выразиться коротко и нежно, понимая, насколько он занят. Посылала письмо и ждала ответа. Летела каждый раз в гостиницу, бросалась к компьютеру. Смотреть через свой мобильный коммуникатор запретила себе: иначе каждую минуту смотрела бы. И вот врываешься в номер – и к компьютеру, включаешь, входишь в почту... Ничего нет... Настроение портится. Все плохо. Идешь в душ. Моешься наскоро, закутываешься в полотенце, бежишь смотреть – не пришло ли? Нет. Ставишь себе условие: смотреть не чаще чем один раз в час. Твой дед, Володечка, мой папа Василий, так выпивал вино и водку. Не потому, что был упорядоченный человек, просто сам себя регулировал таким образом, чтобы не выпить слишком много. Помню с детства: он сидит перед телевизором, рядом бутылка и рюмка, он посматривает на стену, на часы. Вот часы ударяют – они были с мелодичными звуками, лицо отца просветлевает, но он иногда не спешит, выжидает еще несколько минут, находясь в состоянии добровольной (и поэтому сладкой) муки. Целый час он был раб времени, а теперь оно в его руках! Но больше пяти минут папа временем обычно не владел, наливал, выпивал. Вот и я – ждала полчаса, сорок минут, пятьдесят, час, а после этого, когда уже было можно, несколько минут держала себя в состоянии садомазохистской оттяжки. Бросалась и – либо опять ничего, либо счастье. Когда наконец письмо, даже кровь приливала к лицу, сердце начинало стучать. И было уже неважно, о чем письмо, главное – пришло. «Динчик!» – первое слово читаешь долго, словно сосешь леденец (это такая конфета, часто прозрачная, она постепенно таяла во рту). Потом следовало обычно несколько ласковых слов, короткая информация о настроении. Я читала это часами... И начинала сочинять ответ – медленно, по словечку. Я чувствовала себя писательницей, но не в старом смысле слова, когда писали книги, и не в том, новом, появившемся во время исчезновения литературы как таковой, вернее, превратившейся в чисто декоративное искусство сладкословия, ловкословия, новословия, гладкословия, спорословия (появились соревнования по лингвистической атлетике), а в смысле практическом, прикладном, чему нас учили в школе на уроках оптимального общения[101], стремясь вложить максимальный смысл в минимальном формате.

Везде, где я была, вокруг меня витали мужчины разного возраста, степени состоятельности и уровня наглости, и многие стремились так или иначе покорить меня. Но я легко от них отделывалась – поддерживала, например, с помощью Павлика Морзе слухи о своей аллергии на людей (а она в это время у меня совсем прошла благодаря любви) или о том, что я ведьма, нахождение с которой лишает мужчин силы. Что интересно, второе пугало гораздо больше: мужчины считали, что аллергию во мне они смогут излечить, а вот собственного бессилия опасались. Это известный парадокс: человек всегда считал и, увы, считает, что с другими ему справиться легче, чем с собой. Тирану Сталину, о котором, Володечка, я, быть может, расскажу отдельно, казалось легко управлять миллионами людей, милуя и казня их, но он совершенно не способен был справиться со своими вредными привычками, в частности с пристрастием к никотину. Недаром он высказал изречение: «Победить Гитлера легче, чем бросить курить». Это так, особенно если учесть, что Гитлера побеждали своей кровью другие, а курить надо было бросить самому.

Письмо двадцать седьмое

Я прекратила предыдущее письмо, Володечка, потому что задумалась об этой теме – о нашем желании, чтобы жизнь других складывалась так, как мы хотим. Я виновата перед тобой. Мне всё не хотелось верить, что ты вырос, это трудный момент для всякой матери. А потом появились девочки, девушки, женщины – и всё, и я поняла, что ты теперь не мой. Я помню твою обиду, когда я не хотела знакомиться с твоими девушками, уклонялась, хитрила, ссылалась на то, что мне куда-то нужно срочно уехать. На самом деле я знала, что мне твоя очередная избранница не понравится. Во-первых, уже тем, что очередная. Если она окажется красивой, мне будет казаться, что она много о себе думает. Если некрасивая, будет обидно, что она тебе не пара. А главное – я боялась привыкнуть, боялась, что кто-то придется мне по сердцу, покажется достойной кандидатурой мне на смену, а вы потом расстанетесь, и мне будет больно. Но еще больше я боялась твоей боли. Да, у тебя складывалось всё легко, весело, беспроблемно, как и у большинства молодых людей сороковых годов, нашедших почти оптимальные варианты межполового общения. Но есть то, что опрокидывает всё варианты, – любовь. Твоей любви к кому-нибудь я очень боялась. Не потому, что заранее ревновала, а потому, что почему-то была уверена в ее несчастливом исходе.

Когда появилась Сандра Ким, я сразу почувствовала опасность. Она была у тебя дольше других, и я понимала причину этой привязки – холодность ее красоты. Беспроигрышный вариант: такую девушку хочется растопить. Однажды мы разговаривали с ней где-то среди цветов, на высоте, и я наугад спросила:

– Мне кажется, Сандра, ты придерживаешься идеологии living dead[102].

Сандра улыбнулась и ответила:

– Нет. Но мне у них многое нравится. Умение радоваться. Умение не бояться терять.

– То есть ты заранее, например, не боишься потерять Володю, если что-то случится?

– А что случится?

– Ну – просто расстанетесь?

– Значит, расстанемся. Почему этого бояться? Странно. Вот я приехала в город, он мне нравится, я в нем живу какое-то время. Но я не боюсь оттуда уехать. Есть другие города.

– Но какой-то может показаться тебе единственным.

– Вряд ли.

– Почему?

– Мы о городе или о человеке?

– О человеке.

– Человек может быть единственным только сам для себя. Для другого он может быть заменяем. На земле огромное количество людей, замену всегда можно найти.

– То есть ты заранее готовишься расстаться с Володей?

– Я об этом не думала, нам хорошо. Но если придется, я не умру с горя.

Мы говорим, а ты, Володечка, сидишь тут же: обычаи того времени заглазных разговоров не предполагали, всё равно содержание становилось известным. Ты улыбаешься, но жилочка на скуле мел ко и тихо подрагивает – как подрагивала она в таких случаях у всех мужчин на протяжении всех тысячелетий. Меня это пугает. У меня плохие предчувствия.

И они оправдались. Однажды Сандра пришла с молодым человеком, каким-то, кажется, Самсоном, и предложила Володе, как это было тогда принято, оценить этого кажется-Самсона. Володя послушно начал перечислять:

– Что ж, высокий, глаза довольно приятные, волосы густые... Остального я не знаю.

– В сексе очень энергичен, – сказала Сандра. – Ты молодец, Володя, ты хороший, но он такой – более бурный. Хотите посмотреть? – спросила она меня.

Люди в определенном возрасте бояться выглядеть ретроградами. Я осталась и посмотрела. Не скажу, что это был бурлеск, но энергия, да, имелась.

– Но я пока ничего не решила, – сказала Сандра, опустившись после этого в воду. – Если кому-то чтото не нравится, говорите прямо.

– Мне нормально, – сказал кажется-Самсон.

– Мне тоже, – сказал Володя. Но жилочка задрожала. И я ушла.

Некоторое время они были втроем, потом появилась еще какая-то Эмма, девушка выше двух метров и имевшая в связи с этим преимущества, потому что любой мужчина, который отказался бы иметь с нею секс, мог быть заподозрен в отсутствии политкорректности и толерантности. Потом там еще кто-то был, время шло, жилочка подрагивала, я страдала.

И однажды, не выдержав, сказала Володе:

– Сынок, не обманывай себя. Ты хочешь, чтобы Сандра была только твоей, ведь так?

– Мало ли что я хочу. Желания – дело неподконтрольное. И часто вредное. Ты вот хочешь крем-гофре, но не ешь его. Потому что вредно.

– Не сравнивай. Да, я знаю, что человек не может принадлежать другому без его согласия. Но ты пробовал спросить ее: способна ли она хотя бы некоторое время находится только с тобой? Если она скажет нет, значит, не настолько ты ей нужен. И тебе лучше бросить ее...

– Мама!

– Извини.

Я извинилась, потому что в запальчивости произнесла выражение, которое в описываемое время звучало хуже грязной брани. В начале века мы спокойно говорили: «Она его бросила», «Он ее бросил», вкладывая в это образное значение, а не прямое – никто никого наземь на бросал. Но потом и это значение стало казаться неприличным: никто никого не имеет права бросить ни в прямом, ни в переносном смысле. Следовало выражаться: «Воспользовался своим правом свободы, предоставив свободу другому человеку». Или: «Я освободила его», «Я освободил ее».

– Извини. Тебе нужно освободить ее.

– Не хочу. В тебе просто говорят пережитки.

– Возможно. Но я опасаюсь за тебя.

– Я не хочу об этом с тобой говорить! – сказал ты.

Нет, я ошибаюсь. Такая формулировка была в то время тоже невозможной – никто не имел права уклоняться от общения, если другой хотел его продолжить.

Он спросил:

– Насколько важно для тебя говорить об этом сейчас?

Я пожалела его – пожалела, забыв, что умная мать обязана быть жесткой. И сказала:

– Я могу и после.

– Тогда после, если ты не против.

– Не против.

Но разговора на эту тему больше не было.

А потом произошло страшное.

Я была тогда в какой-то поездке.

Ночь.

Телефонный звонок.

Я вскакиваю и обливаюсь холодным липким потом.

Невероятным способом я угадываю, что мне сейчас скажут.

– Извините, что поздно... Ваш сын...

– Я вылетаю!

Они очень торопились, Володечка, похоронить тебя без меня. Ты был изуродован, они не хотели, чтобы я это видела, хотя применили пластическую косметику, насколько это было возможно. Ты употребил то, что разрушает на молекулярном уровне...

Я звонила им каждую минуту и требовала, чтобы дождались.

Они отвечали, что есть определенный порядок, который нельзя нарушать. Я могу заказать стопроцентно идентичную копию.

Я не хотела копии. Я хотела увидеть тебя, Володя. Я надеялась, что всё еще поправимо. Стоит мне только успеть доехать до тебя, увидеть, прикоснуться – и ты оживешь.

Я успела, увидела, прикоснулась.

...Сейчас, Володечка, я несколько часов плакала, жалея и горюя, что родила тебя на свет, а ты погиб. Но вспомнила, что не родила и, следовательно, ты не погиб. И успокоилась. Насколько это лучше и для меня, и для тебя...

И всё же иногда я в полной уверенности, что ты действительно жил. До деталей, до эпизодов, до имен тех, кого ты любил...

А вот твой отец, вернее, тот, кто мог быть твоим отцом и некоторое время был им, он давно уже мертв. Он умер молодым, ему не было даже семидесяти.

Но я ведь до сих пор не сказала, кто он.

Это, конечно, Влад.

Вернее, тот, кого я называю Владом.

У меня немного опять всё запуталось. Я уже закончила университет, когда стала «Мисс Вселенная»? Не помню.

Сколько мне было лет тогда? Двадцать или двадцать три?

Не помню.

Но неважно, неважно.

Весна остается весной, сколько бы тебе ни было лет и какая бы ни была вокруг общественная система. Я помню, первое мое возвращение в Москву после долгой разлуки было весной. Влад знал об этом заранее и поэтому высвободил себе целых два дня. Он повез меня на подмосковные озёра. Это, Володечка, были огромные образования пресной воды, в которых можно было даже купаться, а из некоторых после минимальной обработки даже пить воду. По крайней мере, я своими глазами видела, как Влад зачерпнул воду пригоршней и выпил со смехом – и не только остался жив, с ним даже не было никаких неполадок.

Любой москвич имел доступ к этим озерам в любое время, мог приезжать, пригорать, плавать на лодках, купаться. Вообще это было время великого равенства. Как минимум чистый воздух и чистая вода могли быть доступны всем, кто этого хотел. Если кому-то не нравилось место проживания, он легко мог сменить его. Не то что сейчас, когда каждый прирегистрирован к своей ячейке, да еще счастлив, если она у него есть, – учитывая, сколько людей ждет своей очереди...

С Владом я испытывала всегда ощущение силы, мощи, чего-то большого и красивого. Мы мчались на речном корабле, Влад и здесь не мог оставить своих разговоров, он напористо, энергично решал какие-то большие дела по коммуникатору, стоя лицом к ветру и оглядывая окрестности воды и берегов так, будто он всё это создал или собирается преобразовать. Я тогда была уверена, Володечка, что жизнь делают именно такие люди, как твой папа, они словно в лесу просекают прорубку, а остальные идут вслед за ними. У меня рядом с Владом было чувство причастности к значительным событиям, к чему-то глобальному.

А к вечеру мы полувозвратились – свернули кудато в залив, где причалились к помосту на воде, там стояло довольно много кораблей, некоторые очень большие.

Это была неофициальная встреча людей, решающих судьбы страны. Я увидела там многих членов правительственных и парламентских структур, в которых тогда не разбиралась, но меня это и не интересовало. Влад попросил меня, чтобы я была отдельно, откуда-то взялась девушка, которая должна была исполнять роль моей подруги, то есть мы были как бы с ней вместе.

– Сама понимаешь, – мягко сказал Влад. – Я еще не разведен, а у нас тут плохо смотрят, если человек еще не в разводе, а уже с кем-то что-то. Понимаешь?

Я поняла.

Мы ходили с этой девушкой, скучая друг от друга, – она была в таком же положении. Влад общался с мужчинами (Байбакян тоже был среди них), а к нам в это время подошел довольно пожилой по тем меркам, шестидесяти с чем-то лет, мужчина. Я знала его, это был довольно странный человек по фамилии Тощинский, который очень любил выступать в газетах и по телевизору с парадоксальными мнениями, каждый раз с противоположными. Поток его речи был непредсказуем. Так вышло и на этот раз.

– Иди погуляй, – сказал он моей временной подруге. – Девушки парами ходят, безобразие. Развели лесбиянство. В стране демографическая проблема, а они друг с другом целуются.

То, что мы не целовались, Тощинского не смущало.

Девушка отошла.

– И вообще, – продолжал Тощинский, то есть говорил так, будто продолжал, а на самом деле свернул в другую сторону. – Придумали конкурсы красоты. Это не наше явление. Наше явление – платье до пят, волосы платочком завязать, глаза в землю. И восемь ребятишек! Вот наше явление, вот наш идеал. А это что? – показал он на мои бедра, которые были в [103], что оправдывалось уикендной обстановкой. Это же разврат! Это ты себя всем открыто предлагаешь – нате, берите! Что, не так?

Я знала за Тощинским репутацию чудака, поэтому решила не оскорбляться.

– О моде говорите? – спросила, проходя мимо, дородная правительственная дама – тоже в довольно короткой юбке.

В голове Тощинского что-то перемкнуло.

– О моде! Если у девушки ноги красивые, гладкие, почему не показать? Для того мы их на конкурсы и посылаем, – похвастался он, словно его личной и государственной заслугой было то, что красивых отечественных девушек посылают на конкурсы. – А если кривые или две тумбы, – он прямо указал на ноги дамы, – то зачем пугать людей? Надень на них паранджу и сиди дома!

– Вы сроду такие вещи говорите, – поморщилась дама.

– Я говорю правду! – отрезал Тощинский. – И это всё знают.

Я издали ловила взгляд Влада, наконец поймала и жалобно улыбнулась, глазами показывая в сторону Тощинского: спаси меня от него! Но Влад склонил голову, словно просил: ничего, потерпи.

Я стала терпеть.

Взяв меня под руку, Тощинский галантно водил меня вдоль пристани и с благовоспитанной улыбкой хорошо себя ведущего клинического идиота нес полную чушь. Тема женщины в современном мире его взволновала, он никак не мог с нее слезть. При этом говорил сердито и напористо, словно убеждал каких-то неведомых придурков, а потом сам же себе и возражал от лица этих придурков, неожиданно поумневших.

– Коня на скаку остановит, в горящую фанзу войдет![104] Вот идеал женщины! Сильная, высокая, смелая! – убеждал он.

А через пять минут:

– Женщина должна быть женщиной! Коня, видите ли, остановит, в горящую фанзу войдет! Каждый должен делать свое дело! А конюхи на что? А пожарные? Мы за что им зарплату платим? Я внес проект закона: если у женщины трое детей, пусть сидит дома и получает от государства деньги, как воспитательница детского сада. На каждого ребенка конкретную сумму. Мало? Рожай еще! А всех одиночек, гулящих, бродячих, childfree – на периферию. В Сибирь. Одиноких отлавливать в ресторанах и клубах и отсылать в принудительном порядке. Либо выходи замуж в три дня.

Я устала это слушать и сказала:

– Извините, мне пора.

– Куда тебе пора? – закричал Тощинский. – Вот бабы, вот лицемерие! Тут остров, куда тебе пора?

– У меня могут быть свои дела?

И я отошла от Тощинского.

Слегка сердитая, ушла подальше от людей, к воде. Там были заросли у берега. Послышался плеск. На холме, над зарослями, появилась фигура в черном и форменном.

– Греби отсюда! – крикнула кому-то фигура.

– Не ори, – негромко ответил с воды пожилой голос.

Показалась лодка – обычная, с веслами. В ней сидел человек в каком-то балахоне и не спеша греб. На дне лодки была вода, и там бултыхалась, били хвостами мелкие рыбешки. Увидев меня, рыбак вдруг сказал с обидой:

– Радуешься? – хотя я вовсе не радовалась. – Ничего, тебе тоже скоро скажут: греби отсюда. И погребешь!

Я не поняла его слов.

Потом подошел Влад.

– А я тебя ищу.

Обрадовавшись, я шагнула навстречу. Но он придержал меня руками.

– Ты зачем Тощинского оскорбила?

– Я? Чем?

– Говорит, так себя вела, будто он тебя снять хотел. А он не хотел, он просто общался.

– Могу перед ним извиниться, если хочешь.

– Да нет. Просто мне с ним еще работать.

– А со мной жить. Или у тебя нет таких планов?

– Есть, есть.

Он обнял меня.

Мне было грустно.

Так вечно занятый отец отвечает мимоходом дочери, не вслушиваясь в вопросы:

– Да, да. Конечно, конечно.

Дочка насупливается и спрашивает:

– А я завтра умру?

– Да, да, конечно, конечно. Что? – просыпается вдруг отец.

– Да так, ничего! – выходит из комнаты мстительная дочка.

Письмо двадцать восьмое

Этот вечер, Володечка, оставил во мне неприятный осадок, но потом был еще один день, а потом вечер, и нежность, и любовь. И я отправилась на дальнейшие турне в (напоминающем небесное спектральное, то есть многоцветное, явление во время влаги и солнца) настроении, в убежденности, что мое счастье от меня никуда не денется.

Через пару недель, находясь где-то в Токио, ЛосАнджелесе или Париже, не помню, я, не получая несколько дней писем, страшно встревожилась и даже рискнула позвонить Владу, что он категорически мне запретил. И услышала нечто очень странное: «Данного номера не существует». Так случалось, Володечка, если владелец решал по какой-то причине избавиться от своего номера. Но у Влада было еще несколько номеров, которые я знала. Однако всё они или не отвечали, или были заблокированы. Очередным утром, едва умывшись, я бросилась к ноутбуку, вошла в Интернет, и первое, что увидела, еще не открывая почтового ящика, в ленте главных новостей дня: «Владимир Р. женится на Саше Буковицыной».

Я была, мягко говоря, ошеломлена, а твердо говоря, почти убита.

Саша Буковицына, наследница Андрея Бориса Буковицына, одного из самых богатых людей России, считалась очень завидуемой невестой. Ее фотографии постоянно появлялись в уличных газетах и журналах, она мелькала на телевидении, но всё было пристойно, выверено, цензурировано – ясно, что такая девушка не могла позволить лишнего ни себе, ни средствам массовой информации. Да и папа не позволил бы. Никто при этом не знал, какое у нее образование, чем она занимается, но это, собственно, никого и не волновало. Невеста – это было ее звание, занятие, профессия и образование. Ее имя сопрягали то с одним, то с другим известным человеком – и вдруг. Как гром. Неожиданно. Ниоткуда.

Я решила срочно лететь в Москву и попросила купить мне билет.

Тут же прибежали разные люди и стали меня отговаривать, указывать на контракт.

Я сказала, что разрываю контракт.

Они тут же выдвинули вперед адвоката, который с видом злого фокусника предъявил мне множество аргументов, доказывающих, что в случае суда по причине неисполненных обязательств меня ждут огромные финансовые неприятности с последующими долгами и нищетой.

Я ничего не слышала и не хотела слышать.

В самолете просматривала всю информацию, которую смогла найти, об этой Саше. Во мне поднималось чувство, которого я не испытывала по отношению к Цестурии. Цестурия тоже красавица, но зрелая женщина, с умом, оригинальная, деятельная, всего сама добившаяся в жизни, я, пожалуй, даже уважала ее, хотя и ненавидела. А что тут? Только вот эти глаза, эти губы, этот нос? Одна только геометрия – и все?

Слово это, геометрия, мне припомнилась не случайно, Володечка. Однажды в школе ко мне подошла соученица Таня, очень умная и хорошая девочка, и вдруг ни с того ни с сего прошипела:

– Было бы в кого влюбляться! Ты что, лучше меня? Чем? Ничем. Всё это, что у тебя, – геометрия! Он в геометрию влюбился!

Кто это «он», я так и не узнала. Наверное, кто-то из наших классных мальчиков, влюбившийся в меня, а Таня любила его, вот и разозлилась. Я удивилась тогда: за что, почему? Что я такого сделала? Да, я красивая, но разве это моя вина?

Был и другой эпизод, гораздо потом. В очередное навещание мной Бориса и Лары сестра отвела меня в сторону и сказала:

– Послушай, не сердись, но лучше тебе уехать. У нас и так с ним сейчас полный разлад, а тут ты еще... У него настроение портится.

– Почему? Он всегда рад меня видеть.

– Ага, рад. Просто задыхается от радости. Вернее, от того, что хочет тебя – а не может.

Тогда я тоже видела в глазах сестры неприязнь, пограничную с почти ненавистью, и обиделась – за что? И вот, просматривая изображение Саши, я поняла за что. Ни за что. За то, что, ничего не делая, только родившись с чертами лица более правильными, чем у других, я вызываю к себе любовь, не будучи ее достойной. Саша казалась мне такой же – не заслужившей ничем любви, но эту любовь имеющей. Я увидела в ней себя со стороны и возненавидела, но это, естественно, не означало, что я начала ненавидеть себя.

И тут раздался звонок от Влада. Он сказал, что я, наверное, в курсе последних событий, и попросил не обижаться. Он не хотел меня расстраивать и срывать мне турне. Этот брак – только видимость. Он всё объяснит при встрече, главное – не делать резких движений, если я его действительно люблю.

То есть он шантажировал меня моим хорошим к нему отношением!

Во мне всё вскипело, и я сказала, что лишнее движение уже сделано, я лечу в Москву.

Он помолчал. Он умел не тратить слов, когда знал, что ситуация необратима. Ведь даже он со всеми его связями не способен самолет повернуть назад. После паузы Влад сказал:

– Хорошо, я тебя встречу.

Встретил меня не он, а какие-то незнакомые люди. Они провели меня в депутатскую комнату или VIPапартаменты, которые были во всех русских аэропортах, на всех вокзалах, во всех гостиницах, учреждениях, ресторанах, это, Володечка, просто-напросто старинная традиция, даже в домах всегда существовали так называемые чистые половины, гостевые, и комнаты попроще, для просто людей, которые так и назывались – людские.

Вот меня и провели через людской зал в укромную чистую гостевую, где меня ждал мой Влад – теперь уже не мой, с чем я не могла смириться. Верный своим привычкам, сначала он излил на меня потоки гнева за то, что я ничего не понимаю, а тороплюсь наломать поленьев. Хорошо, сказала я, пусть я чего-то не понимаю, тогда объясни, хотя, по-моему, это надо было сделать раньше.

Влад объяснил: перед ним давно стояла проблема развода с женой Ольгой. Проблема очень серьезная: и Ольга была против, и дети не в восторге. А главное, отец Ольги – большой воротун бизнеса и политики, он, если рассердится, испортит Владу не только жизнь, но и всю его карьеру. Особенно когда увидит, что зять на ком-то вторично женится по любви, без интереса, то есть, в его понимании, ради чистого баловства. Именно так он воспринял бы брак Влада со мной. А вот женитьбу на дочери Буковицына он расценит как деловой проект и тоже, конечно, рассердится, но зато поймет и простит, учитывая, что он с Буковицыным давний знакомый и партнер. Поэтому Саша в определенном смысле – средство развода с Ольгой.

– И она это знает? – спросила я.

– Кто?

– Саша, кто же еще?

– Конечно, нет.

– А если узнает?

– Каким образом?

– Я скажу.

– Ты хочешь испортить мне жизнь? Пойми, всё эти женитьбы и замужества в наших кругах – дело абсолютно формальное. У Саши есть приятель, но отец ни под каким видом не позволяет ей выходить за него замуж, он чуть ли не наркоман вообще. Поэтому у нас всё взаимно, я для нее тоже что-то вроде ширмы.

– Она тебе так сказала?

– Зачем говорить, мы умные люди, без слов всё понимаем.

Мы долго еще беседовали, и Влад убедил меня в том, что он прав, что поступает так, как должен поступить. Убедить было не так уж трудно: от слов он перешел к делу, а я в такие моменты совсем теряла голову.

Он посоветовал мне во избежание ненужных мыслей и поступков уехать, отдохнуть, не читать газет и журналов, Интернета, не смотреть телевизор – куда-нибудь подальше, на Карибские острова. И пообещал, что через неделю обязательно прилетит ко мне на пару дней. Это было привлекательно. Вернее, наилучший вариант из имевшихся наихудших.

Письмо двадцать девятое

Моя тропическая неделя, Володечка, была очень странной. Я одновременно восхищалась окружающей красотой и была депрессирована случившейся неприятностью. Утром, после душа, глядя на себя в зеркало, я думала: боже мой, какая я красивая! – и тут же вдогонку: боже мой, какая я несчастная! Этот гремящий коктейль чувств, это beautiful suffering[105], наверное, добавляли к моему облику дополнительное очарование, я видела, что всё вокруг любуются мной, влюблены в меня. А у меня, возможно потому, что я в этот период была избавлена от проклятья аллергии, была в те дни какая-то повышенная чувствительность ко всему, но чувствительность не раздраженная, а благодарная. Утром я просыпаюсь – и благодарна своему сну, который меня отдохнул, благодарна легкому теплу под мягким одеялом и приятной прохладе комнаты, где беззвучно работает климат-система. Я открываю тяжелые шторы: набивная плотная ткань на бежевой шелковой подкладке, рисунок – темно-зеленые стебли и бархатно-пурпурные цветы. Впускаю свет. Вижу море, лазурное, прозрачное у берега и синее, яркотемное дальше. Иду в ванную босиком по гладким каменным плитам и коврикам: плиты прохладны, коврики теплы и мягки. Потом делаю легкую гимнастику на веранде, глядя на море, взмахиваю руками и ногами и чувствую, как с каждой минутой ласковеет воздух, ветром овевающий мои движущиеся руки и ноги. Выхожу из своего домика, напоследок оглядев его так, будто прощаюсь с этим временным жилищем, – для лирики ощущений. В комнатах мебель из массивного темно-красного дерева, стены, покрашенные в легкий оттенок, чтобы их почти не замечать, кровать под балдахином, с кисейным пологом, потолок из беленых досок – для стильности. Иду в ресторан – босиком, мне это понравилось, я заметила, что многие дамы через день-два переняли эту моду, хотя считалось, что в ресторан босиком нехорошо. Вообще везде свои незаметные правила – чаще приятные, потому что всякие правила облегчают жизнь, если они созданы для удобства, а не ради затруднительности. Утром в ресторан всё приходили в одежде обычной, будничной, неприметной, в обед, когда всё уже веселое, разгоряченное, развеселенное морем и бассейнами, можно даже в купальных одеждах – наскоро, шумно, как на пикнике. Вечером же у них, как во многих западных и южных странах, то, что у русских считается обедом: обильная еда, неспешная, с разговорами. И всё в чем-то вечернем, и босиком дамы уже не приходят, даже я. Преимущественно туфли или босоножки на высоком каблуке.

Я любила утренний ресторан за малолюдность, тихость, неспешность оживших после сна отдыхающих. Входишь, тебе улыбаются официанты – не просто так, а потому, что уже знают тебя (улыбки первых дней заучены, механичны), ты уже своя, и они – свои. Ощущение домашности, когда всё узнаваемо и всё на своих местах, появляется быстро, без него невозможно жить. Человек всё быстро одомашнивает, я знаю это по опыту своих многих поездок. Уже потом, в трудные времена, когда приходилось жить в тесных каморках, я, вселяясь, первым делом аккуратно раскладывала и развешивала вещи, не позволяя им валяться где попало, вешала на стену небольшую репродукцию любимой картины «Грачи прилетели», которая сразу создавала вокруг Россию, какие бы безликие панели ни обрамляли пространство, ставила на столик букетик с цветами, которые покупала в ближайшем магазине, – и всё, мой дом был готов.

В ресторане этого дорогого отеля хоть и существует традиционный стол самоугощения, но ты можешь сесть и тебя обслужат, всё принесут, что скажешь. Я никогда этого не делаю, я всё сама.

Легкие, но приятно-звучные в тишине прикосновения ножей и вилок к тарелкам, ложечек к чашкам, чашек к блюдцам. Темная струя ароматного кофе густо льется в белую чашку. Белое молоко льется в черный кофе: белое облачко вплывает в черную жидкость, распространяется, не спеша размешиваешь, всё становится однородного оттенка. Берешь хлеб, он мне запрещен диетой, но здесь можно – и столько сортов, что трудно удержаться, берешь три ломтика хлеба – белый и упругий, темный, тяжелый, с какими-то плотными вкраплениями, и большой ломоть смешанного цвета, с впуклыми раковинками, какие бывают в сыре. На черный ломтик намазываешь желтоватое масло, на белый немного джема – красного вишневого или оранжевого апельсинового, а на большой ломоть кладешь что-то основательное, крестьянское, – ломоть буженины или окорока. Все это неприхотливо, без изысков (а они тут есть – и немало, включая экзотические морепродукты), но для человека самая вкусная еда – та, что из детства. Иногда мне хочется закрыть глаза и сосредоточиться на ощущениях: гладкая ручка кофейной чашки в пальцах, приятно-шершавый кусок хлеба в руке, у меня развилось что-то вроде тактильного гурманства, каждый предмет мне казался на ощупь отдельно по-своему приятен. Проходя мимо пальм, беседок, бунгало, галерей, я обязательно дотрагивалась до поверхностей, ощущая и сравнивая.

Идешь к морю по белому песку, еще не успевшему нагреться. На пляже никого, некому глазеть, но зато кажется, что весь мир, в центре которого ты находишься, любуется на тебя – вот когда ты «мисс Вселенная», а не потому, что вручили корону, вот когда чувствуешь, что Бог всё создал для тебя, а тебя сделал для всего, что ты (как и каждый любой другой человек) есть цель и смысл всего, что существует. И всё есть несомненное доказательство Бога – и ты сама, и небо над тобой, и вода, в которую входишь, и десятки видов разноцветных рыб, причудливых кораллов, которые ты рассматриваешь, опустив в воду голову в маске. Нет, действительно. Если это не чувствует через тебя мировая душа, то есть Бог, тогда зачем всё это? Само для себя? Не чувствуя себя? Так не бывает! Так не может быть! Мне вообще тогда казалось, что Бог создал Человека как некий орган чувствования мира – чтобы через него осознать всю греховную прелесть плотского существования. Правда, какое же оно плотское, если увиденный человеком красивый предмет тут же в нем, в человеке, становится духовным отражением?

В общем, тогда во мне была сплошная путаница – почти языческая.

...Возвращаешься под тент, на мягкое покрывало шезлонга, ложишься, вытягиваешься, закрываешь глаза, слушаешь тихий шелест волн, голоса, которые всегда у воды кажутся странными, будто всё они – надо тобой, рядом с тобой, вот девочка чтото закричала, словно над самым ухом, смотришь – а она далеко у воды. Становится так невесомо хорошо, что кажется, вот оно – бескорыстное и полное счастье существования, вегетативно-осмысленное, та самая растворенность в мире (как частица планктона в мыслящем океане), блаженная потерянность своего я (равнозначность морю, солнцу, всему), к которой стремятся всю жизнь многие философы... Но тут же подает тихий голос это самое никогда не спящее «я», мешающее спокойно инджойствовать, это «я», которому, сколько бы ни было счастья, всё мало. Вернее, не так: когда счастье приходит, «я» начинает сомневаться – а может, оно совсем не такое?

На третий или четвертый день на песок возле моего шезлонга сел атлетического вида молодой человек, типичный обложечный красавец с синими глазами, кудрявыми волосами с выгоревшими или химически высветленными прядями, и сказал на очень плохом английском:

– Hi. You – Miss Universe? (Привет. Вы – «Мисс Вселенная»?)

– Everybody knows it here. And you, too (Здесь все это знают. И вы тоже.), – ответила я.

– That is right (Это верно), – сказал он. – But we must... have something... as a start of conversation. (Но надо же как-то начать разговор.)

– Why? (Зачем?)

Он усмехнулся, делая вид, что его не собьешь такими вопросами. И небрежно ответил:

– To see. (Чтобы познакомиться.)

– Why? (Зачем?) – повторила я.

– To speak (Чтобы поговорить), – не сдавался он.

– Why? (Зачем?) – в третий раз спросила я.

Он, не чрезмерно остроумный, как многие красавцы, коряво вымолвил:

– People talk to know each other. (Люди общаются, чтобы узнать друг друга).

– I do not see the need (Не вижу необходимости), – сказала я. – I see that you are a nice guy. That's enough. (Я вижу, что ты красивый парень. Этого достаточно.)

Некоторое время он осмыслял мои слова, видимо, не понимая, как продолжать то самое общение, ради которого ко мне подсел. Наконец где-то в недрах этого совершенного анатомического ландшафта родилось:

– What should I do to you like? (Что я должен сделать, чтобы тебе понравиться?)

– Silent. (Молчать).

Он послушался. Сидел рядом и молчал час, два, три. Мне показалось это занятным. Я подумала, что он, возможно, не так глуп, как мне показалось. Когда я собралась на обед, он отправился было за мной, но я выставила руку: нет, не надо. Он понял.

Настал вечер. После ужина были небольшие танцы под тростниковым навесом. Обычно я сидела и наблюдала, ко мне сначала подходили, а потом перестали, видя, что я не собираюсь танцевать. Но мой волнокудрый красавец рискнул. И я согласилась. Мы танцевали молча. Несколько раз он взглядывал на меня и собирался что-то сказать, но я прикладывала палец к губам.

Я уже знала, что хочу провести с ним ночь.

В этом была какая-то неумолимая логика, логика красоты, когда подобное льнет к подобному. Именно тогда, когда я особенно остро, мучительно и прекрасно любила Влада, я захотела другого мужчину, я, пожалуй, полюбила его. Dubbel kärlek[106] давно уже перестала считаться ненормальностью, но тогда, в начале двадцать первого века, Володечка, люди еще постоянно искали себе оправдание, когда оказывались в подобной ситуации. Они мучались, переживали. Возможно, я уже тогда была женщиной будущего – я не мучилась, не переживала. Я, конечно, понимала, что не скажу об этом Владу, но не видела никакой измены Владу, больше того, во мне бродила по закоулкам души смутная мысль, что моя любовь к этому прекрасному незнакомцу делает еще лучше мою любовь к Владу. Как бы это объяснить... Вот я одна. Я люблю Влада. А вот я с другим мужчиной. Он любит меня и становится немного частью меня. То есть меня становится больше. А раз меня становится больше, то и моей любви к Владу больше, разве нет?

Все эти размышления были потом, а тогда их не было. Ничего не было, кроме ощущения логики.

Я понимала, что это может быть узнано. Но мне было все равно.

После нескольких молчаливых танцев мы молча прошли в мой домик и там молча залюбили друг друга прямо с порога.

Это было так красиво и здорово, что я даже жалела, что Влад не видит и не радуется за нас.

А потом был сон, из которого меня, привыкшую к одиночеству и отвыкшую от утренних голосов, разбудил голос моего красавца. Он был на галерее и говорил тихо, не рассчитав звукопроходимость стены, за которой я лежала.

– Всё нормально, – говорил он на абсолютно русском языке. – Все оказалось так легко, что я даже не ожидал. Она сама затащила меня в постель.

Меня накрыла догадка: это подстроено.

Но я невольно согласилась со словами провокативного красавца: я сама его затащила, я сама во всем виновата. Зачем я вообще это сделала? Чтобы отмстить Владу? Конечно – нет. В таком случае я разве не понимала, что мое приключение станет ему известно? Понимала. Надеялась, что он отнесется к этому легко? Нет. Тогда что же?

Ответа нет, Володечка. Я ни о чем не думала, я ни на что не рассчитывала, я твердо знала, что люблю Влада и он не должен в этом сомневаться, а раз так, то не должно быть никаких особых последствий.

Волнокудрый вошел в комнату.

Я оглядела его и поразилась, насколько равнодушна стала к нему.

– Good morning, – сказал он ласково.

– Доложил начальству? – спросила я.

– Какому начальству? – ляпнул он от неожиданности по-русски, слегка смутился, но тут же самоуверенно усмехнулся.

– Да.

– Поспешил. Мог бы отдохнуть недельку за чужой счет. Сказал бы: сопротивляется, ломается.

– Да? Чтобы меня за это наказали?

– За тобой следят?

– Почти уверен. А жаль, я бы действительно с тобой недельку покувыркался.

– Пошел вон, – сказала я.

Он не обиделся. Он помахал мне рукой и исчез навсегда.

Через несколько минут раздался звонок.

Конечно же, это был Влад.

Не дожидаясь, что он скажет, я поздравила его с успехом: теперь у него есть всё основания считать меня предательницей. А я знаю теперь его степень доверия по отношению ко мне.

Влад не стал запираться: да, он проверял меня. Больше того, сказал Влад, он и раньше сомневался в моей верности, иначе сто раз подумал бы, прежде чем жениться на Саше Буковицыной. Увы, его сомнения подтвердились.

– Ты всё лжешь, – сказала я. – Ты пытаешься обмануть сам себя. Просто ты меня полюбил, и тебе это мешает. Ты отвык любить. Ты хочешь меня устранить. Ты меняешь одну нелюбимую женщину на другую, зачем? А если это не так, скажи просто и прямо: «Я не люблю тебя». Скажи!

– Я тебя люблю, – сказал он. – Но то, как ты себя ведешь, превышает всякие планки.

– Минуточку! – прервала я. – Если ты подослал ко мне этого секс-диверсанта, значит, ты хотел, чтобы я так себя вела!

Чувствовалось, что он поражен моей логикой и проницательностью. Он не мог найти контрдоводов, поэтому сказал:

– Я не желаю ввязываться с тобой в дискуссии. Ты молодая, красивая, у тебя есть работа и куча выгодных предложений от разных мужчин, в чем я уверен. Строй свое будущее – без меня.

– Хорошо, – послушно сказала я, потому что у меня созрел некий план.

Он созрел в одну секунду, несмотря на его авантюрность, сложность и масштабность.

Письмо тридцатое

По традициям российской жизни, Володечка, идущим из глубины веков, наилучшим гарантом безопасности были не личные качества, не сила, не деньги, не таланты, а связи с людьми, обладающими властью. В этом есть логика, согласись: если правящие люди, на которых большая ответственность, доверяют кому-то, значит, человек того достоин.

Я знала, насколько велик в глазах Влада авторитет В.В. Путина. Он даже таймер носил, как Путин, на правой руке (тогда, Володечка, вообще таймеры помещались в самых неожиданных местах, не только на теле, но и на стенах, на столах – люди, не умея чувствовать время, желали всегда иметь его физическое обозначение перед глазами). И эта преклонность Влада Путину была основой моей идеи.

Я вернулась в Москву и обратилась к Павлику Морзе с просьбой внедрить меня туда, где будет Владимир Владимир. Павлик долго отнекивался, потом сказал, что это будет стоить больших денег. Я согласилась, передала ему деньги. И вскоре узнала: назначена поездка премьер-министра в сельские районы страны, где он должен осмотреть, как выращивают пищевые растения и животных. С ним будет делегация. Павлик уговорил кого надо, чтобы меня туда включили.

– В качестве кого? – спросила я.

– В качестве представительницы детского фонда. Ты должна будешь ревизовать состояние сельских детей. Дело плевое – одного чмокнешь, другому сопли вытрешь. Стоп! – сказал он. – А как ты всё это сделаешь со своей аллергией?

– Она прошла. И пока не возвращается.

– Здорово, – позавидовал он. – А у меня шишка какая-то вскочила под коленкой. Врачи говорят – ничего особенного, а я переживаю. Зря, наверно. Само пройдет, как у тебя. У тебя же само прошло?

– Любовь помогла! – ответила я с шутливой высокопарностью.

Но он не понял шутки и начал подробно выспрашивать, как именно помогает любовь. Видимо, всетаки шишка его беспокоила больше, чем он желал показать, и он хотел выяснить, не поможет ли любовь ее вылечить.

Итак, я отправилась в поездку как представительница детского фонда. Мы летели вместе в одном самолете, ехали в соседних машинах, осматривали сельских животных и людей. Всё было хоть и без налета излишней официальности, но деловито, ничего личного. И мое общение с Путиным свелось к нескольким фразам, сводящимся к обмену текущей и наблюдаемой информацией. Только один раз у нас был контакт, когда в Доме малютки я взяла ребенка, а потом передала его Владимиру Владимиру, чтобы он его тоже подержал. Этот момент передачи зафиксировали всё фотографы. Я, Путин, ребенок, это выглядело как-то даже семейно, хотя, конечно, никто не позволил себе даже намека на вольный комментарий.

Само собой, эту фотографию увидел и Влад.

Он позвонил мне немедленно и спросил, когда я вернусь в Москву.

Я ответила, что уже в Москве – наша поездка была всего лишь однодневной, утром улетели, вечером прилетели.

Влад выразил желание встретиться.

Меня привезли в Подмосковье, в тайное место, где я уже была, я осталась с Владом вдвоем. Я ждала, что он скажет. Но он не стал ничего говорить. Он набросился на меня с какой-то чудовищной энергией. Он и прежде был non tanto male[107], но это была какая-то, по народному выражению, буря мглою небо кроет. Потом он, когда выпил водки, признался, что мысленно видел меня на фотографии и представил себе то, отчего его наслаждение стало подобным ядерному локальному взрыву. До сих пор не знаю, что он имел в виду, а пояснить он не хотел.

Влад признался, что я была права, он меня действительно любит, а вернее сказать, попал от меня в психофизическую зависимость. Он надеялся, что молодая, стройная, темпераментная, красивая жена успокоит его, на самом деле уже в первую брачную ночь он с грустью вспомнил обо мне и с ужасом обнаружил, что не так уж и хочет эту юную красавицу, тогда, чтобы не облажаться[108], он закрыл глаза, представил меня – и всё получилось.

Но всё же он просит потерпеть – он не может так часто и так резко менять свою жизнь. Мы будем встречаться, это главное, чего он хочет. Я согласилась – наши желания совпадали.

Видимо, я обладала врожденным инстинктом счастья – там, где другая увидела бы свое положение неправильным или сомнительным, я находила плюсы и бонусы. В конце концов, у меня был любимый человек и была возможность с ним встречаться. Я опять много снималась для журналов и на телевидении: мой разрыв контракта с последующим лишением меня титула явился скандалом, то есть хорошим информационным поводом для прессы. Я прекрасно, как никогда, выглядела. У меня не возобновлялась аллергия. Мне понравилась работа в детском фонде, куда я попала случайно, но, как выяснилось, мне это подошло.

В общем, всё складывалось замечательно, а потом произошло Главное Событие Моей Жизни, Володечка: у меня появился ты.

Письмо тридцатое

Как только я почувствовала в себе твое появление, я испытала то, что ни с чем нельзя сравнить, чего никогда не поймут мужчины (разве только те, которые, начиная с сороковых, вынашивали в себе детей особым образом, но я пишу о тогдашних современниках): ТЕПЕРЬ Я НЕ ОДНА! Это трудно выразить словами. Об одиночестве написано миллионы слов, в частности я до сих пор наизусть помню стихи замечательного Ивана-Хуареца Йенг Лукойленко, написанные на ходовом в семидесятые творческом языке méli-mélo, или mishmash, или интер-суржик[109]:

Якой хоррор – витальни цепни

Нам соло-соло волокить.

Шарапить хахи – алле лепни,

Никс депресняки ломтевить.

Авто кингую эростато,

Бо-бо ин кардиа сонм прорв.

И визуалю: року сдато,

Темп бекинг, аналожно морф...

Примерный перевод архаичным способом: «Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить. / Делить веселье – всё готовы, / Никто не хочет грусть делить. / Один я здесь, как царь воздушный, Страданья в сердце стеснены, / И вижу, как судьбе послушно, / Года уходят, будто сны...»

Женщинам, по крайней мере счастливому большинству, от природы повезло неизмеримо больше: они знают, что такое жить удвоенной жизнью, что такое иметь в себе две жизни – свою и носимого ребенка. Вот почему многие после родов чувствуют не только необыкновенное счастье, но и странную на первый взгляд тоску, в которой ничего странного: вот меня было двое, а вот я опять одна...

Некоторое время я ничего особенного не чувствовала, это было только на уровне результатов теста. Было что-то вроде легкого приятного сумасшествия: я накупила кучу тестеров и постоянно проверяла себя – и утром, и днем, и вечером. И каждый раз радовалась: да, беременна.

Мне не терпелось сообщить об этом Владу. Я была уверена, что он будет счастлив, ведь нет ничего лучше, чем ребенок от любимого человека. Конечно, это предвещает некоторые сложности, но неужели их испугается человек, тащащий на своих плечах громадные дела, проворачивающий в своем мозгу огромные объемы информации, умеющий управлять тысячами и десятками тысяч людей?

Конечно, я сказала ему это не по телефону. У нас было очередное нежное и страстное свидание, после которого я его обрадовала. Он в это время одевался. На секунду застыл, надевая на себя (вид нижней одежды, который ниже талии, синоним словам пугливцы, бояки и т. п. – видимо, потому, что в те времена с ним было связано много стрессовых ситуаций, фобий и т. п.)[110], а потом задал странный вопрос:

– Интересно, а какой реакции от меня ты ожидаешь?

Я растерялась.

– Никакой не ожидаю. Просто сказала.

– Нет, ты не просто сказала. Ты сказала, чтобы я за тебя решал, как быть.

– А что тут решать? Есть варианты?

– Мне кажется, вариантов нет.

– И мне так кажется.

– Тогда могла бы и промолчать, – сказал он, потрепав меня по щеке, что я не очень любила.

– Есть женщины, которые могут промолчать в такой ситуации?

– Мало, – вздохнул Влад. – Была у меня одна такая лет пятнадцать назад. Вот любила меня женщина – по-настоящему. Ей любовь была дороже себя. Однажды говорит: «Знаешь, я от тебя аборт сделала». – «Когда?» – «Да месяцев шесть назад, не волнуйся. С тех пор веду себя осторожней». То есть она регулярно применяла всякие средства – таблетки или свечки, не помню. И никаких проблем. А у тебя что случилось? Не сработало?

– Что не сработало?

– Твои средства.

– Какие средства?

– Противозачаточные.

– Но я их не применяла!

Он хлопнул себя по коленям и покачал головой:

– Чему же ты удивляешься? Странно, что ты не забеременела раньше.

– Да не удивляюсь я! Давай вообще разберемся. Только что ты сказал: вариантов нет. Я согласилась. Но, похоже, ты имел в виду аборт?

– А ты что имела в виду?

– Я? То, что мы наконец поженимся, потому что у тебя веский повод и ни твой бывший тесть не будет в претензии, ни теперешний. Мы друг друга любим, у нас будет ребенок, что еще нужно?

Он долго смотрел на меня странным взглядом и молчал.

Я не выдержала:

– Что?

– Тебе честно или правду? – ответил он своим обычным шутливым вопросом.

– И честно, и правду.

– Хорошо. Единственная правда – ты мне всегда нравилась больше других. Чисто эстетически. У тебя красивое лицо, красивое тело, я люблю всё красивое. Но любовь – это все-таки что-то другое. Это, по-моему, желание видеть человека каждый день и общаться с ним каждый день. А если не пообщался, чувствуешь себя плохо, неуютно, будто не побрился.

– Значит, ты не хочешь видеть меня и общаться со мной каждый день?

– Нет.

– А с Сашей своей?

– Тоже нет.

– А с бывшей женой?

– Тоже нет. В этом моя трагедия, – запонурился он. – Я, наверно, еще никого не любил. Вот полюблю, тогда окончательно устрою свою жизнь.

Я была в трансе и в шоке, поэтому продолжала задавать бессмысленные вопросы.

– Ты хочешь, чтобы наш сын был безотцовным?

– Почему сын? И еще никого нет.

– Уже есть! Он есть!

– Определили пол?

– Пока нет, срок очень маленький. Но будет сын. Ты будешь жить и знать, что твой сын где-то растет плебс-боем?[111]

– Повторяю, его пока нет. А если ты решишь его оставить, это будет твое решение. В таком случае вообще не понимаю, зачем ты со мной советуешься?

– Я не советуюсь! Я была уверена, что ты обрадуешься, что у меня от тебя будет ребенок.

Видимо, я выглядела такой несчастной, что Влада это навело на какие-то мысли. Он сказал:

– Я радуюсь. Вернее, я готов обрадоваться. Но не сейчас. Сейчас не время, понимаешь? У меня есть некоторые срочные дела, после которых я заработаю много денег. Это даст мне свободу. Почти безграничную, поверь мне. Я смогу жить так, как захочу. От Саши избавлюсь, это решено. Вот тогда у нас всё будет – нормальная семья, нормальные дети.

– А если я сейчас все-таки рожу ребенка? – спросила я.

– Ты можешь это сделать. Но это будет по отношению ко мне предательство. Подножка. Вернее, удар ножом в спину. Мы не сможем встречаться. Извини.

Я не ожидала, что на меня так подействует эта его угроза. Он стал не только частью моей жизни, он стал моей жизнью. Дело не в том, что прошла аллергия, хотя и в этом тоже, Влад сделался для меня чем-то вроде кислородного аппарата для задыхающегося больного. При этом не обязательно дышать всегда, пусть изредка. Но – отнять совсем? Этой мысли я не могла перенести.

– То есть, – уточняла я, – условие продолжения наших отношений – аборт? Если говорить прямо?

– А почему не говорить прямо? – весело удивился Влад. – Давай говорить прямо. Я вообще, надо сказать, не люблю детей. Особенно маленьких. Но от тебя – переживу как-нибудь. Только не сейчас. Сейчас – нет. Категорически.

– Без вариантов?

– Без вариантов.

Так, Володечка, передо мной встал страшный выбор между тобой и твоим отцом. А выбор всегда заставляет заново оценивать то, между чем и чем приходится выбирать. Ты был еще в зачатке, я тебя любила будущего, а Влад был живой и настоящий. Я тонула в слезах несколько дней подряд.

Не буду описывать извилистых путей моих размышлений, сразу же скажу о выводе. Вывод был такой: на самом деле выбор не между тобой и Владом, а выбор между Владом и будущими детьми вообще. То есть: если я сейчас избавляюсь от зародыша, у меня остается шанс выйти замуж за Влада и родить ему и себе несколько детей. Если оставляю, ребенок будет без Влада – и один, с сомнительной перспективой рождения еще кого-то, потому что я тогда не представляла, что могу кого-то полюбить, кроме Влада.

И я отправилась на аборт.

Об этом я не буду писать, потому что это может быть тебе неприятно.

Была сложность в том, чтобы сделать это секретно во избежание лишних слухов, поэтому я нашла частную клинику, где можно было произвести эту операцию анонимно, без предъявления документов.

Операция кончилась плохо, я долго не могла прийти в себя, долго держалась температура, начались головокружения и другие негативы. Меня не могли держать в стационаре, так как при этой клинике его не было. То есть были две палаты, где женщины лежали после аборта несколько часов, а потом уходили. Поэтому меня отправили домой, но регулярно навещали за достаточно высокую плату. Кончилось тем, что в полубессознательном состоянии я позвонила Ларе, она примчалась с Борисом, они отправили меня в больницу, где я провела потом полтора месяца. Выяснилось, что было заражение крови и еще какие-то специфические осложнения, не хочу об этом.

При выписке врачи сказали мне, что имение детей для меня в дальнейшей жизни будет проблематичным. Но я тогда даже не очень огорчилась. Я верила, что всё еще поправимо. Я радовалась, что осталась жива. Я хотела увидеть Влада, который за всё это время не сумел навестить меня, так как был длительное время за границей.

Когда я была в больнице, я не читала газет, не смотрела телевизор, не пользовалась Интернетом.

Вернувшись домой, тоже не сразу заглянула в Сеть.

Я будто что-то предчувствовала.

И увидела – почти сразу же – счастливую пару, Влада и Сашу. Они выходили из какого-то красивого здания, что-то готическое, где-то там, на Западе. Влад сиял. А у Саши круглился живот. Подпись голосила, что политик и бизнесмен В.Р. дождался счастья: его молодая жена забеременела.

Письмо тридцать второе

Все на меня навалилось, Володечка. Я ненавидела эту женщину и ее будущего ребенка. Я шарила в услужливом Интернете, который подсовывал свои ответы в одну секунду, что не есть так уж хорошо: во многих случаях некоторое время на поиски ответа необходимо для того, чтобы понять, насколько важен вопрос – и нужен ли он вообще. К примеру, когда человек в приступе злобы хотел взорвать всё окружающее, в доинтернетное время он не знал, как это делать, стал искать бы книги, выспрашивать, навлек бы на себя подозрения или сам охладел бы к идее, в эпоху же раннего Интернета это можно было сделать легко и быстро – то есть и найти, и взорвать. Потом изобрели множество фильтров, на которые было тут же придумано еще больше способов их обмануть. Но, опятьтаки, пока обманываешь, идет время, угасает порыв...

Причем тут это?

Вот причем: я за несколько секунд отыскала сведения, что проще всего сжечь кожу серной кислотой, – и адреса множества мест, где эту кислоту можно было приобрести в любых количествах.

Купив целую канистру, я осторожно наполнила стеклянную большую бутылку с широким горлом и стала ждать.

Информацию о перемещении таких людей, как Влад, найти было легко. Я узнала, что через три дня он должен участвовать в одном важном событии в России, следовательно, должен вернуться. Я узнала, откуда он должен вернуться, и легко вычислила аэропорт, куда должен был прилететь его самолет. Номера рейса я выяснить не смогла, поэтому пришлось поехать в аэропорт заранее. Я ходила, как тигрица в вольере, но подумала, что это подозрительно. Села, пыталась успокоиться. Однако женщина без вещей, с одним только каким-то пакетом, которая долго сидит на одном месте, тоже подозрительна. Я зашла в аэропортный маркет, купила сумку и что-то в нее. Туда же положила и пакет с бутылкой. Но тут же мысль: если я с вещами, значит, улетаю. А если улетаю – почему так долго нахожусь в аэропорту? Могут подойти, спросить, куда лечу. Нужно взять билет. Я пошла к окошкам авиакомпаний и в ближайшем попросила билет.

– Куда? – спросила тикет-герл.

– Всё равно, – сказала я, но спохватилась. Посмотрела на карту полетов компании, что была за спиной девушки, и сказала: – В Гонконг. На ближайший рейс.

– Ближайший завтра.

– Очень хорошо. Давайте.

– Но на ближайший уже нет. Можно на послезавтра или другими маршрутами.

– Можно на послезавтра или другими маршрутами, – повторила я механически, потому что в это время слушала объявление о прибытии самолета. Это был его, их самолет.

И я пошла встречать.

Если бы у меня была хотя бы спокойная минута для обдумывания того, что я собираюсь сделать, я бы ужаснулась, но такой минуты мне не давал мой воспаленный мозг. Вообще это было странное состояние. Такое я испытывала всего один раз жизни во время пустякового повода, в детстве. Мы поссорились с Ларой. Я рассердилась на нее, схватила довольно тяжелую модель дворцового замка, которую я делала из сборных деталей, и кинула в нее, стараясь попасть в лицо, чтобы больнее. Парадокс в том, что, когда я хватала, кидала, старалась попасть в лицо, я понимала, что делаю плохо, что этого делать не надо. Больше того, я в момент действия не хотела этого делать – но всё же фатально делала!

Я в нетерпении ждала у входа в секторе прилета.

Мне почему-то кажется, что я видела, как самолет приземлился, как отделились капсулы с пассажирами и стали приближаться к зданию аэропорта, хотя я не могла этого видеть[112].

Я ждала. Прижалась к стене, чтобы ничем себя не выдать (голова моя была при этом покрыта платком, а глаза в темных очках для неузнаваемости), поставила сумку на пол, достала пакет с жидкостью.

Влада и Сашу нельзя было пропустить – к ним бросились толпы журналистов. Охранники Влада оттесняли их, но со всеми справиться и за всеми уследить не могли. Я проталкивалась ближе и ближе. Вот ненавистное лицо Саши. Счастливое. Красивое. Сейчас не будет у тебя ни счастья, ни красоты. Я отвинчиваю пробку. Какие-то ступени под ногами, я стараюсь быть осторожной.

С каким-то банальным криком вроде: «Вот тебе!» – я бросаюсь вперед и, налетев ногой на ступеньку, падаю. И вижу, как моя рука, словно чужая, взметывается надо мной, а из бутылки медленно, будто в замедленной съемке, выливается жидкость. И плещет мне в лицо. И я уже больше ничего не вижу, кроме жуткой боли. [113] – как верно выразился через шестьдесят с лишним лет Мэй Джон Ли когда, после вытеснения русских из Сибири, они обосновались в северных и приморских областях Китая, где занимались контрабандой сои и гаоляна и составили около 80 % населения, что при тогдашней рождаемости русских было неудивительно.

Но вот тогда, именно тогда, когда на меня падала карающая жидкость из моей собственной руки, я поняла Бога и поверила в Него. Потому что это Он не допустил, чтобы я изуродовала другую женщину и, возможно, лишила ее потомства (я потом узнала, что от испуга у нее были неприятности по сохранению в себе ребенка, а если бы не испуг, а шок?). Многие наивные люди обвиняют Бога: зачем он заставил человека всё время делать выбор? Человеку трудно, он мучается. А Богу легко? Ему не приходится делать выбор? Кто из людей решился бы рассудить меня с самой собой? Я убила в себе своего ребенка – и Бог позволил мне это. Я могла убить чужого ребенка в чужой женщине – и Бог не позволил мне сделать это. Кто еще смог бы поступить так нечеловечески справедливо? И я почти сразу всё поняла и приняла и сказала Ему спасибо за то, что Он не сделал меня преступницей.

Но всё же, Володечка, я потеряла больше двадцати лет своей жизни, пока не появились хорошие средства для регенерации кожи и восстановления зрения, хотя один глаз так и остался искусственным. Но и потом меня долго мучили фантомные боли, кошмары наяву и во снах. Всю жизнь.

Лишь в золотые пятидесятые я немного пожила в свое удовольствие, но это было уже не то. Конечно, свежесть, стройность, упругость и красота в мои 60–70 лет почти не отличались от тех качеств, которые у меня были до несчастья, но тогда, в 23 года, я была уникальной, а в пятидесятые подобных мне были миллионы – это стало легко. Да и не в этом даже дело, я занималась уже настолько другим, что для меня внешность почти не имела значения, хотя всетаки имела.

Но закончу историю.

Когда на меня выливалась жидкость из бутылки, я успела все-таки отвернуться, поэтому пострадала одна половина лица, хотя досталось и второй половине. Но там были всего два красных следа от носа к щеке, а сожженная половина было обезображена до невероятной степени.

Как я лечилась, как я лежала в больнице, это неинтересно.

Вдобавок вернулась моя аллергия – в жестокой степени. Меня стали раздражать вообще всё резкие запахи, не только человеческие. Я просила перевести меня из палаты, в которой, как мне казалось, ужасающе воняло от стен. Мне сказали: да, тут был ремонт и стены красили, но два года назад. Я настаивала, меня перевели туда, где ремонта не было десять лет. Тогда я еще могла настаивать, тогда у меня оставались деньги.

О моей катастрофе, естественно, с огромным удовольствием писали различные издания, в Интернете крутились бесчисленные ролики: кто-то заснял и выложил их там. Они были очень популярны. Влад давал направо и налево интервью о сумасшедшей поклоннице, он стал знаменит, это помогло ему в его карьере, которая, правда, оборвалась в чистилищные годы тюремным заключением – я ничуть не жалела, моя любовь к нему прошла в тот самый момент, когда первая капля жгучей жидкости упала мне на лицо. Поразмыслив, я потом поняла, что вовсе и не любила его. А сведения о нем я черпнула позже: несколько лет ничего не читала и не смотрела.

Меня навещали Борис и Лара. Лара плакала, Борис смотрел печально. А я сквозь боль радовалась за него: теперь кончатся муки его тайной любви ко мне. Недаром же он спросил:

– А как там, под повязкой? Не очень обожгло?

– Нормально обожгло, – и я показала ему фотографию, которую сделали при помещении меня в больницу. Для будущей истории болезни. Он даже вздрогнул.

– Но что-то можно сделать?

– Почти ничего. Дело не в коже, поражены нервные окончания, мышцы. Будет не лицо, а маска. То есть уже так оно и выглядит, просто вы не видите за бинтами.

Я ошиблась, мира в душе Бориса не возникло. Наоборот, очень скоро они расстались с Ларой. Но она была даже довольна: он выделил ей какие-то средства на жизнь, а особой любви она к нему никогда не испытывала.

Трудней всего было маме.

Она примчалась ко мне – дежурить, поддерживать, помогать. Взяла с собой Дениса. Каждый день просиживала возле меня несколько часов. Я сначала терпела, а потом сказала, что чем больше я лежу одна, тем мне легче: меньше раздражающих запахов.

Потом сняли повязки. Конечно, ко мне рвались репортеры и фотографы, я пригрозила врачам и персоналу судом, если они допустят чье-то проникновение. Потом выяснилось, что кто-то из персонала, подкупленный огромными деньгами, позволил всетаки кому-то просверлить отверстие в стене, когда меня увозили из палаты на процедуры, и таким образом сделал несколько снимков, продав их, само собой, в десять раз дороже, чем заплатил врачу-предателю.

Однажды у меня возникла причуда позвать Вила Колинкина, о котором я тебе, Володечка, много рассказывала[114]. Он явился – как всегда, рафинированный, дезодорированный, стерилизованный и одухотворенный. Я лежала сохранившейся стороной лица и попросила не подходить слишком близко.

– Ну что, Вил, – сказала я. – Ты по-прежнему любишь мою уникальную душу, как ты говорил?

– Я всегда тебя буду любить, – сказал Вил, которому верность своему слову была дороже правды.

– Хорошо, – сказала я. – Ты хотел жениться на мне. Я согласна.

И повернулась к нему полным лицом.

Я знала, какое это производит впечатление (и даже научилась получать от этого странное удовольствие). Лицо Вила, всегда ему подконтрольное, так передернулось, что мне показалось, будто я услышала, как скрипнули мышцы.

– Что? Не нравится?

– Это поправимо... – пробормотал он.

– Нет. Непоправимо. И всё твои слова о моей душе и о моей уникальности – вранье. Вот это, – показала я на ожог, – всего лишь квадратный дециметр кожи. Это ты и любил, дорогой мой интеллектуал. Ты любил кусок кожи. Нет этого куска кожи – нет любви. И у всех у вас так. Вы любите не людей, а геометрию. Сантиметры квадратные и кубические. Площади и объемы вожделеемых соприкосновений. И все. И вся ваша загадка к этому сводится. Ладно, Вил, иди с богом, я не в обиде. Я хуже тебя: не надо было тебя звать. А ты все-таки пришел, значит, все-таки ты еще человек.

Он что-то еще бормотал утешающее, я не слушала.

А потом приехал из Саратова Владимир.

Приехал, Володечка, тот, кто, может быть, единственный достоин был стать твоим отцом.

Я встретила его агрессивно. Я сказала, что если он надеется, что теперь я поддамся на его влюбленность, то – обнаженный номер! Я не хочу такой любви, не хочу жалости, не хочу самоотверженности. Я хочу, чтобы меня любили за то, за что любили, – за красоту. А красоты нет, значит, не надо меня любить!

Но потом я успокоилась, и мы поговорили. С той своей девушкой, не помню имени, он давно расстался. Издает собственную газету на деньги богатого, но патриотичного человека, стал заметным журналистом в Саратове.

Я вдруг поняла, что мне еще хочется с ним поговорить. И он приходил несколько дней подряд.

Как-то мимоходом я рассказала ему о саратовском неведомом чудовище. Которое собиралось через три года мной завладеть, но куда-то исчезло.

Владимир хмыкнул и сказал:

– Это я был тем чудовищем.

– Не смешно.

– Я и не смешу.

– Ты же бедный был, Володечка, а чудовище мне машину подарило и вообще. За конкурс тоже ты заплатил? Из каких денег?

– Ты не интересовалась моей жизнью и ее деталями. У меня в тот год бабушка умерла, оставила двухкомнатную квартиру в центре. Я ее продал. Это ведь целый капитал! Ну, я и решил заинтриговать, как-то придержать тебя, что ли. Друзья помогли – помнишь, машина за тобой приезжала, в Москве устроили нам встречу?

– Зачем?

– Я знал, что такого ты меня, то есть никакого, безвестного, бедного, не очень красивого, не полюбишь. Я поставил себе цель: за три года добиться того, чтобы у меня всё было. То есть – для тебя. Чтобы ты меня оценила.

– И?

– Не получилось.

– Почему?

– Потому что... Не знаю. Вот такой я чудозвон.

– Постой, а как же авария? Тебя чуть машиной не убили!

– Я сам себя чуть не убил. Это всего лишь совпадение. Хотя были моменты тогда, хотел смерти. Дурак.

– Да... Неожиданно... Что ж, возможно, тебе повезло больше, чем ты думаешь. Красавица и чудовище – проблема. А чудовище и чудовище...

– Перестань...

– Володя, только не ври. Вот ты смотришь на меня – и неужели не чувствуешь отвращения?

– Нет.

– Потому что ты стараешься смотреть на одну половину! А ты смотри в глаза, вот так! – я приподнялась и повернулась, чтобы ему было виднее.

– Смотрю, – сказал он.

– Нет, не в глаза, – исправилась я. – Когда смотришь в глаза, лица не видишь! На лицо смотри, на кожу, на этот ужас.

– Ну, смотрю.

– И что? Ведь ужас.

– Как сказать... Наверно. То есть не очень приятно. Но я уже привык за эти дни. А главное – люблю.

– Меня?

– А кого же?

– Со всем вот этим? Я тебе не верю! Ты сейчас сам себе благородство в душу накачиваешь, насильно, а потом будешь мучиться, лучше уж я одна.

Володечка, прости, что-то вроде внеплановой проверки. Я сейчас спря

Письмо тридцать третье

Отняли. Только этот клочок, где ничего не напишешь. Всё. Смысла больше не осталось ни в чем.

Письмо первое (тридцать четвертое)

Лана, девочка моя! Диана Лавреневская, твоя мама, пишет тебе и спешит. Прошел год, я достала на чем писать и могу. Память вытекает из меня, как кровь из . И я макаю в нее слабеющий ума и . Пытаюсь вспомнить то, что один раз вспомнила. Это трудно. Я твоя мама. Мама, мать – это кто родила или могла родить. Девочка – ребенок женского пола. Диана – личное имя, Лавреневская – родовое имя. Род – это[115]

Приложение

СЛОВАРЬ[116]

Автомобиль (машина, кар, тачка) – средство передвижения, смертельно опасное для жизни в 20-м веке и первой половине 21-го. Оно часто выполняло, как многое в жизни тогдашних людей, социальную протезирующую функцию, являясь внешним свидетельством признания в обществе, какового (признания) на самом деле часто не было.

Адвокат – бизнесмен, извлекавший прибыль из несчастий и преступлений людей.

Аладдин – герой восточных сказок, который нашел что-то такое, что исполняло любые желания, но, кажется, остался в результате ни с чем: древние люди уже понимали, что безграничность возможностей неизбежно приводит к краху.

Александров Алексей Святослав – один из основателей движения Дети Ра, провозгласившего поэзию формой духовного протуберанца; протуберанец может быть разным и даже не очень большим, но он протуберанец, а не выплеск грязи из лужи от колеса проехавшего автомобиля (см. Автомобиль).

Америка (США) – страна, экспортировавшая демократию и деньги и получавшая за это непропорционально большую долю материальных мировых благ: каждый кусок гамбургера, съедаемый американцем, был на 90 % оплачен и заработан другими людьми в других странах; время от времени честные американцы через своих представителей обращались к правительству с призывами что-то сделать, им обещали, они успокаивались. Америку не любили за это, но все хотели жить так же.

Анекдот – короткая глупая история, суть которой заключалась в том, что рассказывающие и слушающие чувствовали себя умнее тех, про кого рассказывали и слушали, результатом была завышенная оценка себя, которая нужна была в начале прошлого века каждому землянину (легкий психологический наркотик).

Анна Семенович – не помню, кто это, помню только поговорку: «Ты не Анна Семенович, чтобы тебя всё знали».

Арбитман Роман Эмилий – блестящий знаток кино и истории, создатель жанра анти-антиутопии, когда история предстает не такой, какой была или могла быть, а такой, какой должна была быть. Он, кстати, был один из первых, кто сделал своих сыновей старше самого себя (дав им для разнообразия фамилии Гурский и Кац).

Армия – государственная структура одинаково одетых и вооруженных на случай войны людей, находящихся на положении спортсменов, которым, возможно, никогда не суждено соревноваться, отсюда срывы, неврозы и т. п.; армии всех стран были по этим причинам скопищами психически неуравновешенных личностей. В случае войны неврозы не проходили, а обострялись (феномен передержки).

Блин – русская тонкая лепешка из муки и одновременно популярное ругательство; первый блин выходил, как известно, комом, чему сопутствовало огорченное «Блин!» хозяйки. Отсюда и пошло.

Боровиков Сергей Григорий – основатель течения литературной обломовщины, которое предостерегло искусство слова (правда, не навсегда) от технического фокусничанья, коммерческого балясничанья и механического сюжетоконструирования.

Ведущий, ведущая (на телевидении, на радио, на концертах и т. п.) – люди, без которых аудитория начала века не была способна понять, что происходит. Часто ведущие были популярней выступающих.

Великий кризис семидесятых – слишком сложно, надо обдумать. (На потом.)

Владивосток – в 40-е Мэй, в 50-е Порт-Мэй-Влад, в 70-е Кэнди-Догу, в 90-х ушел под воду.

Власть – бизнес, основанный на управлении людьми.

Волосы – роговые нитевидные отростки на теле человека (на теле животных то же самое называлось шерстью).

Выть – однотонно кричать.

Галстук – мужское функциональное украшение на шее, контролировавшее степень эмоциональной напряженности: если шея раздувалась, галстук становился тесен, это для галстуконосца был знак успокоиться. Я не помню ни одного фильма, где бы не рвали галстук от волнения, а в каком-то кто-то даже жевал. Для политиков галстук был стопроцентно обязателен ввиду эмоциональной опасности их работы и необходимости постоянно контролировать шеевздутие.

Голицын Алексей Александр – поэт, потомок Гедиминовичей-Голицыных, внучатый племяшник[117] известного поручика Голицына, героя Белого движения, о котором охотно пели песни потомки героев Красной армии: парадокс истории!

Губернатор – бизнесмен, извлекавший прибыль из управления губернией.

Дума (парламент) – бизнес-структура, извлекавшая прибыль из законотворчества.

Духи – жидкое вещество для придания женщине не свойственного ей запаха.

Жена, женщина – это я объяснила.

Инцест – половые отношения между родственниками, а также браки, на протяжении 21-го века то запрещаемые, то разрешаемые.

Каблук – главная часть красивой женской обуви, задняя подпорка, часто высокая и тонкая, делающая эту обувь максимально неудобной. Зато на высоких каблуках невозможно было пройти, не раскачивая бедрами: чем выше каблук, тем амплитуднее раскачка, для этого всё и делалось.

Конкурсы – мероприятия, сводившиеся к субъективному выбору одного из многих по тем или иным признакам. В 40-е годы официально названы деяниями, унижающими человеческое достоинство, и запрещены. Существовали подпольно в формате тотализаторов, в 70-е возродились.

Коллекционер – человек, страдавший легким психическим заболеванием собирания чего-либо, желавший иметь в личном пользовании много редких предметов; при возникновении виртуально-осязательных ресурсов это занятие потеряло смысл.

Красота – нечто, объективно (вне сознания человека и общества) не существующее, но при этом оказывающее на жизнь людей огромное значение, ибо в красоте воплощаются представления человека о гармонии, пользе, силе, богатстве, а иногда и смысле жизни. Прекрасная красота какой-нибудь далекой планеты, затмевающая всё красоты Земли, не имеет для человека ни малейшего значения. И это понятно.

Купание – см. Чистота.

Кухня – отдельное помещение, где готовилась еда. Боже, сколько воспоминаний...

Магазин – место, где абсолютно любой человек мог купить абсолютно всё из того, что там имелось, если у него на это были деньги. Этих волшебных мест (вот уж воистину пещеры Аладдина!) нет уже лет пятнадцать.

Милиция – бизнес-структура, извлекавшая прибыль из охраны общественного порядка в децентрализованном порядке (то есть в порядке не общей, а личной выгоды).

Москва – город, который был больше самого себя. Он, соответственно, нравился тем, кто хотел быть больше себя, ненавистен тем, кто не в силах был стать больше себя, и по фиг тем, кто раввин[118] себе.

Мытье – см. Купание.

Ок – форма согласия с чьим-либо утверждением, происходит, насколько я помню, от слова «око». То есть – «око даю, согласен».

Орел – птица, символ власти, успеха, царственности – то ли потому, что орел летал выше всех, то ли потому, что был замечательным убийцей (люди всегда уважали животных-убийц).

Охранник – в начале 21-го века охранники часто выполняли роль привратников или швейцаров для пафоса, а не для пользы. Если в учреждении было всего пять служащих, пятым был охранник. Если трое – третьим был охранник. Если двое – вторым. Если же имелся один человек (например, при автостоянке), то это был, конечно, охранник. В начале десятых годов охранники стали самой массовой профессией, их было больше, чем врачей, учителей, военных и т. п. После этого началось очередное призадумывание в гос. масштабе на тему, до чего мы докатились.

Павлик Морозов – запутанная историческая фигура, мальчик, который[119]

Папики – покровители девушек, обычно старше их на 20–30 лет. В десятые годы развилось близкое по смыслу явление – мамики.

Правительство – бизнес-структура, извлекавшая прибыль из управления государством.

Полотенце – предмет особой и изысканной роскоши, продолговатый кусок материи для вытирания с тела воды после мытья.

Презентация – мероприятие в честь какого-либо события, без которого это событие могли не заметить: люди начала 21 века были рассеянны и несамостоятельны, они видели только то, что им показывали, и знали лишь то, что кто-то хотел, чтобы они знали. Сами видеть и знать они умели редко.

Продукты – общее название всякой еды.

Продюсер – человек, извлекавший прибыль из чужого творческого труда.

Прокуратура – бизнес-структура, извлекавшая прибыль из надзора за исполнением законов.

Пьющий (человек) – пьющими или выпивающими называли людей, которые регулярно потребляли алкоголь для того, чтобы отдохнуть от самих себя и идентифицироваться с той личностью, которая возникала в результате контакта алкоголя с мозгом.

Работать – что-то делать и получать за это деньги; что-то делать и не получать деньги не считалось работой. Впрочем, прямой связи между работой и деньгами никогда не было.

Река – свободно текущий по земле поток воды. (Это не главное. Описать красоту реки.)

Реклама – бессовестное навязывание чего-либо, часто основанное на обмане; в золотые пятидесятые была категорически запрещена как явление, грубо оскорбляющее свободу человека.

Рогов Олег Геннадий – поэт и исследователь свойств розовой глины, доказавший, что в Саратове она есть, нужно только увидеть – как увидел розовыми лондонские туманы художник... фамилию не помню: факт известный, сам же художник довольно второстепенный (так явление становится больше автора).

Россия – страна, главной особенностью которой были архаичные азиатские возможности и передовые европейские потребности; необычайная духовная развитость в сочетании с крайней материальной отсталостью порождала вечный комплекс, ибо каждый русский видел себя царем, по недоразумению живущим в хлеву. Малые же национальности чувствовали себя гораздо гордее титульной: вроде того, кто главный в доме, тот и виноват, если крыша худа.

Роща – несколько деревьев, стоящих рядом, загадка дендростатистики: чуть меньше – еще не роща, чуть больше – уже лес, а сколько именно, никто так и не определил. Называли на глазок.

Сад – я это написала только, чтобы написать это красивейшее слово – САД!

Сарай – см. Хлев.

Сафронова Анна Евгений – великий русский культуртрегер и организатор литературного процесса, автор большого числа написанных и еще большего числа ненаписанных в силу занятости аналитических работ.

Сериал – удивительное телевизионное порождение рубежа 20-го – 21-го веков: изо дня в день показывали какие-то истории о выдуманных людях, и на это смотрели, не жалея свое время жизни, миллионы людей. При этом, как правило, никакого художественного значения и смысла в сериалах не было. Но сейчас, когда осталось несколько плееров, позволяющих демонстрировать эти записи, на право просмотра выстроились многолетние очереди; мне уже не дожить...

Скандал – основная форма приобретения популярности в начале 21-го века.

Собака – одновременно и любимое домашнее животное человека, преданное ему, и ругательство (человеку было свойственно презирать даже собственные привязанности).

Страдать – испытывать дискомфорт.

Теньги – теневые деньги, имевшие оборот из рук в руки, в обход государства; в России их было больше, чем денег.

Улица – пространство, образованное домами, стоящими вдоль и напротив друг друга. Исчезли еще в сороковые годы в связи с возникшей трехмерной структурой жилых конгломератов.

Фейс-контроль – соответствие лица человека, пришедшего в отдыхательное заведение, с понятиями охранника заведения о возможности пребывания этого человека в этом заведении.

ФСБ (Федеральный Сервис Бизнеса (Federal Service Business)) – бизнес-корпорация, взявшая на себя вместе с другими силовыми структурами в начале 21-го века функции управления государством, что привело к жесточайшему политическому, экономическому и нравственному кризису.

Хлев – см. Сарай.

Чердак – таинственное место детских мыслей, где обязательно стоит сундук, а в нем находится таинственная карта, и якорем там обозначен клад... Пространство под крышей дома.

Чистота – см. Мытье.

Школа – существовавшее до тридцатых годов учебное здание, где дети собирались, чтобы получать знания, мешая друг другу, поскольку было доказано, что приобретение знаний есть процесс интимный, а социально общаться можно и в других местах.

Шутка – совсем не то, что под этим понимается сейчас, так же как и юмор. Обычно связывалось с уродованием человеческих лиц и слов, показом людей, которым плохо и больно. Тогда мало кто был способен понять позднейший юмор – математический, философский и уж тем более логомерный.

Эос – какая-то античная богиня.

Я – местоимение первого лица в устных или письменных речах, обращенных к людям второго лица, часто в присутствии третьих лиц. От этого почти всегда гипертрофированно.

1

От издательства. Оригиналы писем хранятся в Отделе исторической реставрации (ОИР) Института хронологических исследований (ИХИ). В соответствии с пожеланиями правообладателей первая публикация состоялась в журнале «Волга» под названием «100 лет спустя. Письма нерожденному сыну». При подготовке книжного издания заголовок был изменен по причинам этико-эстетической целесообразности. (Примечания текстологического и фактографического характера составлены коллективом ОИР ИХИ в 2218 году.)

2

Chip – щепка, лучина (англ.).

3

Напротив, все логично: «степень ответственности андеррайтера в новой эмиссии» – описание термина bracket, а bracket означает также «скобка», то есть слово, которое автор писем пытается вспомнить.

4

On-line environment – режим реального времени (англ.).

5

Налицо явные сбои памяти: многие описываемые события происходили в другое время или в других местах, а некоторых и вовсе не было.

6

Данные исторических разысканий о городе Саратове не совпадают с рассказом Д.В. Лавровой.

7

Компенсация (кит.).

8

Rape – изнасилование (англ.).

9

Ideal Cover – идеальная оболочка (англ.).

10

Sex Stalls – здесь: секс-кабина (англ.).

11

Неподтвержденные данные.

12

Грубая историческая ошибка.

13

Стремление вперед (кит.).

14

Strength of mind – сила духа (англ.).

15

Ясность ума (араб.).

16

Reorientation – переориентация (англ.).

17

Without reserve – здесь: ничего не скрывая (англ.).

18

Рискнем предположить, что Дина имеет в виду слово «стыд».

19

Вещи кончаются, человек нет (кит.).

20

Sudden change – резкая перемена (англ.).

21

Authorship – авторство (англ.).

22

Авторство, патент (кит.).

23

Traffic jam – автомобильная пробка (англ., разг.).

24

Цитата из интерактивного романа-тренинга В. Щипалова «Нах». Дина ошибается: этот роман был выпущен в 2019 году.

25

Проводы зимы (кит.).

26

Неточность: КАФР (Крымская Автономная Федеративная Республика) была образована позже.

27

Onesta ragazza – порядочная девушка (ит.).

28

Insult – оскорбление (англ.).

29

Историческая неточность: завода подземных лодок в Саратове никогда не было, был завод землеройных машин, да и то в другое время.

30

Д. Лаврова имеет ввиду хрущевки. В связи с этим интересны недавние исследования нашего сотрудника Го Майкл Чечула, касающиеся упомянутых деятелей. Цитата: «Доказано, что безусловно победительными были лидеры с двусложными фамилиями: Ле-нин, Ста-лин, Хру-щев, Бреж-нев, Ель-цин, Пу-тин и т. п. Народное сознание легко усваивало эти фонетические конструкции. Труднее было правителям с трехсложными фамилиями: Ан-дро-пов, Чер-нен-ко, Гор-ба-чев, Мед-ве-дев, Про-ку-шев. И совсем безнадежными были позиции политиков с четырехсложными фамилиями: Хака-ма-да, Жи-ри-нов-ский, Ма-тви-ен-ко и т. п. Народная душа, любящая простоту, отвергала их на подсознательном уровне».

31

Дайлер – денежная единица, имевшая хождение в тридцатые годы 21-го века, следовательно, здесь ошибка.

32

Не удалось выяснить, что имеется в виду.

33

Bristle – топорщиться (англ.).

34

Д. Лаврова имеет в виду широко распространенную в 50–70-х годах практику перемещения мозга человека в другие тела, в том числе искусственные.

35

Ошибка: в начале века смертность в России вдвое превышала среднемировой показатель.

36

Жить так, как живут люди (кит.).

37

Здесь: пацаны (кит.).

38

Шутливое стихотворение на английском языке с перечислением уменьшительных форм имени Элизабет.

39

Боишься утонуть – не входи в воду (яп.).

40

Шэнцзи – провинция, в данном случае – губерния (кит.).

41

Samopal – самопал (англ., заимств. из рус.); точное значение неизвестно.

42

Видимо, родственник или двойной тезка классика русской литературы А.И. Слаповского (1957–2064), автора множества книг, пьес, сценариев и хрестоматийной эпопеи «Большая книга перемен».

43

Реконструктивные материалы свидетельствуют: простирал руку и высился памятник не Столыпину, а Ленину. Построенный в 1970 г., он реставрировался в 2004-м по инициативе губернатора Д.Ф. Аяцкова; во время работ была обнаружена бутылка водки, заложенная во время предыдущей реставрации. Рабочие взяли ее и заложили для потомков новую. Памятник же Столыпину находился поблизости и представлял собой семиметровую скульптуру этого деятеля, славного своими благими намерениями, окруженную фигурами пахаря, воина, священника и кузнеца. В советское время на месте священника поставили бы интеллигента – учителя или врача, в данной же композиции места ему не хватило. По свидетельствам источников, саратовцы к памятникам относились неуважительно: в частности, у священника неоднократно отламывали двухкилограммовый крест и сдавали в пункт приема цветных металлов. Но монументы продолжали создаваться и были оригинальны даже названиями: «Влюбленные», «Сердце губернии». Неблагодарные обыватели тут же прозвали «Влюбленных» «Памятником однополой любви» из-за невозможности определить сексуальную принадлежность двух отлитых в металле профилей, а «Сердце губернии» – «Инфарктом миокарда», с чем спорил один из местных искусствоведов, по первому образованию врач, утверждавший, что изображено не сердце, а печень. Правда, тоже больная. (Еще интересный факт: эта композиция должна была стать частью творения скульптора Церетели – памятника Петру I в Москве; предполагалось вмонтировать лестницу, чтобы экскурсанты имели доступ к внутренним органам исторического колосса. Но от идеи отказались, не понадобившееся сердце и было куплено губернатором.) Рядом с Лениным в те же годы установили памятник работникам правоохранительных органов, погибшим в борьбе с преступностью, и намеревались возвести масштабную композицию «Губерния-мать», но это вызвало негативную реакцию общественности, от проекта пришлось отказаться. (По материалам ресурса «Поволжье начала 21-го века», mgw//rrs_64.cum.)

44

Ошибка: Л.П. Платипов руководил губернией с 2018 по 2022 год.

45

Этот цветок ядовит (кит.).

46

Сколько ни ешь, завтра опять хочется! (кит.)

47

Всё бывает в первый раз (нем.).

48

Hännystelijä – холуй, лакей (фин.).

49

Вродливiсть – смазливость (укр.).

50

По Сеньке и шапка (кит.).

51

Установить авторство не удалось.

52

Тайга (кит.).

53

η πρώτη θα είναι η τελευταία, η τελευταία θα είναι πρώτη – Первые будут последними, последние будут первыми (греч.).

54

Исполнитель (кит.).

55

Работник (араб.).

56

Наниматель (кит.).

57

Работодатель (араб.).

58

Не верь, не бойся, не проси (иврит). (Автором изречения считается Ицхак Лурия Ашкенази.)

59

Albugo – бельмо (исп.).

60

Сомнительно – по сопоставлению с имеющимися историческими данными.

61

А вот это похоже на правду.

62

К сожалению, никаких сведений об упомянутых персонах у нас не имеется.

63

Держать фасон, марку (англ., разг.).

64

Кто дал себя обмануть три раза, даст и четвертый (араб.).

65

Trash-movie – хлам-кино (англ.).

66

Гаммельн.

67

Видимо, Дина имела в виду Чижинцева.

68

Дальше всё было благополучно: А.В. Шепеляев выжил, лежал в больнице почти год, что позволило ему избавиться от дурных пристрастий, там он написал свой первый философский трактат на любимую тему «Вперед – задом», а впоследствии стал основателем школы антипрогрессистов. О его жизни и творчестве см. ресурс М. Выприна «Неистовый меланхолик», где, кстати, описана счастливая семейная жизнь с Виндой Стрюченко.

69

święte miejsce nie jest puste – Свято место не пусто (польск.).

70

Привычка приведена к нам, Замена счастью это!

71

В квартире? Откуда взялся дом?

72

Ошибка: интровидение появилось в 2016 году.

73

Опять ошибка: «Мега-арт-палас» тогда еще не был построен.

74

Исповедоваться (кит.).

75

Альпака на самом деле – животное семейства верблюжьих, полностью исчезнувшее в 70-е годы 21-го века, как и его родственники викунья, гуанако и лама.

76

Эта запись осталась нерасшифрованной, кроме слова Highway, то есть «шоссе» (англ.).

77

Неподтвержденные исторические данные.

78

Сreation-Destroy, или CD, «Созидание-Разрушение», экстремистская молодежная организация, один из ее лидеров Пак Ван Ю стал впоследствии третьим Президентом Парламента Европы.

79

Проезжает в значении «катит», в смысле – имеет спрос (иврит).

80

Абсурдяк, абсурдячество – речь идет о явлении, возникшем в шестидесятые годы: неофициальное мировое первенство на самые бессмысленные поступки, включая наиболее бессмысленную смерть, причем это должно быть запланированной акцией, а не случайностью (случайные смерти удостаивались известной премии Дарвина). Большинство поступков были однотипны и не слишком оригинальны: завыть по-волчьи на международной конференции (Президент Дальневосточной Республики Йоко Листвянкина, 2062 год), измазать себя и гостей компостом на собственной свадьбе (Юстас Шелдон, 2063 год), прикрепить себя к метеоракете и запустить на высоту 14 000 м, вернувшись, естественно, мертвым (Бруно Шварцвальдер, 2067 год). Абсолютным победителем считается космо-перевозчик Харди Шпеер Коломеенко, который примагнитил на свою траекторию астероид диаметром несколько километров с тем, чтобы упасть вместе с ним ровно 6 июня 2066 года (06.06.66); это вовремя заметили, астероид отвели и аннигилировали, когда Коломеенко спросили, зачем он это сделал, он ответил: «Столько ужасов болтают про то, как Земля сойдет с орбиты. Хотелось посмотреть» – «Дурак, – ответили ему. – Как ты мог на это посмотреть, если бы сгорел в долю секунды?» – «Ну, другие посмотрели бы», – ответил Коломеенко. «У других тоже не было на это шанса! Этого не увидел бы никто!» Коломеенко, узнав об этом, страшно огорчился.

81

Всё описано верно, но нужно учитывать, что мобильные дома и маршрутные карты появились только в двадцатых годах 21-го века. Д. Лаврова, судя по всему, перепутала время, от чего суть не меняется.

82

Можно искореить глупость в человечестве, но тогда это будет не человечество (корейск.).

83

Ошибка: башня «Паритет» была построена в 2023 году, то есть героиня не могла посещать ее в описываемое время.

84

Историческая ситуация описана (то есть вспомнена) Д. Лавровой, как всегда, не совсем точно.

85

Собрание лучших (кит.).

86

Ли – китайская мера длины, около 0,5 км.

87

Здесь, как и во многих других местах, Д. Лаврова дает неточный перевод, что объяснимо издержками памяти и не блестящим знанием языков. Дословный перевод: «Что такое удовольствие от скорости, если вы не можете это сделать?»

88

Информация неподтвержденная.

89

Оговорка, имеется в виду – «Мисс мира».

90

Похоже, это не оговорка, а проблемы памяти.

91

Когда всем не хватает риса, радуйся тому, что дали тебе (кит.).

92

Факт неподтвержденный.

93

Ошибка: такие случаи бывали. В частности, россиянка Оксана Федорова, «Мисс Вселенная» 2002 года, поступила именно так: расторгла контракт, и была лишена своего звания, что, однако, ничуть не повредило ее репутации.

94

Defeatist – пораженческий (англ.). Здесь путаница: движение пораженцев, самообломщиков возникло на пятнадцать лет позже. Были серьезные адепты облома, отказа, были те, кто превратил это в игру. Суть: человек добивается чего-либо. Победы, награды, успеха, должности, денег, любви и т. п. И, когда цель уже достигнута, когда остается сделать последний шаг, протянуть руку, поставить подпись, самообломщик говорит: «Нет. Я отказываюсь от этого». Причины возникновения движения историки трактуют по-разному. Некоторые склонны видеть философско-психологические основы: самообломщики поняли, что почти все несчастья начинаются именно в момент обретения желаемого. Другие делают упор на социально-экологические кор-ни самооблома: наблюдая, как потакание своим амбициям ведет общество в тупик, некоторые решили своими поступками показать пример того, насколько эфемерны достигаемые цели. Что, конечно, никого не вразумило и не остановило. Правильно выразился в свое время мыслитель Исмаил ибн Али-Абуль Фида: (Когда человек пьян, его бессмысленно предостерегать о пагубных последствиях вина.).

95

Шакал (араб.).

96

Рубаили – валюта переходного периода, имевшая хождение в некоторых странах.

97

Сумасшедшая (араб.).

98

Дура (араб.).

99

Идиотка (араб.).

100

Сколько стоит ветер?

Сколько стоит солнце?

Они не имеют цены!

(араб.)

101

Дина путает, уроки оптимального общения появились намного позже, в ее время были уроки ОБЖ, то есть «Основы безопасности жизнедеятельности».

102

Living dead – живые мертвецы (англ.). Распространенная в 40-х годах психологическая практика, когда человек говорит себе: «Я умер, следовательно: 1. Я всему радуюсь 2. Я ничего не боюсь. 3. Мне ничего не жаль».

103

Юбка, парео (тайск.).

104

Неточная цитата из какого-то стихотворения. Фанза, фан-цзы, – хижина, изба (кит.).

105

Beautiful suffering – красивое страдание (англ.).

106

Dubbel kärlek – двойная любовь (швед.).

107

Non tanto male – ничего себе (итал.).

108

Нерасшифрованное слово.

109

Méli-mélo (фр.) mishmash (англ.), суржик (укр.) – смесь, мешанина.

110

Видимо, имеется в виду слово «трусы», этимология которого на самом деле другая – от «труситься», «трястись».

111

Плебс-бой – уличный, маргинальный подросток (жаргон 20-х годов 21-го века.).

112

Подобного способа доставки пассажиров в аэропорт еще не существовало.

113

Здесь: Не рой другому яму, сам в нее попадешь (кит.).

114

Возможно, в каких-то других письмах.

115

На этом письмо обрывается. Других писем, написанных ранее или позднее, не обнаружено.

116

Это скорее не словарь, а наброски к нему. Судя по ним, Д.В. Лаврова (Лавреневская) собиралась дать определения предметов, явлений и понятий начала 21-го века, но не успела далеко продвинуться. Недостает расшифровки многих имен, упомянутых в письмах, и, напротив, есть имена, о которых ничего не сказано (а намерения, судя по всему, были). Важно также отметить, что в словаре (как и в примечаниях к некоторым письмам, и в самих письмах) обнаружены следы нескольких чужих скриптов. (Здесь и далее примечания – админ. Истамбюель Варенникова-Сяо.)

117

Так в словаре.

118

Видимо, опечатка, то есть описка, имелось в виду – равен.

119

Не закончено.

Content

Алексей Слаповский
Победительница

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Письмо восьмое

Письмо девятое

Письмо десятое

Письмо одиннадцатое

Письмо двенадцатое

Письмо тринадцатое

Письмо четырнадцатое

Письмо пятнадцатое

Письмо шестнадцатое

Письмо семнадцатое

Письмо восемнадцатое

Письмо девятнадцатое

Письмо двадцатое

Письмо двадцать первое

Письмо двадцать второе

Письмо двадцать третье

Письмо двадцать четвертое

Письмо двадцать пятое

Письмо двадцать шестое

Письмо двадцать седьмое

Письмо двадцать восьмое

Письмо двадцать девятое

Письмо тридцатое

Письмо тридцатое

Письмо тридцать второе

Письмо тридцать третье

Письмо первое (тридцать четвертое)

Приложение СЛОВАРЬ

1