Аннет Клоу

Колдовство любви

1

Венеция, 1489 год

— Вас не должно удивлять, что мы обратились к вам со столь необычным предложением. Нам известно, что по причине обстоятельств личного характера вы оставили родной дом, чтобы искать смерть в морских сражениях, считая, что это — единственный способ успокоить разбитое любовью сердце. Но, возможно, наш суетный мир может вам предложить кое-что более интересное взамен безусловно достойных, но весьма банальных схваток с корсарами? Отчего бы не отправиться в опасное путешествие и с риском для жизни (полагаю — не меньшим, нежели сражения на море) не оказать некоторую услугу республике Святого Марка?

Антонио ди Карриоццо с мрачным любопытством смотрел на своего собеседника:

— Нельзя ли узнать побыстрее, что именно вы хотите мне предложить.

— Отчего же, я и сам не собираюсь быть излишне многословным. Вы, конечно, слышали о том, что наш байюло Джероламо Марчелло — представитель Венеции в Стамбуле — был выслан за пределы Османской империи по обвинению в шпионаже?

— Обвинение, разумеется, было ложным?

— Отнюдь. Марчелло переусердствовал с шифрованными письмами, и султан заявил, что не намерен терпеть у себя под боком соглядатаев Венеции. Наша миссия осталась без руководства. И хуже всего то, что после этого неприятного инцидента Баязид стал весьма подозрителен к венецианцам, прибывающим на берега Босфора. Поэтому очень даже хорошо, что вы родом из Пармы — меньше будет подозрений.

— Вы предлагаете мне заняться шпионажем? — поморщился Карриоццо.

— Не совсем. Для этого вы слишком прямолинейны и горячны. Мы предлагаем вам отправиться в Стамбул под видом художника, желающего найти работу у стамбульской знати. После падения Константинополя восточные дикари, проникшись красотой Византийской столицы (которую сами почти полностью разрушили), возомнили себя наследниками великой империи и принялись окружать себя непомерной роскошью. Примером для них служит султан, который выписывает для своих великолепных дворцов лучших музыкантов, художников и архитекторов. Живописцу из Италии будет легко проникнуть во дворец высокопоставленного вельможи. А дальше вам следует всего лишь внимательно вслушиваться в разговоры хозяина дома и его гостей. Главное — не упускать ни одной мелочи. Ваши сведения могут оказаться не только познавательными, но и весьма полезными для нас. Договор, заключенный с Мехмедом II, остается в силе, но прошло больше десяти лет, и есть опасения, что Баязид II затевает новый поход против Венеции. Именно поэтому нам крайне необходима помощь «верных друзей» — шпионов, как вы выразились.

— Вы уверены, что я справлюсь с этим поручением? А если мне не удастся узнать ничего действительно важного? — с недоумением спросил Антонио.

— Наша агентурная сеть огромна, и мы не брезгуем даже самой мелкой рыбешкой, которую получаем из-за моря. Нередко именно в мелочах содержится наиболее существенная информация. Нам необходимо знать обо всем, что происходит на берегах Босфора: каков спрос на разные товары, каков урожай, с кем ведутся войны, каковы настроения в империи и подводные течения среди знати, кто из придворных султана благоволит к нам и каковы отношения в семье Баязида: какой именно жене отдает предпочтение султан, и кто из принцев-шахзаде наиболее возможный наследник. Как видите, нам Интересно знать все. Самые незначительные события могут оказаться весьма важными и значимыми, очень часто именно пустяки влияют на спрос и цены, то есть — на прибыль.

— Но я — не художник, — напомнил Антонио.

— У вас будут документы, подтверждающие, что вы учились у великих мастеров: да Винчи, Боттичелли, Джотто. А рисуете вы очень даже неплохо, я лично видел ваши эскизы.

— Это всего лишь увлечение, — пожал плечами Карриоццо.

— Если бы вы занялись живописью всерьез, из вас получился бы очень неплохой мастер. Можете мне поверить. Но чтобы не допустить оплошность, до отплытия вы успеете взять несколько уроков мастерства у моего домашнего живописца, и самое главное — займетесь турецкой речью. Полагаю, вас заинтересовало мое предложение?

Антонио взглянул на плещущиеся за окном воды лагуны, пару мгновений помедлил и согласно кивнул. Он не подозревал, что именно этот момент решает его судьбу.

Через два месяца судно, на котором Карриоццо отправился в странствие, потерпело крушение у берегов Морей. Оставшиеся в живых путешественники добрались до ближайшего каменистого островка и сразу же стали добычей корсаров, состоящих на службе командующего османским флотом. Наметанный взгляд капудан-паши легко определил, что пленник, заявивший о том, что является известным живописцем, принадлежит к богатому или по крайней мере — знатному семейству, и, следовательно, за него можно потребовать хороший выкуп. Ибрагим-паша предложил итальянцу доказать свое умение в живописи, и Антонио, умоляя небеса о милости, сделал несколько набросков. Видимо, венецианский патриций не лгал, уверяя, что Карриоццо наделен определенным даром, потому что рисунки турецкому паше очень понравились.

Но по прибытии в Стамбул Ибрагим-паша изменил свое намерение оставить пленника себе и посетил с визитом шахзаде Мехмеда — старшего сына султана Баязида, чтобы вручить ему художника из Пармы, обладающего удивительным умением переносить на бумагу волнующее течение морских вод, изменчивый бег облаков и неспешное падение лепестков из распустившегося бутона розы. Сын султана дар милостиво принял и сделал художника своим придворным живописцем. Но не забыл объявить Карриоццо о том, что пленник, несмотря на привилегированное положение, является рабом, и, следовательно, свободу может получить лишь при двух условиях: или Мехмед сам решит подарить Антонио статус вольного человека, или освободит живописца при получении выкупа из Пармы.

Вот так потерпевший кораблекрушение посланец республики Святого Марка оказался во дворце наследника султана Баязида. О такой удаче своего агента венецианский патрициат даже не мечтал.

2

Стамбул, 1490 год

Проходили дни, недели, месяцы, но вестей из дома не было. Вестей и денег. Пленник находился в полной растерянности. Конечно, сумма, которую запросил шахзаде, довольно велика, но неужели отец мог настолько обозлиться на сына-ослушника, что отказался выкупить его? Антонио боялся поверить этому.

По утрам и вечерам он выходил на террасу, обращенную в сторону моря, и, всматриваясь в разноцветные треугольники-паруса кораблей, старался уверить себя, что на одной из этих галер в Стамбул спешит его долгожданная свобода. Но с каждым прожитым днем надежда на освобождение таяла быстрее, чем роса под лучами жаркого солнца. А вокруг, куда ни взгляни, раскинулся огромный округло-выпуклый город, скрывающий под высокими каменными сводами сотни улочек и переходов, щетинившийся стрелами бесчисленных минаретов, сковывающий душу цепью древних византийских стен, оглушающий призывами муэдзина к очередной молитве, пьянящий дурманящим сладким запахом, пропитавшим воздух сонного царства, в котором нет места беззаботному веселью, где красавицы должны прятать свою мимолетную молодость, любовь и красоту за высокими стенами ограды, в тоске и печали ожидая того сладостного мига, когда милостивый взор господина упадет на миловидное личико счастливицы. Порой этот миг так никогда не наступал.

Впрочем, о судьбе обитательниц гарема Антонио почти не задумывался, ему приходилось беспокоиться о своей незавидной участи. Сыну султана исполнилось всего двадцать лет, но не было во всем мире распутнее человека. Распутнее и страшнее. Шахзаде находил радость в донельзя непристойных наслаждениях и, впадая в запои, терял разум. Нередко жестокие забавы Мехмеда, обкурившегося анаши, переходили границы допустимого. Во дворце шептались о том, что очень часто, натешившись с очередной жертвой, шахзаде жестоко убивал ее, заставляя вытерпеть страшные муки, а затем отправлялся бродить переодетым по улицам, базарным кварталам и кабакам в поисках новых забав, и люди страшились его появления.

С пленником-живописцем пока что обращались почтительно. Карриоццо жил в прекрасных комнатах, свободно гулял по окрестностям дворца, в его распоряжении были расторопные слуги, от обильной вкусной еды частенько бывало трудно подняться из-за низенького стола, а бессонные ночи помогали скоротать молоденькие наложницы. Когда же по приказанию Мехмеда Антонио расписал спальные покои дворца картинами фривольного содержания, шахзаде и вовсе пришел в восторг — лет десять назад венецианский художник Джентиле изукрасил покои султана Мехмеда Завоевателя подобными сюжетами, и внук великого султана давно уже мечтал заиметь точно такие же у себя во дворце. С этого дня Карриоццо стал любимцем и наперсником Мехмеда. Он с удовольствием сопровождал шахзаде на охоте, но со значительно меньшим восторгом принимал участие в бесконечном возлиянии хмельных напитков, к которым юный сын Баязида, в нарушение закона Мухаммеда, давно пристрастился.

Антонио понимал, что его жизнь зависит от прихоти сумасбродного парня, но и предположить не мог, что станет участником новой, весьма рискованной забавы султанского сына. Мехмед задумал ни много ни мало, как отправить своего художника под видом евнуха в гарем Ибрагим-паши, командующего османской флотилией. Известная стамбульская сводница кира Шекер так долго расписывала шахзаде прелести приемной дочери капудан-паши, что распутник захотел во чтобы то ни стало заполучить девушку, которую Ибрагим-паша не спешил выдавать замуж, хотя ей уже исполнилось семнадцать лет.

— Пока Ибрагим-паша блуждает по Средиземноморью, мне ничего не стоит самому залезть в сад старика и вволю насладиться его розами и нарциссами, но я рискую разгневать султана; ведь капудан-паша — его любимец. Я должен быть уверен, что девчонка настолько хороша, что ради нее стоит затевать эту историю. Шекер поет песни о том, что Лали — истинный цветок из садов Аллаха, но можно ли судить о красоте, не увидев ее собственными глазами? Вот ты мне и поможешь. Как следует рассмотри эту девушку (а заодно и других козочек), а потом отобрази их облик на бумаге. А я уже тогда решу — стоит ли браться за эту проделку.

— Неужели в законе Мухаммеда что-то изменилось? — тоскливо хмыкнул Антонио. — Всегда считал, что лишь евнухам и торговцам позволительно находиться в стенах гарема.

— Ты трусишь, итальянец? — криво усмехнулся Мехмед. — Не разочаровывай меня. Если откажешься — отправлю на галеры.

— Твоя воля, мой господин, — Антонио покорно склонил голову, хотя в душе кипел от негодования. Но он не мог позволить себе вспылить. За время, проведенное во дворце султанского сына, ему удалось узнать столько интересных и нужных сведений для республики Святого Марка, что рисковать собой агент Венеции не имел права и сожалел о том, что не было возможности встретиться с кем-нибудь из венецианской миссии.

— Ладно, не дрожи. Тебя проведет во дворец кира Шекер. Кизляр-ага Маруф — главный евнух в гареме паши — знает о тебе. Можешь во всем на него положиться.

— Черный ага предает своего господина?

— Как же ты наивен, мой друг, — ухмыльнулся шахзаде. — В гареме Ибрагим-паши (как, впрочем, и во многих других домах) всем заправляют евнухи, но подчиняются они не своему господину, а одной из его жен, которая оказывает тому или другому охраннику свое расположение. Разумеется — за некоторые постельные услуги, выгодные обоим любовникам. Именно поэтому в моем гареме часто меняются и евнухи, и женщины, — со злорадством пояснил юноша. — У Ибрагим-паши имеются три жены, положенные Кораном, и каждая из них, по уверению киры Шекер, ненавидит приемную дочь своего мужа, опасаясь, что супруг женится на девчонке, из-за которой уже давно потерял рассудок. Кизляр-ага, предпочитающий сохранять хорошие отношения с женами своего господина, не выдаст мужчину, забравшегося в гарем к любимице Ибрагим-паши. А также — слуг этого храбреца. Дело в том, что завистницы уже не раз пытались отравить девчонку, и глупый черный ага считает, что с моей помощью спасет несчастной малышке жизнь, — на губах шахзаде заиграла змеиная улыбка, при виде которой Антонио стало жаль неизвестную девушку. — Так что — готовься. Завтра ближе к вечеру тебя доставят во дворец старика. Имей в виду: не смей и пальцем прикоснуться к девчонке, пока я сам вволю не наиграюсь с ней.

3

Яла — огромный дом Ибрагим-паши, окруженный высокими каменными стенами — расположился на скалистом холме над Босфором, в некотором отдалении от Галаты. Капудан-паша во время коротких пребываний на суше не желал отрываться от созерцания своего возлюбленного моря и устроил свое поместье подальше от душного, кипящего людским потоком Стамбула. С верхней террасы, окружавшей дворец с четырех сторон, можно было без помех наблюдать за движением судов в Босфоре и Золотом Роге, любоваться игрой солнца в бирюзовых волнах и наслаждаться порывами прилетавшего с дальних гор свежего ветра.

Хозяин дворца большую часть жизни проводил на своих кораблях, и огромное хозяйство находилось в надежных руках управляющего Искандер-эфенди, бывшего раба-евнуха. В Стамбуле происхождение значило меньше, нежели верность и личные достоинства; нередко нищий становился великим визирем, а вчерашний раб — султанским зятем. Благочестием, умом и преданностью Искандер сумел заслужить уважение хозяина и получить свободу, но не смог избежать искушения: седовласого эфенди покорила младшая жена его господина, Гюльхар-ханум, прекрасно разбирающаяся в искусстве, философии и музыке.

Именно благосклонность управляющего, выделившего Гюльхар из толпы прочих наложниц, помогла ей не впасть в уныние и тоску, после того как ее — Луизу Сантильяно из Гранады — взяли в плен корсары Ибрагим-паши, когда она плыла на Сицилию к своему жениху. От той призрачной жизни ее отделяли долгие восемь лет. Но сейчас она, пожалуй, не жалела ни о чем. Ей легко удалось завоевать любовь своего господина и избежать черной зависти остальных наложниц. Когда же Луиза родила сына и паша сделал ее своей третьей женой, это вполне устроило его старших жен, ведь покладистая дочь испанского гранда милостиво принимала подарки своего супруга, не требуя звезд с неба, не устраивала истерик, когда муж выбирал себе другую жену или одалиску для ночных утех (Гюльхар вполне хватало нежности влюбленного в нее Искандера-эфенди который старательно выполнял все ее прихоти), и не выдавала тайны своих соперниц (расчетливый кизляр-ага Маруф, оказывающий предпочтение хитроумной третьей жене своего хозяина, старательно выполнял все указания Гюльхар-ханум и позволял остальным женщинам маленькие шалости с евнухами).

Луиза Сантильяно сумела незаметно для всех стать истинной владычицей сердца своего супруга, и вскоре Ибрагим-паша, превыше всего ценивший разум и рассудительность, позволил своей мудрой не по годам младшей жене посещать (разумеется, закутанной в плотную чадру) нижний зал дворца, где вели беседы умудренные жизненным опытом старцы и совершившие паломничество дервиши, а по ночам ее допускали в верхние покои, где пировали гости и проходили состязания музыкантов и певцов, танцоров и поэтов.

Жизнь была устроена как нельзя лучше, но нежданно-негаданно у Гюльхар появилась серьезная соперница — Лали, приемная дочь ее мужа. Пока золотоволосая девочка, без устали распевающая песни, была маленькой, Гюльхар искренне заботилась о ней и даже лично занималась ее образованием. Ей нравилась любознательная девчушка, предпочитающая умную беседу пустой гаремной болтовне. Но время шло, и забавная пташка превратилась в прекрасную птицу с чудесным голосом, вызвав лютую ненависть хвастливых обитательниц гарема. И не на шутку встревожив саму Гюльхар, угадавшую в девочке сильную соперницу.

Последние три года Гюльхар-ханум изобретательно защищала девочку от зависти остальных женщин, и никто заподозрить не мог, что младшая жена Ибрагим-паши, его утеха и отрада, замыслила совершить то, что могло стоить ей жизни. Но что поделать, если самым дорогим существом для стареющего паши стала его обожаемая птичка, его золотой тюльпан — Лали? Терять положение любимой жены Гюльхар не собиралась и задумала избавиться от девушки с помощью известного своим распутством старшего сына султана Баязида — Мехмеда, Если девчонка окажется умной, то станет женой шахзаде, возможно — будущей султаншей. А если нет… Значит, такова ее злосчастная судьба.

Главное — устроить все так, чтобы Гюльхар осталась вне подозрений, когда девушка исчезнет из гарема.

4

Кизляр-ага Маруф бесшумно вышел из портика, заставив Антонио вздрогнуть от неожиданности. В яле Ибрагим-паши, в отличие от суетливого дворца Мехмеда, царила спокойная тишина, которую не тревожили неспешные шаги слуг, шелестящий шепот цветов и невесомое журчание фонтанов, молчаливо проливающих прозрачные слезы.

— Надеюсь, ты не выдашь меня? — хмуро поинтересовался Карриоццо, чувствуя возрастающее беспокойство. — Шахзаде будет очень недоволен.

Вместо ответа суровый черный евнух направился к увитой плющом стене, вдоль которой бродили стражники. С холодным любопытством оглядев крепкую высокую фигуру незнакомца, облаченного в одежду евнуха, охранники отворили узкие двери, ведущие на женскую половину дворца. Присутствие Маруфа, несомненно, служило пропуском в мир, где обитали женщины, но опасная затея могла в любой миг закончиться плачевно, и Антонио с беспокойством рассматривал представший перед ним роскошный цветник, преисполненный пышного очарования и дурманящего розового аромата.

Чудесный сад спускался широкими ступенями к морю, на каждом ярусе играли радуги затейливых фонтанов, а вокруг них в правильном порядке красовались финиковые пальмы, могучие кипарисы и пышные магнолии. Клумбы возле фонтанов пестрели от многообразия цветов, в воздухе плескались стаи серебристых голубей, по траве разгуливали горластые павлины, переливающиеся на солнце длинными изумрудными хвостами, а в водоемах плавали черные лебеди. На верхнем ярусе сада возвышались стены дворца, где были устроены покои жен и наложниц Ибрагим-паши.

По выложенной разноцветным щебнем дорожке Маруф провел своего спутника к заросшей сиренью беседке. Отведя в сторону веточки с душистыми цветами, черный ага заглянул в образовавшееся оконце, а затем уступил место Антонио.

Представшая перед глазами дивная картина заставила учащенно забиться сердце молодого мужчины. На лужайке в тени раскидистых яблонь и шелковиц несколько юных девушек, почти девочек, играли в мяч. Одеты они были в красные, изумрудные и лазоревые туники и шаровары из тонкой ткани; макушки юных красавиц прикрывали маленькие золотистые шапочки, из-под которых спускались, многочисленные косички, увитые лентами с мелким жемчугом; нежные ушки, тонкие шеи и запястья девушек изобиловали золотыми украшениями, а ножки украшали туфельки без задников, закрепленные на щиколотках филигранными цепочками. Рассматривая прелестниц, Антонио не сразу заметил, что одна из девушек сидела в отдалении, на качелях под огромной шелковицей и рассматривала книгу с массивными застежками.

Лучик солнца, скользнувший сквозь ветви деревьев, упал на лицо Лали, заставляя отвлечься от книги. Смеясь от солнечной щекотки, девушка отвела глаза от страницы и взглянула на своих подружек — дочерей жен и наложниц Ибрагим-паши. Эти девочки были моложе самой Лали, поскольку ее ровесницы уже давно жили в гаремах своих мужей. Вот только устраивать судьбу приемной дочери отец отчего-то не спешил. Лали, конечно, не торопилась покинуть родной дом, но порой принималась грустить: ей очень хотелось узнать тайну любви, о которой так много болтали в гареме.

— Лали! Пошли танцевать! — прервала размышления девушки Самира, красивая черноволосая девочка, уже сейчас, в свои двенадцать лет, полная яркой женской прелести.

Улыбнувшись, Лали отложила книгу и присоединилась к подругам. Стихи Фирдоуси были чудесны, но искушение покружиться под музыку оказалось слишком велико. В общем зале гарема девушка в последнее время чувствовала себя неуютно: ревнивые взгляды женщин мешали раствориться в танце. А здесь, в саду, с девочками, еще не узнавшими злое чувство соперничества, можно было вволю порезвиться.

Антонио пристально рассматривал красавицу, из-за которой пробрался в гарем командующего Османским флотом. Сводница не обманула Мехмеда: Лали могла служить украшением султанского гарема. Из-под алмазной сетки, венчающей головку девушки, привольно струились роскошные светлые локоны, пылающие золотым пламенем среди моря темноволосых девочек. Светлая кожа красавицы была слегка тронута спелым загаром, и он солнечным светом оттенял белоснежное одеяние, окутывающее нежным облаком изящную фигурку девушки. Прекрасное личико с упрямо вздернутым носиком озаряли ясные карие глаза, похожие на спелые вишни, а сладкие губки, изгибались в лукавой кошачьей улыбке. Чем дольше Антонио смотрел на эту девушку, тем яснее понимал, что видит перед собой удивительное для этих мест создание, способное вдохновить каждого, кто имел счастье увидеть его.

Внимая музыке, чей буйный ритм заставлял кровь быстрее бежать по телу, прелестница закрыла глаза, раскинула руки, словно пытаясь поймать в ладони мелодию, и закружилась в центре вихря прозрачной ткани. Золотистые змеи заструились по светлым волосам, опадая вниз волнами тяжелого шелка, широкие невесомые шаровары пугливо затрепетали вокруг легких ножек, а девушка, похожая на искры солнечного света, беззаботно и радостно смеялась в упоении счастья…

— Лали… — Антонио едва не стонал, впившись взглядом в красавицу, окутанную сиянием неземного света.

Проклятый Мехмед! На муку он отправил пленника в гарем Ибрагим-паши! Эти чудесные волосы цвета солнечного меда, огнем опаляющие стройную спину, эта нервно вздрагивающая высокая грудь, тонкая трепетная талия и манящие упругие бедра, эта сводящая с ума упоительная нега восточного танца приказывали Карриоццо потерять разум.

А девушка, словно желая окончательно погубить Антонио, внезапно запела в такт мелодии. Ее голос, высокий и печальный, взлетел на золотой волне, забираясь выше и выше, словно пытался вырваться из огромной клетки гарема. Девушка звенела, словно свежая листва в руках весеннего ветра, журчала, как ручеек в жару, и Антонио, наполнившись до краев этим голосом, постиг, что без этой девушки ему не жить. Отныне Лали, дочь Ибрагим-паши, станет для него тоской и болью, восторгом и истомой. Волшебный голос чародейки из арабских сказок, голос, в котором слились воедино волны Адриатики и нега восточных ночей, заворожил Антонио ди Карриоццо, приказывая забыть предостережение шахзаде.

Укрывшись за ветвями сирени, Гюльхар внимательно наблюдала за мужчиной, пришедшим в сад вместе с Маруфом. Выражение лица Селима (так назвал себя мнимый евнух) оставалось невозмутимым, но раздувающиеся крылья тонкого носа, перекатывающиеся желваки на щеках и огонь желания, горевший в светлых глазах, говорили о том, что Лали сумела смутить посланника шахзаде. Что ж, неудивительно: девушка выглядела столь чувственно, что даже у Гюльхар перехватило дыхание от восхищения, тут же сменившегося гадким чувством зависти. Несмотря на то, что девушка была еще невинна в своих помышлениях, ее прекрасное юное тело уже дышало истомой и страстью, и, значит, готовилось узнать прелесть любовных утех. Кому достанется эта красавица?.. И как поведет она себя, когда ощутит вкус власти?..

Музыку оборвал громкий хриплый смех. Обернувшись, Лали увидела первую жену Ибрагим-паши, прильнувшую к плечу молодого темнокожего евнуха.

Зара была матерью девятнадцатилетнего Мустафы — старшего сына капудан-паши, но молодость не стремилась покидать роскошную женщину осеннего возраста. Многие евнухи были очарованы ею, и Зара пользовалась время от времени их услугами. Искандер-эфенди предпочитал сохранять хорошие отношения с этой особой, имеющей сердце змеи, и закрывал глаза на ее выходки. В конце концов, делами гарема занимается Маруф — старший евнух. Если кизляр-ага считает, что хозяину не следует знать о том, каким образом разгоняют тоску его женщины, пусть все идет своим чередом. До поры до времени.

— Не зря тебя прозвали Лали — тюльпан. Красивая, но лишенная благоухания, как этот глупый цветок. В твоем воспитании Гюльхар упустила самое главное, — в глазах Зары промелькнуло злорадство. — Тебе стоило бы лучше прислушиваться к рассказам наложниц. Рабыне следует знать секреты обольщения, чтобы доставить удовольствие своему господину и не стать служанкой в гареме… — хрипло рассмеявшись, женщина окинула тоненькую фигурку Лали выразительным взглядом и еще ближе придвинулась к своему любимцу, позволяя ему откровенные ласки. — Если желаешь, этот красавец займется твоим обучением.

— Не смею отнимать у госпожи ее любимую игрушку! — Лали почтительно склонилась перед хозяйкой гарема и, пылая об обиды и возмущения, поспешила покинуть лужайку.

Зара проводила девушку тяжелым взглядом и что-то прошептала на ухо темнокожему любовнику.

5

Смахнув со щечек слезинки, Лали отправилась в свой любимый уголок сада, где на берегу старого пруда росли вишни. Устроившись на скамье под деревом, девушка раскрыла томик Фирдоуси, но обидные слова Зары все еще звенели в ушах, мешая сосредоточиться. Тогда Лали, оставив книгу, спустилась к пруду, в котором плескались рыбы, и остановилась под деревом, низко склонившимся над водой. Пытаясь успокоиться, она принялась в задумчивости разглядывать легкую рябь на воде и… неожиданно задохнулась, когда сильный удар в спину швырнул ее прямо в пруд!

Не понимая, что происходит, она попыталась вынырнуть и поднять голову, но не смогла — кто-то удерживал ее под водой. Перед глазами поплыли разноцветные круги…

Внезапно вода хлынула куда-то вниз, и вспыхнуло солнце.

— Я умираю… — обреченно прошептала Лали. Прилипшие к лицу мокрые волосы мешали ей рассмотреть человека, сжимающего ее дрожащее тело в теплых объятиях.

— Нет, кара миа… — речь была итальянской, — все будет хорошо.

Ласковые пальцы убрали с ее лица пряди волос. Перед Лали возникли взволнованные светлые глаза, тонкий нос с легкой горбинкой, нежные, почти девичьи губы, смуглая кожа… Сон, ставший явью.

Голова закружилась, и девушка потеряла сознание.

Антонио успел вовремя. Когда девушка побежала прочь от фонтана, он тут же устремился вслед за ней, стараясь не привлекать к себе внимания. Ему очень хотелось рассмотреть поближе милое личико с вишневыми глазами и еще раз услышать звучание нежного голоса. Карриоццо готов был поклясться, что услышал в переливах этого удивительного ангельского голоса мелодию волн, ласкающих ступепи Венеции, хотя звуки турецкой речи пытались разубедить его в этом.

Укрывшись в тени раскидистой ивы, Антонио стал наблюдать за девушкой, неторопливо прогуливающейся по берегу старого пруда, не решаясь подойти к ней. Похоже, Лали была чем-то расстроена. Интересно, что сказала ей та пышная турчанка с хриплым голосом?.. До чего же наглая особа! Не стесняясь присутствия маленьких девочек, позволяет себя столь откровенно ласкать темнокожему рабу… А вот и этот парень. Легок на помине. Крадется за спиной у Лали, словно хищник.

В следующее мгновение Антонио остолбенел от ужаса, но тут же пришел в себя и метнулся к барахтающимся в мутной воде девушке и ее палачу. Мерзавец оказался довольно силен, и Карриоццо пришлось бы туго, если бы ему на помощь не подоспели двое охранников. Они в мгновение ока скрутили подлеца его же поясом и лишь после этого обернулись к Антонио, держащему на руках спасенную девушку.

Всего лишь пару мгновений Карриоццо видел вблизи своего лица вишневые, глаза и дрожащие губы, но этого было довольно, чтобы окончательно потерять голову.

— Спасибо, Селим, — невесть откуда взявшийся Маруф кивком головы поблагодарил Антонио и принял у него из рук потерявшую сознание Лали.

6

Очнулась девушка с ноющей болью в голове и сразу содрогнулась от страшного воспоминания. Ока вновь почувствовала холод приближающейся смерти, увидела мутную, взбаламученную воду, ощутила руки, прижимавшие ее к сильной груди, вспомнила лицо своего спасителя и удивительно знакомые светлые глаза. Так и есть: сероглазый принц, чье лицо скрывала тень, часто снился Лали по ночам и приходил в дневных грезах, а теперь возник наяву, чтобы спасти от неминуемой гибели.

— Ты и сейчас полагаешь, что тебе ничто не угрожает в этом доме? — Гюльхар сердито смотрела на девушку, устало вытянувшуюся на диване.

Лали нервно повела плечами при воспоминании о вчерашнем происшествии.

— Я поскользнулась. Это произошло случайно.

— Не обманывайся. Зара решила избавиться от тебя. Ее любимчик пытался тебя утопить. Хорошо, что ему помешали.

— Когда отец узнает обо всем, он накажет Зару.

— Ты не помнишь, очень маленькая была, — Гюльхар присела на постель возле девушки и задумчиво обмахнулась веером. — Ибрагим-паша приблизил к себе молодую наложницу. Лейлой звали ее. Нежная трогательная девочка… Не прошло и трех лун, как ее отравили, Ибрагим-паша, конечно, нашел виновницу, но казнили другую женщину. А отравительница до сих пор жива и здорова. Зара сумела лаской и хитростью сделать так, что Ибрагим-паша простил со и продолжает считать своей старшей женой. Так что, девочка моя, твой приемный отец не сможет помешать злодейке замыслить новое покушение. Пока что Искандер-эфенди, Маруф и я стараемся защитить тебя, но кто знает, что еще замыслят эти негодницы… — вздохнув, Гюльхар ласково погладила Лали но голове. — Лучше всего для тебя было бы исчезнуть из этого мира, вспорхнуть птицей и умчаться навстречу счастью и свободе.

— Почему они не оставят меня в покое? Если бы не эти гадюки, я была бы совершенно счастлива здесь, с тобой, с моими подругами!

— Подруги? Дочери Ибрагим-паши покинут этот дом, чтобы пополнить гарем какого-либо вельможи или купца. В противном случае, они забудут о том, что дружили с тобой, и станут твоими врагами. И еще неизвестно, как с тобой поступит приемный отец. Он может отдать тебя в жены Мустафе. Ты желаешь этого?

Лали отчаянно замотала головой. Она хорошо знала зловредный характер Мустафы — сына Зары. Еще в детстве он любил исподтишка ущипнуть ее, а теперь при встрече шипит в лицо всякие гадости! Страшно подумать, если он и впрямь станет ее мужем…

— И самое ужасное… — Гюльхар замерла, понимая, что именно сейчас может выяснить тайные мысли Лали, — если твой приемный отец сделает тебя своей женой.

— Это невозможно! — вспыхнула девушка. Гюльхар подозрительно прищурила глаза, внимательно изучая лицо Лали.

— Ты ошибаешься, малышка. Подобное происходит весьма часто. Даже кровные родственники соединяются в браке, что уж говорить о тебе — приемной дочери.

Лали вспомнила, что уже несколько раз замечала во взгляде приемного отца что-то неприятное. Именно так он оценивал своих новых наложниц…

— Ты можешь повторить мою судьбу, — женщина грустно вздохнула и, обняв Лали, опустила голову на ее плечо. — Меня взяли в плен юной девушкой, и почти сразу же я оказалась в постели Ибрагим-паши. Через девять месяцев родила ему сына и стала третьей женой. С тех пор моя жизнь заключена в стенах этого дворца. Я живу в роскоши, которая, честно говоря, даже не снилась моим родичам, и у меня нет причин жаловаться на мою участь. Кроме одного «но». Если бы ты знала, как тяжело делить своего мужчину с другими женщинами! Покорно ждать дни, недели, месяцы, когда наступит твоя ночь любви.

— Но так живут все женщины.

— Не все. В мусульманской Гранаде, откуда я родом, многоженство не редкость. А ты родилась в Италии, где все обстоит иначе.

— Но я ничего не помню о своей прежней жизни и выросла в гареме!

— Я хорошо знаю тебя, Лали. Ты отличаешься от глупых, завистливых созданий, которыми заполнен дворец Ибрагим-паши, никогда не смиришься с тем, что станешь одной из многих в доме будущего мужа.

— Ты не можешь этого знать!

— А разве не ты, моя птичка, хотела вырваться из этих каменных стен, чтобы увидеть Айя-Софию и искупаться в море? Разве не ты мечтала отправиться вместе со мной в верхний дворец, чтобы лично услышать игру знаменитых музыкантов и посостязаться в красноречии с поэтами? Причем упрямо не желала надевать чадру. Разве не ты получала знания в то время, как остальные твои подруги часами сидели у фонтана, сплетничая и без меры поглощая сладости?.. Кто знает, кого выберет тебе в мужья приемный отец? Быть может, плешивого старика, у которого полно денег? Ты сможешь полюбить такого мужа? — Гюльхар печально покачала головой. — Лет шесть назад Ибрагим-паша отдал свою дочь Гюльчек в жены полководцу, которому исполнилось пятьдесят пять лет. Его вскоре казнили, и Гюльчек стала вдовой. Затем ее еще пару раз выдавали замуж, но один ее муж погиб в сражении, второй — умер недавно от старости. Ей всего лишь двадцать один год, а она уже трижды вдова. Тебя устроит подобная участь?

— Но почему именно так? Быть может, мой муж будет красивым и молодым?

— Вот тогда и начнется для тебя кошмар. Ты будешь задыхаться от ревности, а соперницы заставят тебя трепетать от страха при мысли, что они отравили твою еду. Даже сейчас ты не можешь быть уверена, что не в последний раз видишь солнце. Тебе мало вчерашнего покушения?

Девушка грустно вздохнула. Спорить со старшей подругой было глупо, особенно после вчерашнего «купания» в старом пруду.

— Если все так ужасно, почему ты не думала сбежать? — шепотом спросила Лали. — Разве тебе не хотелось вернуться домой? Ты ведь не любишь Ибрагим-пашу…

— Уйти отсюда я не хочу и не могу. Из-за маленького Сайда. Я не могу оставить сына. А если взять его с собой, то ничего хорошего из этого не получится. Сыну командующего османским флотом нечего делать в христианском мире. Да и меня там уже никто не ждет. Я приняла мусульманство, когда выходила замуж.

— Так что же мне делать?..

— Молись своему ангелу, чтобы защитил тебя и помог советом.

7

Лали вошла в зал и сразу же поняла, что в гареме происходит что-то странное. Обычно наложницы развлекаются довольно однообразно: устроившись на широких диванах, они наслаждаются бездельем и сладостями — халвой, рахат-лукумом, засахаренными орехами и фруктами. До позднего вечера в общем зале не смолкают непрерывная болтовня, хвастовство подарками хозяина и пересказывание недозволенностей о неверных женах и купцах-гяурах, не жалеющих денег за красавицу из гарема. Но сегодня женщины против обыкновения не ссорились, не сплетничали и вместо того, чтобы валяться на диванах, беспрестанно бродили по залу, не переставая о чем-то страстно перешептываться, и щеки их пылали от странного возбуждения. Лали не могла не заинтересоваться причиной столь странного поведения и даже не удивилась, узнав, что причина волнения — новый евнух.

Женщины гарема страдают из-за отсутствия мужской любви. И единственная их возможность утешить свое тело — воспользоваться ласками евнухов, сохранивших способность к любовным развлечениям. Во дворце, сплетенном из множества бесчисленных переходов и помещений, имеется достаточное количество потайных комнатушек. Обитательницы гарема все до одной знают о том, где они находятся, и изыскивают возможность наведываться в эти комнатки в обществе своих любимцев. Разумеется, со всеми предосторожностями, чтобы не навлечь на себя гнев господина или кизляр-аги. Но сегодня красавицы, забыв обо всем, открыто сплетничали о предполагаемых достоинствах охранника. Наложницы наперебой восторгались его телом и выражали надежду, что в любовных утехах парень окажется столь же хорош, как и его внешность.

Лали с любопытством обвела глазами огромный зал и сразу же увидела причину переполоха: незнакомый евнух рассматривал кружащихся возле него танцовщиц и, снисходительно улыбаясь, внимал перешептыванию красавиц. Неудивительно, что женщины так всполошились! Этот парень был похож на принца из арабских сказок: темные кудри до плеч, оливковый цвет лица, удивительно светлые серые глаза, обрамленные густыми темными ресницами, точеный нос с легкой горбинкой и губы девичьей красоты. Если бы не высокий рост и широкие плечи, он вполне мог сойти за пери, спустившуюся с небес.

Неожиданно Лали сообразила, что знает этого мужчину. Глаза… эти светлые глаза снились ей каждую ночь… А вчера возникли перед ней наяву — у пруда.

«Следует поблагодарить его за помощь», — подумала девушка, но тут же растерянно замерла, заметив пристальный взор, пронизывающий насквозь легкое одеяние Лали.

Смутившись, девушка отвернулась и, опустившись на диван, попыталась успокоиться, внимая неясной мелодии, что наигрывали музыканты. Но обволакивающий взгляд евнуха не оставлял ее в покое, продолжая скользить плечам, рукам и лицу Лали. Нахмурившись, она сердито взглянула на наглеца, пытаясь заставить его проявить почтительность, и тут же испуганно заморгала: загадочно улыбаясь, мужчина смотрел так, словно заманивал ее в сети любви, из которых Лали не сможет выбраться. Смутившись, девушка поспешила покинуть зал.

Не обращая внимания на перешептывание женщин, вслед за ней тут же устремился светлоглазый охранник.

— Не спеши… Я провожу тебя… — ласковый мужской голос заставил Лали остановиться в полутемном переходе.

Прикосновение трепетных пальцев к ее руке было подобно ожогу! По спине пробежала сладкая дрожь, дыхание перехватило, в висках застучали звонкие молоточки…

— Отпусти меня! — потребовала она срывающимся голосом.

— Не могу…

— Я сейчас позову кизляр-агу, он прикажет тебе уйти.

— Здесь никто не может мне приказывать, — прошептал мужчина, непривычно выговаривая слова. — Я подчинюсь только зову любви.

Задохнувшись от негодования, Лали вырвала руку и обожгла наглеца гневным взором.

— Ты слишком дерзок, евнух. Хорошая порка поставит тебя на место.

Насмешка в серых глазах тут же исчезла. На щеках мужчины заиграли желваки, а взгляд стал злым и жестоким. Но девушка не успела испугаться, потому что рядом с ними из тени возник чернокожий кизляр-ага. Не ответив на вопрошающий взгляд Маруфа, Лали вздернула повыше подбородок и, стараясь не смотреть на нахального евнуха, поспешила к себе.

8

— Ненавижу его! Он невыносим!

Лали впервые в жизни испытывала странный гнев, обращенный на саму себя. Коварным взглядом и легким касанием пальцев этот негодяй сумел заставить ее ощутить волнение, прежде незнакомое, но очень приятное.

Опираясь на локоть, Гюльхар возлежала на диване среди подушек и задумчиво наблюдала, как девушка мечется взад и вперед по комнате.

— Ты о Селиме? Не правда ли, чудесное приобретение?

— Кто умудрился купить этого наглеца?!

— Чем тебе не угодил бедняга?

— Он не похож на других, — Лали поежилась, вспоминая манящие глаза евнуха.

«Похоже, в малышке начинает просыпаться женщина. Интересно, как долго девчонка будет сопротивляться обольщению? Напрасно шахзаде отправил сюда этого красавца вместо того, чтобы самому заняться дочерью паши. Девчонка вряд ли сумеет устоять перед очарованием светлоглазого Селима. Нужно немедленно отправить его обратно во дворец. Пусть распишет прелести Лали Мехмеду, чтобы тот не медлил. Впрочем… — на лице Гюльхар заиграл легкий румянец. — Почему бы не затеять еще одну игру?.. Жаль, конечно, что нельзя этого парня оставить себе, но об этом даже мечтать не приходится: Маруф и Искандер-эфенди не простят мне, если я позволю себе увлечься мнимым евнухом. Что ж, если выбирать между любовью преданных друзей и рискованным развлечением с мимолетным любовником, я выберу первое. Придется этого парня уступить Лали. Кажется, ему пришлась по душе малышка».

— Зара ошибается: тюльпан ни чем не отличается от других цветов и точно так же жаждет ощутить тот сладостный миг, когда ласковый мотылек посетит его нежные лепестки. Ты, случайно, не влюбилась, девочка моя?

Вопрос пришелся девушке не по душе.

— Я не понимаю тебя. Как можно влюбиться в скопца?

— Надеюсь, скоро поймешь. Что же касается этого евнуха… Полагаю, тебе будет полезно пообщаться с ним и ему подобными. Ты уже вполне зрелая девушка, а все еще играешь в куклы и в мяч с маленькими девочками. Пора подумать о взрослой жизни, которая ожидает каждую женщину рано или поздно. Но если ты так хочешь, я поговорю с Селимом. Он будет соблюдать приличия при встрече с тобой.

Вздохнув, Лали выскользнула из комнаты. И едва не закричала от испуга, натолкнувшись на своего искусителя. Несколько мгновений девушка стояла, уткнувшись носом в мужскую грудь, скрытую свободной рубашкой, страшась поднять глаза. И с ужасом понимала, что нестерпимо хочет увидеть мелькающие во взгляде этого наглеца искорки, заставляющие ее желать несбыточного.

— Ты… тебя ждет Гюльхар-ханум! — пролепетала она и бросилась бежать по коридору.

9

Антонио с любопытством рассматривал прекрасное лицо женщины, призвавшей его в свои покои. Похоже, она родом из Европы, об этом говорят ее ясные синие глаза и светлый цвет кожи.

Его раздумья прервала тихая речь ханум, ударившая пленника сильнее хлыста. В голове зашумело, словно после хмельной ночи.

— Я знаю, что ты оказался в этом доме при помощи подлого обмана. У тебя теперь есть два пути, — произнесла Гюльхар ровным голосом. — На одном из них тебя ждет жизнь. Но, думаю, тебя она вряд ли обрадует. Ты станешь евнухом. У тебя будет вкусная пища, и ты сможешь ежечасно любоваться красавицами из гарема. Второй путь будет менее долгим, и смерть ты воспримешь как счастье.

Пленник уставился мрачным взглядом на вестницу своей злосчастной судьбы. Он лучше отправится на галеры, чем станет презренным скопцом, рабом женщин.

— Оставь свое презрение. Евнухи, которым повезло, отличаются от обычных мужчин всего лишь тем, что лишены возможности иметь потомство. А в остальном… — лицо женщины озарила многозначительная усмешка.

— Госпожа ошиблась, я уже оскоплен, — оборвал ее речь пленник. — Можешь спросить обо мне у Маруфа.

«Мехмед обещал мне помощь черного аги, — пытался уверить себя Антонио. — Маруф обязан спасти пленника, явившегося в чужой дом по приказу султанского сына».

— А если я прикажу тебе снять шаровары? — хитро улыбнулась ханум и едва заметно облизнулась. — Впрочем, я не собираюсь нарушать заповеди Мухаммеда созерцанием твоих достоинств. И выдавать тебя пока что не стану. Если ты примешь мое предложение, то не только спасешь свою жизнь, но и, возможно, обретешь свободу.

— От свободы только дурак откажется, — мрачно усмехнулся Антонио. — Что желает предложить мне ханум?

— Ты совершишь побег. Вместе с Лали.

— Ханум сошла с ума?

— Так же, как и ты, Лали родом из Италии. Маленькой девочкой ее преподнесли в дар Ибрагим-паше в позолоченной клетке. Она уже тогда пела словно соловей. Мой супруг был так очарован малюткой, что решил воспитывать ее как дочь. Приглашенные учителя обучили девочку турецкому, персидскому и арабскому языкам, она не забыла речь своей родины и узнала от меня гранадские напевы. Лали прекрасно рисует, вышивает, владеет грамотой, играет на тамбурине и флейте, а в ее чарующем пении и умении танцевать ты сам убедился. Но именно эти таланты могут погубить девочку. Старшие жены опасаются, что наш супруг может жениться на юной красавице, и тогда все дары и ласки достанутся лишь ей одной. Да и остальные женщины в гареме с трудом мирятся с тем, что девочка с самого начала оказалась в лучшем положении, чем кто бы то ни было.

— А Гюльхар-ханум это не беспокоит? — скептически хмыкнул Карриоццо.

— Я люблю Лали и искренне пытаюсь ей помочь. Именно по моему приказу кизляр-ага лично следит за ее пищей, ведь за последние два года девочку несколько раз пытались отравить.

— Неужели Ибрагим-паша не может приструнить этих фурий?

— Кто справится с женщиной? Можно наказать одну другую, но опасность не исчезнет. Особенно теперь, благодаря проискам киры Шекер. Только не уверяй, что ты с ней не знаком. Шекер — известная всему Стамбулу сводница. Немало семейств пострадало от козней этой мерзавки, но ее по-прежнему охотно принимают во дворцах многих знатных особ. В том числе и в нашем доме: она развлекает наложниц сплетнями, приносит краску для лица и волос, всякие притирания, благоухания. Но торговля для нее лишь прикрытие, говорят, она сколотила баснословное богатство, выполняя поручения охотников до чужих женщин, и я не сомневаюсь, что именно эта дрянь рассказала о Лали сыну султана. Полагаю, ты знаешь лучше, чем я, о проказах шахзаде.

Антонио мрачно молчал. Сомнений не было: ханум известна затея Мехмеда. Права женщина и в другом: забавы шахзаде становятся день ото дня все ужаснее и страшнее. Месяца три назад наследник султана увлекся дочерью муфтия, прелести которой ему расписала все та же кира Шекер. Сводница осыпала девушку подарками, но та проявила характер. Тогда Мехмед велел муфтию продать ему дочь и получил отказ. Разъярившись, шахзаде приказал своим людям схватить девушку и доставить к нему во дворец. Муфтий положил к ногам султана жалобу с просьбой вернуть дочь. Но Мехмед дал клятву, что девушки в его гареме нет. И ее там действительно не нашли. О дальнейшей судьбе этой несчастной не знает никто. Страшно подумать, что подобная участь может ожидать Лали.

— Ханум уже сообщила о своих подозрениях управляющему?

— О тебе Искандер-эфенди пока что не знает, — неспешно заговорила Гюльхар, обдумывая каждое слово. — Но о происках Шекер уже извещен. Эфенди распорядился, чтобы кизляр-ага присматривал за Лали. Бросить вызов сыну султана здесь никто не отважится, главное — дождаться возвращения Ибрагим-паши. Но, боюсь, Лали вряд ли спасет защита приемного отца. Если Мехмед не добьется желаемого сам, он может прислать сватов. Паша не посмеет отказать сыну султана, и участь Лали, ставшей женой безумного шахзаде, вряд ли будет завидной, — женщина пристально взглянула на Карриоццо: — Я вижу, ты жалеешь малышку? А ведь явился сюда по приказу Мехмеда. Впрочем, я тебя не виню. Противиться шахзаде можно, лишь заранее обрекая себя на мучительную смерть. Но сбежать отсюда ты сумеешь. Вместе с Лали. Опасность, разумеется, велика: — если вас поймают, то в лучшем случае просто забьют камнями до смерти, о худшем… страшно даже думать. Но выбора у тебя нет — если ты не примешь мое предложение, то уже сегодня простишься с жизнью.

— Почему ты решила, что я предам шахзаде? Я любимец Мехмеда.

— Зато он тебя предаст. Шахзаде не станет защищать тебя, объявляя о том, что ты пробрался в чужой гарем по его приказу, ведь султан не простит сына, вознамерившегося оскорбить капудан-пашу, — усмехнулась Гюльхар. — К тому же ты — не любимец шахзаде, а его пленник, и жизнь твоя зависит от настроения твоего господина. В Стамбуле вообще никто не может быть уверен в завтрашнем дне.

Антонио вытер вспотевший лоб. Что замыслила эта женщина? В то, что ханум искренне желает помочь золотоволосой сопернице, верилось с трудом.

— А сама девушка? Разве она захочет пойти со мной?

— Лали — девочка разумная, она должна все понять. А если не поймет — ты ее уговоришь. Мне кажется, ты уже успел смутить ее покой.

— Даже так?.. Ты умеешь убеждать, ханум. А вот твоя забота о девушке мне кажется странной, — криво усмехнулся Карриоццо. — Ты пытаешься уверить меня в том, что беспокоишься о судьбе Лали, а сама готова вручить ее посланцу Мехмеда? Я могу пообещать тебе все, что угодно, а затем вручить девушку своему господину.

— Душа человеческая непредсказуема. Но я немного разбираюсь в людях. У тебя чистые глаза и горячее сердце. Я заметила на твоей груди крест, значит, ты не изменил своей вере. Именно поэтому я полагаю, что ты не достоин называться подлецом. Поцелуй свой крест и дай мне клятву, что доставишь Лали в Италию и не предашь. А я буду молить Аллаха, чтобы тот защитил вас обоих, и Лали не пришлось проклинать меня за мой необдуманный поступок.

Гюльхар сладко потянулась, словно кошка в предвкушении лакомой сметаны.

Затея весьма рискованна. И, прежде всего для Лали. Если Мехмед добьется желаемого, остается уповать лишь на то, что (по словам киры Шекер) шахзаде до смерти надоели глупые красавицы, и он возжелал заполучить женщину не только красивую, но гордую и незаурядную. Лали как нельзя лучше подходит для этого. Если она проявит характер и понравится Мехмеду не только в постели, но и в беседе, если заворожит его своим чарующим пением, то станет для наследника османского престола самой желанной женщиной. Иначе — погибнет.

В том случае, если итальянец согласится принять предложение Гюльхар (а куда ему деваться — если не для себя, то для шахзаде — он обязательно украдет Лали) и сумеет доставить Лали в Италию (очень трудно поверить в благополучный исход этой затеи), то девочка, возможно, обретет счастье и любовь. Но нельзя исключать вероятность того, что парень нарушит клятву и, наигравшись с малышкой, продаст ее ради наживы.

Жаль, конечно, если с Лали произойдет несчастье, зато Гюльхар будет наслаждаться спокойным счастьем во дворце своего мужа. Двум умным красавицам здесь нет места. Старшие жены и глупые курицы-наложницы не в счет.

10

Проснувшись, как всегда, раньше остальных женщин, Лали поспешила на верхнюю террасу, где привыкла встречать зарю. По утрам мало кто из обитателей гарема поднимался сюда, и девушка, устроившись на широких перилах, любила в одиночестве помечтать о том, что когда-нибудь превратится в быстрокрылую птицу и взовьется ввысь над этим миром, закованным в мрамор и чугунные решетки. При появлении первых солнечных лучей Лали привычно сложила руки, но не успела произнести даже начальные слова молитвы.

— Интересно, о чем ты молишься?..

Сердце подпрыгнуло в груди, словно мячик. Резко обернувшись, Лали увидела Селима и испуганно попятилась.

Но, похоже, разговор с Гюльхар-ханум заставил охранника помнить о почтении к любимой дочери паши, потому что евнух не стал донимать девушку. Остановившись возле Лали, Селим облокотился на перила и, прищурив глаза, принялся с жадностью рассматривать раскинувшийся перед ним морской пейзаж.

— Неплохое место выбрал Ибрагим-паша для своей ялы. Отсюда хорошо видно, как уходят в плавание корабли.

— Мечтаешь вернуться домой? — оборвал речь Селима мурлыкающий голос, полный сарказма и властности. — Напрасно. Стамбул не выпускает добычу.

Оглядевшись по сторонам, Лали не сразу заметила человека, стоящего в тени колонны: высокий, жилистый юноша в облачении евнуха. На бледном лице горели странным лихорадочным огнем темные глаза, а огромный нос делал незнакомца похожим на хищную птицу.

Селим, похоже, не ожидал увидеть здесь этого юношу, потому, что на его лице отразилось сильное удивление. Нет, скорее — неудовольствие. Светлые глаза потемнели, а скулы заострились. Но вместо слов возмущения, которые явно рвались наружу, мужчина лишь почтительно склонил голову.

— Оставь нас, — коротко сказал юноша Селиму и, заметив, что тот не спешит выполнить его указание, нахмурил брови и повторил более резко: — Тебя ждет Гюльхар-ханум. Желает прогуляться с тобой по саду.

— Госпожа желает, чтобы я удалился?

Селим бросил встревоженный взгляд на девушку. В светлых глазах его замелькало что-то, похожее на предостережение. Лали хотела позволить ему остаться, но в следующее мгновение рассердилась на себя. С какой стати она должна подчиняться этому наглецу? Что он о себе возомнил?

— Как я понимаю, твоя госпожа — Гюльхар-ханум? Вот и ступай к ней. Не заставляй ее томиться в ожидании.

Мужчина одарил девушку злым взглядом и послушно покинул террасу.

Лали осталась наедине с новым евнухом. Впрочем, на этом человеке одежда служителя гарема выглядела еще более нелепо, чем на Селиме. Но девушка не стала задумываться над этим. Ее озадачило иное: если новые охранники будут появляться в доме Ибрагим-паши с такой скоростью, женщинам здесь попросту не останется места.

— Кто ты такой? Я не знаю тебя. Как ты оказался здесь? — потребовала она объяснений.

— Я тоже впервые вижу тебя. Но знаю, что ты — Лали. А я — Мехмед. И оказался здесь, — потому что пришел за тобой, — ухмыльнулся евнух, пожирая тоненькую фигурку девушки наглыми глазами.

— Я тебя об этом не просила, — сердито заявила Лали. — Вряд ли в твои обязанности входит следовать за мной.

— Разве ты знаешь, что входит в мои обязанности? — темные глаза юноши, окруженные длинными ресницами, источали приторную сладость.

Поведение наглеца изрядно разозлило девушку и, передернув плечами, она задрала повыше подбородок.

— Мне известно, что ты плохо знаешь, где твое место, евнух.

— В данный момент — возле тебя, моя повелительница.

Схватив руку девушки, Мехмед повернул ее ладонью вверх и прикоснулся к ней теплыми губами. У Лали перехватило дыхание и пересохло во рту. Яркие утренние лучи обожгли лицо и грудь, а тело закричало о том, что виной этому не солнце, а поцелуй юноши.

— Я слышал, что дочь Ибрагим-паши весьма ученая особа, но, похоже, наука любви ей еще неизвестна?

От излишне вкрадчивых слов девушка мгновенно пришла в себя и сердито вырвала руку.

— Оставь меня!

— Ты не ответила на мой вопрос, — жаркое дыхание согрело ее ухо, и легкая дрожь пробежала по телу девушки.

В неописуемой панике Лали отшатнулась от юноши и уставилась на него непонимающим взглядом. Что же такое происходит? Почему ее уже второй день подряд пытаются соблазнить евнухи? Не иначе, как все это — происки Зары. Эта змея неслучайно намекала Лали на недостатки в обучении. Похоже, теперь старшая жена вознамерилась погубить ее при помощи этого юноши, ведь паша собственноручно убьет приемную дочь, если узнает о том, что она позволила себя соблазнить. Выбор Зары, пожалуй, даже удачен: вблизи искуситель показался Лали более приятным, нежели издали: кареглазый, с мягкими ласковыми губами, изгибающимися в коварной усмешке, но красота его была слишком порочной. Если быть честной, то Лали больше по душе светлоглазый Селим.

Воспоминание о нем заставило девушку опомниться и сердито нахмуриться. Как можно уподобиться наложницам, обделенным вниманием Ибрагим-паши!..

— Я жду… — мягкие губы Мехмеда касались ее шеи. Легко отстранившись, Лали холодно поинтересовалась:

— О чем ты?

— Известна ли тебе наука любви?

— Я не обязана отвечать тебе, — резко бросила она и направилась к лестнице.

Но юноша рывком повернул ее лицом к себе. Его теплые пальцы скользнули по нежной девичьей шее и нечаянно задели золотую цепочку с тоненьким крестиком.

— Ты — христианка?!

— Как ты смеешь, — вырвав крестик, девушка сердито потерла шею в том месте, где чужие пальцы обожгли кожу. — Ты забываешься, евнух! Тебя накажут за наглость!

— Если наказание будет исходить от твоих нежных ручек, я буду счастлив, — рассмеялся наглец.

Не желая продолжать глупый разговор, Лали поспешила покинуть веранду. Но не успела сделать и десятка поспешных шагов по лестнице, как внезапно одна ее туфелька соскользнула с ноги, и девушка от неожиданности едва не упала.

Ее удержали руки Мустафы. Сын Зары любил выскакивать внезапно из темноты маленьких коридоров, но впервые Лали не испугалась его неожиданного появления.

— Кто этот наглец? — юноша сердито уставился на неприятно ухмыляющегося Мехмеда.

— Маруф-ага велел мне приглядывать за любимой дочкой Ибрагим-паши, — с нескрываемой насмешкой процедил нахальный евнух и властно скрестил на груди руки. — Мало ли что может случиться…

— Поэтому ты смеешься над падением своей госпожи? — хмыкнул Мустафа.

Юноши мрачно уставились друг на друга. Лали с удивлением смотрела на дерзкого евнуха, не склонившего голову перед сыном хозяина. Мало того — взгляд Мехмеда стал немигающим, словно у змеи.

— Этого евнуха стоит поучить должному поведению. Если бы он встретил здесь моего отца, то получил бы сотню палок за неуважение к хозяевам, — высокомерно произнес сын Ибрагим-паши.

— Я запомню сегодняшний день и твои назидательные слова, — евнух соизволил склонить гордую голову. Но Лали показалось, что в словах его затаилась угроза.

— Как видишь, птичка, тебе без моей помощи не обойтись, — Мустафа заносчиво улыбнулся девушке. — Не советую тебе бродить в одиночестве по дому, — высказав свое соображение, юноша кивком головы велел Лали спускаться вниз.

Не желая оставаться наедине с Мехмедом, девушка поспешила исполнить повеление сына Зары.

11

Ближе к полудню установилась невыносимая жара, и жительницы гарема решили провести время в купальне. Лали с удовольствием отправилась вместе со всеми, надеясь избавиться от настырного евнуха, который повсюду сопровождал ее, заставляя испытывать смущение и стыд.

— Ты останешься здесь, — у входа в баню заявила Лали Мехмеду.

— Почему? — он насмешливо скривил губы. — Разве охранникам запрещено входить в купальню?

«Таким наглым вообще нужно запретить находиться в гареме», — хотела заявить Лали, но лишь сердито повела плечом и вошла в баню. И только потом сообразила, что здесь придется раздеться и, следовательно, оказаться полностью обнаженной перед надоедливым мальчишкой. Но отступать она не собиралась, посчитав, что глупо показывать свое смущение перед евнухом.

Помещение купальни было огромным, в центре располагался большой бассейн, а вокруг него находились мраморные ванны и скамьи. Большинство женщин уже давно нежилось здесь. Одних наложниц ублажали маслом и массажем рабыни, другие красавицы лениво растянулись на покрывалах возле бассейна, нимало не смущаясь своих обнаженных пышных тел.

Гюльхар нежилась в теплой воде, лениво сдувая с ее поверхности душистую пену. При появлении Лали и Мехмеда она с любопытством осмотрела их, а затем, грациозно изгибаясь, вышла из бассейна. Услужливая рабыня принялась вытирать госпожу розовым полотенцем, но Гюльхар отстранила служанку и, не стесняясь присутствия Мехмеда, томно потянулась, выставляя на обозрение свое безупречное тело со стройными бедрами и высокой грудью. Евнух окинул ее фигуру взглядом ценителя и едва заметно одобрительно кивнул головой.

Увидев это, Лали слегка поморщилась и направилась к служанке, поджидавшей, ее у ванны с горячей водой. Освободившись от одежды, девушка поспешно нырнула в облако пара и пены, клубящегося над ванной, и пока служанка занималась ее телом, старательно избегала смотреть на Мехмеда. Но когда струйки чистой прохладной воды заскользили по ее волосам и лицу, Лали смахнула влажные капли с ресничек и нечаянно взглянула в сторону нахального юноши. Пылающий мужской взгляд в один миг обжег огнем ее тело, грудь, плечи, живот, бедра… Девушка почувствовала, что тает, словно шербет под прямыми лучами солнца. К счастью, Мехмеда неожиданно заслонила собой какая-то наложница, и это оборвало пересечение взглядов.

— Тебе плохо? — спросила рабыня, угадав неладное по лицу девушки.

— Немного устала.

— Сегодня очень жарко, но купание в бассейне освежит тебя, ханум, — заверила ее служанка.

«Ах, если бы так», — в отчаянии подумала девушка.

— Подай простыню! — потребовала она, стараясь не смотреть в сторону Мехмеда.

Озадаченная рабыня с изумлением смотрела, как Лали заворачивается в шелк.

— А как же купание?

— Нет желания.

Надеясь, что Мехмед устанет от жары и покинет купальню, Лали решила как можно дольше оставаться в бане. Чтобы протянуть время, девушка направилась к женщинам, сидящим на краю бассейна.

— Ты упадешь в обморок, если не разденешься, — насмешливо проговорила Гюльхар, увидев, что Лали тщательно кутается в простыню.

— Если мне станет плохо, я последую твоему совету.

— Расскажи о Мехмеде, — Замира, вторая жена Ибрагим-паши, придвинулась поближе к Лали. От возбуждения она облизывалась. — Насколько он лишен мужской силы?

Алый цвет мгновенно окрасил и без того розовые щечки Лали.

— Не знаю! — зло буркнула она.

— Лукавишь… — недоверчиво хмыкнула наложница-татарка Чичек. — Он ведь за тобой ходит тенью целый день. Я слышала, что ты приказала Селиму оставить вас вдвоем на террасе. Осторожнее нужно быть, малышка… — она хитренько сузила свои лисьи глаза. — Селим что-то заподозрил, иначе зачем бы ему сообщать о твоих развлечениях Мустафе? Он ведь застал вас наедине на темной лестнице?

Судя по насмешке, Чичек не сомневалась, что Лали и Мехмед затеяли любовную игру. Но при чем здесь Селим?

— Меня не волнуют достоинства евнухов, — решительно заявила девушка.

Но лица женщин расплылись в недоверчивых гадких улыбках.

— Неужели наша невинная овечка не поддалась этому красавцу? — хихикнула Замира, бросив жадный взгляд на Мехмеда.

— А вы заметили, как тщательно Лали скрывает свое нежное тельце от его глаз! Она боится его! И это неспроста. Похоже, Мехмед сумел разбудить чувственность в нашей пташке, — вынесла приговор Чичек.

Лали резко вскочила на ноги.

— Я не боюсь его! — бросила она в лицо наложнице и отважно направилась к Мехмеду, хотя чувствовала, что ноги прирастают к полу…

Остановившись перед евнухом, девушка попыталась спросить как можно равнодушнее:

— Замира, — кивком головы она указала на вторую жену, — хочет знать, насколько ты лишен мужской силы.

— И она послала тебя узнать об этом? — юноша нахмурился. — Похоже, я ошибся, решив, что ты плохо разбираешься в плотских утехах.

— Я выросла в гареме, и для меня не являются тайнами проказы женщин и евнухов, — отважно заявила Лали, не желая выказывать смущение. — Видишь его?.. — она указала подбородком на парня, стоявшего по другую сторону бассейна. — Всем известно, что этот мужчина лишен возможности иметь детей, но некоторые наложницы от него без ума.

— Тебе он тоже доставляет удовольствие? — Мехмед пристально вглядывался в ее глаза, словно пытаясь определить, верно ли его предположение.

У девушки от такого заявления даже колени подогнулись. Да как он смеет!..

— Передайте вашим подругам, что я начисто лишен орудия, о котором они размышляют. Если желаете, могу показать… — руки Мехмеда принялись развязывать узел шаровар.

Лали растерянно заморгала ресницами, а затем испуганной птицей вылетела из купальни, преследуемая злым смехом Мехмеда и визгливым хохотом наложниц.

Хмурый Антонио, сидящий в тени платана, с беспокойством наблюдал за поспешным бегством Лали. Он заметил яркий румянец на щечках, дрожащие от обиды губы и слезы, блестящие на солнце. Тревога сжала грудь пленника. Тревога и ревность.

Неожиданное появление шахзаде в доме Ибрагим-паши едва не заставило Антонио выпустить на волю необузданный нрав, из-за которого ему приходилось выслушивать множество нравоучений в родной Италии. В плену строптивый характер пришлось на время затаить, и вот теперь неожиданно проявившаяся ревность приказывала пленнику забыть о благоразумии. Он не мог и не желал помогать Мехмеду. Ему было невыносимо думать о том, что Лали окажется в постели царственного мерзавца.

Впрочем, даже если похотливый наследник Баязида не сумеет добиться Лали, прелестная девушка с золотыми волосами и чарующим голосом, напоминающим о далекой родине, все равно исчезнет из жизни Антонио. Именно это соображение вынуждало Карриоццо раздумывать о возможности побега из Стамбула, хотя эта затея была смертельно опасной.

Сопровождая Гюльхар-ханум на прогулках по саду, Антонио внимательно осматривал устройство ялы Ибрагим-паши. Это был настоящий замок, окруженный высокими стенами и охраняемый стражниками. Бежать отсюда, конечно сложно, но вполне возможно, если заручиться поддержкой Маруфа. Вот только, как воспримет побег сама Лали? Вряд ли она согласится бежать в неизвестность с чужим человеком. И главное — что делать дальше? Как добраться до Италии? Да еще и с украденной из гарема девушкой. Воспаленное воображение рисовало картины одна другой страшнее. Без денег, без знакомств в чужом городе они сразу же попадутся на глаза стамбульской страже. Легко представить, что ждет беглецов: если их поймают, то забьют камнями на месте.

Карриоццо мучительно размышлял о том, во что оказался втянут, подозревая кроящийся подвох в предложении Гюльхар-ханум, и понимал, что нужно отказаться от этой сумасшедшей затеи. Умный человек не впутается в такую историю. Не иначе, как сами небеса решили изрядно помучить ослушника, заставляя участвовать в опасных предприятиях. В наказание за то, что он вздумал оставить родной дом, невзирая на приказ отца образумиться. О, если бы найти возможность все изменить!..

12

Лали напрасно надеялась укрыться от преследования Мехмеда в своей комнате. Устав от слез и волнений, она тихо лежала на диване, ощущая, как спасительный полуденный сон смежает ей веки, и не сразу заметила, что рядом с ней неожиданно возник настырный юноша. Увидев его лицо сквозь дрожь ресниц, девушка сначала подумала, что он всего лишь снится ей, но легкое прикосновение трепетных пальцев к ее обнаженному плечу заставило Лали мгновенно пробудиться и отшатнуться от Мехмеда.

— Уходи… я позову кизляр-агу…

— Он не услышит тебя у черного аги в гареме полно других дел… — усмехнулся евнух, гипнотизируя Лали взглядом голодного кота.

Чувствуя, что в горле пересохло от страха, девушка попыталась соскользнуть с дивана и выбежать из комнаты, но юноша ловко поймал ее в свои объятия.

— Отпусти, — прошептала она охрипшим голосом, безуспешно пытаясь вырваться.

— Я не сделаю ничего дурного, если ты будешь умницей…

— Я не боюсь но… — Лали отчаянно пыталась заставить евнуха образумиться. — Тебе не стоит мучить себя, ведь ты не мужчина…

— Какая трогательная забота о моем бедном искалеченном теле! — Мехмед неприятно рассмеялся: — Ты опасаешься, что я не смогу развлечь тебя? Не беспокойся, очень скоро ты будешь биться в моих руках от ни с чем не сравнимого удовольствия. Иди ко мне, моя птичка, дай испробовать вкус твоих губ.

Украденный поцелуй вызвал у девушки двойственное чувство. По ее телу пробежала теплая волна, заставляя дыхание стать учащенным, но обещанного удовольствия Лали не испытала. Появилось чувство брезгливости и обиды. Обиды на то, что рядом был развратный мальчишка, а не герой из ее сновидений.

— Отпусти меня, — потребовала она, с трудом оборвав поцелуй.

— Никогда… — хрипло прошептал Мехмед, покрывая шею, плечи и грудь девушки ласкающими прикосновениями жадных губ.

Лали попыталась остановить его, но тело ее неожиданно воспротивилось требованиям рассудка — оно загорелось от желания ласки, руки сами собой потянулись обнять шею юноши, а губы требовали нового поцелуя.

«Что дурного может произойти, если я позволю ему ласкать меня? Он не сможет сделать со мной ничего недопустимого».

Опалив жарким дыханием лицо девушки, Мехмед прижал ее к себе так близко, что между ними не осталось никакого пространства. Лали впервые оказалась в мужских объятиях, но сразу же почувствовала неладное. Евнух уверял, что полностью оскоплен, но то, что с ним сейчас происходило, говорило о совершенно противоположном. Опомнившись от наваждения, девушка уставилась на обманщика с испуганным удивлением и обнаружила в его темных глазах злую насмешку.

— Ты — лжец и развратник! Тебе не место в гареме! — юркой ящерицей Лали выскользнула из душных объятий и отскочила в сторону. — Я обо всем расскажу Маруфу и Искандеру. И тебя лишат последней радости!

— Моя очередная радость — это ты. И лишаться тебя я не намерен. Советую не противиться мне для собственного же блага.

— Ты угрожаешь мне?!

Пылая гневным румянцем, девушка бросилась к окну, чтобы позвать охранников. Пусть немедленно вышвырнут наглеца прочь из ее комнаты!..

За ее спиной послышался легкий шорох. Лали быстро оглянулась — и никого не увидела. Быть может, явление в ее комнате Мехмеда было всего лишь сонной грезой?.. Но припухшие губы помнили поцелуй.

Чувствуя, что уснуть вряд ли получится, девушка уселась на широком подоконнике и, опустив голову на руки, грустно вздохнула. Дерзкий мальчишка лишь сегодня утром появился в гареме, но успел до невозможности измучить Лали, Нет никакой возможности остановить его, потому что вездесущий Маруф отчего-то не замечает проделок юного распутника. Если Мехмеда не образумить — Лали погибнет.

Юноша сдерживал свой гнев до тех пор, пока не укрылся от любопытных глаз в глубине сада. Здесь он взорвался проклятиями, крепко ударяя кулаками по стволу старого дерева.

— Будь прокляты все женщины! Они вероломны все до единой…

Шахзаде не утерпел и сам явился во дворец паши, чтобы увидеть хваленую красавицу. И сразу же понял, что кира Шекер не обманула — в Лали присутствовало что-то неуловимое, то, чего не хватало его прежним женщинам, и Мехмед решил во чтобы то ни стало заполучить эту строптивую девушку.

Он мог бы прямо сейчас, не медля, взять ее при свете дня. Но решил заставить упрямицу помучиться от неудовлетворенного желания. Ночью юная одалиска упадет наливным яблочком в его объятия. А потом… потом она заплатит за свою неумеренную похотливость, как все ее предшественницы. Никто во всем мире не заставит его поверить в искренность очаровательных, но столь же подлых созданий. Вместо того, чтобы хранить целомудрие и невинность, они обучаются любви у жалких евнухов. Когда Мехмед станет султаном, он прикажет полностью оскопить всех без исключения гаремных охранников и более тщательно присматривать за наложницами. Эти негодяйки вместо того, чтобы хранить верность своему господину, услаждают себя не только в объятиях евнухов, но и лаская друг друга!

Не иначе, как Аллах совершил ошибку, создав женщину. Эти длинноволосые негодницы пришли в этот мир лишь с одной целью — погубить мужчин. Но Мехмед знает цену женскому вероломству и не позволит ни одной девке, даже самой прекрасной и умной, подлой змеей вползти в его сердце.

13

— Отчего ты грустишь? Даже музыка не радует тебя, — Гюльхар рассматривала девушку, не скрывая тревожного волнения.

— Не знаю… — Лали тщательно подбирала слова, — не могу вдохнуть полной грудью. Что-то давит…

— Тебя что-то беспокоит? Может, расскажешь?

— О чем? — Лали напряглась и принялась с невинным видом рассматривать узор на своей шелковой тунике.

— Говорят, между тобой новым евнухом что-то происходит?

— Я не хочу ничего о нем слышать! — встрепенулась девушка.

Она с опаской осмотрела зал, озаренный лучами заходящего солнца, и с облегчением вздохнула, убедившись, что Мехмеда в комнате нет, но тут же недовольно нахмурилась, заметив, что светлоглазый евнух, находящийся в толпе щебечущих наложниц, и не помышляет смотреть в ее сторону.

— Жаль. Мне кажется, что Селим неплохой человек и искренне заботится о тебе.

— Селим?.. — удивилась Лали, решившая, что Гюльхар говорит о Мехмеде. — Не знаю…

Оглянувшись на евнуха, девушка сердито нахмурилась. Этот наглец и думать забыл о ней — развалился на подушках и милостиво позволяет наложницам ласкать его волосы, плечи, живот… А эти квочки хлопочут над ним, будто именно он является их любимым господином и даже кормят из рук разными сладостями!

— Мне кажется, он заботится лишь о самом себе!

Словно услышав ее слова, Селим лукаво изогнул бровь и выразительно усмехнулся, глядя в лицо Лали. Сердито кусая губы, девушка быстро отвернулась.

«Что со мной происходит? Отчего в груди так больно? Почему мне хочется немедленно растолкать этих толстых дур и отхлестать по щекам этого любимчика наложниц?.. Ненавижу его! Ненавижу но эта ненависть совсем иная, нежели к Мехмеду. Почему Селим перестал меня преследовать? Почему отступил перед распутным мальчишкой?.. Почему не Селим пришел ко мне в комнату? Почему я оттолкнула его… Дура!»

Ее мысли прервал хвастливый голос Зары:

— Лишь мое тело может доставить удовольствие нашему господину, и по возвращении он будет проводить все ночи в моих объятиях.

Гюльхар снисходительно улыбнулась. Ее не задевали подобные речи, ведь Ибрагим-паша никогда не забывал о своей младшей жене и весьма часто призывал к себе на ложе в дневное время, чтобы, усладив тело нежными ласками, затем развлечь себя задушевной беседой. Но если паша задумает жениться в четвертый раз, и его избранницей окажется Лали, то Гюльхар окажется в забвении, и о ласках мужа ей придется лишь мечтать одинокими ночами. Унижаться в объятиях евнухов, пытаясь справиться с пылающим телом, она ни за что не станет. Что же касается Искандера-эфенди и Маруфа, то их скромные ласки она поощряла ровно настолько, чтобы с помощью этих мужчин быть истинной владычицей дворца капудан-паши.

Взглянув на Гюльхар, старательно изображающую равнодушие к словам Зары, девушка случайно уловила в ее глазах затаенную тоску и в тот же миг поняла, что старшая подруга права: Лали вряд ли захочет мириться с тем, чтобы будущий супруг брал к себе на ложе других женщин. Конечно, если только муж не окажется старым и некрасивым. В этом случае мысль о браке показалась Лали еще более ужасной.

14

Сквозь сон Лали слышала, что кто-то зовет ее по имени, чувствовала, как нежные руки гладят ее запястье, но проснуться никак не могла.

— Лали! — голос был невыносимо вкрадчив и настойчив.

— Уходи, — проворчала она, сердито зарывшись в подушки и тщетно пытаясь вернуться в сладкое забытье.

Но ласки были столь напористы, что Лали приоткрыла глаза, пытаясь рассмотреть неясный облик человека, нависшего над ней.

— Мехмед! — она испуганным ужом вывернулась из горячих рук и, отскочив в сторону, спряталась в спасительной темноте. — Не приближайся, иначе я закричу!

— И меня убьют за то, что я осмелился прийти к тебе ночью.

У Лали растерянно заметались мысли: она не могла позволить юноше находиться здесь, но обрекать его на смерть и мучения не желала.

— Зачем ты здесь? Уходи. Я не стану звать на помощь, если ты немедленно исчезнешь из моей комнаты.

— Я пришел потому, что ты желала узнать… — произнес он приглушенным голосом, неумолимо приближаясь к ней, — о моей мужской силе.

— Я уже знаю.

— А вот я пока что не знаю о твоих познаниях в любви, — Мехмед осторожно коснулся губами ее волос. — Я слышал, что тебя сравнивают с птицей, но мне кажется, ты похожа на строптивую необъезженную кобылицу. Мне не терпится прокатиться на тебе.

Лали удивилась нелепости его предложения, но через мгновение ее бросило в жар. Она вспомнила, что женщины в гареме порой сравнивают мужчин с жеребцами.

— Ты… как ты смеешь…

— Сколько у тебя было мужчин, Лали? — прошептал он и нежно пробежал языком по краешку ее губ, а его руки принялись ласково стаскивать с девичьих плеч тонкую сорочку.

— Ни одного, — девушка поежилась, безуспешно пытаясь отстраниться.

— А сколько евнухов ласкали тебя?

— Ты первый.

— Да неужели? Трудно поверить… докажи мне…

— Как?..

— Я хочу увидеть, как твое тело отзывается на ласку, — Мехмед рывком разорвал сорочку, и грудь девушки засияла лунным светом. — Хочу почувствовать твой вкус, — юноша быстро склонил голову и припал губами к девичьей груди.

Ощущение было столь невероятным и сладострастным, что Лали застонала. Блаженная истома пронзила ее, прошла волной по всему телу, нашла приют внизу живота. Девушка задохнулась от восторга. Сдавленный крик рвался из горла, пронзая эхом тишину комнаты.

— Тише, — зло прошипел Мехмед, грубо стиснув ее рот горячей ладонью. — Если ты не станешь поднимать шум, то получишь ни с чем не сравнимое наслаждение. Будь послушной и молчаливой.

Содрогаясь всем телом, девушка вцепилась руками в мужские плечи, пытаясь остановить Мехмеда. Но силы были неравными, и вскоре она была полностью обнажена, а лунный свет и темные глаза юноши жадно скользили по ее телу.

— Моя красавица!

Мехмед подхватил девушку на руки, быстро перенес ее на постель и, выскользнув из своих шаровар, прильнул к Лали, обжигая своим горячим телом. Девушка содрогнулась, ощутив касание мужских губ внизу живота, и почувствовала, что теряет разум. Дышать стало тяжело. Еще мгновение — и она забудет обо всем.

— Мехмед, — простонала она, запрокидывая голову, ее ногти вонзились ему в плечи. — Остановись!

— Ложись поудобнее, моя козочка, — пытаясь поскорее добиться того, ради чего пробрался сюда, юноша грубо закрыл рот девушки жестоким поцелуем и втиснул между ее ног свое колено.

Такого всепоглощающего, душащего гнева Лали не испытывала никогда. С упоением вцепившись зубами в губы Мехмеда, она изо всех сил вонзила ногти в его плечи, пытаясь разодрать его нежную кожу до крови.

Завыв от боли, насильник вырвался и ударил ее наотмашь по лицу. Не чувствуя боли, девушка принялась колотить своего мучителя куда попало: по голове, плечам, груди и животу.

И получила сильнейший удар в подбородок.

— Я просил тебя быть послушной, — процедил мерзавец. — А ты осмелилась поднять на меня руку. Ты дорого заплатишь за мою кровь, — он размахнулся вновь.

Но Лали предупредила удар и, рванувшись вперед, попыталась впиться зубами в его горло.

В этот самый момент дверь распахнулась, и луч света ворвался в комнату, прерывая сражение.

Сильные руки оттащили девушку от Мехмеда. Задохнувшись от страха и неожиданности, Лали увидела осуждающие взгляды двух мужчин.

— Что ты творишь? — сильно встряхнув девушку за плечи, гневно спросил Искандер-эфенди.

— Хочу убить этого мерзавца, — губы Лали обиженно задрожали.

— Замолчи! — приказал эфенди, стиснув ее в своих руках. — Успокойся, иначе ты погибнешь, — прошептал он ей на ухо, а затем коротко приказал Селиму: — Подай покрывало.

Принимая из рук евнуха плотный шелк, Лали затравленным котенком взглянула на Селима и затряслась от страха, встретив холодный взгляд серых глаз. Волна презрения ударила в лицо сильнее недавней оплеухи.

Чувствуя, что сгорает от стыда, девушка с ненавистью уставилась на Мехмеда, виновника происходящего.

— Как вы осмелились войти сюда?! — лицо юноши исказила безудержная злоба.

— Прошу прощения, мой господин, но наш великий султан велел немедленно доставить вас к нему во дворец, — Селим низко склонился перед наглецом.

— Что произошло? Отец заболел?

Девушке показалось, что в голосе Мехмеда послышалась странная радость.

— Прошу прощения, мой господин. Ваш великий отец, да продлит Аллах его дни, что-то узнал о ваших похождениях, — неторопливо заговорил Искандер, почтительно склоняя голову.

— И что из того? — Мехмед пытался говорить по-прежнему гневно, но в голосе его послышался страх.

Лали с трудом понимала, что происходит. Отчего Искандер ведет себя столь уважительно с евнухом, достойным мучительной смерти за свое преступление?

— Оскорбить Ибрагим-пашу — дурная шутка, мой господин. Прошу простить мне подобное предположение, Мой господин, но боюсь, что наш великий султан в споре между командующим флотом империи и своим старшим сыном выберет первого.

«Сын Баязида», — с ужасом подумала девушка.

— Надеюсь, дочь капудан-паши все еще невинна?

— Неужели ты думаешь, что я могла бы опозорить себя, отдавая евнуху то, что должно принадлежать моему будущему мужу? — Лали с удивлением услышала свой собственный голос.

— Ты хочешь сказать, что знала о том, кто я такой? — презрительно хмыкнул Мехмед.

— Я была уверена, что ты — презренный скопец. Ты сам заявил во всеуслышание, что лишен чести именоваться мужчиной, — Лали постаралась вложить в свой голос побольше презрения. Но, если быть честной, больше всего сейчас она презирала саму себя. Такого раскаяния девушке не приходилось испытывать. Что думает о ней эфенди? А Селим?..

— Значит, ты всего лишь издевалась над несчастным калекой? И часто ты проделываешь подобные шутки? — лицо Мехмеда исказила мерзкая ухмылка. — Запомни, маленькая дрянь: если я пожелаю, ты окажешься в моей постели уже завтра ночью. И страшись, если выяснится, что ты успела набраться опыта в стенах гарема, — прошипел он, сверля бедняжку испепеляющим взглядом. — Тебе лучше оказаться целомудренной, иначе даже твой отец не спасет тебя от наказания, которым карают шлюх.

— Моему отцу не придется защищать меня, — отрезала Лали. — Я никогда не лягу с тобой в постель! Кстати… — зло прошипела она, окидывая высокомерным взглядом обнаженное тело своего неудачливого соблазнителя. — А какое наказание ждет мужчину, забравшегося в чужой гарем?

Мехмед не успел ответить. В комнату, низко согнувшись, вошел стражник и, переминаясь с ноги на ногу, дрожащим голосом произнес:

— Мой господин, наш светлейший султан ожидает вас. Он гневается.

Мрачный, словно шайтан, шахзаде натянул на себя шаровары, кивком подбородка велел слуге подать халат и направился к двери. Уже на пороге он остановился и обернулся. У Лали перехватило дыхание, когда она увидела грозные молнии, бушующие в темноте глаз султанского сына.

— Не надейся, что последнее слово окажется за тобой, наглая девчонка. Ты мне заплатишь за обиду.

Щеки Искандера-эфенди побелели от негодования, губы искривились недоброй улыбкой — таким его Лали еще не видела.

— Прости, — девушка залилась слезами. — Эфенди, я не знала…

— Почему ты не позвала на помощь? — управляющий пристально вглядывался в ее лицо. — Ты надеешься стать его женой?

— Нет! — испуганно воскликнула девушка, по-детски вытирая ладошками слезы. — Стать женой сына султана заманчиво. Если не знать злой нрав этого чудовища.

. — Судьба двух жен шахзаде немногим лучше, чем обычных рабынь, — эфенди тяжело вздохнул. — О случившемся здесь знаем лишь мы с тобой, да еще люди Мехмеда. Поэтому я не стану сообщать Ибрагим-паше о том, что произошло. Не ради тебя, а ради самого капудан-паши. Если шахзаде сумеет оправдать себя перед Баязидом и после смерти отца придет к власти, то дни нашего господина будут сочтены.

— Эфенди… — жалобно зашептала Лали. — Я боюсь Мехмеда… Он обещал отомстить мне.

— Через пару дней возвращается Ибрагим-паша. В присутствии нашего господина шахзаде не осмелится вновь заявиться сюда, но в покое тебя не оставит. Твой приемный отец любит тебя и вряд ли захочет продать или подарить. Но если шахзаде пришлет сватов, Ибрагим-паша не откажет сыну султана.

— И что теперь делать? — губы девушки задрожали.

— Я подумаю об этом. Мне жаль тебя, моя птичка.

Лали ругала себя за беду, в которую оказалась втянута. Но самое главное — ей было нестерпимо стыдно перед Селимом. Почему? За эти несколько дней она едва успела парой фраз обмолвиться с ним. Так почему же ей кажется, что она изменила ему? Почему у него было такое сердитое лицо?

«Селим — слуга Мехмеда. Он покинул гарем вместе с шахазаде, и теперь я его больше не увижу!.. — с горькой обреченностью размышляла девушка, вспоминая, как несколько дней назад лежала в объятиях Селима. В тот день, когда он вытащил ее из пруда. — Интересно, если бы на месте Мехмеда оказался Селим? Стала бы я сопротивляться?.. Ах, если бы он решился вновь забраться в сад гарема!..»

Девушке очень хотелось плакать, но слез не было. Она еще не знала, что впереди ее ждут новые испытания.

15

В огромном зале под звуки тягучей музыки томно извивались полуобнаженные танцовщицы. Аромат многочисленных цветов, сливаясь с запахами благовоний, делал воздух душным и липким. Низкие столики вдоль стены с трудом выдерживали блюда с яствами и подарками. Неподвижные, как изваяния, евнухи стояли по обе стороны кресла хозяина.

По случаю приезда паши все женщины приоделись в свои лучшие наряды, чтобы понравиться хозяину и заполучить хотя бы одну ночь любви. Легкие цветные шаровары и короткие туники позволяли лицезреть полные груди, пышные бедра и тонкие лодыжки, на лицах наложниц лежал толстый слой краски. Но господин не обращал на них внимания и смотрел лишь на Лали. Впервые он не улыбался приемной дочери, а холодно рассматривал ее из-под густых бровей, и девушка дрожала от леденящего душу страха.

— Подойди ближе, — раздался голос Ибрагим-паши.

Лали послушно приблизилась и опустилась перед приемным отцом на колени, страшась наказания. Искандер-эфенди лично обработал лицо девушки мазью бодяги, и синяки от ударов бешеного шахзаде быстро исчезли. Но, возможно, кто-нибудь все же узнал о ночном происшествии и успел доложить паше?

— Я всегда любил тебя и считал дочерью, — щеки девушки коснулась ласковая рука приемного отца. — Но ты давно вошла в тот возраст, когда приходит время возлечь на ложе мужчины.

В центре висков девушки вновь запульсировала боль. Неужели Мехмед..?

— Я долго думал о тебе. И понял, что не могу расстаться с тобой.

— И я не хочу расставаться с тобой, отец! — надежда вспыхнула в сердце Лали.

— Ради тебя я сделаю исключение и не стану дожидаться, когда ты родишь мне сына. Через неделю ты станешь моей законной четвертой женой.

С трудом выдержав удар, девушка замерла, словно статуя, не веря тому, что услышала. Ей нестерпимо захотелось обернуться в птицу и, взметнувшись ввысь, улететь к свободе, о которой она так долго мечтала. Как в далеком, почти забытом детстве, Лали вновь ощутила вокруг себя прутья золоченой клетки.

— К чему сразу жениться? — не сдержала негодования Зара, сидящая на атласной подушке у ног Ибрагим-паши.

Бросив на нее обреченный взгляд, девушка увидела сверкающие злобой черные глаза старшей жены и поняла, что женщина не остановится перед самым ужасным злодеянием, чтобы устранить соперницу.

— Я сделаю так, как решил. Наложницу можно продать или подарить, а на жену вряд ли кто осмелится посягнуть. Я не могу допустить, чтобы Лали принадлежала другому мужчине.

По взгляду Искандера Лали поняла, что управляющий предупредил своего господина об опасности, угрожающей его приемной дочери. Нет, не дочери — рабыне, с которой Ибрагим-паша не желал расставаться и потому вознамерился сделать своей женой.

— Но, быть может, девчонка бесплодна или не сможет родить тебе сына, — Замира сочла необходимым высказать свое соображение.

— Сыновей у меня уже трое. Что же касается самой Лали… — паша был настроен благодушно и проявлял удивительное терпение, желая мирным путем убедить своих жен в том, что от своего решения отказываться не намерен. — Взгляни на ее тело, на ее пышную грудь и сильные бедра. Я уверен, что Лали сможет подарить мне много детей. Я мог бы уже сегодня взять девочку к себе, но хочу подарить моей птичке праздник.

— Но для устройства праздника требуется больше времени, нежели неделя, — осторожно заметила Гюльхар, избегая смотреть на Лали.

— Султан изъявил желание совершить морскую прогулку на моей галере. Я вернусь через неделю и хочу успеть насладиться ласками молодой жены до нового похода, — Ибрагим-паша встал, давая понять, что разговор окончен. — Я вернусь через неделю. Приготовьте мою невесту к свадьбе.

Лали больше всего хотелось пойти к себе, но обитательницы гарема окружили ее, осыпая завистливо-подобострастными поздравлениями. Своим вниманием невесту паши обошли лишь жены Ибрагим-паши, даже Гюльхар делала вид, что о чем-то увлеченно беседует с Замирой.

Наложницы принялись во всеуслышание превозносить будущую жену Ибрагим-паши, рассматривая сапфировое ожерелье, которое будущий супруг лично надел на шею девушке, и с восторгами вдыхая аромат александрийских благовоний, исходивший от Лали. Девушка обреченно терпела их назойливость, ожидая, что женщины вскоре отстанут от нее и предадутся своим обычным развлечениям. Сердце обливалось кровью, а в гудящей голове металось отчаяние. Стать женой пожилого человека, которого привыкла считать отцом, было ужасно. Страшней может оказаться лишь возможность сделаться наложницей распутного шахзаде.

— Поздравляю. Теперь ты станешь любимой женой нашего супруга, — Гюльхар наконец соизволила приблизиться к Лали и с ласковой улыбкой присела рядом с ней на подушки, выразительным жестом разогнав надоедливых женщин.

— Я хочу убежать отсюда! — девушка в отчаянии стиснула пальцы ханум.

— Тише глупая, — шикнула Гюльхар, оглянувшись по сторонам. — Спасти тебя может лишь один человек!

— Кто?

— Кто ради тебя забрался в чужой гарем, — прошелестела одними губами ханум.

— Мехмед? — потрясенная Лали с недоумением уставилась на женщину, которую считала своей подругой. — Ты знала, кто он!

— Тише! — процедила сквозь зубы ханум, продолжая старательно улыбаться и бросая внимательные взгляды по сторонам. — Я все узнала: Мехмеда и Селима привела кира Шекер. И тебе лучше молчать об этом. Искандер сообщил Ибрагим-паше лишь о том, что шахзаде узнал о твоей красоте и вознамерился заполучить тебя. Если нашему господину открыть правду — о том, что ты побывала в объятиях сына Баязида — он убьет тебя. А Мехмед даже не узнает об этом. Так что позаботься о том, чтобы сообщить сыну султана о готовящейся свадьбе. Быть может, он сумеет выручить тебя. Завтра здесь будет кира Шекер, переговори с ней и не поднимай шума. Имей в виду, что за тобой теперь следят во все глаза.

Лали оглянулась — обитательницы гарема щебетали и смеялись, поглощенные истреблением сладостей и сплетнями. Зара и Замира сидели в отдалении, рассматривая новые украшения. Кажется, никто не мог подслушать их разговор.

— Я предпочту стать женой Ибрагим-паши, чем вновь увидеть этого мерзавца, — обреченно заявила девушка, глядя в лицо ханум черными от горя глазами.

— Тогда не хнычь и готовься к свадьбе, — пожала плечами Гюльхар и холодно предложила: — Иди, потанцуй. После свадьбы со стариком ты вряд ли сможешь плясать в свое удовольствие.

Когда грустная девушка присоединилась к танцовщицам, к Гюльхар подошел Абдул — евнух, исполняющий ее самые секретные поручения.

— Дело сделано, — прошептал он, наблюдая за танцующей невестой.

— Куда она положила его?

— В напиток из лимонов, который на ночь поставят в комнате девчонки. Если желаешь, я сообщу Маруфу о вероломстве Зары.

— Зара, конечно, мерзкая гадина, полная яда. Но если ее уберут, рано или поздно появится другая. А свадьба Ибрагим-паши с девчонкой все одно состоится. Пусть все идет своим чередом. Как скоро должен подействовать яд? — с любопытством спросила Гюльхар, не испытывая ни малейшего сочувствия к жертве.

— Через пару недель.

— Что ж, пусть змея пока что радуется, предвкушая победу, — поверх голов танцовщиц Гюльхар видела раскрасневшееся лицо Зары с глазами, горящими злобной радостью. — Ты же сделаешь так, как мы решили. Если девчонка окажется умной, то сумеет позаботиться о себе. Пригласи ко мне Искандера. Он должен помочь мне в одном деле.

16

Лали не спалось. Усевшись на подоконнике, она задумчиво рассматривала через узорчатую решетку ночной сад. Царство прекрасных цветов было залито лунным светом, а тропинка, ведущая к дому женщин, напоминала серебристую дорожку. Казалось, что время замерло в подлунном мире.

Внезапно девушка испуганно вздрогнула, услышав тихий шорох, и всмотрелась в темноту. По саду кто-то крался. И, похоже, не один. Донельзя изумленная, Лали растерянно обвела взглядом освещенные луной деревья. Неужели стражники, не заметили пробравшихся в сад воров?

Осторожно спустившись с подоконника, девушка направилась к двери, чтобы позвать охранников и едва не закричала, увидев перед собой возникшую из темноты высокую фигуру. В горле от ужаса пересохло.

— Что случилось? Отчего ты так испугана.

— В саду воры! — Лали с облегчением прислонилась к стене, узнав Маруфа.

— Тебе почудилось, — покачал головой кизляр-ага и, обняв девушку за плечи, подвел к постели, — Ложись спать и ни о чем не тревожься.

— Но я видела…

— Сегодня с моря дует ветер, тебя испугали тени от деревьев. Наш господин распорядился усилить охрану, и никто не сможет забраться в сад незамеченным.

Лали устало присела на ложе и протянула руку к кувшину с лимонным напитком, но Маруф вырвал у нее стакан.

— Что с тобой? — изумилась девушка. Кизляр-ага внимательно присмотрелся к напитку, зачем-то понюхал его и отставил в сторону.

— Почему ты отобрал у меня стакан? Я хочу пить, — спросила удивленная Лали.

— Зара велела подсыпать яда в твой напиток. Я велел заменить его, но не уверен в том, что питье вновь не подменили. Выпей лучше то, что я принес, — Маруф протянул девушке маленький кувшинчик с хрустальной пробкой.

— Я устала от этих бесконечных козней! — пожаловалась девушка и с жадностью выпила предложенное прохладное питье. — Мне кажется, у напитка какой-то странный привкус, — поморщилась она. — Ты уверен, что…

— Я лично его приготовил. Не волнуйся, отравы там не было.

Лали потерла глаза, чувствуя, что они сами собой начинают закрываться, и откинулась на подушки.

— Спи, моя птичка, — Маруф осторожно дотронулся до плеча девушки.

— Не уходи, — умоляюще произнесла Лали, отчаянно борясь со сном. — Мне страшно отчего-то…

— Я не могу оставаться в твоей комнате.

— Пожалуйста, останься со мной до рассвета. Никто не узнает. Мне так холодно и страшно…

— Сейчас ты уснешь, моя девочка, и твои страхи исчезнут.

Сквозь полуприкрытые веки Лали неожиданно увидела, что из-за спины Маруфа вышел мужчина одинакового с ним телосложения. Одет он был во все темное, длинный конец тюрбана закрывал лицо, оставляя видимыми лишь ясные глаза. Селим! На мгновение девушка успокоилась, но тут же нахмурилась.

«Что он здесь делает? Почему Маруф осмелился привести слугу Мехмеда в гарем?»

— Не требуй объяснений, — прошептал кизляр-ага. — Поверь, что так будет лучше для тебя.

— Ты посмел привести его ночью ко мне? — прерывисто дыша, девушка хотела вскочить с постели, но не смогла. Тело не слушалось ее.

— Прости меня, птичка. В этом доме ты погибнешь. Я пытаюсь тебе помочь.

Но девушка уже не слушала его. Изо всех сил сражаясь со сном, она смотрела на Селима со странной улыбкой:

— Ты рискуешь, пробравшись сюда.

Взгляд Лали стал глубоким и печальным, мириады лиц и огней закружились в бешеном калейдоскопе вокруг нее, затем ее глаза закрыли тяжелые веки.

Голова раскалывалась от боли и злости, и женщина прижала пальцы к вискам. Эта ночь должна была решить судьбу Лали. И самой Гюльхар. Вот так же она не спала неделю назад, когда ей доложили, что Мехмед вошел в комнату девчонки. Не в силах сдержать волнение, она тогда вышла на балкон и уставилась в ночь, пытаясь услышать хоть какие-нибудь звуки, доносившиеся из окон девушки. Гюльхар надеялась, что Лали лишится невинности и вместе с ней — расположения приемного отца. Но ожидания оказались напрасными. Ханум едва не задохнулась от ярости, когда увидела, как через сад в сторону ворот стремительными тенями скользнули трое мужчин. Мехмед внезапно покинул гарем, причем слишком, быстро, чтобы поверить в то, что он сумел добиться желаемого. А на следующий день кира Шекер сообщила, что султану стало известно о проделках сына, и Баязид едва удержался от того, чтобы не выслать сына в отдаленную провинцию.

Столь удачно созданный план сорвался, капудан-паша приказал спешно готовиться к ненавистной свадьбе, а Гюльхар даже не смела объявить о том, что в спальне девчонки побывал мужчина. Супруг, наверняка, решил бы, что она оговаривает соперницу. Доказательств измены не было, а Искандер и Маруф упрямо молчали о том, что знали. Гюльхар их понимала: признание о том, что они допустили появление в гареме чужих мужчин, могло стоить им жизни. Но сегодня ночью Маруф выполнит повеление своей возлюбленной госпожи — поможет похитителям проникнуть во дворец своего господина и столь же незаметно покинуть сад вместе с драгоценной добычей. Кизляр-ага обязан помочь Гюльхар избавиться от Лали мирным путем. В противном случае Зара и Замира получат возможность свести счеты с новой женой Ибрагим-паши.

Течение мыслей Гюльхар прервал тихий шум в саду. Женщина вгляделась в темноту. Ветер раскачивал ветви деревьев, создавая причудливые тени на тропинках, но женщина сумела разглядеть среди ночных миражей высокий темный силуэт. Через мгновение в полосе лунного света появился мужчина. На плече у него лежал огромный сверток, из которого свисали пряди золотых волос.

Несколько минут назад Гюльхар думала, что никогда уже не испытает радости. Но милосердный Аллах позволил ей улыбнуться.

— Получилось! — прошептала она в темноту. — Удачи тебе, птичка! Я буду молиться, чтобы ты смогла выстоять и стать счастливой.

Слезы радости ручьем стекали по ее щекам.

17

Шум воды разбудил девушку. Сквозь плотно сомкнутые веки она ощутила свет. От солнечного тепла, разлившегося по всему телу, захотелось вновь окунуться в мир грез, но любопытство взяло верх. Щурясь от яркого света, девушка огляделась вокруг и с удивлением обнаружила, что находится в небольшой пещере, и единственный выход из нее укрыт за стеной водопада. А в следующее мгновение девушка рассмотрела огромную фигуру мужчины, стоящего под струями воды.

— Где я?.. Кто ты?.. — спросила дрожащая от страха Лали.

Похититель вышел из струй водопада и весело отряхнулся. Солнце играло за его спиной, и Лали не могла видеть лица мужчины, но почему-то была уверена, что он улыбается. А в следующее мгновение Селим шагнул к ней и, обхватав за талию, притянул к себе.

Лали испуганно рванулась прочь.

— Почему я здесь? Ты украл меня, чтобы потребовать выкуп у Ибрагим-паши? — закричала она, оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь камня или палки. — Или это Мехмед подослал тебя? Сколько он заплатил тебе и Маруфу?

— Не шуми! — мужчина легко поймал ее и крепко сжал в мокрых объятиях. — Хочешь, чтобы нас нашли и забросали камнями?

— Камнями забросают тебя! — Лали испуганной птицей забилась в его руках.

— Хорошая благодарность за недавнее спасение от убийцы, — усмехнулся мужчина и еще плотнее прижал Лали к влажной груди, на которой блестели капли воды. — Неужели не помнишь, кто тебя вытащил из пруда?

— Презренный шакал!.. Хвост ишака!.. Верблюжья колючка!.. — обида и негодование заставили Лали вспомнить бранные слова, которые она прежде никогда не произносила. — Продажная тварь!..

— Я полагал, что увезу в Италию воспитанную девушку, но, похоже, твоим обучением занимались портовые шлюхи.

— Ты увезешь меня в Италию? Зачем? — девушка изумилась настолько, что даже перестала вырываться.

— Чтобы вернуть тебе то, что у тебя когда-то украли — твою родину.

— Я тебя об этом не просила. И тебе лучше прямо сейчас вернуть меня обратно во дворец моего отца — любимца султана Баязида. Если сделаешь это, я попытаюсь спасти твою жизнь. Ибрагим-паша любит меня и прислушается к моей просьбе. Тебе нечего бояться.

— Бояться? О чем ты, девочка? — скривил губы похититель. — Если мы вернемся, ты разделишь горькую участь других женщин — станешь презренной наложницей в гареме капудан-паши или погибнешь от руки наследника Баязида, — высказав соображение, полное горькой истины, Селим мрачно уставился на девушку. В его светлых глазах застыло что-то непонятное.

— Почему ты решил, что меня не устраивает жизнь в доме, где я выросла?

— Мусульманский мир создан для мужчин. А для женщин здесь истинный ад.

.— А там, куда ты хочешь меня увезти, находится истинный рай?

— Во всяком случае, женщин в Европе не держат под замком. Быть может, судьба будет к тебе милостива, и ты отыщешь своих родных.

— Каким образом? — горькая насмешка тронула губы девушки. — Меня привезли сюда в золотой клетке, словно диковинную птицу. Я помню украшенные самоцветами прутья решетки, помню мягкие подушки, которыми был устлан пол клетки. Я не забыла свой родной язык. Но я не помню своих родителей. Я не помню своего родного дома, я не помню своей жизни!

— А я почти уверен, что ты принадлежишь к хорошему роду.

— А я не хочу искать родственников по всей Италии, которые будут смотреть на меня, как на самозванку! Почему ты решил, что они обрадуются мне? Быть может, эти люди сами продали меня. Меня никто не искал и не пытался выкупить!.. — с ожесточением бросила Лали и, помолчав, добавила: — Вряд ли кто-нибудь сможет полюбить меня так, как любит мой приемный отец и Гюльхар-ханум.

— Твой приемный отец — мерзкий старик, который собирается сделать тебя четвертой женой. А Гюльхар тебя попросту предала. Сначала она с помощью киры Шекер сообщила о тебе Мехмеду — распутнику и негодяю. А затем — предложила мне сбежать вместе с тобой.

— Зачем?!

— Полагаю, ей было все равно, кому ты достанешься: Мехмеду или мне. Главное для нее — избавиться от соперницы. Мерзавка красиво рассказывала о том, как жалеет тебя и старается спасти от смерти. Только, думаю, она ничуть не лучше тех баб, которые пытались тебя утопить и отравить.

— Ты лжешь! — задохнулась девушка от негодования.

— Именно с ее помощью в гареме Ибрагим-паши оказались сначала я, а потом сам Мехмед. Именно Гюльхар сообщила о твоей свадьбе султанскому сыну, и он приказал мне выкрасть тебя этой ночью и доставить к нему во дворец.

Девушка широко распахнутыми глазами уставилась на Антонио. Невозможно поверить в услышанное.

— Маруф дал тебе снотворное, и мне оставалось лишь вынести тебя за ворота, где нас, поджидали слуги Мехмеда. Но я поступил иначе. Крепостная стена в старом саду возвышается на скалистом утесе над морем, и ее охраняет мало стражников. Не стану рассказывать, как, привязав тебя у себя за спиной, я спускался по стене, а потом по обрыву, ежеминутно рискуя сорваться вниз. Судьба оказалась ко мне благосклонна, потому что я обнаружил эту пещеру, скрытую водопадом. Здесь мы пробудем до завтрашнего утра в полной безопасности. Не думаю, что нас здесь найдут. У нас есть время договориться перед тем, как, переодевшись, отправиться в порт, чтобы сесть на какой-нибудь корабль.

— Ты уверен, что нам удастся это сделать? И никто не поймает нас?

— Не уверен, но иного выхода нет. Я прихватил с собой кое-что из еды и мужскую одежду для тебя, — он указал на котомку, лежащую в углу. — В пещере прохладно, тебе лучше переодеться прямо сейчас, если не хочешь замерзнуть.

— Ты очень заботлив, но я предпочту остаться в своей одежде.

Лали понимала, что стоило бы облачиться в более плотную одежду, позволяющую скрыть от глаз Селима ее тело, но упрямство мешало ей согласиться с его предложением. Если Лали переоденется, это будет означать, что она смирилась с похищением и принимает его предложение покинуть Стамбул.

Делая вид, что скучает, в то время как внутри все переворачивалось от страха и странного возбуждения, Лали сидела в молчании у водопада, рассматривая безбрежную гладь моря, проглядывающую сквозь пелену падающей воды. Сердце ныло, а в памяти то и дело проходили события последних дней: удушье, которое она испытала под водой, ласковые заботливые речи Гюльхар, бесстыжие глаза Мехмеда, ночь, когда он пытался погубить ее, приказ человека, которого она считала отцом, готовиться к свадьбе, ядовитый взгляд Зары, прощальные слова Маруфа, предавшего ее. Лали очень хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном, ночным кошмаром. Но проснуться не могла, потому что все это было реальностью.

Подумать только, сколько раз Лали мечтала улететь из дворца легкокрылой птицей. И вот клетка распахнулась перед ней. Но теперь Лали предпочтет вернуться в свой привычный мир, нежели отправиться в неизвестность с человеком, о котором не знает ровным счетом ничего. Возможно, потом она будет безутешно рыдать, захлебываясь слезами и ругая себя за роковую ошибку. Пусть так, значит, такова ее горькая судьба, а сейчас Лали нужно собрать все свое мужество и придумать хитрость, чтобы убежать от этого обманщика, вообразившего себя ее освободителем. Она не собирается ему подчиняться.

Светлые глаза Селима, устроившегося на ложе из тонких веток, причиняли беспокойство, и девушка старалась не смотреть в сторону похитителя, опасаясь встретиться с ним взглядом. Этот мужчина пытался убедить свою пленницу, что похитил ее ради спасения. Но разве можно верить чужому человеку?

Похоже, у этой малютки упрямство затмевает голос рассудка. Но Карриоццо упорства тоже не занимать. Когда он задумал похитить девушку одновременно у двух мужчин — Ибрагим-паши и Мехмеда, ему казалось, что выполнить задуманное будет легче легкого. Еще во время прогулок по саду в сопровождении Гюльхар-ханум, он начал составлять план похищения и побега из Стамбула. Казалось бы, чего проще — спуститься по обрыву прямо к морю, переодеться и, изменив облик, пробраться в порт, а там заплатить капитану какого-нибудь судна и покинуть берег Босфора. Но весь его план может рухнуть из-за упрямства взбалмошной девчонки. Она, видите ли, желает вернуться обратно в гарем! Великим человеком станет тот, кто поймет женщину. Впрочем, быть может, она успела влюбиться в Мехмеда? И мечтала, чтобы ее доставили к нему во дворец?

Мысль о том, что девушка могла полюбить старого пашу, Антонио старательно прогнал прочь. Он не позволит еще одной дуре предпочесть ему — молодому сильному мужчине — покрытого морщинами старца. Довольно с него свадьбы Монны.

18

Дрожа от страха и ночной прохлады, Лали приблизилась к лежащему у выхода из пещеры мужчине и опустилась на колени рядом с ним.

— Мне холодно.

Антонио уставился на темные длинные ресницы, отбрасывающие тени на белоснежное лицо, взглянул на нежные губы девушки, похожие на нежные цветы, и почувствовал, что сгорает от желания прикоснуться к этим вишневым лепесткам, почувствовать их вкус…

— Ты хочешь, чтобы ночь прошла побыстрее? — он легко привлек девушку к груди и опалил жарким дыханием. — Тебе, наверно, с детства внушали, что женщина должна ублажать мужчину? А я, дурак, выросший в Европе, даже не смел надеяться, что ты решишься на поступок, достойный на моей родине крестьянской девки.

Девушке показалось, что ее наотмашь хлестнули по лицу, так стало жарко и стыдно от грубых слов. Она всего лишь надеялась согреться подле мужчины, ведь в своем шелковом одеянии Лали до невозможности замерзла в холодной пещере, но этот мерзавец истолковал все иначе.

— Ничего я от тебя не хочу! — рассерженно зашипела она, тщетно пытаясь освободиться. — Отпусти меня! Пусть я лучше умру от холода!

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Успокойся, — мягко попросил он, укутывая девушку в теплых объятиях. — Ты хочешь, чтобы я согрел тебя?

Гордость заставляла Лали вырваться из рук похитителя, но от его сильного тела шло желанное тепло, и девушка против своей воли приникла к мужчине, пытаясь согреться.

— Спи, завтра у нас тяжелый день, — Антонио умерил силу своих объятий и позволил девушке свернуться клубочком рядом с собой.

Лали послушно закрыла глаза, пытаясь дать отдых своему измученному телу и душе. Но уснуть не могла — рядом лежал Селим.

— Почему ты решил оставить Стамбул? — осторожно спросила она, решив, что за разговором быстрее пройдет ночь. — Мехмед обидел тебя? Ты решил ему отомстить и поэтому похитил меня?

— Во всем, что со мной произошло, виновен я сам.

— Расскажи мне.

— Я родом из Пармы. Мое имя — Антонио ди Карриоццо. Мои невзгоды начались в тот день, когда Монна, девушка, на которой я мечтал жениться, предпочла другого. Более старого и богатого. Я не мог оставаться дома. Мой отец был дружен с мужем Монны, графом де Бельфлер, и мне пришлось бы волей-неволей встречаться с ними и бывать у них в гостях. Когда я сообщил отцу о своем решении покинуть отчий край, отец страшно разозлился на меня. Он кричал, что откажется от меня, лишит наследства, если я проявлю слабость и не сумею справиться со своими чувствами. Я не послушался его и отправился в странствия, — Антонио замолчал, решив не вдаваться в подробности главной причины своего путешествия на Восток. — Корабль, на котором я плыл, разбился о скалы вблизи Морей. Меня и других оставшихся в живых бедолаг «спасли» корсары твоего приемного отца. Ибрагим-паша оценил мои способности к живописи и решил преподнести меня в дар султанскому сыну. Вот так я оказался в Стамбуле. Как видишь, я такой же пленник, как и ты. И чтобы вернуться домой, нам остается надеяться лишь на самих себя.

— А остальные твои спутники?

— Я ничего не знаю об их судьбе. Скорее всего, их продали на аукционе или отправили на галеры. Хотя, кто знает… Быть может, кому-нибудь из них повезло больше, чем мне, и родственники уплатили за них выкуп.

— А почему твой отец не прислал выкуп? Сумма оказалась слишком огромной? — осторожно спросила Лали.

Антонио нахмурился. Он и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Почему отец, с которым они были очень близки, отказался заплатить деньги? Конечно, отец противился отъезду Антонио, но это не могло быть поводом отказаться от сына.

— Я не знаю, не понимаю… Отец, конечно, очень упрям, но…

— Может, у них не нашлось требуемой суммы?

— Моя семья не нуждается в деньгах! — сердито рявкнул Антонио, разозлившись на себя за то, что разоткровенничался с этой девочкой.

— Значит, что-то произошло…

— Я обязательно это выясню. А теперь спи.

— Селим! — Лали прикоснулась к его груди.

— Меня зовут Антонио, — сердито буркнул мужчина. — И я не нуждаюсь в утешении.

— Я и не думала… Мне все еще холодно, я не могу уснуть.

Карриоццо послушно притянул ее поближе и прижал к своей груди. У Лали остатки усталости как рукой сняло, а голова закружилась, словно на качелях в солнечный день. Прямо перед ней было лицо мужчины, прекраснее которого она в жизни не видела. Именно его светлые глаза столько раз снились ей по ночам! Именно он спас ее от козней Зары и теперь спасает от свадьбы со стариком и унижения в постели султанского сына.

«Что же мне делать? Как справиться со своими чувствами?» — спрашивал себя Антонио, вдыхая чудесный аромат, исходивший от девушки. Борясь с желанием, он старался не думать о прильнувшем к нему девичьему телу и в очередной раз напомнил себе, что на карту поставлено слишком многое. Недопустимо, чтобы он поддался женским чарам. Мысли должны быть свободны от чувств, иначе он потеряет способность здраво рассуждать и совершит губительную ошибку. Все будет потом. Когда они покинут берега Босфора, но никак не раньше.

19

С первыми лучами солнца Антонио осторожно разомкнул руки, обвивавшие его шею, и встал на ноги.

— Уже рассвет. Нам надо спешить, — он бросил ей мешок с одеждой. — Одевайся.

— Я не пойду с тобой, — объявила Лали, сжавшись, словно кошка перед прыжком.

— Пойдешь. Даже если мне придется нести тебя на плече.

— Я не позволю тебе это сделать! Я выцарапаю тебе глаза!

— Попробуй.

Итальянец рывком поднял Лали и принялся стаскивать ее одежду. И тут же получил изрядную порцию оплеух. Девушка в мгновение ока превратилась в разъяренную фурию: она извивалась, кусалась, брыкалась, стучала кулаками по спине Антонио, а под конец и вовсе впилась зубами в его плечо. Выругавшись, Карриоццо оттолкнул ее от себя.

— С ума сошла?! Дикая кошка!

— Отпусти меня!.. — тяжело дыша, взмолилась Лали. — Уходи, плыви в свою Парму, а меня оставь здесь. Я вернусь обратно во дворец.

— Не глупи. Если ты вернешься, тебе не миновать наказания. Ибрагим-паша не поверит, что ты сбежала от похитителя.

— Мне все равно. С тобой я никуда не пойду.

— Пойдешь, маленькая дурочка, — пробормотал Антонио, осторожно коснувшись губами ее виска.

— Я буду дурой, если поверю тебе!

Кипя от негодования, девушка вновь принялась колотить Антонио. Мужчина терпеливо сносил все удары, пока наконец Лали не обессилела и устало упала к нему на грудь.

— Я решил, что спасу тебя. Пусть даже от самой себя. И сделаю это. Можешь драться со мной всю дорогу, но ты все равно отправишься в Италию.

— Нет!

— Поверь мне, там тебе понравится.

— Мне страшно, — всхлипнула Лали и поспешно вытерла слезы, вскипевшие на ее глазах. — Я не знаю тебя, не знаю другой жизни…

— А что тебя здесь ждет? Если Ибрагим-паша простит тебя, тебе придется выйти за него замуж. Твоим мужем станет старик, и ты всю жизнь проведешь за стенами гарема, если, конечно, тебя не отравят. А дети? Твои дети? Ты будешь растить их в постоянной тревоге, опасаясь интриг, которые могут погубить малышей. Не думаю, что ты желаешь подобной участи.

— Это тебя не касается, — прошептала она. — Если решил бежать, то беги, а меня оставь в покое.

— Я сделаю все возможное, чтобы ты стала свободной, — Антонио провел прохладными пальцами по мокрым девичьим щечкам. — Я хочу тебе помочь.

— Почему я должна тебе верить? Кто я тебе? Никто. Одна из сотен других женщин в Стамбуле. Ты не обманешь меня лживым сочувствием. Почему ты решил осчастливить именно меня возможностью сбежать из плена?

— Хочешь знать правду? Хорошо, — на лице Карриоццо сердито заиграли желваки. — Ты влезла в мое сердце маленькой ящеркой в том миг, когда я услышал твое пение. Там, в саду. Поэтому я не могу и не хочу оставить тебя здесь.

Недоверчиво хмыкнув, Лали запрокинула голову, и у нее перехватило дыхание. Светлые глаза были полны страсти и нежности, желания и сочувствия. Как можно противиться им?

Антонио медленно наклонил голову и коснулся губами девичьего ротика.

— Нет, — слабым шепотом произнесла она.

— Да, — возразил он сильным звучным голосом.

Судорожно вздохнув, Лали отвернула голову. Его глаза и прикосновения очень хороши, опасно хороши, им нельзя покоряться. И нет сил не покориться!

— Я не могу позволить тебе вернуться, — прошептал Антонио, продолжая скользить губами по нежной щечке. — Я не могу и не хочу с тобой расставаться.

— Ты… ты хочешь насладиться моим телом? А если… если я отдамся тебе, ты отпустишь меня?

Антонио задумчиво провел пальцем по трепетной шее девушки.

— Ты так дешево ценишь себя? — с издевкой процедил он сквозь зубы.

Жар бросился в лицо Лали от этих слов.

— Я предложила себя, потому что любовные утехи считаю глупостью, — вздернула подбородок девушка.

— Девичья честь — бесценное сокровище, Лали. Если утратишь ее, вряд ли сумеешь обрести уважение своего будущего мужа.

— Почему ты решил, что я хочу замуж?

Антонио пожал плечами.

— Женщина должна иметь защитника. До замужества ее охраняет отец, затем — супруг.

Лали прикусила губку. Она почти не помнила своего родного отца. А человек, которого она считала приемным отцом, себя таковым не считал. Так на кого ей следует надеяться? В этом мире ей придется выйти замуж за старика, а в Италии? Кто и что ждет ее там, в чужой стране? Кто может стать ее защитником? Нет, лучше уж остаться здесь.

— Ты не ответил на мой вопрос. Куплю ли я свободу ценой невинности?

— Нет.

— Но ты говорил, что желаешь быть со мной…

— Да, я хочу тебя и только поэтому терплю твои капризы. И обещаю, что буду относиться к тебе, как к сестре, до тех пор, пока мы не вернемся на родину.

— А потом?

Взгляд Антонио был более, чем красноречив.

— Теперь я знаю, почему ты меня украл, — Лали облизнула пересохшие губы, ругая себя за теплую волну, рождавшуюся где-то внутри. — Расчетливый негодяй!

— Я честен перед собой. И перед тобой, — Антонио с удивлением смотрел на девушку, поражаясь противоречивости ее желаний и эмоций. Сначала она предлагает себя, а потом возмущается его откровенностью!

— Не смей на меня смотреть такими глазами! — девушка рассерженно топнула ногой.

— Постараюсь. А тебе следует переодеться, — он протянул суму. — Нам нужно спешить.

— Ибрагим-паша будет искать меня. Его люди обыщут весь город. Одному тебе легче покинуть Стамбул, — Лали попыталась образумить своего похитителя, взывая к его рассудку.

— Это мы обсудим на корабле, — Антонио отвернулся к водопаду, предоставив девушке возможность переодеться, не смущаясь его присутствием.

Шмыгая носом, Лали принялась разбирать спутанный клубок одежды. Слезы застилали ей глаза, и ей с трудом удалось облачиться в непривычную мужскую одежду.

Перебросив через плечо холщовый мешок, Антонио взял Лали за руку и повел ее к выходу из пещеры.

— Здесь узкий карниз, по которому можно спуститься вниз. Прижимайся плотнее к скале, и тогда не очень промокнешь.

20

Отдышавшись после тяжелого спуска со скалы и омыв в ласковых волнах лицо и изрядно оцарапанные руки и ноги, Лали уселась на огромный валун, поросший водорослями. Волны тут же взметнулись вверх и принялись подбираться к девушке, пытаясь, лизнуть ее ноги.

— Я понимаю, что тебе страшно менять свою жизнь, но ты погибнешь здесь, — приобняв девушку за плечи, Антонио повернул ее лицо к себе, и слова застряли у него в горле. Он увидел глаза, в которых застыли горе и отчаяние: — Клянусь, что не замышляю против тебя ничего дурного. Я не собираюсь тебя обманывать. Смотри: в мешке с едой лежит бархатный кисет с твоими любимыми украшениями. Маруф решил, что тебе следует взять их с собой. Когда мы вернемся на родину, ты сможешь продать их по своему усмотрению, если не захочешь принять мою помощь. Поверь мне, я сделаю все возможное, чтобы найти твоих родных. Надеюсь, мои друзья в Венеции помогут мне в поисках.

Вместо ответа Лали отвернулась и, передернув плечами, сжалась в комок. Белокрылые чайки с тоскливыми воплями носились над водой, их крик прозвучал приговором безутешной девушке, и, внимая ему, бедняжка не смогла сдержать слез и уткнулась шмыгающим носом в широкую грудь итальянца.

Антонио было жаль малышку, но время шло, пагубно отражаясь на их планах, поэтому, дождавшись, когда рыдания сменились судорожными всхлипываниями, Карриццо легко отстранил Лали от себя и заглянул в красные от слез глаза.

— Довольно плакать, — он осторожно убрал со щечек девушки соленую влагу. — Нам нужно поскорее добраться до пристани и найти возможность устроиться на корабль, отправляющийся в Италию.

И корабль унесет Лали от дома, где она прожила двенадцать лет. Все эти годы Ибрагим-паша относился к ней лучше, чем к родной дочери, баловал ее, лелеял, заботился о том, чтобы она получила образование, решил сделать своей женой. Что ж, значит, такова ее доля. Конечно, она мечтала о молодом и красивом муже, но если выбирать между жизнью во дворце капудан-паши и путешествием в неизвестность — глупо выбирать последнее. В светлых глазах итальянца читается сострадание, но разве этого достаточно, чтобы поверить ему? Быть может, он всего лишь решил добиться ее благосклонности, а затем бросит, как надоевшую вещь. Или продаст первому встречному работорговцу.

Девушка резко освободилась из объятий Карриоццо.

— Не прикасайся ко мне. У меня есть жених, и я хочу вернуться к нему.

Если сказать, что Антонио был ошеломлен, значит, ничего не сказать. Увидев упрямо сжатые губы и огонь, полыхающий в темных девичьих глазах, Карриоццо едва не выругался. Тысячу раз дурак! Он же знал, что она выросла в гареме, и, конечно же, всю жизнь мечтала о том, чтобы выйти замуж за богатого старика, увешаться золотыми побрякушками и все дни напролет объедаться сладостями! Как можно было решить, что эта рыжая девка чем-то отличается от прочих женщин! А он еще вздумал жалеть эту сумасбродную дуру!

— Считай, что у тебя больше нет жениха. Ибрагим-паша не возьмет в жены женщину, проведшую ночь в объятиях другого мужчины. Вставай и пошли в порт.

— Иди, куда хочешь, а я вернусь обратно.

Антонио сжал зубы. Видит Бог, у него нет времени, чтобы затевать с глупой девчонкой словесные баталии. Зачем он связался с ней? Быть может, и впрямь отпустить ее? Но он не может позволить, чтобы эта маленькая дурочка погибла. Она вряд ли заберется вверх по крутому склону самостоятельно, а оставлять ее на берегу — значит, обрекать на гибель.

— Я не ангел, чтобы ты бесконечно испытывала мое терпение, — холодно заявил он и сурово взглянул ей в глаза. — Если не пойдешь по собственной воле, то, клянусь всеми святыми, я посажу тебя в этот мешок и потащу на плече.

Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь шорохом волн. Лали вдруг подумала о том, что уже не может считать себя невестой кого бы то ни было. Но становиться любовницей своего похитителя (разве не об этом думал итальянец, когда задумал ее похитить?) она не желала.

— Хорошо. Я пойду с тобой. Но не обещаю, что не постараюсь убежать, — заявила она, бросив сердитый взгляд на мужчину.

Антонио хмуро смотрел на решительное лицо Лали. Ему было жаль отважную малышку, но при этом он с удовольствием отшлепал бы эту строптивицу.

— Глупо думать, что могло быть иначе.

21

Пустынный каменистый берег сменился маленькими строениями, возле которых копошились рыбаки, затем появились более основательные жилища, и вскоре беглецов закружила в своих сетях Галата. Извилистые, узкие улочки были заполнены людьми, но на Лали и Антонио никто не обращал внимания. Впрочем, этому удивляться не приходилось: смуглолицый Карриоццо, облаченный в одежду мусульманина, очень походил на местных жителей. И даже светлые глаза не портили впечатления, поскольку этот берег Золотого Рога давно облюбовали иностранцы, устроившие здесь свои колонии. Но для пущей безопасности Антонио все же прикрыл лицо свободным концом тюрбана. А в невысоком подростке с испуганными глазами и темным от грязи личиком вряд ли можно было угадать красавицу, сбежавшую из гарема.

И все же оставалось молить Бога, чтобы опасная затея увенчалась успехом. Карриоццо уже не раз видел шныряющих по улицам людей с озабоченными лицами. Быть может, эти мужчины искали именно их? Люди Ибрагим-паши, разумеется, уже рыщут по городу и побережью, да и Мехмед не простит предательства пленника-живописца, который мало того, что сбежал сам, так еще и прихватил с собой девушку, которую сын султана считал своей добычей. Но хуже всего было отчаянное сопротивление девчонки, не желающей покидать мир, в котором она выросла. Антонио приходилось все время тянуть Лали за собой, а эта негодница нарочно замедляла шаг, испытывая его терпение.

— Если ты закричишь, то меня убьют на твоих глазах, — в очередной раз предупредил Антонио, заметив, что девушка нервно оглядывается по сторонам.

— Я не желаю твоей смерти, — пробурчала Лали.

Она вовсе не собиралась предавать Антонио. Просто ей впервые пришлось видеть портовые кварталы Стамбула, и теперь она с ужасом и любопытством изучала необычные улочки, пропитанные свежим морским ветром и душным запахом рыбных базаров.

Когда они оказались на пристани, Антонио стал внимательно рассматривать корабли, скользя глазами по спокойной воде гавани, и едва не закричал от радости.

— О такой удаче я даже не мечтал. «Наяда».

Девушка проследила за его взглядом, и увидела галеру, качавшуюся на волнах. В отличие от других судов, стоявших в гавани, это судно было сравнительно небольшим, но довольно крепким.

— На нем ты уплывешь в Италию? — прошептала она.

— Мы отправимся вместе.

Девушка не стала спорить, хотя не собиралась мириться с тем, что покинет Стамбул, ставший ее родиной. В душе не угасала надежда на побег.

22

Узнав о том, что капитан «Наяды» до завтрашнего дня будет находиться в доме неофициального главы Венецианской дипломатической миссии в Пера, Карриоццо обреченно вздохнул. Если бы он был сейчас один, то, несомненно, отправился бы прямиком к венецианцам. За время пребывания во дворце Мехмеда Антонио узнал довольно много интересного, эти сведения могут оказаться полезными для республики, и глава миссии, несомненно, найдет способ помочь своему посланнику вернуться на родину. Но тащить за собой через всю Галату упрямую девчонку, которая постоянно изыскивала возможность сбежать, было более чем неразумно. Да и венецианцы вряд ли захотят помогать ему, узнав о похищении приемной дочери, точнее — невесты главы турецкого флота. После недавних событий, связанных с высылкой байюло, колония предпочитает не портить отношения с османами.

Поразмыслив, Антонио решил, что остается один выход — снять комнату в какой-нибудь портовой гостинице и там подождать возвращения на судно капитана «Наяды». В том, что ему удастся договориться с этим человеком, Антонио не сомневался.

Каморка, в которой они устроились, была невероятно маленькой и грязной. Хорошо еще, что настил, на котором вытянули свои уставшие тела Антонио и Лали, был относительно чистым. По просьбе Карриоццо слуга принес для них кувшин с прохладной водой и пару лепешек, но для Лали, привыкшей к сладкой изысканной пищи, и Антонио, страдающего без мяса, этого было мало. Понимая, что невероятно сглупил, не купив в одной из лавочек вяленой говядины, мужчина мрачно смотрел на девушку, которая словно бы и не страдала от голода и, не обращая внимания на своего спутника, расплетала косы. Отчего бы ненадолго не отлучиться? Неподалеку от гостинцы Антонио видел трактир, там можно раздобыть более или менее сносную еду.

Рассудив так, Карриоццо достал из котомки веревку, с помощью которой они утром спускались со скалы, и направился к Лали. Она слышала его шаги, но, не поворачиваясь, упрямо продолжала заниматься своими волосами. Склонившись над девушкой, Антонио в один миг схватил ее руки и принялся опутывать веревкой.

— Что ты делаешь?! Прекрати! — зашипела она. — Негодяй, грубиян, мерзавец, дикарь!

— Ох, и бесстыдный у тебя язык, — фыркнул Антонио и, затянув крепкий узел на ее запястьях, проделал тоже самое со щиколотками.

— Это я бесстыдная?! — кричала девушка в ярости, тщетно пытаясь освободиться. — Отпусти меня сейчас же или я…

Карриоццо заткнул перекошенный рот Лали тряпкой, уложил девушку на настил и проверил прочность узлов, не обращая внимания на безмолвное негодование пленницы.

— Сожалею; что мне пришлось сделать это. Я быстро вернусь и принесу еды. Полежи пока и отдохни.

Лишь только ее мучитель закрыл за собой дверь, Лали принялась кататься по настилу, пока наконец не сумела освободить рот от кляпа, правда, заработала при этом многочисленные царапины. Отдышавшись, девушка изо всех сил вцепилась в узел веревки зубами.

23

Оказавшись на улице, Лали пожалела, что была облачена в мужскую одежду. Проще всего затеряться среди сотен женщин, одетых согласно мусульманским обычаям в тяжелое платье и плотную чадру. По крайней мере, в таком одеянии она чувствовала бы себя в большей безопасности. Вблизи порта помимо местных жителей на каждом шагу встречались пьяные матросы и распутные женщины, все они громко разговаривали, ругались хриплыми голосами, моргая отяжелевшими веками, и — самое ужасное — то и дело задирали миловидного подростка, пусть даже излишне чумазого (чтобы полностью изменить облик Лали, Антонио лично протер ее светлое личико кожурой грецкого ореха).

Но странное дело — чем дальше Лали брела по улочкам, тем сильнее начинала испытывать сожаление от содеянного. Неужели ей никогда больше не доведется испытать прикосновение губ Антонио и ощутить аромат его кожи? Неужели Антонио потерян для нее навсегда? Ах, если бы Лали знала свое происхождение! Тогда, возможно, она сумела бы отбросить свой страх и с радостью отправилась вместе с итальянцем за море. Быть может, еще не поздно вернуться?..

Взор затуманился слезами, и Лали обреченно прислонилась к стене какого-то дома.

— Прощай, Антонио!

— Скучаешь, малыш?.. — перед ней возникла огромная мужская фигура.

Испуганно встрепенувшись, девушка юркнула в первый попавшийся проулочек и бросилась бежать, не глядя под ноги. И тут же растянулась на земле, споткнувшись о камень. На губах появился привкус крови, ладони обожгло, но Лали не обратила на это внимания и, вскочив на ноги, помчалась дальше, слыша за своей спиной тяжелое дыхание преследователя.

Стремясь затеряться в людском хаосе, девушка долго петляла по запутанным улочкам, в отчаянии понимая, что привлекает всеобщее внимание — ее шапочка слетела с головы во время падения, и длинные золотые волосы летели за ее спиной. Мужчины останавливались и озадаченно смотрели ей вслед, женщины торопливо убегали прочь.

Пытаясь оторваться от преследователя, беглянка свернула в узкий проход между двумя полуразвалившимися зданиями и оказалась в грязном безлюдном тупике. Мерзкое зловоние заставило девушку сморщиться, но ее беспокоило другое — удалось ли спастись?

Оглядевшись по сторонам, Лали поняла, что загнала себя в ловушку. Из тупика был лишь один выход, через который она сюда проникла, и если похотливый мерзавец сумел ее выследить, ей уже не убежать. Окинув тоскливым взглядом грязные стены сплошного круга домов, Лали увидела рядом с собой приоткрытую дверь, которая словно бы приглашала войти, предлагая убежище беглянке. Девушка, не мешкая, скользнула внутрь и поспешно захлопнула створку. Прислонившись спиной к двери, она окинула быстрым взглядом огромную комнату и услышала доносившиеся издали шум, брань и грубый смех.

24

Комната, где спряталась Лали, была складом. Стены до самого потолка занимали полки, заставленные бутылками, а на полу громоздились мешки с мукой и зерном. И по ним деловито сновали крысы. Лали едва не закричала. Она впервые увидела этих отвратительных тварей. Кожа девушки тут же покрылась мурашками. Стараясь не привлекать внимание жутких созданий с голыми хвостами и острыми зубами, девушка посмотрела на вторую дверь в комнате. Из-под нее пробивалась полоска света, и именно оттуда проникали приглушенные мужские голоса. Было очевидно, что долго оставаться здесь не стоит.

Пытаясь не смотреть на крыс, Лали осторожно отряхнула пыльную одежду. Содранные ладони тут же напомнили о себе саднящей болью, а ощущение грязи на коже заставило девушку сморщиться от отвращения к самой себе. Когда она вернется домой, то сразу же отправится в баню и разрешит служанкам чистить ее кожу как можно тщательнее, чтобы смыть грязь и ужас последних дней. И особенно заняться волосами, они такие тусклые и запутанные волосы! Девушка поспешно потянула край рубашки, чтобы оторвать длинную полосу и сделать подобие тюрбана на голове. Но ее рука застыла, когда дверь внезапно отворилась, впустив поток яркого света, заставившего Лали зажмуриться. У девушки мелькнула ужасная мысль, что мерзкий преследователь обнаружил ее убежище.

Но вошедший человек вовсе не ожидал увидеть здесь посетительницу. Толстяк застыл на месте, затем опомнился и сделал шаг вперед.

— Вор! — заверещал он.

Забыв о своей непокрытой голове, девушка ринулась к двери. Но ей не удалось даже приоткрыть ее. Сильные руки ухватили ее за плечи и потащили из каморки в другую комнату.

Около десятка мужчин оторвались от еды и питья, изумленно рассматривая чумазую девчонку, облаченную в мужскую одежду, ее длинные светлые волосы, карие глаза с длинными ресницами, тонкий нос, пухлые яркие губы. Их глаза прожигали девушку насквозь. Лали с ужасом смотрела на злорадные и похотливые лица, ей казалось, что крысы со склада неожиданно обрели человеческое обличье.

Неожиданно мужчина, втолкнувший Лали в общий зал, рывком разорвал ее одежду до пояса, обнажая девичье тело.

— Не смей! — вскрикнула девушка и изо всех сил ударила наглеца по руке.

И едва не упала, получив сильную оплеуху. От ужаса Лали закричала, прижимая ладонь к горящему лицу. Мысли лихорадочно заметались.

— Не бейте меня! Мой отец — Ибрагим-паша! — закричала она, тщетно пытаясь образумить обступивших ее мужчин. — Меня украли из дворца по приказу султанского сына Мехмеда! Отец вознаградит вас за мое возвращение.

Последовало долгое молчание. Собравшиеся обдумывали ее слова. Затем стены сотряслись от хохота.

«Они не поверили мне, я выгляжу оборванкой», — в отчаянии поняла Лали.

— Шлюха и лгунья, — проговорил темнокожий мужчина. — Ты сама сбежала из гарема, переодевшись в мужскую одежду. Развлечений ищешь? Идем, покажешь, на что ты способна.

— Сообщите обо мне капудан-паше, — в отчаянии взмолилась девушка, стараясь укрыться от похотливых взглядов обрывками одежды. — Он хорошо заплатит вам…

— Порченый товар ничего не стоит! — Жирные грязные пальцы принялись тискать ее тело, щипать. Пакостные рты изрыгали непристойности. Девушку затошнило от этой мерзости. Что она наделала! Как глупо было надеяться, что она сможет избежать несчастья в мире, где правят мужчины! Душу переполняли ужас и отчаяние: она не сможет справиться с толпой обезумевших похотливых самцов и навсегда потеряет своего сероглазого принца. Только сейчас она осознала, насколько глупо и безрассудно вела себя. Антонио, только Антонио был для нее единственным спасением и сокровищем, ускользнувшим сквозь пальцы.

— Антонио, — обреченно причитала Лали, заливаясь слезами. — Помоги мне!

На ее зов явился совсем другой человек.

— Оставьте ее, — в неторопливых интонациях низкого голоса слышалась уверенность хозяина жизни.

Мужчины, обступившие Лали, отпрянули от девушки, и она увидела невысокого темноволосого мужчину в европейской одежде, высоких ботфортах и бархатной шляпе с длинным пером. Рядом с ним стояли крепкие парни в похожих одеяниях, только головы их были обвязаны темными косынками. Европейские моряки. Надежда слабой искоркой зажглась в душе измученной девушки.

Мужчина, остановивший расправу, приблизился к девушке, окинул ее внимательным взглядом, и что-то, похожее на интерес, зажглось в его глазах при виде обнаженной груди и светлых волос Лали. Девушка испуганно прикрыла руками дрожащее тело.

— Сколько стоит эта женщина?

В этих словах было мало утешительного, и надежда едва не угасла в душе несчастной девушки, но тут же она подумала о том, что в сравнении с насильниками этот человек выглядит более достойно. Возможно, Лали удастся убедить его помочь ей.

Хозяин трактира хитро прищурился и повелительным жестом заставил остальных отойти от стройной фигурки пленницы. Затем он широко ухмыльнулся и назвал цену. Покупатель скривился и покачал головой.

— Слишком много, — произнес он. — Ее лицо слишком чумазое. Единственная ценность этой девчонки заключается в светлых волосах и крепкой груди… — европеец назвал четверть предложенной цены.

С губ девушки едва не сорвались яростные хлесткие слова. Как он посмел сказать, что она — дурнушка! Но Лали сдержалась. Если он не договорится с хозяином трактира о цене, то о спасении придется забыть.

— Посмотрите, капитан, эта девка прекрасно сложена, у нее тонкая кость, а кожа похожа на лепестки нежного золотистого тюльпана, — трактирщик провел рукой по нежному телу девушки, мгновенно затрепетавшей от гадкого прикосновения. — Как она извивается! Эта малютка доставит вам много удовольствия.

Покупатель окинул Лали взглядом оценщика, и его глаза заблестели. Он начал торговаться с хозяином трактира, пока наконец не уговорился с ним на половине первоначальной цены. Продавец с жадностью схватил деньги, подтолкнул Лали к капитану и отошел за прилавок, спеша подсчитать неожиданную прибыль. Остальные мужчины продолжили свое пиршество, правда, весьма неохотно.

Капитан стянул концы разорванной одежды, прикрыв наготу Лали.

— Не бойся меня, — успокоил он девушку, поймав ее недоверчивый взгляд. — Я не обижаю женщин, — и обаятельно улыбнулся.

— Спасибо, синьор, — проговорила она по-итальянски. Голос ее дрожал, а сама она широко открытыми глазами с тревогой смотрела на человека, только что купившего ее, пытаясь понять, что кроется за его улыбкой. Захочет ли он помочь ей вернуться домой? Если да, то на каких условиях?

Мужчина кивком головы велел ей идти за ним к выходу из трактира. За ними последовали два его молчаливых спутника.

— Ты знаешь итальянскую речь? — спросил он, когда они покинули грязный двор и остановились в узком проулке.

Лали кивнула.

— Но я слышал, что в трактире ты кричала по-турецки.

— Я выросла здесь, мой отец — командующий турецким флотом Ибрагим-паша.

Капитан насмешливо цокнул языком и, прищурившись, уставился на девушку.

— Как тебя зовут?

— Лали.

— Жаль, что ты слишком смуглая. Впрочем, если тебя умыть, ты, возможно, похорошеешь. Идем, — мужчина тронул ее за плечо. — Я отведу тебя в дом, где ты сможешь вымыться. Ну, а потом мы поговорим.

Какое счастье — она сможет вымыться. И смыть не столько грязь, сколько прикосновения грязных, похотливых рук.

25

Когда девчонка умылась и облачилась в женские одеяния, капитан с удивлением обнаружил, что хороша не только ее дивная точеная фигурка. После мытья кожа малышки заметно посветлела и приобрела оттенок меда, а длинные ресницы, вздернутый носик, чудесная линия губ были способны вдохновить художника. Красавица с несломленным духом… Миккеле не горел желанием возвращать капудан-паше девушку, спасенную из грязных лап нарушивших заповедь Мухаммеда пьянчуг. К чему лишние проблемы? Даже если поверить (а почему нет?), что она — дочь Ибрагим-паши, то нет сомнений, что девчонка сбежала из дома, переодевшись в мужскую одежду в поисках развлечений. И кто знает, через сколько мужчин успела пройти? Объясняться с известным своей вспыльчивостью капудан-пашой было слишком опасным занятием.

Джаноцци сам решит дальнейшую судьбу беглянки. Выставлять дочь командующего флотом на продажу в Стамбуле, разумеется, немыслимо. Слуги Ибрагим-паши, несомненно, уже повсюду ищут девчонку. Если капудан-паше станет известно, что его дочь выставлена на рынке рабов, он уничтожит наглеца, осмелившегося сотворить подобное. Нет, ссориться с хозяином моря не стоит. А вот продать малышку в Мысре может оказаться очень выгодным дельцем. Золотоволосая красавица украсит любой гарем. Особенно, если окажется девственницей.

В любом случае, торопиться не стоит. Пусть малютка немного придет в себя после недавнего ужаса в трактире. Миккеле Джаноцци не насильник и умеет быть обходительным. Даже с беглянками из гарема следует вести себя уважительно, чтобы не уподобиться тем мужланам из забегаловки, куда он заглянул в поисках анаши.

— Надень эту безделушку. Она должна хорошо сочетаться с твоими волосами, — Джаноцци протянул девушке изящное янтарное ожерелье.

— Красиво… Но у меня нет денег, — Лали покачала головой.

Шаровары и туника переливчатого персикового шелка, чудесные краски для лица, пара дорогих шалей и янтарные бусы в золотом обрамлении были великолепны, но смущали девушку. Щедрость капитана была излишней и подозрительной, хотя в общем-то человек, спасший ее от насильников, все эти три дня вел себя вполне пристойно и, кажется, не стремился сделать своей наложницей. Он даже обещал сообщить капудан-паше о том, что спас его дочь от насилия. Странно только, что от отца до сих пор нет вестей.

— Считай это подарком.

— Я не могу принять столь щедрые подарки.

«Странная девчонка, — размышлял Миккеле. — Ведет себя так, словно знатная особа, а не шлюха, по дешевке купленная в грязном трактире. И от моих подношений отказывается. Впервые вижу женщину, не замирающую от восторга при виде золота и нарядов. Из-за ее непонятного гонора я никак не могу решиться объявить ей о том, что она — моя собственность. Но, ничего, я все равно ее обломаю. Еще не хватало, чтобы она командовала капитаном Джаноцци!»

— Надень ожерелье! — сердито рявкнул Миккеле.

Девушка растерянно заморгала глазами. Она впервые видела проявление злости у этого приветливого человека. Странно, конечно, получать подарки от чужого мужчины, тем более, что в доме Ибрагим-паши у нее вполне хватает одежды и украшений. Но, пожалуй, не стоит обижать человека, который так добр к ней. Если бы не он, ее ждала бы страшная участь. Раз Миккеле хочется сделать ей подарок, то почему она должна отказываться?

— Хорошо. Но я обязательно оплачу твои расходы, когда ты вернешь меня домой.

— Не сомневаюсь, что оплатишь, — Миккеле сам надел ожерелье на шею девушке и оценивающе посмотрел на нее. — Отлично. Я знал, что оно пойдет тебе.

— Спасибо.

— Ты отличаешься от моих женщин.

— Их много?

Лали тут же пожалела, что сказала эти слова. Вопрос был слишком дерзким и неприличным. Кровь бросилась ей в лицо, но Миккеле лишь усмехнулся.

— Довольно много, но лишь некоторые из них достались мне девственницами. А как насчет тебя? — заметив, что девушка смущенно укуталась в чадру, капитан осторожно отвел темную вуаль в сторону, и пояснил: — У тебя лицо невинности. Но кое-что говорит о том, что ты успела узнать сладость любовных утех. Я прав?

Донельзя смущенная из-за того, что капитан говорит с ней о таких вещах, Лали не знала, что ответить.

— Этот парень, с которым ты сбежала из дома, — продолжил капитан, — он успел добиться от тебя желаемого?

— Ты не должен так думать обо мне.

— А что можно думать о девушке, шляющейся по грязным притонам в мужской одежде?

— Я все объяснила тебе! Меня украли.

— Я помню твои россказни. А ты запомни о том, что я купил тебя и вправе требовать честного ответа. И беспрекословного подчинения. Будь благодарна за то, что не тороплю тебя. А сейчас я хочу знать, с кем лягу в постель в самое ближайшее время, — Миккеле рывком притянул Лали к себе.

— Отпусти меня! — девушка отчаянно забилась в его объятиях. — Ты обещал вернуть меня отцу!

— Я передумал. Что поделать… — капитан ласково улыбнулся и развел руки.

От неожиданности Лали упала на пол, но тут же вскочила и отбежала к стене. На лице ее пылали обида и презрение. Из героя и спасителя Джаноцци превратился в обманщика и предателя.

— Ты приглянулась мне. Кроме того, я не имею ни малейшего желания вступать в какие-либо переговоры с капудан-пашой. Мне слишком часто приходилось сталкиваться с ним в море. И не всегда наши встречи заканчивались мирно. Он вряд ли поверит, что я не причастен к похищению его дочери.

— Трус!

— Твое счастье, что ты — женщина, — улыбка на лице капитана сменилась злой усмешкой. — Никто не смеет говорить, что капитан Джаноцци — трус. Имей в виду: если не укоротишь характер, то сильно пожалеешь. Я продам тебя в первом же порту самому мерзкому покупателю.

— Ты торгуешь людьми? — скривившись, прошептала Лали, чувствуя, что от страха у нее свело живот. — А как же рассказы о шелках и специях?

— Одно другому не мешает. А работорговля довольно прибыльное дело, между прочим.

Не в силах справиться с потрясением, Лали горько расплакалась. Джаноцци спас ее от изнасилования лишь для того, чтобы сделать своей наложницей… Антонио! Почему она не поверила ему? Зачем сбежала? Теперь они уже никогда не встретятся, никогда она не увидит его светлые глаза, в которых мелькает восхищение, не почувствует, как его сильные руки обнимают ее, как он дышит ей в ухо, как его губы дарят нежные поцелуи…

«Дура! — ругала она себя. — Антонио был прав… Сотни раз полная дура!»

— Вытри слезы, — Миккеле протянул ей чистый платок.

Она косо взглянула на него и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Если ты не трус, то почему не хочешь вернуть меня отцу? Я сумею защитить своего спасителя. А евнухи подтвердят, что я вернулась домой девственницей.

Уголки рта Джаноцци растянулись в кошачьей улыбке. Как ужасно, что у этого мерзавца столь очаровательная улыбка, несмотря на гнусность его занятий.

— Значит, я не ошибся. Ты все еще невинна. Это повышает твою цену. К тому же, ты хорошеешь с каждым днем. Кожа становится более светлой. А волосы — просто венецианское золото. Похоже, твою мать привезли в гарем Ибрагим-паши из Европы. Не понимаю, почему ты так боишься повторить ее судьбу? Даже султанши поначалу были обычными рабынями, — мужчина протянул руку, чтобы коснуться роскошных прядей, но поймал лишь воздух.

Лали рывком отскочила в сторону, и кресло, попавшееся ей на пути, перевернулось и отлетело к стене.

— Презренный шакал, — произнесла девушка. — Ты не смеешь дурно говорить о том, чего не знаешь! Моя мать никогда не была рабыней! Родители мои — весьма состоятельные и знатные люди! Не моя вина, что меня маленькой выкрали из родного дома подлецы, промышляющие работорговлей!

«Откуда я знаю, кем были мои родители?» — удивилась девушка своим словам и тут же припомнила давний сон. Она почти наяву увидела залитый солнцем огромнейший зал, полный зеркал и цветов, увидела добрые глаза мужчины, обращенные к ней, услышала его слова: «Кара миа! Доченька моя»…

Лали остолбенело прислушивалась к своим воспоминаниям, почти явственно осязая запах горячих марципановых булочек, вкус которых почти забыла, и прикосновение к щеке мягкого золотого кружева на воротничке отца. Ее родного отца!

А Миккеле удивленно рассматривал побледневшее лицо замершей в растерянности пленницы. Похоже, у этой упрямицы имеется какая-то тайна.

— Ты ведь говорила, что Ибрагим-паша — твой отец? — заметил он, — Решила сочинить новую сказку?

— Я считала пашу своим приемным отцом все эти годы. Но он оказался не лучше всех прочих мужчин и вознамерился жениться на мне, — Лали горько рассмеялась. — Антонио похитил меня, чтобы спасти от старика.

— Тогда почему ты решила вернуться?

— Ибрагим-паша, по крайней мере, не продаст меня в рабство.

— Жизнь в гареме ничуть не лучше рабства, — прищурился капитан и, лукаво улыбнувшись, высказал предположение: — Скорее всего, ты решила заполучить любовника, которого не пришлось бы делить с другими женщинами?

— Я вообще не собираюсь иметь любовника, — отрезала она. «Антонио…» — промелькнуло в голове. — И не советую тебе принуждать меня, — с угрозой в голосе заявила Лали.

Нахмурившись, Миккеле провел рукой по лицу, сжал подбородок и в задумчивости уставился на носки своих сапог.

— Завтра ты увидишь одно милое развлечение. Полагаю, после этого станешь более сговорчивой.

26

Джаноцци решил показать Лали, что ждет ее в случае неповиновения; и для этого привел на рынок рабов. Жестокий урок заставил сердце девушки сжаться от тоски и ужаса, и она со страхом смотрела на томящихся у помоста девушек. Мысль о том, что она может оказаться среди этих несчастных, и ее продадут какому-нибудь мерзкому похотливому старику, заставляла тело Лади дрожать, словно от лютого холода, хотя девушка была тщательно закутана в чадру и покрывало.

Память услужливо нарисовала Лали картину из ее детства. Когда-то давно ее привезли в дом Ибрагим-паши в золотой клетке. Там были мягкие подушки, и обращались с ней весьма ласково, называли птичкой. А теперь перед ней предстали другие клетки: грязные, железные, с тяжелыми засовами. В них сидели и стояли мужчины, женщины и дети. Одни из них плакали, другие проклинали свою участь и мучителей, но большинство смирилось с тем, что их ожидает. Но Лали покоряться не собиралась, хотя с трудом представляла, как может помочь себе.

Шею грело ожерелье из янтаря. Вчера Лали хотела швырнуть его к ногам капитана-работорговца, но затем передумала. Если ей удастся сбежать, она сможет продать янтарь, а с деньгами будет легче выжить в мире мужчин. Ах, почему Карриоццо не связал ее покрепче? Нет, она ни в чем не винит Антонио, осуждения достойна она сама. Если бы не ее глупый побег, она могла бы находиться на борту корабля, идущего в Италию. Вместе с ним… Антонио, где же ты? Ты обещал заботиться о Лали, а теперь, наверно, уже и думать забыл о той, кого похитил из дворца. Сейчас ты свободен, словно птица, и, скорее всего, плывешь на корабле в свою любимую Италию. А что ждет Лали? В лучшем случае — она станет любовницей капитана Джаноцци, в худшем — окажется среди этих людей в клетках.

Крики аукциониста вернули Лали к реальности, в мир, сошедший с ума. На помосте стоял бронзо-воволосый гигант, облаченный в парусиновую рубашку и такие же штаны. Он был настолько силен и хорош собой, что даже в оковах не казался рабом. Его мускулистое тело трепетало от ярости, из груди вырывались громкие проклятия. Трое крепких мужчин-надсмотрщиков напряженно застыли поодаль с плетками в руках. Чтобы продемонстрировать мышцы выставленного на продажу раба, один из охранников сорвал рубаху с великана, и Лали увидела, что вся спина этого человека покрыта свежими рубцами.

— Черт возьми! — неожиданно выругался капитан. — Фернандо все же вляпался в дерьмо!

— Ты знаешь этого человека? — удивилась Лали.

— Одно время он плавал на моем корабле. Но у нас возникли некоторые разногласия.

— Миккеле, — Лали вцепилась в руку Джаноцци. — Ты поможешь ему?

— Каждому воздается за его поступки. Видишь эти шрамы на его спине? Человека не бьют с таким ожесточением, если он этого не заслуживает. Этому парню один путь — на галеры.

— Миккеле, пожалуйста, выкупи его! — Лали умоляюще смотрела на Джаноцци. — Умоляю…

— Выкупить его? Зачем? — пожал плечами капитан. — Я предпочитаю, чтобы на меня работали послушные парни. А этот пытался поднять бунт на моем «Таурисе», за что был высажен на одном из островов. Фернандо Аньес непредсказуем. Он — пират. Разве ты не чувствуешь ярость и испепеляющую ненависть этого мерзавца?

— Только дурак не станет испытывать таких чувств, оказавшись на помосте. Если ты не будешь торговаться, это сделаю я, — гневно предупредила Лали. — Я оплачу его твоим ожерельем.

Миккеле нахмурился.

— Пират в оковах стоит намного меньше.

В ответ на это девушка подняла руки, намереваясь расстегнуть ожерелье.

— Я так решила.

Капитан положил руку на ее плечо и пристально взглянул на Фернандо.

— Что ж, возможно, ты права. Аньес обладает огромной силой и пригодится на моей галере. Как гребец. Я покупаю его! — Джаноцци взметнул вверх руку.

И тут же еще один покупатель назвал цену, превышающую ту, которую предложил капитан. Миккеле нахмурился, но вступил в короткие торги.

— Я не дам больше ни гроша, — заявил он Лали после того, как его соперник назвал очередную сумму. — Не судьба этому парню получить свободу.

Фернандо потащили с помоста к новому владельцу, но бронзо-воволосый пират неожиданно резко взметнул руки и швырнул цепи прямо в стражников. От внезапной боли те отшатнулись, но тут же пришли в себя и принялись избивать плетьми неистового раба. Пирата от боли согнуло почти пополам, он на мгновение закрыл глаза и сжал зубы, а затем ринулся на стражу, намереваясь вцепиться зубами в горло одного из надсмотрщиков.

Собравшись, словно разъяренная пантера, Джаноцци в один миг оказался в центре потасовки и бросился на буйного невольника, оттаскивая его от окровавленного стражника. Волна воодушевления прокатилась по шумной толпе, выкрикивающей хвалу ловкому смельчаку.

Купивший пирата хозяин начал что-то объяснять, ожесточенно жестикулируя. Джаноцци слушал его, тяжело дыша. Очевидно, ему пришлось приложить почти всю свою силу, чтобы остановить драку. Наконец купец умолк, и Миккеле, криво усмехнувшись, протянул свою руку.

— Хорошо, но я дам лишь ту цену, которую назвал последней.

Купец немного повозмущался, а затем ударил с капитаном по рукам. Сделка была заключена, и строптивый раб стал собственностью капитана.

— Я исполнил твое пожелание, — проворчал Миккеле, подходя к Лали в сопровождении Фернандо, чьи руки по-прежнему «украшали» оковы.

— Благодарю тебя, — Лали кивнула головой.

— Не ожидал, капитан, такой щедрости, — сплевывая кровь, мрачно заявил пират.

— За щедрость благодари эту красотку. Она впервые увидела торги и прониклась сочувствием к твоей израненной спине. Но будьте уверены, что я взыщу с вас обоих полностью за эту глупую трату.

— Я не вижу твоего лица, но в глазах виднеются следы слез. Они дороже тех дукатов, которые уплатил за меня Джаноцци. Я буду Молиться Деве Марии Кастильской, чтобы она проявила милость к тебе. Добро всегда возвращается к человеку, сотворившему благое дело, — пират низко склонил голову перед Лали.

Затем двое подручных капитана повели Фернандо прочь с площади.

27

Торги продолжались, цены росли то постепенно, то вдруг бешено подскакивая. Пытаясь восстановить душевное равновесие и успокоиться, Лали зажмурила глаза, стараясь дышать глубоко и ровно. Неожиданно что-то нежное и теплое коснулось ее тела, обдало волной с головы до пят. «Ангел», — подумала она и, приоткрыв глаза, чтобы прогнать это неземное ощущение, наткнулась на удивительно знакомый взгляд. Горло сдавил спазм:

— Антонио…

Облаченный в богатый халат из золотистой парчи, в нарядные зеленые шаровары и светлый шелковый тюрбан, Антонио был похож на богатого османского купца. Узнать его было весьма сложно, поскольку тюрбан спускался низко на смоляные брови, а под тонким длинным носом появились густые усы. Но Лали точно знала, что видит перед собой именно Карриоццо. Его взгляд она узнала бы из тысячи других. Вне себя от радости Лали хотела броситься к нему, но мужчина отвел глаза и уставился на помост.

Неужели он не узнал ее? Чадра… чадра скрывает ее лицо, оставляя видимыми только глаза! Лали едва не сорвала с лица вуаль, но в последний момент опомнилась, сообразив, что тем самым привлечет внимание остальных мужчин. Мелкими шажками она стала приближаться к итальянцу, впившись в него глазами, в которых светились извинение, сожаление и радость.

Никогда прежде Лали не приходило в голову, что ангелы способны облечь свой бесплотный дух в конкретного человека, но сейчас она видела это воплощение — Антонио. Боясь отвернуться, чтобы прекрасное видение не исчезло, не стало призраком измученной души, девушка шептала слова молитвы и чувствовала, как в ней начинает разгораться искорка надежды. Сердце Лали билось сильнее, чем у птицы в клетке. Антонио, несомненно, явился сюда ради ее спасения, так когда же, наконец, разверзнутся небеса и громом небесным прозвучит его голос, называя ее имя?

Словно вняв ее молитве, Карриоццо обернулся к Лали. И тут же отвернулся, скользнув по ней холодным, равнодушным взглядом. Огонек, зажженный в сердце девушки с появлением Антонио, превратился в тлеющие угли. Не в силах поверить происходящему, Лали возмущенно топнула ногой.

— Пойдем, кара миа, — рука Джаноцци сжала ее плечо. — Полагаю, ты запомнишь сегодняшнее развлечение и будешь более сговорчивой в моей постели.

Лали медленно отвела глаза от Антонио и взглянула на ухмыляющегося Джаноцци. Неужели она должна уйти с этим человеком? А как же Антонио? Он не может покинуть ее! Он дал обещание заботиться о ней! Неужели он нарушит клятву? Лали с надеждой оглянулась на Карриоццо. И увидела, как он уходит, продираясь через толпу. Девушке показалось, что мир рушится.

— Пойдем. Я не собираюсь делать новые покупки, — Джаноцци потянул Лали за руку в другую сторону.

Сопротивляясь, девушка рванулась прочь, пытаясь освободиться, и тут же была схвачена в кольцо сильных рук. Уронив покрывало, Лали принялась изо всех сил стучать кулачками по лицу и груди капитана. Пощечина отбросила ее голову назад, напоминая, что ее борьба бесполезна.

— Нет! — горячо протестовала девушка, когда ее укутали в покрывало и перебросили через плечо, словно дорогой товар. — Нет! Антонио помоги!

Горячие слезы застилали глаза. Страшнее всего была мысль о том, что Антонио оказался столь жестоким, что даже не попытался спасти ее. Он мог стать ее спасителем, мог вырвать из крепких рук мучителя. Но не сделал этого. Он узнал ее, но ушел, не выразив ни горя, ни сожаления. Ушел. Отправив ее прямиком в ад, который сама для себя и выбрала. Детство, полное счастья и радости, исчезло, и взрослый мир со всей жестокостью и горем обрушился на Лали. Теперь ей придется самой заботиться о себе.

Антонио не сразу сообразил, что видит именно ее глаза. И только более пристально всмотревшись во взгляд незнакомки, понял, что на него смотрит Лали. Первым побуждением Карриоццо было рвануться к беглянке и стиснуть в своих объятиях, но он заметил, что вплотную к Лали стоит крепкий мужчина в одежде европейца. Антонио помрачнел, решив, что девушка нашла себе нового защитника, но взгляд Лали, обращенный к нему, закричал, умоляя о помощи.

Устраивать скандал и объявлять права на девушку на рынке, где, возможно, были соглядатаи шахзаде, было бы сумасшествием. Следовало поступить иначе. Отойдя в сторону от Лали, чтобы не привлекать внимание ее спутника, Антонио осторожно оглянулся и увидел, что девушка отчаянно бьется в объятиях мужчины. А затем едва не упала на землю от сильной оплеухи. Карриоццо с трудом удержался, чтобы не схватиться с мерзавцем, осмелившимся ударить Лали. Если устроить потасовку — это мгновенно привлечет ненужное внимание и к самому Антонио, и к девушке.

Скрипя зубами, Карриоццо смотрел, как мужчина взвалил бунтарку себе на плечо и понес в сторону поджидавших их носилок. Хотя они находились слишком далеко, но Антонио не сомневался, что девушка отчаянно ругается.

28

На лице капитана Джаноцци играла дьявольская усмешка, а его глаза странно блестели и искрились непонятным весельем. Плавно и стремительно, словно волны Босфора, капитан шагнул вперед и, сильным рывком сорвав одежду с Лали, швырнул ее на кровать.

— Отпусти меня, мерзавец! — завизжала она, пытаясь выцарапать насильнику глаза.

— Как же я люблю усмирять строптивых красавиц! — капитан умелым движением зажал руки девушки в своих сильных ладонях и принялся ласкать губами ее шею и грудь. — Не выношу скучных и жадных шлюх.

— Морская свинья! — выкрикнула она, изворачиваясь ящерицей в тщетной попытке избежать отвратительных прикосновений.

— Обещаю, что ты скоро будешь визжать от удовольствия, мой сладенький поросеночек, — гадко облизнулся развратник.

— Обещаю, что буду визжать, — со злобой выпалила Лали. — От радости. Когда увижу тебя с ножом в сердце!

Его брови поползли вверх.

— Обещаешь? — со страстной нежностью прошептал капитан. — Я буду ждать…

Изумленная Лали на мгновение замерла, пытаясь сообразить, что ответить. Миккеле, решивший, что девушка успокоилась, слегка ослабил хватку, но в тот же миг девушка, изогнувшись, словно пружина, рывком бросилась на него. Пытаясь освободиться от ее ногтей и зубов, впившихся ему в тело, Джаноцци резко отклонился назад, и Лали, не удержавшись, скатилась на пол вместе с подушками.

Раздались страшные ругательства, и капитан схватился за пострадавшее в схватке лицо.

— Дикая кошка! Ты заслуживаешь изрядной порки!

— Ты все равно ничего не добьешься, — со злорадством прошипела Лали.

— Проверим?

Миккеле схватил со стены плетку и с силой ударил об пол, заставив девушку шарахнуться в сторону. Забившись в угол между кроватью и столом, Лали сжалась в комок и зажмурилась в ожидании удара. И неожиданно услышала:

— Завтра в моей постели на корабле ты поплатишься за все. А сейчас…

Лали осторожно приоткрыла глаза и увидела, что ее мучитель странно покачнулся и выронил плетку.

— Мне нужно немного отдохнуть! О побеге не помышляй… Мои парни мигом тебя поймают.

Покачиваясь словно пьяный, капитан мгновение-другое смотрел на девушку, а затем рухнул навзничь на постель. Лали подтащила к себе одежду и отползла в дальний угол комнаты. Дрожащими руками она натянула на себя шаровары и тунику, и, опустившись на колени, взмолилась:

— Господи, прости меня, грешную. Дева Мария, защити меня!

29

Шаги… Ухватив со стола глиняную кружку, Лали прислонилась спиной к стене. И как раз вовремя — корабль внезапно накренился, и она наверняка бы упала, если бы не приготовилась.

Девушка в сотый раз ругала себя за то, что, устав после сражения с капитаном, задремала. Проснулась она, когда ее завернули в ковер, и все попытки вырваться уже были бесполезны. Ее долго куда-то несли, затем она услышала шум воды, скрип весел, почувствовала легкое покачивание. И поняла, что окончательно пропала — ее везли на корабль. Затем девушку подняли на борт и вскоре опустили на пол. Когда послышался звук засова, Лали попыталась выбраться из ковра и, к своему удивлению, сумела раскрутиться, правда, при этом больно ударилась о стену. Дверь, разумеется, была заперта, а в маленькое окошечко выбраться не было никакой возможности.

Прильнув к окну, Лали со слезами на глазах смотрела, как удаляется берег. Вот и все. Прощай, Стамбул, дворец, где она выросла, люди, что окружали ее в течение долгих двенадцати лет. Прощай, Антонио. Отныне ее ждет позор и сплошная череда несчастий.

За дверью каюты послышались шаги. Через мгновение в замке повернулся ключ. Дверь осторожно приоткрылась, и полоска света прорезала мрак, царивший в каюте. Медлить было больше нельзя. Бросившись вперед, Лали опустила тяжелую кружку на входящего.

Она ожидала, что капитан рухнет на месте, но вместо этого мужчина обернулся. И Лали задохнулась от изумления.

— Боже, спасибо за мой высокий рост, — пробурчал Антонио, потирая ушибленное плечо.

Потеряв дар речи, Лали жадным взглядом рассматривала знакомые до сердечной боли черты лица, темные волосы, насмешливые губы, светлые глаза. Неужели это не сон? Или она сошла с ума и наяву видит облик дорогого человека? Девушка отчаянно замотала головой. Протянув руку, она осторожно коснулась его плеча и только тогда поверила, что перед ней стоит реальный Антонио.

Вскрикнув, Лали бросилась к итальянцу и приникла к его груди. Крепко вцепившись в его одежду, она боялась ослабить хватку, страшась вновь потерять обретенное. Какое счастье ощущать под своими пальцами теплоту его кожи и знать, что близкий человек не покинул ее! Слезы струились водопадом по лицу девушки. Он не оставил ее!

— Антонио, — девушка запрокинула голову и заглянула в светлые глаза, которые не надеялась увидеть. — Какое счастье, ты не бросил меня.

— Я не смог. Хотя именно так и надо было сделать. Ты сама оставила меня.

— Прости, — прошептала Лали и, поднявшись на цыпочки, прижалась поцелуем к ласковым губам. Зажмурившись от счастья, она вдыхала аромат мужского тела, пахнувшего морем, радовалась и ругала себя за свое глупое поведение. Несколько дней, проведенных вместе с Джаноцци, открыли Лали правду: она не хотела возвращаться во дворец Ибрагим-паши, потому что страшилась потерять Антонио. Потерять человека, от которого сама же сбежала.

Антонио стоял неподвижно, не отвечая на ласки, но Лали чувствовала себя совершенно счастливой и, не в силах сдерживать себя, продолжала покрывать жадными поцелуями его застывшее лицо.

— Тебе не понравился капитан Джаноцци? — Карриоццо осторожно отстранился.

Капитан?.. Капитан Джаноцци! Как могла она забыть о нем? В отчаянии девушка уставилась на Антонио глазами, полными тревоги и отчаяния.

— Нам надо скорее бежать, иначе он обнаружит нас! Капитан — чудовище…

— Да неужели!

Страх сменился изумлением, и Лали растерянно заморгала. Антонио, рискуя жизнью, пробрался ради нее на корабль Джаноцци, но почему он сейчас так спокоен? Почему они теряют время? Капитан в любую минуту может сюда войти. Даже если Антонио удастся с ним справиться, то совладать со всей командой он не сможет.

— Нам надо бежать!

— Ты ошибаешься. Джаноцци остался на берегу в гостинце. Когда он очнется от дурмана анаши, мы будем далеко.

Антонио неспешно прошелся по каюте и зажег фонарь. Лали заметила, что его облик изменился: мускулистую фигуру теперь облегала европейская одежда, исчез тюрбан, а волосы были схвачены на затылке кожаным шнурком.

Откинув крышку стоявшего у стены сундука, Карриоццо достал бархатное платье изумрудного цвета и протянул девушке.

— Тебе следует переодеться.

— Зачем?

Лали помрачнела. Она вспомнила, как совсем недавно вот так же ей протягивал одежду Джаноцци, приказывая переодеться. Куда везет ее этот корабль?.. Капитан Миккеле уверял, что работорговлей промышляют все купцы Средиземноморья.

— Презренный трус! — девушка в ярости швырнула одежду в Антонио. Платье плавно опустилось на пол. — Ты снова украл меня, жалкий ночной воришка! Я думала, что ты с риском для жизни пробрался на корабль ради моего спасения! А ты — обычный вор, воспользовавшийся тем, что капитан обкурился гашиша! Вор и трус! Ты даже не осмелился защитить меня на рынке от кулака Джаноцци!

Антонио, играя желваками, прислонился спиной к стене.

— Я не мог обнаружить себя.

— Не мог?! — девушка почувствовала, как кровь от гнева прилила к лицу. — Капитан Джаноцци мог надругаться надо мной или убить. Он…

— Довольно! — Антонио оторвался от стены и поднял валявшееся на полу платье. — Люди Ибрагим-паши или Мехмеда могли находиться в толпе. Я сильно рисковал, вновь появившись на улицах Галаты. Если бы люди шахзаде узнали меня, я был бы сейчас мертв. А тебя отвезли бы обратно в гарем, и уже никто не смог бы тебя спасти.

Лали, сердито дыша, прикусила губку. Антонио прав. Подними он шум, внимание окружающих тут же было бы привлечено к нему. И к ней. Но признавать свою ошибку она не собиралась.

— Но почему ты медлил? Почему не последовал за мной, когда капитан унес меня? Почему не ворвался в комнату, где Джаноцци издевался надо мной? Почему ты не встретил меня в этой комнате, и я должна была мучиться здесь от страха и неизвестности?

Слушая пылающую гневом Лали и признавая справедливость ее упреков, Антонио безумно хотелось прервать ее речь поцелуем, настолько девушка сейчас была прекрасна в своем праведном гневе. Пламя ярости походило на пламя страсти, полупрозрачное одеяние не скрывало стройные ноги, крутые бедра, напряженные груди, тонкую шею, личико с упрямо вздернутым носиком, с глазами цвета спелых вишен, что смотрели то ласково, то дерзко, с алыми губками, похожими на лепестки алого тюльпана…

— Да знаешь ли ты, какие гадости мне говорил этот негодяй, как он пытался…

Антонио неожиданно широко улыбнулся.

— Могу себе представить, какими ласковыми словами ты его осыпала.

— Не смейся! — девушка сердито топнула ножкой. — Этот мерзавец обещал, что сегодня ночью я буду лежать в его постели на корабле…

— Он не многим ошибся. Эта постель находится на корабле, — мужчина кивнул в сторону кровати. — Правда, принадлежит все это не ему. В том числе и ты сама.

Пышный румянец вспыхнул на щечках Лали. Румянец испуга, стыда и надежды «Он говорил, что будет относиться ко мне, как к сестре, до тех пор, пока мы не покинем Стамбул».

— Прости, что по моей вине ты влипла в дурную историю и попала в лапы Джаноцци, — обреченно вздохнул Антонио. — Но, поверь, я делал все, что мог, пытаясь отыскать тебя в этом огромнейшем городе. Я молил небеса о том, что если выбирать из двух зол, то пусть уже лучше ты попадешь в руки слуг Ибрагим-паши, нежели окажешься в лапах каких-нибудь грязных негодяев.

— А. я почти сразу же пожалела о том, что сбежала от тебя, — виновато призналась Лали. — Капитан Джаноцци… — девушка содрогнулась при воспоминании о злосчастном приключении в грязном трактире. — Сначала он спас меня. И я поверила ему. А потом он сообщил, что продаст меня в Мысре. Но передумал и решил сделать своей любовницей. Он и на рынок меня потащил, чтобы я стала сговорчивее. Иначе меня ожидал бы точно такой кошмар. Я молила Господа о том, чтобы ты меня нашел. Когда ты на рынке отвернулся от меня, я потеряла всякую надежду.

— Я искал тебя повсюду и с трудом поверил своим глазам, когда увидел тебя.

Антонио не стал рассказывать девушке о том, что должен был отплыть еще два дня назад. В посольстве Венеции его приняли весьма радушно, особенно когда выяснилось, что он целый год провел во дворце наследника Баязида и был более чем кто-либо осведомлен о пристрастиях будущего возможного правителя Османской империи. И главное — о готовящемся походе султанского флота. Было принято решение немедленно вывезти Антонио из Стамбула, ведь беглеца, разумеется, разыскивают по всему городу. Если он будет обнаружен в посольстве, разразится большой скандал, и за жизнь Карриоццо никто гроша ломаного не даст. Из-за того, что Антонио пытался найти Лали, отъезд пришлось задержать. Венецианцы с ног сбились, пытаясь хоть что-нибудь разузнать о пропавшей девушке, не привлекая внимания стражников, рыщущих по Стамбулу с той же целью.

Судьбе было угодно, чтобы Антонио в последний день перед отъездом наткнулся на Лали. Его друзья проследили за носилками человека, во власти которого оказалась девушка. Уже через два часа стало известно, что Лали держит у себя капитан Джаноцци, авантюрист, не гнушающийся самыми мерзкими делишками и большой любитель покурить анашу. Именно последнее пристрастие позволило без шума похитить из его комнаты связанную девушку, уснувшую от легкой дозы гашиша, которую мерзавец добавил ей в питье.

Антонио до сих пор жалеет, что ему не позволили лично наведаться к мерзавцу. Впрочем, избить спящего человека, обкурившегося дурмана, он вряд ли бы смог. «Ну, что же, по крайней мере Джаноцци остался в убытке, и это самое меньшее, что он заслуживает за тот ужас и испуг, который довелось испытать Лали».

«За что я разозлилась на Антонио? Он сдержал обещание, сумел спасти меня. Он не уплыл без меня. Во всем, что случилось, виновата я сама».

Стараясь, чтобы не дрожал подбородок, Лали тихо прошептала:

— Прости меня…

Антонио с грустью смотрел в несчастные глаза раскрасневшейся девушки, вспоминая свой страх и гнев, которые скопились из-за нее в его душе. А в сердце против воли росло неожиданно теплое чувство к этому прелестному, взбалмошному созданию.

— Не плачь. Все плохое кончилось. Скоро ты вернешься в Италию и получишь полную свободу, — не удержавшись, Антонио наклонился и легко поцеловал ее в щеку. — Все будет хорошо. А сейчас одевайся, — сказал он, отступая назад. — День сегодня чудесный.

Смущенно вздохнув, Лали подняла одежду и очень удивилась, найдя ее очень странной. Длинное тяжелое платье ничем не напоминало свободные туники, прозрачные рубашки и легкие шаровары, которые она привыкла носить в гареме.

— Что-то не так?

— Я… мне никогда прежде не приходилось носить такую одежду.

— Тебе помочь? — губы Антонио скривились в усмешке.

Он не ожидал согласия, но девушка глубоко вздохнула и протянула Антонио платье.

«Осмелится ли он? — спросила Лали себя. — И хватит ли у меня сил сохранять спокойствие?» Ей нестерпимо захотелось ощутить руки этого мужчины на своем теле, окунуться в мир воспоминаний и грез, которые не раз приходили к ней по ночам, и узнать: насколько отличаются его прикосновения от тех, которые она испытала в объятиях Мехмеда и Джаноцци.

— Ты полагаешь, что можешь мне довериться? — мягко спросил Антонио.

Девушка согласно кивнула. Смущенно отвернувшись, она трясущимися руками расстегнула рубашку и уронила ее на постель. Затем, помедлив, развязала пояс шаровар, и они скользнули вниз, обнажая ее стройные ноги. Собравшись с духом, Лали провела рукой по оставшейся коротенькой тонкой сорочке, не решаясь снять ее. Сердце забилось невыносимо громко, заставляя девушку содрогнуться.

— Ты не птица и не тюльпан… — теплое прикосновение рук Антонио остановило дрожь. — Ты — сирена, способная погубить всякого, кто осмелится услышать твой голос, — нежно произнес мужчина, касаясь щетинистым подбородком гладкой щеки Лали. — Золотоволосая сирена, которая приведет меня к гибели. Ты ведь этого хочешь?

Приятное тепло мужского дыхания заставило Лали стремительно повернуться лицом к Антонио.

— Погубить тебя? — она с неясной надеждой заглянула в светлые глаза и осторожно прикоснулась губами к упрямому подбородку. — Я вовсе не желаю твоей гибели.

— Тогда что ты желаешь? Зачем заставляешь любоваться собой? — неожиданно Антонио замолчал и притронулся к янтарному ожерелью. — Джаноцци?

Она совсем забыла про подарок капитана. Ожерелье нужно немедленно снять. Лали принялась лихорадочно искать застежку — проклятая вещица должна исчезнуть.

— Джаноцци? — ревность окрасила светлые глаза Антонио в цвет грозовой тучи.

— Да, — пришлось признаться Лали.

— Он тоже помогал тебе одеваться?

Девушка попыталась отстраниться, но Карриоццо не позволил ей сделать это.

— Говори! — сурово потребовал он.

Ошеломленная Лали испуганно моргала глазами.

— Ответь мне! — рявкнул Антонио. — Ты раздевалась перед ним?! Он спал с тобой?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Я все еще девственница.

Антонио устало прикрыл глаза. На губах его появилась едва заметная улыбка.

— Прости, я не должен…

— Это важно для тебя? — с жадным любопытством спросила Лали.

Карриоццо медлил с ответом, лицо его стало непроницаемым.

— Да, важно, — наконец произнес он.

— Я… — девушка запнулась и перевела разговор в другое русло: — А почему ты открыто не явился мне на помощь в гостинице?

— В доме полно людей, а я не знал: захочешь ли ты пойти со мной. Ты до невозможности упряма и вполне могла устроить скандал, увидев меня. Когда мы узнали, что человек, у которого ты живешь, капитан Джаноцци — любитель гашиша и опиума, мои друзья тут же подослали к нему человека с товаром. Капитан не сумел удержаться от того, чтобы не побаловаться любимой травкой. А затем тебя завернули в ковер и вынесли из дома. Никто не мог заподозрить ничего дурного, и мы получили возможность спокойно покинуть город.

— Я поеду с тобой в Италию, — опустив глаза, заявила Лали, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

— Ты уже едешь, — его взгляд заискрился весельем. — В парусах играет ветер, и пути назад для тебя нет.

Он, как всегда, прав. Стамбул остался позади, ушла в прошлое жизнь, к которой девушка привыкла, а впереди ее ждет неизвестность, которая подобно зыбучим пескам может поглотить ее без остатка. Теперь ее жизнь целиком зависит от Антонио.

— Что будет со мной? Ты не обидишь меня?

Между молодыми людьми повисло долгое напряженное молчание.

— Я не обижу тебя, — наконец заговорил Антонио. — Когда мы доберемся до Венеции, я обращусь за помощью к моим друзьям. Полагаю, они помогут нам найти приличное жилье, обеспечат некоторой суммой денег, и — я очень на это надеюсь — сумеют узнать что-либо о твоей семье.

Лали ощутила, как в груди разочарованно задрожало сердце. Антонио дал понять, что они расстанутся. Стараясь не показывать отчаяние и обиду, девушка опустила голову и принялась перебирать край тонкой рубашки.

— Ты можешь оставить свою сорочку.

Карриоццо подвел поскучневшую Лали к зеркалу и помог ей облачиться в непривычное одеяние.

— Но сорочка видна из-за выреза платья, — удивленно заметила девушка.

— Ты находишься не в гареме среди женщин и евнухов, а на корабле, полном мужчин, и немного скромности тебе не помешает, — резко заявил Антонио.

Высказав это соображение, Карриоццо начал сердито зашнуровывать лиф платья, который оказался таким узким, что Лали стало трудно дышать.

— Я сейчас задохнусь, — пожаловалась она.

— В Европе так одеваются все женщины, и ни одна еще не умерла.

Бросив сожалеющий, прощальный взгляд на тунику и шаровары, Лали попыталась из тонкой шали сделать подобие чадры, но Антонио остановил ее.

— Дамы в Европе не прячут свои лица.

— Как это странно, — удивилась Лали и, не удержавшись, хитро улыбнулась: — А дамы в Европе занимаются любовью?

— Полагаю, больше, чем женщины в гареме, — сквозь зубы процедил Карриоццо, его светлые глаза вновь потемнели.

— Хорошо бы… — девушка сладко потянулась, как кошка.

Антонио в эту минуту проклял и себя и весь женский род. Когда он метался по Стамбулу в тщетной надежде отыскать беглянку, он дал себе клятву: если Лали отыщется и они смогут покинуть опостылевшие берега Босфора, он будет обращаться с ней исключительно почтительно. По крайней мере, пока они не вернутся в Италию. И вот теперь из-за этой искусительной негодницы с каждой минутой увеличивается возможность стать клятвопреступником.

Сделав несколько шагов, Лали упала, наступив на излишне длинный (по ее мнению) подол непривычного одеяния. Руки Антонио мгновенно подхватили ее, поставили на ноги и отряхнули платье.

— Следует немного приподнимать края, — улыбнувшись, пояснил он.

— Платье слишком длинное, — Лали со злостью вцепилась в юбку, — его следует укоротить.

— Не вздумай. Длина именно такая, как положено. А тебе придется многому научиться. В том числе — красиво ходить.

Сердито фыркнув, Лали решила не спорить, но при случае воспользоваться ножницами и укоротить юбку.

30

— Эта малышка стоила того, чтобы искать ее по всему Стамбулу, — заметил Франческо ди-Лоредано, капитан «Наяды». Его взгляд, полный неподдельного восхищения, прошелся по девушке сверху вниз. — Надеюсь, она не разочарует тебя в постели.

Нахмурившись, Лали гневно изогнула бровь и мрачно заявила:

— Если бы вас сейчас услышал мой приемный отец, капудан-паша османского флота, то от этого маленького суденышка остались бы только щепки. Прошу запомнить, что я — не рабыня, и сама решу: когда и с кем ложиться в постель. Надеюсь, что мужчина, которого я выберу, меня не разочарует.

Франческо озадаченно уставился на маленькую нахалку, не в силах сообразить, что ответить на столь пылкую речь. Подумать только: капитана ди Лоредано, всеми уважаемого венецианца, в роду которого было несколько дожей, отчитывает маленькая наглая девчонка, с трудом стоящая на палубе из-за легкой качки. Да еще и на виду у всей команды. Невероятно: девица, которую принесли ночью на галеру в завернутом ковре, как рабыню, ведет себя подобно особе королевской крови! Маленькая чертовка полна безрассудного гонора: откинула назад свои восхитительные золотистые кудри, вздернула повыше подбородок и сверлит хозяина корабля горящими глазами. Если бы не Антонио, Франческо уже давно задрал бы ей юбку и отшлепал. Представив во всей красе эту картину, капитан расхохотался во все горло.

— Да, кузен, трудновато тебе придется с этой плутовкой, — и тут же осекся, заметив, что у Антонио на лице заиграли желваки. Что-то сердито пробурчав себе под нос, Карриоццо схватил девчонку за руку и оттащил в сторону, к борту галеры.

Усмехнувшись, капитан отвернулся от кузена и его строптивой спутницы. Пусть сами разбираются в своих отношениях, а для капитана «Наяды» уже отворили свои ласковые объятия возлюбленные морские просторы. Море ворожило, колдовски притягивало к себе, дышало полной грудью, словно живая женщина, и Франческо, оказавшись на берегу, ежеминутно стремился вернуться обратно в Средиземноморье, страдая без нежной качки приветливых лазурных вод. Ни одна женщина мира не сможет вырвать его душу у морских волн. Сердце капитана ди Лоредано отдано морю, а тело… тело усладит любая земная, красотка.

Ветер раздувал широкие рукава платья и, спасаясь от холода, Лали обхватила ладонями свои плечи. Она делала вид, что рассматривает море, но думала лишь о том, что за ее спиной стоит рассерженный Антонио.

.— Я полагал, что в гареме воспитывают женщин в уважении к мужчине. С какой стати ты позволяешь себе отчитывать капитана корабля?

— Он заслужил это!

— А ты заслужила наказание за свое дурное поведение! Упоминать имя командующего османским флотом в присутствии капитана Лоредано более чем неприлично. Ты должна забыть свою османскую гордость и научиться вести себя, как подобает приличной женщине, рожденной в Европе.

— Ты хочешь сказать, что я дурно воспитана? — Лали почувствовала, что начинает закипать от возмущения.

— Именно так.

— И чем же это женщины в Европе отличаются от женщин Стамбула?

— Очень многим. Ты скоро сама это поймешь. А пока что веди себя скромнее и не распускай язык.

Ее обвиняют в нескромности! Первым побуждением Лали было вспылить, но она вспомнила данное самой себе обещание не ссориться с Антонио и послушно кивнула головой. Чтобы успокоиться, девушка принялась рассматривать море. Когда-то давно она, кажется, уже смотрела на него с палубы корабля. Только тогда ее глаза беспрестанно плакали, а чей-то голос пытался успокоить ее и рассмешил, уверяя, что в море и без ее слез много соли. А потом она оказалась во дворце Ибрагим-паши…

Ветер, морской разбойник, оборвал течение грустных мыслей девушки, расшалившись с ее светлыми волосами — то отбрасывая рывком за спину, то швыряя пряди прямо в лицо. Нахмурившись, девушка собрала их и заплела в косы, жалея о том, что не может укутаться в накидку. Честно говоря, ей было очень неуютно на корабле. Лали постоянно ловила на себе любопытные взгляды мужчин. Пусть даже на ней надето европейской платье, но все они — и моряки, и купцы — смотрят на нее без всякого уважения и, наверно, отпускают между собой шуточки, по сравнению с которыми замечание капитана — невинный лепет. Как жаль, что нельзя надеть чадру, скрывающую лицо!

— Расскажи, чем занимаются женщины в Италии, — попросила Лали.

— Замужние дамы следят за хозяйством своего супруга, а юные девушки учатся у матерей этому искусству.

— Какой ужас! У нас этим занимаются служанки! — поразилась девушка.

— У вас? — выразительно усмехнулся Антонио.

— Прости. Я оговорилась. Но неужели женщины только работают? А праздники у них бывают? Они имеют право на развлечения?

— Разумеется. — Карриоццо замолчал, ему припомнились те далекие дни, которые он проводил в обществе Монны. — Дамы обожают любоваться доблестью своих рыцарей на турнирах и сопровождают своих мужчин на охоте. Но более всего, пожалуй, все женщины без исключения любят балы и карнавалы, где без устали танцуют с вечера до утра.

— Я так люблю танцевать! — обрадовано встрепенулась девушка.

— Боюсь, что твои танцы покажутся в Италии нескромными и неуместными, — покачал головой Карриоццо. — Тебе придется забыть о них.

— Как обидно… — надула свои очаровательные губки Лали.

«Малышке, пожалуй, придется нелегко в новой жизни. Ее следует обучить многим вещам. Возвращение на родину может оказаться весьма занимательным»

Глаза Антонио с улыбкой заскользили по растерянному личику девушки и замерли при взгляде на янтарное ожерелье, обрамлявшее тонкую девичью шею. Лютая ревность тут же сдавила горло. Карриоццо протянул руку и, не обращая внимания на возмущение девушки, рывком расстегнул замочек, скрепляющий янтарный «ошейник».

— Делай с ним, что хочешь, — буркнул он, протянув ей ожерелье, — но не смей носить в моем присутствии.

Взглянув на янтарные капли, Лали поняла, что это украшение ей больше не нужно. Оно напоминает ошейник раба, и правильнее всего будет избавиться от него навсегда. Размахнувшись, девушка швырнула ожерелье подальше в море. Янтарь последний раз блеснул в лучах вечернего солнца и скрылся в лазурных водах.

— Все. Капитана Джаноцци больше нет.

Морщинки на лбу Антонио разгладились.

— Ты заплатила свою дань морю. Будем надеяться, что оно проявит милосердие, и ты без приключений вернешься домой. А теперь дай мне руку, Лали.

С любопытством прищурившись, девушка вложила свою ручку в мощную ладонь мужчины, и он тут же прижал Лали к своей груди.

«Неужели он собирается поцеловать меня на глазах у всех?» Дрожа от страха и надежды, Лали бросила испуганный взгляд на купцов, с любопытством глазеющих на них.

— Здесь? При всех?!

— Конечно.

«Как странно… Целоваться в присутствии людей ужасно стыдно, но что поделать, если Антонио этого хочет». Приподняв голову, Лали, закрыла глаза и послушно подставила мужчине губы для поцелуя. Однако ничего подобного не произошло.

— Открой глаза, глупышка, иначе упадешь во время танца. Жаль, что на корабле нет музыкантов, но ничего — я напою тебе мелодию и покажу движения самого благородного из всех танцев.

— Танец?.. А я думала… — голос Лали прервался от смущения. Ей было стыдно за себя.

Отблеск солнечных лучей отразился в глазах Антонио.

— Я: понял тебя, — тихо прошептал он, — но сначала танец.

«А потом?» — едва не сорвался вопрос, но девушка успела остановиться. Довольно показывать свою слабость.

Танец оказался весьма благородным и до невозможности скучным. Лали все время хотелось ускорить движения, но Карриоццо старательно пресекал ее попытки. Впрочем, близость к Антонио сумела напитать этот скучный танец приятным удовольствием, и, наслаждаясь прикосновением рук, обнимавших ее талию, девушка послушно двигалась бок о бок с мужчиной в такт мелодии, которую он старательно напевал.

— А нельзя танцевать иначе? — поинтересовалась Лали, когда Антонио сделал изящный поклон, заканчивая паванну.

— Тебе должна понравиться фарандола, — улыбнулся Карриоццо и тут же заставил Лали быстро крутануться на месте пару раз, затем пропустил под своей рукой и, наконец, крепко обхватив за талию, быстро закружил девушку по палубе, непрестанно меняя направление движения. — Нравится?

— Очень! — счастливо засмеялась Лали.

Быстро уловив ритм, девушка легко повторяла движения Антонио, который то прижимался к ней, то отстранялся прочь, а затем вновь привлекал к себе.

Внезапно Карриоццо резко остановился и, недовольно оглянувшись на зрителей их импровизированного спектакля, потянул девушку в укромное место. Устроившись между бортом галеры и огромными тюками с товарами, где их никто не мог увидеть, Антонио с жадностью впился в зовущие девичьи губы, и Лали, застонав от удовольствия, послушно прильнула к нему. Забыв обо всем, молодые люди погрузились в упоение поцелуем, пьянея от страсти, словно от вина.

— Моя… — низким, прерывающимся голосом прошептал он, оторвавшись на миг от ее сладких, слегка припухших губ.

— Твоя… — промурлыкала девушка и вновь потянулась за поцелуем к Антонио.

Карриоццо вздрогнул и отстранился.

— Темнеет. Франческо нас пригласил на ужин к себе.

Лали обиженно уставилась на Антонио. Она, конечно, успела проголодаться, но напоминание о капитане и ужине именно сейчас показалось ей обидным.

— Я не хочу вновь выслушивать его глупую болтовню.

— Как хочешь. Ступай в нашу каюту. Я принесу тебе что-нибудь из еды.

Разгоряченный танцем Антонио позволил себе на время забыть свою клятву. Но утопающее в море солнце заставило его остановиться. Он не должен, не смеет обманывать доверившуюся ему девушку. Иначе будет считать себя не меньшим подлецом, чем шахзаде и Джаноцци. С этого самого момента Лали для него лишь маленькая девочка, которой он обещал помочь.

Но коварной змеей в сознание вползала мысль, что вряд ли он сумеет сдержать себя, если Лали — золотой тюльпан, выросший в гареме, — будет столь настойчива. Будь прокляты обычаи османского мира, где женщин с детства готовят в наложницы!

31

Насытившись долмой в виноградных листьях и кусочками спелой дыни, Лали старательно умыла руки и лицо в чаше с водой, окинула беглым взглядом каюту, освещенную тусклой лампой и озадаченно замерла, взглянув на постель.

— Что-то не так? — спросил Антонио, наблюдавший за ней.

— Ты будешь спать здесь?

— Ты возражаешь?

«Глупый вопрос. Больше всего на свете я хочу, чтобы он все время находился рядом».

— Нет, но я полагала, это неприлично — девушке и мужчине спать в одной комнате. Или в Италии считают иначе?

— На корабле мало места, но полно мужчин, которые с удовольствием захотят отведать женской ласки. Поэтому я буду твоим стражем. Забыла разве, что в гареме Ибрагим-паши меня считали евнухом?

«Я помню взгляды, которыми одаривали тебя женщины! Такой переполох поднялся в гареме при твоем появлении, что не удивлюсь, если многим из этих похотливых дур удалось развлечься с тобой!» — сердито подумала Лали, но вслух произнесла совершенно другое:

— Но что подумают се эти мужчины?

— Тебе не о чем беспокоиться. Когда мы прибудем в Венецию, ты их больше не увидишь.

«Антонио будет находиться рядом!» Отвернувшись, Лали выпустила на мгновение довольную улыбку, но тут же сделала страдальческий вид и брезгливо потрогала постель.

— Не знаю, смогу ли я уснуть здесь, — изобразила она сомнение. — Выглядит не очень мягко.

— Гаремное ложе было значительно мягче, но, помнится, в пещере у водопада кое-кто довольно неплохо выспался на жестких ветках?

Смутившись, Лали опустила голову, скрывая от Антонио покрасневшие щеки, и принялась расшнуровывать платье, надеясь, что он захочет ей помочь. Однако надежда ее не оправдалась, и после упрямой борьбы со шнуровкой девушка с облегчением выскочила из платья и положила его на сундук. Оставшись в тоненькой сорочке, Лали поежилась и поспешно забралась в кровать, огороженную деревянными бортиками.

— Удобно? — над ней склонилось улыбающееся лицо Антонио.

–. Дома было значительно мягче, — поморщилась Лали. — Да еще эта качка…

— Закрой глаза и сразу уснешь, — расправив одеяло, Карриоццо заботливо накрыл им девушку. — Спи, я приду позже.

— Ты уходишь? — даже не делая попытки скрыть свое отчаяние, Лали с обидой заглянула ему в глаза. — А как же обещание охранять меня?

— Мне нужно поговорить с Франческо. Я не задержусь, — Антонио запечатлел нежный поцелуй на ее губах.

Встрепенувшись, она попыталась обнять его за шею, но…

— Не спеши, кара миа, — прошептал Антонио в зовущие губы девушки. — Доброй ночи, — пожелал он и вышел из каюты.

«Этот мерзавец прекрасно знает, что творится со мной, — разозлилась Лали, — и мучает меня! Как можно уснуть в такую ночь?»

Карриоццо тщательно запер каюту. Антонио не хотелось, чтобы кто-то из купцов или того хуже — матросов — пробрался к Лали и попытался взять то, что по праву принадлежит лишь ему. Устраивать драку и убийство на корабле было бы безрассудством.

32

— Эта малышка успела завоевать твое сердце. Монна дель Карпаччо забыта?

— Я не хочу вспоминать о ней, — хмуро оборвал капитана Антонио.

— Прости, я полагал, что, похитив из гарема малышку, ты освободился от любви к Монне. До чего же глупо зависеть от своих чувств к женщине. Тебе следует брать пример с меня. В каждом порту у меня новая бабенка.

— Не лги себе, — усмехнулся Антонио. — Твое сердце давно занято. Разве не любовь к морю заставляет тебя бежать прочь от земли? Твоя возлюбленная, — морская пена и наслаждение для тебя — морская буря.

— Ты угадал, парень. Нет ничего прекраснее ветра, играющего в парусах!

— Тебе давно следовало отправиться в дальнее плавание.

— Мои возлюбленные нимфы Средиземноморья ревнивы и не простят измены, — Франческо рассмеялся, сверкнув полоской ослепительно белых зубов.

— Подумать только: известный распутник хранит верность! — в свою очередь ухмыльнулся Антонио.

— Во всяком случае, это лучше, чем попасть в сети такой чертовки, как твоя Лали, которая шутя разобьет твое сердце, а затем выскользнет из рук, чтобы броситься в объятья другого. Тебе это известно лучше, чем мне. Монна…

— Я просил не упоминать это имя! — усмешка исчезла с лица Антонио, и он с трудом сдержался, чтобы не вспылить.

Монной звали его бывшую невесту, дочь графа дель Карпаччо. Прекрасное лицо и очаровательная улыбка юной графини влекла мужчин, как пчел манит аромат розы. Это мало волновало Антонио, он был уверен в своей возлюбленной и не обращал внимания на ее лукавые заигрывания то с одним, то с другим поклонником. А потом она неожиданно вышла замуж за Людовико де Бельфлера, которому (подумать жутко!) исполнилось сорок три года. Обман возлюбленной оказался сильным ударом для Карриоццо. Особенно, когда он узнал, что Монна вышла замуж по любви. Боль все еще жила в сердце.

— Признаю, что ты поступил мудрее меня, выбрав себе в возлюбленные морскую волну, — мрачно качнул головой Карриоццо.

— Молодец! — Франческо похлопал брата по плечу. В глазах его зажглись веселые огоньки. — Я ожидал, ты ударишь меня за очередное напоминание.

— Последние пять лет научили меня владеть своими чувствами, — буркнул Антонио. — А теперь я хочу знать о том, что произошло в Карриоццо за время моего отсутствия.

Франческо провел пальцами по своим спутанным волосам, в которых играл ветер, и пожал плечами.

— Я полтора года там не был. В последний мой приезд в Карриоццо все шло своим чередом. Твой отец очень переживал, что поссорился с тобой. Он считал своей самой большой ошибкой в жизни то, что не смог понять тебя и не благословил перед отъездом.

Антонио с облегчением вздохнул, забыв на время о том, что из дома так и не прислали выкуп. Когда он замыслил покинуть отчий дом по той причине, что не желает жить вблизи земель Бельфлера, отец накричал на него и заявил, что не слышал более глупых решений. Оба наговорили резких, нелицеприятных слов, и Антонио уехал раздраженный и оскорбленный. Пытаясь забыть о своем разбитом сердце, Карриоццо нанялся на корабль, сопровождающий караваны судов, чтобы охранять их от корсаров. В сражениях судьба старательно берегла его, отводя в сторону удары кинжалов и сабель. Только два года спустя Антонио понял, что отец был прав. Он не раз подумывал о том, чтобы вернуться домой и, преклонив перед отцом колени, попросить прощения. Но мешала идиотская гордость. А потом ему предложили отправиться в Стамбул.

— Твой младший брат стал взрослым. И внешне очень походит на вашего отца. Я слышал, что он влюблен в Доминику дель Уциано и мечтает жениться на ней.

— Она же ребенок!

— За время твоего отсутствия малышка подросла и весьма похорошела. Она так хороша собой, что всенепременно вызовет зависть и ревность твоей Лали. У этой крошки такая чудесная фигурка и столь дерзкий язычок, что она давно заткнула рты своим поклонникам. Супруги дель Уциано пытаются сотворить из дочери свое подобие, но Доминика умудряется все делать по-своему. Для столь юного возраста у нее весьма сильная воля. И это все, что мне известно.

— Но отчего я не дождался выкупа?

— За полтора года многое могло измениться. Хочешь выпить? — Франческо подозвал к себе матроса и велел принести бутылку кипрского вина. — Я рад, что судьба возвращает тебя родным.

Капитан не стал сообщать кузену о том, что на родине его ждет потрясение. Пусть парень хоть немного насладится счастьем от избавления от турецкого плена в обществе золотоволосой красавицы. Если Антонио сейчас узнает правду, то путешествие для него превратится в ад.

Когда ночь вступила в свои права, Карриоццо отправился к себе в каюту. Попрощавшись с ним, капитан Франческо обнял женскую фигуру, украшавшую нос его корабля, и уставился на морскую воду. По волнам струилась лунная дорожка, изгибаясь, как тело женщины. Пожалуй, Антонио прав, уверяя, что капитан думает о море, как о живой любовнице…

33

Проснувшись от жары, Лали поняла, что спит не одна. Полуобнаженный Антонио вытянулся рядом с ней на постели, сбросив покрывало, словно сознательно предоставляя девушке возможность всласть полюбоваться его прекрасным телом.

«Глупое жалкое любопытство», — девушка пыталась заставить себя отвернуться, но взгляд продолжал блуждать по телу спящего мужчины. Лали неожиданно представила, как эти сильные руки скользят вдоль ее тела, как эти губы жадно целуют ее губы, шею, живот…

«Нет, я не должна думать об этом… Это все — отголоски гаремной жизни… Я не должна уподобляться распутным рабыням, готовым предложить свое тело первому встречному для того, чтобы удовлетворить свое любопытство».

Она едва не задохнулась, когда Антонио внезапно повернулся и легко подмял ее под себя.

— Отпусти… меня, — с трудом выдохнула девушка, чувствуя, что потеряет сознание, если не вздохнет всей грудью.

Словно догадавшись о ее мыслях, Антонио немного приподнялся. Лали тут же прижала кулачки к его груди, пытаясь освободиться, но ее усилия вызвали лишь сладкую улыбку на лице Карриоццо.

— Пожалуйста, Антонио, — взмолилась девушка, — отпусти меня.

— Тебя никто не предупреждал, чтобы ты не играла с огнем? — он осторожно дотронулся губами до краешка ее ушка.

— Ты не должен… — задыхаясь, проговорила девушка, понимая, что сама не хочет прекращения этой сладкой пытки. Ее тело кричало о неудержимом желании изведать тайну любви.

Антонио хотел всего лишь наказать Лали за излишнее любопытство, но, не удержавшись, опустил голову и накрыл своими губами нежный ротик. Лишь только губы их соединились, как закружилась вокруг них карусель любви, заставляя сердца биться быстрее.

Лали уже не помнила себя. Что-то властное командовало каждым движением ее тела, заставляя забыть о разуме. Страсть, только страсть сейчас владела ее сознанием. Стиснув зубы и крепко зажмурив глаза, Лали запустила пальцы в волосы Антонио и притянула его к себе. Он повиновался, и она ощутила магический жар, разгорающийся внутри своего тела… А потом все замерло.

Долгие секунды, показавшиеся ему вечностью, Карриоццо боролся между чувством и клятвой. Желание Антонио овладеть юной красавицей было настолько сильно, что сдерживаться уже не хватало сил. Но мысль о том, что, уподобившись развратному шахзаде, он воспользуется доверчивостью Лали и ее неразумным стремлением отведать запретный плод, заставила его остановиться.

— Не теперь, — хрипло произнес Антонио, поспешно натягивая штаны, ругая себя за то, что затеял эту опасную игру.

Два коротких слова долго блуждали по опьяненному страстью сознанию Лали, пока не достигли цели. Пробуждение от грез было болезненным. Девушке хотелось кричать от негодования и разочарования.

— Почему? — прошептала она, с трудом сдерживая слезы.

— Не могу. Я дал клятву.

— Клятву? Кому?

— Себе.

— Какая глупость! Об этом, кроме нас, никто не узнает, — девушка недоуменно пожала плечами.

— Об этом узнает Господь.

Лали почувствовала себя гадко. Сжавшись в комочек, она прикрыла глаза руками.

— Неужели я хуже наложниц из гарема? — сдавленным голосом пробормотала девушка. — Им ты не отказывал в своих ласках.

— Ты в тысячу раз лучше тех женщин, Лали. Если ты была бы такой, как они, я не желал бы тебя так сильно. И не прикоснулся бы к тебе.

— Прикоснись… — Лали метнулась к Антонио и, свернувшись клубочком у него на коленях, еле слышно взмолилась: — Пожалуйста…

— Лали… — упавшим голосом простонал Антонио, приподнимая ее подбородок и заглядывая в темные, как ночь любви, глаза, — не мучь меня… Если я позволю себе забыться, то боюсь, что мы оба пожалеем об этом. Никто не знает, что нас ждет в Италии. Если тебе суждено найти своих родных, ты должна вернуться невинной, чтобы не выслушивать упреки за то, что выросла в гареме. Я не хочу, чтобы ты возненавидела меня и считала подобием Мехмеда и Джаноцци.

— Возможно, я никогда не найду своих родных. Зачем же нам мучить себя?.. И потом, я знаю, что мужчина и женщина могут доставить друг другу удовольствие, не заходя слишком далеко, — осторожно предложила Лали. — В гареме даже некоторые женщины помогали друг другу…

— Ты можешь не вспоминать о той жизни? — рявкнул Антонио и резко вскочил на ноги, сбрасывая девушку со своих коленей на постель.

Схватив в охапку подушку и одеяло, Карриоццо швырнул их на сундук и рухнул вслед за ними, отвернувшись к стене и поджав длинные ноги.

— Что ты делаешь? — девушка испуганно смотрела на сердитые плечи и затылок Антонио. — Тебе же неудобно!

— Здесь в тысячу раз удобнее, чем лежать в постели со слишком опытной в любви девственницей!

Упав лицом в подушку, девушка тихо заплакала, стараясь сдержать рыдания. Почему он так рассердился? Нет ничего дурного в том, что она предложила. Как жаль, что она невнимательно слушала речи опытных наложниц и потому не знает, как угодить мужчине.

34

По приказу капитана для Лали натянули шатер на носу галеры, и теперь девушка почти все время проводила на верхней палубе, не привлекая любопытные глаза мужчин. За неделю плавания Лали успела привыкнуть к Франческо и была очень благодарна за заботу о ней: несмотря на морской ветер, воздух днем был невыносимо душным, и находиться в каюте было настоящей пыткой. Порой Лали сравнивала Антонио и его кузена и находила, что капитан был, пожалуй, привлекательнее Карриоццо. Крепкий, сильный, гибкий, как кошка, Франческо был несомненно умелым воином и обаятельным мужчиной. На его закаленном солнцем и морским ветром лице отражением аквамариновой волны блестели ясные синие глаза, в которых постоянно играли смешливые искорки, а улыбчивые губы обрамляли золотистые усы и светлая бородка. Одевался капитан с намеренной роскошью: статную фигуру прекрасно подчеркивал нарядный камзол с прорезями, в которых виднелись рукава белоснежной рубашки; сильные ноги облегали темные бархатные бриджи и высокие сапоги с пряжками; курчавые, с легкой сединой волосы прикрывала черная шляпа, украшенная пряжкой с чудесным сапфиром. После достопамятной стычки в первый день плавания Франческо старался поменьше общаться с Лали и лишь издали с усмешкой наблюдал за тем, как развиваются отношения между девушкой и Антонио: мирную перепалку то и дело сменяло упрямое взаимное молчание.

После первой ночи на корабле Антонио подвесил в каюте гамак и спал теперь только в нем, не делая ни малейших попыток забраться в постель своей спутницы. Он вел себя так, словно и впрямь был евнухом. Даже ни разу не пробовал поцеловать Лали. Наблюдая за ним, девушка злилась и начинала придираться без всякого повода. Но сердилась она большей частью на саму себя. Проклятое гаремное воспитание заставляло ее изнывать от желания постельных утех. Да и злосчастный опыт в ненавистных объятиях Мехмеда не прошел для нее бесследно.

— Скучно… — Лали наморщила носик, перекатывая в ладони кубики из слоновой кости, которые они бросали уже около получаса.

Чаще всего Антонио днем находился возле капитана, но сегодня решил спрятаться от палящего солнца в ее шатре и, чтобы чем-то занять себя и Лали, предложил ей игру в кости.

— Эта игра пользуется большой популярностью по всей Европе, — хмыкнул Антонио. — Мой брат Филиппо очень любил в нее играть, хотя чаще всего проигрывал.

— Мне больше нравятся шахматы, — девушка потянулась, как кошка, поудобнее устраиваясь на ковре.

— Ты когда-нибудь забудешь свои восточные привычки? — нахмурился Антонио.

Девушка обиженно взглянула на него.

— В шахматах нет ничего дурного. А в остальном я прилежно выполняю все твои указания: приподнимаю юбки и делаю мелкие шаги при ходьбе, разговариваю по-итальянски и не ругаюсь по-турецки, пытаюсь привыкнуть к этой ужасной еде…

— И отказываешься носить шляпу, чтобы уберечь свою светлую кожу от солнца, — Антонио с улыбкой дотронулся до веснушек, щедро усеявших ее маленький носик.

Смутившись от его нежного прикосновения, Лали опустила глаза, но тут же вскочила на ноги и легкой птицей покинула шатер. Антонио последовал за ней.

— Я люблю солнце, — заявила девушка, гордо подставив лицо солнцу. — Солнце и тепло.

— Спешу тебя огорчить: в Италии солнце светит не так жарко, как в Стамбуле. Особенно в то время, когда лето закончилось. Наверно, именно по этой причине большинство детей рождаются ближе к осени.

— Почему?

В глазах Антонио заискрилось лукавое веселье.

— Когда тучи проливаются на землю дождем, а ветер так холоден, что щиплет щеки, лучшее место на земле — в постели с возлюбленной.

Заставив себя не опускать глаз, Лали с трудом вздохнула.

— Ты это знаешь по личному опыту?

Вместо ответа на столь откровенный вопрос Антонио нахмурился и уставился немигающим взглядом в глаза девушки. Молчание стало невыносимо жарким. Натянуто улыбнувшись, Лали поспешила удалиться в каюту.

Он не позволил ей закрыть дверь перед его носом.

— Что ты хочешь от меня, кара миа?

Лали сердито нахмурилась. Ее мучитель прекрасно знает ответ, но требует, чтобы она в очередной раз призналась ему в этом. Что ж, ей не составит труда произнести нужные слова, если он желает их слышать.

— Я хочу тебя, — четко сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Хочу, узнать то, что знаешь ты, но не хочешь мне дать.

В светлых глазах Антонио заблестели легкие молнии, как бывает перед грозой в жаркий полдень.

— Я тоже хочу тебя, — выдохнул Карриоццо, тяжело дыша.

— Тогда почему…

— Не сейчас. Я хочу быть честным перед самим собой. Если нам суждено быть вместе, то рано или поздно это все равно произойдет, — склонившись, мужчина легко поцеловал ее в губы и тут же отошел к двери.

Лали рванулась к нему с блестящими от слез глазами.

— Больше я просить тебя не буду! — прошипела она.

— Чудесно. Наконец-то мы поняли друг друга, — кивнул головой Антонио и вышел из каюты.

Терпение Лали лопнуло. Сбросив с ноги туфлю, она запустила ее в дверь.

— Можешь больше сюда не приходить! Ступай к своему Франческо!

— Отлично, — Карриоццо заглянул в каюту и усмехнулся: — Забыл сказать: мне надоело быть твоим слугой и таскать сюда подносы с едой. Проголодаешься — приходи к Франческо. Ужин, как обычно, перед заходом солнца.

35

Разозлившись, Лали решила забыть о еде, но желудок возмутился против такого издевательства.

«Ты пожалеешь, Антонио ди Карриоццо. Очень пожалеешь. Я объявляю тебе войну».

Когда девушка вошла в каюту капитана, мужчины уплетали за обе щеки жареную рыбу и едва взглянули на нее. Лали, помедлив, окинула взглядом каюту и уселась в кресло рядом с Антонио. Не отрывая взгляда от тарелки, Карриоццо хмуро буркнул:

— Садись напротив.

Сердито прищурившись, девушка пересела к капитану и в упор взглянула на Антонио. А он уже сосредоточил свое внимание на бокале с вином. Краем глаза Лали заметила, что плечи Франческо дрожат от смеха. «Ах, так! Держитесь, синьор, сейчас вам будет не до смеха!»

Не спуская глаз с Антонио, Лали грациозно приподнялась и легко пересела на подлокотник кресла, в котором развалился капитан. Ласковая ручка нежно обвила шею капитана, а сама девушка сладко вздохнула и опустила голову на плечо Франческо.

С лица Лоредано мгновенно исчезла улыбка. Нахмурившись, Франческо взглянул на губы девушки, опустил взгляд на ее грудь, выглядывающую из откровенного выреза ее платья, затем изумленно уставился на Антонио и растерянно пожал плечами. А Лали, невинно взмахнув ресницами, улыбнулась и выпустила нектар из своих сладких вишневых очей в лицо Карриоццо.

Рыба и вино его больше не интересовали.

— Не забывайся! — зарычал он и отшвырнул прочь салфетку. — Что ты себе позволяешь?!

— А что дурного я сделала? Ты велел мне сесть напротив тебя, и я выполнила твое повеление.

— Женщине дозволительно сидеть подобным образом лишь подле своего мужа или любовника.

— Я подумаю над этим, — промурлыкала Лали, не собираясь пересаживаться. — Кстати, Франческо не находит ничего дурного в моем поведении.

После этих слов пересел в другое кресло сам капитан. А Лали, как ни в чем не бывало, устроилась поудобнее на его месте.

В кают-компании повисло напряженное молчание, которое нарушил смуглый кок, вошедший в каюту. Он принес новое блюдо с едой.

— Синьор Карриоццо велел приготовить их специально для вас.

Сморщив носик при странном запахе, Лали наклонилась, и принялась рассматривать еду.

— Я не хочу это есть.

— Почему? Это морские устрицы. Неужели ты их никогда не пробовала? Ах да, я забыл, что в гареме приветствуется лишь сладкая и жирная пища. Именно потому там женщины столь объемные. А потом удивляются, отчего мужья выбирают себе на ночь молоденьких стройных наложниц.

Собрав все свое мужество, Лали попыталась прикоснуться к непривычному кушанью, но тут же отвернулась и покачала головой. Питаться подобной дрянью для нее было невыносимо. Отодвинув подальше тарелку, девушка с раздражением уставилась на Антонио, который с видимым удовольствием наслаждался рыбой и тушеными баклажанами. Отчего бы ему не предложить ей кусочек-другой? Но негодяй лишь довольно щурился, словно сытый кот, играющий с мышкой. И мышка, кажется, именно она сама.

— Не огорчайтесь, сеньорита, я уступаю вам свою рыбу, — раздался голос капитана. — Антонио зря упорствует, заставляя вас полюбить ту пищу, к которой вы не привыкли. Впрочем, если пожелаете, я могу попытаться вам открыть вкус этого замечательного блюда.

Лали с благодарностью взглянула на Франческо и наткнулась на его лукавый взгляд. Девушке показалось, что капитан хитро подмигнул ей.

— Смотрите, какой чудесный кусочек, кара миа. Если вы приоткроете свои чудесные губки, я лично положу эту малютку вам на язычок, и вы ощутите, какой неподражаемый вкус у пищи моря.

— Остановись, Франческо! Никто не просит тебя устраивать здесь урок любви! — резко прервал речь кузена Антонио.

— А жаль, — ухмыльнувшись, капитан подцепил жирную устрицу и, разглядывая ее ласковым взглядом, объявил: — Я мог бы стать хорошим учителем. Похоже, ты не спешишь обучить этому искусству сеньориту Лали.

— Это не твоя забота, мой дорогой кузен.

Лали жадно рассматривала злое лицо Антонио.

Он ревнует!

— Расскажите мне о языке любви, который принят в Италии, — она пододвинулась ближе к капитану и положила свои пальчики на его ладонь.

Лукавые глаза капитана встретились со взглядом Лали, и он нежно улыбнулся.

— Любовь…. — задумчиво произнес Франческо. — Дай мне подумать, — положив в рот еще одну устрицу, он покатал ее во рту, проглотил, затем кивнул. — Это чудесная вещь. Рыцарь должен боготворить свою даму сердца и служить ей так, как вассал обязан служить своему синьору. Он приносит ей клятву верности и… — капитан выразительно облизнул свои красивые губы.

— И… — девушка горела нетерпением, не забывая есть рыбу и при этом сладко облизывать свои тонкие пальчики.

Антонио едва сдерживал себя и сжигал взглядом обоих собеседников.

— … и дама не может не ответить на его чувства, — продолжил Франческо. — Однако, моя птичка, ты не должна сдаваться слишком скоро. Твой возлюбленный должен немного пострадать, чтобы сила его желания возросла. Мужчина любит охотиться на дичь, а не брать пищу из протянутых рук.

— А женщина может сама выбрать себе любовника?

— Довольно! — резко вскочил с места Антонио, и не будь кресло привинчено к полу, оно бы отлетело к стене. Протянув руку, он схватил девушку за руку и вытащил из-за стола. — Мы поговорим с тобой позднее, — рявкнул он Франческо и потянул Лали прочь из каюты.

Вслед им несся заливистый смех капитана.

36

Сначала Антонио направился в каюту, но внезапно изменил свое решение и направился к шатру. Он чувствовал, что не должен оставаться наедине с Лали, потому что уже не было сил держать себя в руках. Каждый взгляд, прикосновение, слово девушки чрезвычайно волновали его, а ревность заставляла совершать то, о чем он запрещал себе думать. Здесь, на палубе, было гораздо безопаснее для них обоих.

Опустив полог шатра, Карриоццо отпустил руку Лали и мрачно вперил в нее потемневшие глаза.

— Как ты смеешь так себя вести? — зарычал Антонио низким, напряженным голосом.

Лали невинно улыбнулась:

— Я всего лишь попросила Франческо объяснить мне особенности любовных отношений в Италии. Ты все время попрекаешь меня жизнью в гареме, но даже не пытаешься обучить правилам любви, которые приняты на моей родине.

— Франческо — плохой учитель в любви. Он никого не любит, кроме моря.

— А ты? — вызывающе спросила девушка.

Стрела достигла цели. С окаменевшим лицом Антонио медленно проговорил:

— Я… Я могу объяснить тебе главное правило: женщина не смеет задавать столь откровенные вопросы постороннему мужчине.

— То есть обсуждать любовные дела она может только с любовником и мужем?

— В жизни порядочной женщины есть лишь один любовник — тот, за которого она вышла замуж, — эти слова прозвучали как приговор.

Опустив голову, Лали уставилась на носки сапог Карриоццо.

— Теперь я понимаю… — медленно проговорила она, — понимаю, почему ты не хочешь быть моим любовником.

Из глаз Лали брызнули слезы, заставив Антонио забыть о ревности. Он ласково приподнял ее подбородок и поцеловал глаза, в которых дрожали предательские соленые капли.

— Я не хочу, чтобы это произошло на галере. Мой золотой тюльпан должен раскрыться в дивном саду. Грязная каюта не достойна стать дворцом любви для столь чудесного создания.

— Ты сказал… — слезы мгновенно высохли на бархатных щечках, и Лали с надеждой уставилась в глаза Карриоццо, — у женщины может быть лишь один любовник — ее муж? Ты женишься на мне, Антонио? — и тут же испуганно прикусила губку.

— Глупышка моя… — Карриоццо ласковым жестом убрал прядь волос с лица девушки. — Я обещал, что буду заботиться о тебе, но женитьба не для меня. Дважды я был помолвлен и дважды потерял своих невест. А тебя терять не хочу.

У нее перехватило дыхание.

— Дважды! Они умерли?

— Первая невеста исчезла из моей жизни раньше, чем я успел почувствовать какие-либо чувства к ней. Мне было всего лишь двенадцать лет, и я даже лица ее не помню.

— А вторая?

— Она изменила мне, — он пожал плечами с излишне безразличным видом.

— Как ты узнал об этом?

Хотя Антонио смотрел ей прямо в лицо, у девушки создалось впечатление, что мысли его далеко отсюда и видит он сейчас вовсе не Лали.

— Она вышла замуж за другого. За человека, который был отцом моей первой невесты. Словно в насмешку над моей любовью. Впрочем, быть может, Монна и впрямь влюбилась в старика. Однажды я случайно заметил, как она смотрит на этого человека, и лишь позже понял, что значил этот взгляд. Так смотрят на человека, которого обожают.

Лалй покачала головой. Она не могла представить, как можно предпочесть Антонио другого мужчину. Пусть даже во много раз превосходящего его в красоте (честно, говоря, Карриоццо уступает Франческо в обаянии), но для нее нет никого лучше этого упрямца.

— Ты опасаешься, что я поступлю так же? — мягко спросила она.

— Сегодня за ужином ты это мне показала.

— Ты ничего не понял… — с горьким сожалением прошептала девушка и хотела выйти из шатра.

Он поймал ее и сжал в сильных объятиях.

— Я все понял, — прошептал он, погрузив лицо в ее роскошные волосы, пропахшие соленым морским ветром. — Ты хотела вызвать мою ревность. Глупышка моя! Ты все придумала, придумала свои чувства. Просто я оказался первым мужчиной, которого ты встретила в своей жизни. В Италии у тебя будут толпы поклонников, и ты сможешь выбрать любого.

— Я уверена в своих чувствах. Твои глаза снились мне раньше, чем я увидела тебя наяву.

Лали трепетала, как тростинка, и прижималась к Антонио так, словно опасалась, что без него сразу же погибнет.

— Ты не понимаешь, что творишь… — прошептал Антонио и приник губами к ее рту.

Девушка с жадностью ответила на нежный и одновременно страстный поцелуй. В ответ Антонио стал целовать ее еще жарче, ощущая, что их сердца колотятся как сумасшедшие, заставляя сильнее бурлить кровь.

Когда губы устали от поцелуев и Лалй открыла затуманенные глаза, он тихо спросил:

— Перемирие? Девушка улыбнулась.

— Да.

37

— Турецкие галеры! — закричал матрос из корзины, укрепленной на мачте.

Помрачневший Франческо, заложив руки за спину, медленно повернулся и вгляделся в судна, устремившие свой бег им наперерез. Плавание шло чересчур спокойно, и глупо было предполагать, что им не придется столкнуться с корсарами. Дней через пять «Наяда» смогла бы достичь лагуны, но в воздухе внезапно стал витать призрак смерти и рабства.

Зная, что корсары непременно захотят вынудить их приблизиться к скалистым берегам Морей, где судно разнесет в щепки, Франческо крикнул рулевому:

— Выводи подальше от берега!

Лоредано глубоко втянул носом тяжелый, насыщенный предстоящими грозными залпами, воздух, с шумом выдохнул его и начал отдавать четкие распоряжения команде. Опытные и закаленные в походах моряки, в ту же секунду бросились исполнять приказы капитана. Они старательно крепили канаты и паруса, доставали оружие и выкатывали пушки, делая свою работу четко и возбужденно в предчувствии смертельной опасности, пьянящей, как терпкое вино, и заставляющей закипать кровь.

— Будет жарко, — с тревогой заметил Карриоццо.

Со слабой улыбкой, слегка приподнявшей уголки губ, Франческо кивнул.

— Да. Как думаешь, сумеем справиться?

— Должны, — медленно проговорил Антонио, вспоминая свое предыдущее путешествие, закончившееся гибелью корабля, и вперил мрачный взгляд на устремившиеся к ним галеры.

За время своего плена он не забыл безумие и упоение в сражениях, когда он был способен расправиться сразу с тремя корсарами. В те годы ему казалось, что лишь от него одного зависит жизнь всего судна. Судьба хранила его, а многие его товарищи находили последний приют в пучине моря.

— Где Лали? — нахмурился Франческо.

Антонио очнулся от мрачных воспоминаний и вернулся к действительности.

— В каюте, упражняется в письме. Я спущусь и предупрежу ее, затем вернусь.

Капитан проводил глазами кузена, потом вновь уставился на неумолимо приближающиеся галеры. Если они попробуют оторваться и не свернут с курса, то в водах Адриатики непременно встретят хотя бы еще одно судно венецианской республики. А до тех пор опасность велика. Впрочем, Франческо и его команде не привыкать принимать вызов, брошенный судьбой. К тому же, пару лет назад Лоредано одним из первых решился установить на «Наяде» несколько дополнительных мачт и парусов. Это сделало корабль более маневренным, позволяло двигаться при боковом и встречном ветре, меняя тактику морского боя. Самое главное сейчас — чтобы каторжники и рабы гребли изо всех сил. Впрочем, они и сами знают о том, что погибнут, если судно разобьется о скалы. Цепи снимать будет некому.

— Лали, у нас проблемы, — объявил Антонио, низко склоняясь над плечом девушки.

— Ой! — вскрикнула Лали и, обернувшись, едва не уткнулась губами в щетинистый подбородок наклонившегося к ней мужчины. — Не думала, что ты так быстро вернешься.

— Нас преследуют корсары. Не вздумай выходить на палубу. Поняла?

— Но…

— Я не хочу запирать тебя на ключ. Если «Наяда» разобьется о скалы, ты не сможешь выйти из каюты и погибнешь. Поэтому, если корсары захватят корабль, кричи о том, что тебя похитили, и твой отец — капудан-паша. Надеюсь, они поверят тебе.

В эту минуту раздался оглушительный залп орудий, и Антонио, вздрогнув, поспешил засунуть за пояс два пистолета, кинжал и вытащить из ножен острую саблю. Оказывается, все это оружие лежало в сундуке.

— Началось.

— Береги себя! — Лали вцепилась в него, только что сообразив, что предстоит сражение, и одному Господу ведомо, что ждет ее возлюбленного.

— Все будет хорошо… — Карриоццо провел рукой по изгибу ее подбородка, прильнул на мгновение к губам. — Не выходи из каюты, — и выскользнул за дверь.

— Боже, защити Антонио… Франческо, всех нас, — упав на колени, принялась молиться девушка.

Забравшись с ногами на постель, Лали с ужасом вслушивалась в звуки, доносившиеся с верхней палубы: залп орудий, команды Франческо, звон цепей, скрип весел, крики надсмотрщиков, топот матросов, завывание ветра. Время от времени девушка принималась страстно молиться, едва шевеля непослушными губами, сдерживая всхлипы, рвущиеся из горла, и давая клятву выполнить невозможное, если Господь сжалится и вырвет всех из жадных лап смерти.

Неожиданно судно резко накренилось, и со стола полетели на пол чернильница, бумага, кружки, расческа… Лали швырнуло в сторону. Ее скольжение остановила стена, а через мгновение ее потянуло под стол.

— Боже мой! — выдохнула девушка, лихорадочно ища, за что ухватиться.

Когда ей удалось дрожащими руками уцепиться за ножку стола, привинченного к полу, она изо всех сил обхватила ее руками и еще более отчетливо почувствовала тяжелые удары волн о борт судна и усилившуюся качку корабля, шедшего на огромной скорости. Перед глазами поплыли круги, и подступила мерзкая тошнота.

Чувствуя, что больше не в силах оставаться в каюте, Лали отпустила ножку стола и поползла к двери. Ухватившись за ручку, девушка попыталась встать на ноги, но дверь распахнулась, и Лали вылетела в узкий коридор. С огромным трудом добравшись до лестницы, она принялась на четвереньках карабкаться по ступенькам, то и дело скатываясь вниз после очередного удара волны о борт. Набив себе массу синяков, она все же сумела выбраться наверх и, приоткрыв люк, испуганно вгляделась в представшую перед ней жуткую картину.

На верхней палубе почти никого не было, зато внизу можно было заметить усевшихся рядом с каторжниками матросов. Они дружно гребли, понимая, что в случае атаки многие из них попросту погибнут: одни — в сражении, другие уйдут на дно вместе с кораблем. Купцов Лали на веслах не заметила.

«Наверно, трясутся за свои товары,» — скептически подумала она и тут же поняла, что ошиблась: торговцы шелками и пряностями вместе с моряками подкатывали ядра для пушек и заряжали пистолеты порохом. Вот только Антонио Лали не видела.

«Наяда» шла, рассекая волны, то поднимаясь вверх, то резко опускаясь вниз, и морские брызги порой долетали до верхней палубы и летели в лицо Лали, сумасшедший ветер успел растрепать роскошные кудри, но девушка не обращала на это внимания. Держась обеими руками за дверь, Лали в отчаянии осматривалась по сторонам, пытаясь найти, Антонио.

— Антонио!

Ветер унес ее слова и бросил в пучину волн. В борт ударила гигантская волна, судно накренилось, девушка от неожиданности выпустила свою опору и отлетела в сторону. Ухватившись за канаты, она приникла к палубе, пытаясь собраться с силами и встать на ноги. Но едва ей удалось подняться, как новая волна приподняла и резко опустила судно. Лали поняла, что еще один подобный подъем и спуск — и она вылетит за борт. В отчаянии она судорожно пыталась ухватиться за доски пола, поскольку канаты отлетели слишком далеко от нее, но ее неумолимо влекло прочь с корабля.

Неожиданно чье-то сильное тело подмяло Лали под себя, не давая вздохнуть. Затем ее спаситель поднялся на ноги и, перебросив девушку через плечо, устремился в сторону двери, из которой она недавно выползла на палубу.

Вот и спасительная каюта. Карриоццо грубо сбросил свою нежную ношу на матрас.

— Я велел тебе не покидать каюту! — зарычал он.

— Ты жив, жив… — мокрая Лали, дрожа от радости и недавнего страха, прильнула к нему, судорожно цепляясь за его одежду.

Антонио сердито разомкнул кольцо ее рук, но в следующее мгновение корабль вновь накренился, толкнув их в объятия друг друга. В воздухе повисло напряженное, гневное молчание.

— Прости меня, — прошептала она, прижимаясь к его теплой, мокрой груди. — Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— Дурочка, — пробормотал Антонио, пытаясь освободиться из ее рук. — Если бы я погиб, ты уже ничем не смогла бы помочь мне, — его голос звучал резко и грубо, однако в нем угадывалась теплота.

Корабль в очередной раз резко качнулся, и Лали упала к нему на грудь, пытаясь поцеловать.

— Антонио…

— Ты никак не уймешься… — сурово заговорил он, но прикосновение нежных рук остановило его сердитую речь.

На короткое мгновение Антонио прижал девушку к себе, поцеловал в висок и тут же отстранился.

— Я нужен" на палубе.

И выскользнул из каюты. Лали услышала скрежет запирающегося замка. Дрожа от страха потерять навсегда любимого человека, она натянула на себя одеяло и, свернувшись в клубок, вновь принялась отчаянно молиться, едва шевеля трясущимися, побелевшими губами. Она так долго пребывала в напряжении, что не заметила, как задремала от усталости, убежденная в том, что этот страшный день никогда не кончится.

38

Антонио прижался лицом к ее разгоряченному лбу, нежно целуя губы, нос и глаза, осторожно проводя пальцами по шее. Лали долго не могла понять, грезит она или все происходит наяву. И лишь когда его тяжелое тело вытянулось рядом с ней, девушка открыла глаза. Карриоццо выглядел невероятно усталым, глаза потемнели, веки покраснели от ветра, но на лице играла улыбка. А судно мирно покачивалось на волнах.

— Антонио, — пробормотала Лали, осторожно касаясь его жесткого подбородка.

— Все хорошо, — коротко бросил он.

— Мы победили?

— К нам на помощь подоспели два корабля: венецианская «Лилия» и генуэзский «Фриуле». Османцы трусливо отступили.

Девушка протянула руку и попыталась разгладить лучики-морщинки, появившиеся в уголках его глаз.

— Прости меня… — и замерла от ласкового поцелуя. — Не стоило бы, — откинувшись на подушку, Карриоццо сладко потянулся.

Они долго лежали молча. Лали ожидала, что Антонио уснет от усталости, но он лежал с открытыми глазами и пристально рассматривал светлый полог над кроватью, словно видел там нечто важное. Собравшись с силами, Лали решила задать вопрос, который давно рвался наружу:

— Ты лег рядом со мной. Почему?

— Чтобы прикоснуться к твоему телу, — он ласково провел рукой по ее бедру. — Я обещал себе, что непременно сделаю это, если все закончится благополучно. Сражение не состоялось, и я пришел, чтобы исполнить обещанное.

— Я тоже мечтала об этом, — чуть слышно прошептала девушка, а в ее глазах заиграла теплая волна счастья.

Мысль о любовных ласках была сладкой, но усталость брала свое. Прижавшись к податливому телу девушки, Антонио окутал ее теплом своих теплых рук и устроился поудобнее.

— Давай поспим хоть немного. Сон нам обоим необходим.

Лали чувствовала, как, уже засыпая, Антонио легко, одним своим дыханием коснулся ее щеки и еле слышно пробормотал:

— Как хорошо рядом с тобой.

— Мне тоже… — прошептала она.

Впервые ее тело вело себя спокойно рядом с Антонио, и это было удивительно приятно, словно они оба незаметно перешли на новую степень любви, когда ощущаешь счастье от присутствия рядом с тобой любимого человека.

39

Венеция, 1490

Дальнейшее путешествие прошло без приключений, и уже через неделю Антонио, облаченный в нарядные одежды, выступил на торжественном заседании синьории, где зачитал донесение об интригах, которые ведутся во дворце возможного наследника Османской империи, о пристрастиях шахзаде и о тех дворцовых кознях, в которые Карриоццо оказался случайно посвящен. По окончании заседания он передал текст донесения великому канцлеру республики, который тут же поместил его в секретный архив дипломатических актов. Патрициат по достоинству оценил труды Антонио, выделил ему существенное денежное вознаграждение и предложил после решения проблем личного характера отправиться в новое путешествие (разумеется, если Карриоццо изъявит подобное желание).

Обрадованный тем, что его миссия была так высоко оценена, Антонио поспешил в гостиницу, где его в нетерпении поджидала Лали. Теперь уже ничто не мешало молодым людям наслаждаться свободой и общением друг с другом. Радуясь тому, что все беды остались позади, Антонио и Лали, взявшись за руки, отправились на прогулку по Венеции. Карриоццо очень хотелось показать девушке город, поразивший его еще в детстве, а заодно он решил приодеть согласно моде свою юную спутницу.

Чудесная лагуна, в которой волшебным образом сливались воедино море и земля, праздничное великолепие дворцов с лоджиями по всему фасаду, причудливые улицы и площади, о гранит которых бились игривые волны, изогнутые мостики через каналы, и самое главное: беззаботные женщины в нарядных одеяниях, с открытыми лицами и глазами, полными огня и задора, — этот чарующий мир приятно поразил девушку, обещая сказочное завершение ее путешествия, и она с благодарностью смотрела на Карриоццо, подарившего ей свободу и радость жизни. Жизнь за каменными стенами гарема девушка вспоминала как дурной сон. Воздух Венеции пьянил ее, а теплая рука Антонио, сжимающая ее ладошку, дарила надежду на исполнение самой заветной мечты.

40

Лали впервые за двенадцать лет переступила порог христианского храма и замерла в почтительном изумлении, получив неожиданную возможность сравнить два мира, две культуры и две великие религии.

В Стамбуле ее время от времени приводили в мечеть, как видно, желая приучить девушку к мысли о принятии ислама. Но для Лали эти посещения служили лишь развлечением, возможностью увидеть мир за пределами дворца Ибрагим-паши. Девушке безумно нравилась белоснежная мечеть с высокими минаретами цвета бирюзы, и она каждый раз с любопытством рассматривала огромный, но вместе с тем удивительно грациозный храм, разделенный затейливыми решетками на отдельные помещения для мужчин, женщин и евнухов. Все стены от пола до верхнего ряда окон были покрыты голубой майоликой изумительной красоты, и на ней рукой искусного каллиграфа были начертаны изречения из Корана. Лали прекрасно знала их наизусть, но с удовольствием читала их вновь и вновь, желая проникнуться величием мудрости Мухаммеда.

В отличие от мусульманского храма церковь Сан-та-Мария деи Мираколи, отделанная белым, зеленым и черным мрамором, напоминала не сказочную чашу с изречениями, а скорее — драгоценный бокал, полный чудесных сокровищ. Величественный купол храма устремлялся к небесам, огромные окна заполняли витражи, сотворенные из мельчайших кусочков цветного стекла. Солнечный свет, проникающий сквозь них в храм, играл на колоннах, полу и сводах разноцветными красочными бликами, придавая храму еще более праздничный облик. По всему периметру церкви были расставлены скульптуры святых. Увидев эти изваяния, Лали поразилась тому, что умелые руки мастеров сумели сотворить подобное чудо: в позах застывших фигур чувствовалось движение, лица были полны душевных переживаний, и даже под складками каменной одежды можно было уловить формы человеческого тела.

Сделав несколько шагов в сторону алтаря, Лали и сама застыла подобно этим изваяниям: перед ней в лучах солнечного света возникло дивное видение. Юная Мадонна с младенцем на руках в мягких переливах света и тени обратила легкую полуулыбку именно к Лали, простирая над ней свою любовь и защиту. И девушка преклонила колени перед Святой Девой, благодаря ее за милость к заблудшей душе. Лали молилась самозабвенно и страстно, и слезы счастья текли по ее щекам, слезы, дарующие отпущение грехов.

Антонио никак не ожидал, что посещение церкви окажет на девушку такое воздействие, и рассматривал с удивлением красавицу, в которой сейчас никак нельзя было узнать недавнюю невесту турецкого паши.

«Быть может, стоит предложить Лали исповедаться в грехах? Да и самому есть в чем повиниться перед Господом, — мелькнуло у Карриоццо в мыслях. — Нет, займемся лучше этой процедурой чуть позже. Через неделю или две. Священник вполне может наложить на нас обоих епитимью прежде, чем отпустить прегрешения. Лали больше десяти лет не исповедовалась и не причащалась, а про мои грехи разговор особый — целый год жил у мусульман и подчинялся их обычаям. Нет, все позже, тем более, что в городе начинается карнавал».

Антонио понимал, что пытается обмануть прежде всего самого себя. Все его помыслы были о предстоящей ночи любви. Никто не может сказать, что их ждет впереди, так отчего бы не отпраздновать освобождение из турецкого плена и возвращение в Италию в объятиях юной красавицы, получившей воспитание в гареме?

Молодые люди вышли из церкви и, взявшись за руки, продолжили прогулки по мостовым Венеции. Заметив, что Лали все еще находится в состоянии благоговейного экстаза, Антонио предложил ей прокатиться по каналам на гондоле, надеясь, что волны напомнят девушке об их путешествии, пронизанном вкусом любовной страсти.

Замысел его удался. Когда они удобно строились в маленькой беседке на корме «хвостатого скорпиона», Лали, почувствовавшая легкую усталость от прогулки, прислонила свою нежную головку к сильному плечу своего друга и не сразу сообразила, что утонула в сладком нежном поцелуе. А затем уже сама прильнула к губам Антонио, забыв обо всем на свете. Больше всего на свете Карриоццо хотел немедленно отправиться с Лали в гостиницу, броситься вместе с ней в постель, зацеловать девушку до беспамятства и получить то, о чем мечтал столько дней и ночей, сознательно откладывая до возвращения на родину. Но он уже решил, что первая ночь любви Лали должна быть похожей на волшебный сон, и поэтому заранее все распланировал: сначала следовало завершить стамбульские дела, и только потом позволить Венеции закружить Лали в сетях карнавала. Хоровод масок, танцы на площади, выступление музыкантов и жонглеров, полет серпантина, россыпи конфетти, искры факелов, рассекающих звездную ночь, отражение этого прекрасного сумасшествия в водах лагуны — что может быть лучше столь восхитительной прелюдии, предваряющей упоительное любовное слияние с юной золотоволосой красавицей на ложе, усыпанном лепестками роз.

41

Перед Лали стоял настоящий венецианский купец: изумительные кружева, черный бархат одежды, золотая цепь на шее, перстни с крупными самоцветами, широкополая шляпа с драгоценным плюмажем. Таким красивым она никогда еще не видела Антонио и пришла в совершенное восхищение.

Карриоццо в свою очередь с удовольствием осматривал юную красавицу, затянутую в расшитый золотыми стежками черный бархатный корсет роскошного парчового платья кремового цвета с выбитым рисунком в виде маленьких тюльпанов. Это платье выбрал сам Антонио, ведь тюльпан по-турецки именуется — «лали». Свои роскошные волосы девушка заплела в косу и украсила их тонкой сеточкой, усыпанной золотыми бусинками.

— Я хорошо выгляжу? — с кокетливым любопытством спросила Лали, прекрасно осознавая, что не может не вызывать восхищение. — Ой, чуть не забыла! — она всплеснула руками и, подбежав к столику, достала из бархатного мешочка с драгоценностями какую-то вещицу. — Смотри, эта штучка прекрасно подойдет к этому наряду.

Антонио помог застегнуть у девушке на шее тонкую цепочку, а затем с интересом взглянул на кулон, украсивший нежную девичью шею.

— Занятная вещица… Это тоже подарок паши?

— Нет, — поспешно замотала головой девушка. — Этот кулон был на мне, когда меня привезли в Стамбул. Он — моя единственная память о детстве и семье. Кажется, мне подарил его мой отец, — Лали задумчиво потерла висок. — Был какой-то праздник… И больше я ничего не помню.

— Граф де Бельфлер подарил тюльпан с капельками бриллиантовой росы своей дочери в честь ее предстоящей помолвки с сыном Джузеппе ди Карриоццо.

Антонио мрачными глазами смотрел на испуганную девушку. На него словно вылили ведро холодной воды. Проклятье! Лали — дочь человека, лишившего его надежды на счастье. Карриоццо в смятении провел рукой по лицу девушки, пытаясь вспомнить прелестную золотоволосую девочку, которую ему прочили в невесты. Он видел ее несколько раз, в детстве. Но юный Антонио обращал мало внимания на малышку, так как все его мысли уже тогда были заняты мечтами о Монне. А месяцем позже Мальвина исчезла. И теперь вновь появилась в жизни Антонио под именем Лали. Как он раньше не заметил, что она удивительно похожа на своего отца — Людовико де Бельфлера.

— А что произошло потом, после моего похищения? — Лали теребила в руках кулон, с трудом веря в происходящее. Не иначе как Санта-Мария деи Мираколи услышала молитвы девушки и сотворила истинное чудо. Как иначе объяснить произошедшее?

— Никто не мог понять — куда ты исчезла. Считали, что тебя унесли феи. Твой отец был вне себя от горя. Но, говорят, что время лечит. И пять лет назад граф де Бельфлер — твой отец — женился. На моей невесте. И довольно об этом.

— Ты действительно веришь в то, что я — дочь этого человека?

— На гербе графа де Бельфлер изображен точно такой тюльпан. Так что сомнений быть не может.

— Значит, я — твоя невеста? — с трудом сдерживая бьющееся в груди сердечко, прошептала Лали и с надеждой уставилась в лицо Антонио.

— В это трудно поверить.

— Ты разве не рад? Теперь нам ничто не помешает быть вместе!

В распахнутое окно ветер принес звуки приближающегося праздника. Антонио присел на подоконник и уставился на резвящиеся на улицах маски, ленты серпантина, пляшущих арлекинов, домино, коломбин, мавров, пиратов, османцев. Какая-то женщина, скрывающая свое личико под маской, со значением поцеловала красную розу и бросила ее в руки Антонио.

— Спускайся вниз, красавчик! Я сумею развеять по ветру твою меланхолию!

Грустно улыбнувшись, Карриоццо повернулся к Лали, ожидавшей ответа на свой вопрос.

— Если желаете, графиня, я буду сопровождать вас на карнавале. Не стоит грустить в такой радостный день. О делах мы поговорим завтра.

42

Вернувшись под утро в гостиницу, молодые люди, пьяные от вина и карнавального безумия, сразу же вцепились друг в друга и рухнули в постель. Антонио с жадностью впился в сочные губы девушки, а его руки принялись бороться с ее тяжелым платьем. Лали извивалась ящерицей, желая помочь ему в этом сражении, ее нежные ручки обвили его шею, подобно стеблям вьюнка. Их пальцы кружили волшебной сетью по разгоряченным любовью телам. Поцелуи становились все более страстными. Жадные прикосновения Антонио заставляли девушку содрогаться от удовольствия, и Лали все сильнее и сильнее прижималась к Антонио, страшась и одновременно желая неистовства любовной схватки. Вспомнив рассказы наложниц о тех штуках, что они проделывали в постели старого паши и в объятиях евнухов, девушка принялась целовать и ласкать тело Антонио, спускаясь все ниже и ниже. Она впервые ласкает мужчину, но почти уверена, что сумеет заставить его стонать от страсти.

Карриоццо замер, затем с силой оторвал лицо девушки от своего тела и вперил в нее потемневший взгляд. Неужели он ошибся, и Лали успела потерять невинность? К чему тогда он так долго сдерживал себя? И сколько мужчин она успела приласкать за свою короткую жизнь?..

— Пожалуйста, иди ко мне… — взмолилась девушка, когда Антонио разжал объятия и откинулся на спину. — Любимый мой… — тихий шепот казался сильнее раскатов грома в майскую грозу.

— Не хочу, — проговорил он, мрачно разглядывая бахрому балдахина.

Не веря своим ушам, девушка уселась на постели и, тяжело дыша, уставилась на Антонио.

— Ты невозможен! Почему ты все время играешь со мной, словно кошка с мышью?! Не пора ли приступить к трапезе?

— Даже во дворце твоего приятеля Мехмеда я не питался объедками.

— Что?! — Лали захлебнулась от жесткого оскорбления и едва не набросилась на него с кулаками. — Мерзавец! Подлец! Хвост ишака! Аллах, сделай так, чтобы язык этого лживого змея покрылся колючками! Ты сам был свидетелем того, как Искандер отчитывал твоего дружка шахзаде за то, что тот осмелился посягнуть на мою невинность! Эфенди ничего не рассказал Ибрагим-паше, но из-за происков этого царственного мерзавца мне пришлось вынести отвратительную процедуру, подтверждающую мою девственность! В противном случае меня ждала бы не свадьба с пашой, а море, поглотившее множество распутниц, имевших неосторожность открыто развлекаться с мужчинами! И я больше чем уверена, что сводница Шекер сообщила об этом Мехмеду. Иначе он вряд ли велел тебе похитить меня из чужого гарема!

Выплеснув все это, Лали упала на подушку и, сердито повернувшись к своему обидчику спиной, закуталась в покрывало.

«Пожалуй, я и впрямь идиот: Мехмед при всей его жестокости удивительно брезглив и развлекается исключительно с девственницами, — размышлял Антонио. — Моя ревность совершенно не оправданна, а вот честь я могу потерять, если позволю себе окунуться в любовное безумие».

Мысль о том, что Лали будет принадлежать ему по возвращении в родные места, помогла выдержать пытку желанием во время их путешествия. Но сейчас Антонио находился в смятении — если девушка останется с ним, то он станет зятем Монны. Даже под угрозой смерти он не сделает этого. Обручение, состоявшееся больше десяти лет назад, не заставит его жениться на дочери человека, укравшего его счастье.

Конечно, весьма соблазнительно насладиться с девушкой, изнывающей от желания отдаться ему, а затем вручить Бельфлеру дочь, утратившую невинность. И пусть страдания графа хоть чем-то искупят мучения Антонио, лишившегося любви Монны. Кто посмеет осудить Карриоццо? Девчонка жила в гареме, а в этом милом месте весьма трудно остаться чистой и невинной. Антонио легко добьется желанного завершения своих странствий, ему нужно всего лишь положить руку на нежное плечико рассерженной девушки, сказать слова извинения, опутать ее поцелуями и лаской, и Лали послушно отдаст ему свое тело. Но что-то мешало ему поступить так, и Антонио находился в смятении. Раньше, если он желал женщину, то всегда получал желаемое, но сейчас не смог украсть добродетель доверчивой девчонки.

Мысли и желания в душе Антонио разделились на два лагеря: одни находили такой план отмщения великолепным, другие — мерзким и нечестным по отношению к Лали.

— Я оскорбил тебя. Прости. Я верю, что ты совершенно невинна. И именно поэтому, если ты не хочешь спать, нам следует собираться в дорогу.

— А как же… — Лали растерянно запнулась. Она опасалась, что если сама напомнит Антонио о своем желании, то он вновь сочтет это бесстыдством. — Разве ты не хотел?..

— Я хочу вернуть тебя твоему отцу. И собираюсь сделать это как можно быстрее.

— Но зачем торопиться? — девушка осторожно прикоснулась к руке Антонио. — На корабле ты обещал, что я стану… что мы…

Последовала довольно продолжительная пауза.

— Я не желаю становиться хищником и похищать твою невинность. Я обещал относиться к тебе с уважением и сдержу свое слово.

— Но мы ведь были обручены с тобой, так что же мешает нам…

— Свою новую жизнь ты начнешь достойно, а не с ребенком, растущим в твоем милом животике.

— Это все равно произойдет, когда мы станем мужем и женой, — с удивлением заметила девушка.

— Я не могу жениться на дочери человека, укравшего мое счастье.

Горькая обида обожгла сердце девушки, обманувшейся в своих сокровенных ожиданиях. Как могла она так ошибиться! Карриоццо ни разу не сказал ей о своих чувствах… а она, как презренная рабыня в гареме, умоляет его о милости. Сколько еще унижения ей предстоит выдержать, если она не перестанет сражаться с этим холодным упрямцем? Впрочем, она вновь ошибается: Антонио отказывается любить Лали потому, что до сих пор не забыл другую женщину. Ту, что стала женой графа де Бельфлера, отца Лали. Но почему! Она ведь не виновата ни в чем!

Если бы Карриоццо не спешил, Лали еще долго бродила бы по улицам и площадям Венеции, вдыхая запах моря и незнакомого мира и размышляя о своей невезучей судьбе. Но к ее глубокому разочарованию, после покупки лошадей и провизии они уже через день покинули Венецию и отправились на запад, в сторону Пармы.

43

Уже несколько дней Лали не переставала восхищаться красотами пармской земли, гордой и прекрасной, утопающей среди пышных деревьев. Новое путешествие, полное не меньших опасностей, нежели морское, для девушки казалось сказочным приключением. Пусть даже приходилось быть настороже из-за возможного нападения разбойников. Чтобы избежать встречи с этими «добрыми приятелями». Карриоццо решил пристать к торговцам, направляющимся в Геную. Несколько монет, уплаченных одному из купцов, позволили Лали ехать на повозке, поскольку девушка была непривычна к путешествию верхом.

На ночь торговцы старались останавливаться в селениях, где для путешественников были устроены постоялые дома. За день Лали очень уставала, но выспаться у нее не получалось. Уткнувшись носом в подушку, она вытирала ладошкой слезы и молилась о том, чтобы время повернулось вспять, и они вновь оказались на корабле. Или лучше — в Венеции. Теперь она ни за что на свете не показала бы Антонио злополучный кулон. Ах, каким нежным, ласковым и заботливым был ее возлюбленный до того, как выяснилось ее происхождение. А теперь превратился в совершенно незнакомого мужчину — злого и настороженного. Их отношения окончательно испортились: исчезло доверие и понимание, а на смену пришли нетерпение и напряженность. Куда исчез тот человек, кто так нежно утешал ее в страданиях, и чьи ласковые руки так нежно ласкали ее тело всего лишь неделю назад?

Но Лали не позволяла себе печалиться, понимая, что последние крохи призрачного счастья очень скоро закончатся, когда Антонио вручит ее графу де Бельфлер.

По мере продвижения к замку де Бельфлер настроение Антонио ухудшалось с каждым шагом коня. Он постоянно думал о том, что ждет его там, в доме человека, отнявшего его любовь. Какой окажется встреча с Монной? Карриоццо не видел ее пять лет, и в сердце успело проникнуть новое чувство.

Всю дорогу Антонио боролся с собой, отказываясь признаваться, что испытывает к этой дерзкой, подчас невыносимой в своем упрямстве, девчонке больше, чем просто влечение. Напрасно пытаясь разжечь в своей душе ненависть к девушке, Антонио неожиданно обнаружил, что вместо этого притупилась злость на ее отца.

Но встреча с бывшей невестой может оказаться роковой. Карриоццо хорошо помнил свое состояние в тот день, когда узнал о предстоящей свадьбе. Первым его побуждением было вызвать соперника на дуэль, убить ненавистного старика или погибнуть самому. Узнав о его решении, отец велел запереть Антонио на замок и выпустил лишь после венчания Монны. Антонио не простил отца и в тот же день покинул отчий дом.

— Я вижу замок! — растерянно проговорила девушка, когда из пелены тумана выплыли далекие очертания высокой каменной стены с зубцами, а над ними постепенно проявлялись башни и купол дворца де Бельфлер.

Стало ясно, что приближается минута прощания с Антонио. От сознания этой истины Лали стало трудно дышать. Ах, если бы удалось хоть как-то продлить путешествие и остаться еще на несколько дней с Антонио! Сейчас она, пожалуй, была бы даже рада нападению разбойников. Карриоццо пришлось бы защищать ее или лучше — спасать в случае, если бы ее похитили.

— Антонио, я не готова прямо сейчас ехать в Бельфлер.

— А Бельфлер еще не готов принять тебя.

В словах Карриоццо прозвучала очевидная насмешка, но в его светлых глазах Лали заметила тоску и с робкой надеждой уставилась в лицо мужчины.

— Зачем мне тогда возвращаться? Последовало неловкое молчание, затем Антонио подъехал на коне вплотную к девушке, нервно сжимающей в потных ладошках поводья своей лошадки.

— Ты не можешь отказаться от своей семьи и лишать отца радости увидеть свою дочь живой и невредимой.

— Антонио, пожалуйста… Я не могу и не хочу с тобой расставаться… Давай хотя бы сначала проведаем твоих родных…

— В Карриоццо мы доберемся лишь ближе к вечеру, а твой дом уже перед глазами, — сжав губы, Антонио невольно прикоснулся к рукоятке кинжала. — Здесь живет твой отец Людовико де Бельфлер. Красавец, покоривший множество женских сердец. Если помнишь, у него имеется молодая жена. Кстати, она приходится тебе мачехой.

— Мне нет никакого дела до этих людей! Я не знаю их… а вот ты… Ты рисковал, спасая меня. Ты для меня — единственный близкий человек в этом мире. Я не хочу расставаться с тобой!

— Придется, — Антонио нахмурился, хотя морщины на его лбу разгладились. — Надеюсь, в доме твоего отца тебя примут радушно, и очень скоро ты поймешь, что я прав.

Девушка раздраженно отвернулась.

— Ты не можешь вот так легко оставить меня, — проворчала она сердито.

— Сейчас ты в этом убедишься, — хмыкнул Антонио и пришпорил коня.

Лали последовала за ним, и вскоре дворец предстал перед их взорами во всей своей красе.

— Набрось мантилью на волосы и лицо, — приказал Карриоццо.

Девушка дотронулась до локонов, рассыпавшихся по плечам.

— Зачем?

— Делай, как я сказал! — рявкнул Антонио.

Вспыхнув от негодования, Лали, тем не менее, послушно покрыла кружевной шалью волосы. Даже не посмотрев в ее сторону, чтобы убедиться, что его приказ выполнен, Карриоццо молча кивнул и направился дальше.

44

Антонио натянул поводья, останавливая коня перед подъемными воротами, ведущими в замок.

— Кто вы? — в маленькое оконце выглянул бородатый мужчина.

— Антонио ди Карриоццо. Мне нужно проведать твоего господина. Доложи ему.

— Ты — призрак?! — стражник вцепился в решетку и перекрестился. — Зачем тебе понадобился мой добрый господин?

— Я человек из крови и плоти. Можешь потрогать мою руку. Убедился? А теперь передай своему господину, что я привез его потерявшуюся родственницу.

— Кто она? — не совсем пришедший в себя мужчина попытался рассмотреть скрытое вуалью лицо женщины, держащейся за спиной возникшего из небытия Карриоццо.

— Узнаешь в свое время! — рявкнул Антонио, теряя терпение. — Не трать напрасно время, иди и доложи своему господину, если не хочешь изведать моей плетки.

Невнятно бормоча себе что-то под нос, охранник исчез, старательно прикрыв оконце.

— Почему ты не сказал ему обо мне? — удивилась девушка.

— О твоем возвращении первым должен узнать твой отец. Не забывай о том, что тебя выкрали именно из этого дома. Кто-то был весьма заинтересован в твоем исчезновении. И, возможно, все еще находится здесь.

— Надеюсь, это не твоя Монна! — прошипела Лали.

Если он убежден в том, что ее здесь поджидает опасность, то почему так стремится оставить среди чужих людей?

— Монна здесь ни при чем. Ей было одиннадцать лет, когда тебя похитили. И для ее семьи решение Монны выйти замуж за твоего отца явилось полной неожиданностью.

Антонио замолчал и, отведя от лица Лали кружевную мантилью, долго смотрел ей в глаза, пока она сама не отвела взгляд, не в силах вытерпеть эту муку.

— Синьора де Бельфлер просит вас пройти, — вернувшийся стражник услужливо распахнул перед гостями графа ворота, прервав их молчаливый поединок.

Решетка поднялась с ужасающим визгом, заставившим коня Лали встать на дыбы. Жеребец непременно сбросил бы девушку, если бы Антонио вовремя не схватил поводья. Она уже открыла рот, чтобы поблагодарить его за помощь, но Антонио взглядом остановил ее.

— А где синьор? — мрачно поинтересовался Карриоццо.

В сердце у Лали что-то екнуло. Она знала, что отец (как странно называть этим словом человека, лица которого не удается вспомнить) женился на невесте Антонио, и заранее возненавидела эту женщину. Мало того, что она заменила в сердце отца ее мать, так еще и посмела нанести смертельную обиду Антонио. Но отчего приглашение соизволила передать одна Монна? Неужели что-то произошло с отцом Лали?

— Синьор на охоте. Он скоро прибудет. Вы можете пройти.

— Мы подождем здесь, — резко отказался Антонио.

45

Шум, раздавшийся сзади, заставил Лали испуганно повернуться. На холме выше цветущего луга появилась большая группа всадников.

— Вот и синьор вернулся с соколиной охоты, — услужливо объявил стражник.

Антонио развернул коня, словно желая встретиться с удачливым соперником лицом к лицу. Справившись с волнением, девушка сделала то же самое, правда, слегка неумело.

«Интересно, кто из этих людей отец?» — размышляла Лали, вглядываясь в приближающихся всадников.

— Справа, — произнес Антонио, словно прочитав ее мысли. — В зеленом с позолотой.

В непосредственной близости от подъемного моста всадники замедлили шаг коней, и девушка впилась глазами в высокого статного мужчину, среди золотистых кудрей которого просматривались серебряные нити седины. Лали удивилась тому, что Антонио называл ее отца стариком. Несмотря на свой возраст, граф выглядел весьма достойно: статная фигура, гордая осанка, широкие плечи, аккуратная бородка и курчавые волосы обрамляли лицо с удивительно правильными чертами, темные карие глаза светились внутренним огнем, а легкие морщинки в уголках рта и лучики у глаз являлись свидетельством его доброго смешливого нрава. Этот человек удивлял не только совершенной красотой, но истинным благородством. Пожалуй, Монна была права, сделав выбор в пользу более старшего поклонника.

Совершенно неожиданно для себя девушка поняла, что хочет прижаться к этому человеку и заплакать от радости. Этот красивый мужчина баловал Лали в далеком детстве, одаривал подарками, катал впереди себя на лошади, целовал нежно перед сном и называл своим сокровищем. До этого момента девушка не желала возвращаться в отчий дом, считая, что у нее нет и не будет никого дороже Антонио, а теперь вдруг осознала, что рядом с ней находится единственная родная душа, которая у нее есть. Если, конечно, де Бельфлер захочет признать Лали своей дочерью.

При виде Антонио ди Карриоццо на лице Людовико де Бельфлера отразилось полнейшее изумление. Потрясенный граф в полнейшем недоумении рассматривал угрюмо молчавшего Антонио и его спутницу, пытаясь разглядеть черты ее лица. Возле Бельфлера собрались остальные всадники, тихо обсуждая между собой появление человека, которого считали погибшим. И даже сокол, ощутив настороженность своего хозяина, разволновался на руке графа. Не отрывая глаз от Антонио, Людовико ласково погладил блестящие перья своего любимца.

— Добро пожаловать в Парму, Антонио. Я рад, что ты вернулся, — произнес он, широко улыбаясь. — Честно говоря, мне не хотелось верить тому, что ты погиб.

— А все прочие надеялись, что я не вернусь?

— Ты явился сюда в дурном настроении. Неужели до сих пор злишься на меня из-за Монны?

— Мое отсутствие нисколько не повлияло на отношение к вам, синьор.

— Мне жаль… — Бельфлер с сожалением покачал головой. — Лучше бы нам помириться. Ведь наши семьи должны породниться в самое ближайшее время.

— Породниться? — с удивлением переспросил Антонио и оглянулся на Лали. Неужели Бельфлер узнал свою дочь?

— Ты хочешь сказать, что приехал сюда, не побывав у себя дома?

— Именно так. И у меня есть на то причины.

Стражник услужливо подскочил к своему господину.

— Синьор Карриоццо уверяет, что эта дама — ваша родственница, мой господин, — произнес он, указывая на укрытую вуалью Лали.

— Моя родственница? — озадаченно нахмурился Бельфлер. — Жаль. Я полагал, что ты нашел себе жену во время странствий.

Лали хотела отбросить вуаль и назваться, но Антонио остановил ее.

— Сначала я хочу узнать, о каком родстве между нами идет речь, — заявил он Бельфлеру.

— Тогда пройдем в дом. Сколько можно стоять у ворот, — предложил граф и первым направил своего коня в распахнутые ворота. Оглянувшись на Антонио и заметив, что незваные гости не спешат вслед за ним, решительно объявил: — Я искренне рад видеть тебя и твою спутницу в своем доме. Давай обсудим наши проблемы за столом у камина.

Понимая, что в этом приглашении нет ничего дурного, Антонио уступил настоятельным просьбам Людовико и въехал во двор замка де Бельфлер.

46

Лали молча шла рядом с нахохлившимся Антонио и расширенными от восторга глазами рассматривала сад, раскинувшийся за воротами замка, выложенные разноцветным мрамором дорожки, фонтаны с белоснежными скульптурами, роскошные деревья, изобилующие фруктами, разноцветьем кустарников и цветов. Девушка невольно сравнивала устройство замка с дворцом Ибрагим-паши и радовалась тому, что окрестности дворца ее родного отца отдаленно напоминают тот мир, в котором она выросла: прекрасные цветы, великолепные лужайки и огромнейший сад фруктовых деревьев. Правда, поместье турецкого сановника было роскошнее и богаче, зато Бельфлер выглядел более изысканно и элегантно, к тому же здесь и в помине не было стражников в широких шароварах и тюрбанах, с кривыми саблями за поясом. Лали подумала о том, что красота, являясь неотъемлемой частью человеческой жизни, нужна всем людям независимо от того, какому вероисповеданию они принадлежат. Впрочем, больше всего девушку волновало совсем иное: путешествие, полное приключений и опасностей, осталось позади, за воротами замка Бельфлер. Что ждет Лали дальше?

Дворец де Бельфлер поразил Лали: он был огромнейшим, светлым, чистым, и солнце играло в многочисленных зеркалах. Точно так, как однажды привиделось ей в воспоминаниях. Воздух в зале благоухал от запаха роз и пионов, красовавшихся в чудесных фарфоровых вазах. Мраморные полы устилали пушистые ковры. Мебель на широких ножках в виде львиных лап была обита шелковыми гобеленами золотисто-бежевых тонов, гармонируя с портьерами, обрамляющими огромные окна.

Людовико устроился в кресле с высокой спинкой и предложил Карриоццо и его спутнице присесть. Остальные гости графа, заметив его выразительный взгляд, тактично прошли в соседний зал, хотя было заметно, что их терзает любопытство.

— Что же вы? Присаживайтесь, — вновь предложил Бельфлер.

— Я постою, — проговорил Антонио и замер, впившись хмурым взглядом в лицо красавицы в роскошном платье с серебряными кружевами, неспешно вошедшей в комнату.

— Дорогая, как видишь, у нас нежданные гости. Антонио Карриоццо мне представлять тебе не нужно, — ласково объявил Людовико, внимательно наблюдая за выражением лица своей супруги. — Что же касается его спутницы, то мне самому ее пока что не представили.

— Я рада, сударь, что вы вернулись на родину целым и невредимым.

Антонио медленно склонил голову:

— Благодарю, синьора, за добрые слова.

Супруга графа доброжелательно улыбалась, но девушке показалось, что Монна волнуется, это было заметно по ее слегка побелевшим губам и зарозовевшим щечкам.

— Какое блюдо вы хотели бы отведать, мой друг? О чем вы более всего мечтали на чужбине? — поинтересовался Людовико и взмахом руки подозвал к себе слугу.

Лали увидела, что у Антонио резко обозначились скулы и заиграли желваки.

— Я не голоден, — резко бросил он гостеприимному хозяину.

— Как знаешь, — Людовико пожал плечами и откинулся в кресле, вытянув ноги в высоких сапогах. — Надеюсь, твое дурное настроение не расстроит предстоящий праздник? Свадьба выгодна прежде всего для семьи Карриоццо.

— О чем идет речь? — процедил Антонио сквозь стиснутые зубы.

— Все о том же: о рудниках Майано, расположенных на границе с землями твоего феода. Они пойдут в приданое невесты из дома Бельфлер, если она станет новой хозяйкой Карриоццо, — при последних словах Людовико внезапно помрачнел. По его лицу пробежала неясная тень.

— Мне кажется, один из нас бредит, — Антонио оглянулся на Лали. Было заметно, что он находится в смятении. — Кто станет хозяйкой Карриоццо?

«Неужели Бельфлер узнал Лали? Но почему вместо того, чтобы обнять ее, он пытается в спешном порядке устроить ее судьбу?» — растерянно размышлял Карриоццо.

— Моя племянница Доминика дель Уциано. Перед смертью твой отец благословил ее брак с твоим братом Филиппо. Тебя считали погибшим, и Филиппе стал новым правителем Карриоццо.

Молчание и неподвижность сковали лицо и тело Антонио. Не понимая, о чем идет речь, Лали с ужасом смотрела, как его заливает смертельная бледность. А через мгновение, грубо оттолкнув Лали, Карриоццо, потемневший словно ночной кошмар, ринулся к выходу.

— Антонио!

— Антонио!

Женский пронзительный голос эхом пронесся по огромному залу. Супруга Бельфлера бросилась вслед за Антонио, не обратив внимания на повеление супруга остановиться:

— Монна!

Выбежавшие на крик из соседнего зала мужчины растерянно переглядывались, не зная, как поступить в такой ситуации.

47

Антонио поскользнулся на мраморных ступеньках и едва не ударился лбом о каменное изваяние льва, украшавшее изножье лестницы. Рухнув на плиты пола, он зажал голову руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Отец умер! И именно он, Антонио, виновен в его смерти. Если бы он одумался и остался дома, то все было бы иначе.

— Я сожалею… Но все люди смертны, — женская рука коснулась его плеча.

Карриоццо не повернул голову. Голос Монны он узнал бы из тысячи, но Антонио он уже не волновал. Эта женщина больше для него ничего не значила. Именно безумная любовь к ней послужила причиной его бегства из родных краев. А стоила ли она этого? Вечной разлуки с отцом.

— Антонио… — Лали нахальным котенком протиснулась между своим возлюбленным и синьорой Монной.

Она присела возле него на ступеньку, не зная, какие слова найти для утешения. Ей было до слез жаль Антонио, и она стиснула в своей маленькой ладошке его руку. Вдвоем легче переносить боль.

— Бог мой! Кто вы?!

Изумленно вскинув голову, Лали взглянула на потрясенное лицо Бельфлера, и поняла, что побледневший граф уставился на нее, словно увидел привидение. Убрав с лица прядку, девушка только сейчас сообразила, что мантилья, скрывавшая ее лицо, где-то упала, и волосы роскошными локонами рассыпались по спине.

— Сеньорита, вы, как две капли воды, похожи на мою мать! Этот кулон в форме тюльпана…

Лали растерянно смотрела в глаза, похожие на отражение ее собственных очей, и видела, как надежда и неверие ведут борьбу в их вишневой глубине. Благоговейное молчание воцарилось на лестнице. Присутствующие с любопытством рассматривали девушку. Особенно синьора Монна. Широко распахнув глаза, женщина не отрывала взгляда от лица девушки, своими чертами поразительно напоминающего лицо ее супруга.

— Это ваша дочь, синьор, — произнес Антонио опустошенным голосом.

Мужчина, стоявший за спиной графа, первым вышел из оцепенения.

— Ты лжешь! Снедаемый желанием отомстить, ты нашел девчонку, похожую на несчастную Мальвину, чтобы причинить боль моему брату.

— Я не собираюсь никому мстить, синьор дель Уциано, — мрачно проговорил Антонио. — Перед вами настоящая дочь вашего кузена, похищенная двенадцать лет назад из отчего дома.

— Мальвина? — прошептал Бельфлер, вглядываясь в лицо девушки. — Моя дочь? — будто опасаясь, что испуганная девушка исчезнет, он провел рукой по щекам, носу и золотым волосам Лали. — Кара миа, все эти годы я лелеял надежду, что она жива. Никколо, разве ты не видишь, что она — точная копия моей матушки!

— Она действительно напоминает покойную графиню де Бельфлер, но… — Никколо дель Уциано крепко стиснул зубы, словно пытаясь справиться с гневом, и через мгновение заговорил совершенно иным тоном: — Кажется, я поспешил с выводами. Девушка и впрямь похожа на вас, мой кузен.

Понимая, что все ждут от нее каких-либо действий, девушка поднялась на ноги и, почтительно склонившись, поцеловала руку отца. И тут же взглянула на Антонио. Резким движением он вскочил на ноги. Его глаза уже высохли от слез и горели злым, неукротимым огнем.

«Сейчас он покинет меня… — эта мысль заставила Лали похолодеть. — Но почему? Почему он не хочет примириться с Бельфлером?»

— Моя миссия окончена, сеньорита. Живите в радости и счастье в отчем доме. А мне следует спешить к себе. В Карриоццо, — голос Антонио поражал сухостью. Он повернулся к графу: — Синьор, я хотел бы знать: когда именно умер мой отец?

— Летом истечет срок годичного траура, и можно будет устроить свадьбу.

— О свадьбе мы поговорим позднее, — решительно заявил Антонио. — Сначала я должен кое-что выяснить для себя. В частности: отчего мой брат не соизволил прислать выкуп за меня.

— Твоя ненависть угрожает разрушить счастье Филиппе и Доминики, — с горечью произнес Людовико. — Они любят друг друга.

— Любовь не всегда приносит счастье.

Лали не могла не поразиться жестокости слов Антонио.

— Мне это известно лучше, чем кому бы то ни было. К тому же, есть один нюанс. Насколько я понял, брак устраивает вас в случае, если Доминика станет хозяйкой Карриоццо? Но вот загвоздка: я не собираюсь отказываться от своих земель в пользу младшего брата. Филиппо успел доказать свои братские чувства ко мне, и я не стану подставлять ему другую щеку. Знайте все: хозяин Карриоццо вернулся домой. Но жениться он не собирается.

— Ты нарушишь последнюю волю отца?

— Отец не знал, что я жив. Иначе не дал бы согласия на этот брак.

— Твой отец мечтал о том, чтобы наши семьи породнились! — возмутился Людовико. — Ты должен об этом помнить!

— Хорошо. Если вы так настаиваете — свадьба состоится. Надеюсь, состояния вашего кузена хватит, чтобы прокормить нищего зятя?

Лицо Никколо дель Уциано вспыхнуло.

— Моя дочь не выйдет замуж за безземельного дворянина, — воскликнул он. — Доминика свяжет судьбу только с наследником Карриоццо.

— Я очень рад, сударь, что нашел понимание у вашего кузена, — усмехнулся Антонио и насмешливо поклонился Уциано.

Бельфлер умолк, пристально разглядывая строптивого хозяина Карриоццо.

— Ко мне вернулась дочь, — наконец произнес он. — Ваша с ней помолвка состоялась двенадцать лет назад. Обручения никто не отменял.

— Я сам решу свою судьбу, синьор Бельфлер, — произнес Антонио. — И будьте уверены: я не свяжу себя узами брака ни с вашей дочерью, ни с вашей племянницей.

Никколо возмущенно повернулся к брату.

— И ты позволяешь ему разговаривать с нами в подобном тоне?

— Довольно! — раздраженно рявкнул Людовико: — Ко мне только что вернулась моя дочь, которую я не видел двенадцать лет, а вы все заставляете меня думать о совершенно других проблемах! Синьора, — обратился он к хранившей молчание бледной Монне. — Вам следует распорядиться о том, чтобы Мальвине отвели лучшие покои и приготовили именно те кушанья, которые она любила в детстве. Старушка Дороти должна помнить пристрастия моей девочки.

Монна нервно повела плечами, но возражать не стала. Бросив пристальный взгляд на Антонио и еще более внимательный на Лали, она величавой походкой стала медленно подниматься по лестнице.

А Людовико вновь обратился к Антонио:

— Будь так добр, расскажи о том, где ты нашел мою девочку?

— В доме командующего османским флотом, — сухо промолвил Антонио, стараясь не смотреть на Лали.

Глаза Людовико стали мрачными.

— Как она оказалась там? И главное — кем в этом доме, была моя девочка?

— Насколько мне известно, после похищения Лали… простите — Мальвину продали корсарам. А те решили преподнести девочку капудан-паше. Лали покорила сердце старика, и все эти годы она жила в его дворце на правах приемной дочери.

Лицо графа побагровело, крылья носа свирепо раздувались, губы были плотно сжаты.

— Мальвина стала наложницей?

Антонио выразительно опустил руку на рукоятку кинжала.

— Девушка столь же невинна, как в день похищения из родного дома, — твердо заявил он. — Но если бы нам не удалось бежать, она стала бы очередной жертвой гарема.

Людовико вперился в него взглядом.

— А каким образом ты оказался там? И откуда тебе стало известно о том, что моя дочь находится в плену именно у этого человека?

— Я узнал о том, что Лали — ваша дочь, лишь несколько дней назад.

— Почему же ты решил бежать вместе с ней из плена? Ты ведь сознательно похитил Мальвину? Но почему именно ее? Какую цель ты преследовал?

— Я всего лишь хотел помочь девушке избежать той участи, что уготовила ей судьба в гареме. Я сам был свидетелем покушения на нее. И уверяю вас, это был не единичный случай.

— Антонио говорит правду, — произнесла девушка, надеясь предотвратить назревающую ссору. — Он обещал спасти меня и сдержал обещание.

— Он не обижал тебя? — убедить графа было довольно трудно, судя по недоверчивому выражению его лица.

— Антонио защищал меня от всего мира. Даже от меня самой, — смело заявила Лали, приподняв подбородок.

— Вот что, Карриоццо… — задумчиво протянул Людовико. — Я хочу верить вам обоим. Но слухи о произошедшем уже сегодня вечером облетят Парму. Честь моей девочки может пострадать, когда станет известно, что она сбежала из гарема в обществе мужчины. Как я понял, Мальвина тебе небезразлична. Почему бы нам не возобновить вашу помолвку? Для того, чтобы спасти ее честь? Вы слишком много времени провели вместе, и злые языки обязательно начнут трепать ваши имена. Если ты дал клятву спасти Мальвину, то доведи дело до конца. Спаси мою дочь от злословия, женись на ней.

— Я уже высказал свое решение по этому поводу. Что же касается обещания спасти Лали… Я передал ее вам из рук в руки чистой и непорочной. На этом поставим точку.

Людовико сжал губы и, не сдерживая гнев, топнул ногой.

— Даже если Мальвина получит хорошее приданое? Земли, граничащие с Карриоццо?

— Если я не ошибаюсь, рудники Майано предполагались в приданое Доминики? — вмешался в разговор возмущенный Никколо.

— Майано подарены моей дочери в день ее пятилетия. Доминика получит другие земли. Я не собираюсь обижать племянницу, сумевшую поддержать меня в горе после похищения Мальвины.

— Я рад за Доминику. И за вашу дочь, — холодно произнес Антонио, скользнув по лицу графа глазами-льдинками. — Они обе сумеют удачно выйти замуж. А теперь позвольте мне оставить вас. У меня полно дел в моем родном доме.

Во время разговора девушка молила Бога, чтобы Антонио взглянул на нее или подал хоть какой-нибудь знак, убеждающий, что не все кончено между ними. Но Карриоццо даже не взглянул в ее сторону. Понимая, что Антонио сейчас уйдет, Лали поспешно шагнула вперед и сжала его руку.

— Поклянись, что не забудешь меня, — прошептала она быстро на турецком языке.

— Не смогу, даже если очень захочу, — проворчал Антонио, затем отодвинул ее и зашагал к выходу из зала.

Девушке показалось, что глаза его смягчились. Он уже подошел к двери, когда Людовико окликнул его.

— Антонио, не суди слишком строго своего брата. Попробуй понять Филиппо и живите в мире.

Антонио на мгновение застыл на пороге, затем, не оглядываясь, вышел.

Лали чувствовала, что у нее разрывается сердце. Вспомнив, что обещала вести себя достойно, она подавила в себе желание побежать вслед за Антонио. «Я его обязательно увижу», — убеждала себя девушка.

Чья-то теплая рука дотронулась до ее плеча.

— Добро пожаловать, моя девочка, я приветствую тебя в родном доме.

Девушка повернулась к отцу. Людовико притянул ее к себе и крепко прижал к своей груди.

48

Когда почерневший от гнева и горя Антонио возник у ворот своего замка, онемевший от испуга стражник пропустил его беспрекословно. Несколько слуг, работавших в саду, застыли в благоговейном ужасе и молча смотрели на призрак человека, восставшего из могилы. Взбежав по лестнице, Антонио, не обращая внимания на возгласы удивления и боязливый шепот слуг, уверенной походкой хозяина зашагал через анфиладу комнат в поисках одного-единственного человека и вскоре нашел его в зале для фехтования.

Филиппо был настолько сосредоточен на мече своего учителя, что не обратил на ворвавшегося в помещение Антонио. С трудом сдерживая себя, чтобы не влепить брату сильнейшую оплеуху, старший Карриоццо выбил из рук сжавшегося от испуга слуги поднос. Жалобно зазвенели, разбиваясь на разноцветные осколки, бокалы и хрустальный графин с вином.

Вздрогнув от грохота, дребезжащим эхом, пронесшегося по залу, Филиппо рассерженно повернулся в сторону виновника шума и замер, распахнув испуганные глаза.

— Боже мой, ты жив!

— Разочарован?! — прорычал Антонио и, печатая чеканный шаг, приблизился к брату.

Юноша попятился от него, подобно загнанному зверю, огромные глаза его заметались по сторонам.

— Я рад, Антонио, конечно же, рад. Просто… я удивлен!

— Мальчик мой!

Антонио обернулся и увидел прислонившуюся к стене сухощавую фигурку матери. Не веря нежданному счастью, мать во все глаза смотрела на сына, бисеринки пота выступили на ее лице, губы дрожали, в глазах блестели слезы.

— Бог услышал мои молитвы, — сказала она и, упав на колени, воздела руки к небу.

Антонио бросился к матери и поднял ее на руки.

— Матушка, — нежно произнес он.

— Ты вернулся домой… — словно опасаясь, что сын исчезнет, синьора Анна крепко обняла сына и уткнулась лицом в его плечо.

— Какое несчастье, что твой отец не дождался тебя… — мокрыми от слез глазами Анна смотрела на старшего сына.

— Я знаю… — Антонио грустно поцеловал матушку и прижал сильнее к своей груди.

— Алессандро упал с лошади на охоте! — всхлипывания матери превратились в настоящие, стоны.

— Матушка! Нельзя плакать в столь радостный день, — раздался нежный голосок.

Анна оторвала от сына заплаканное лицо и взглянула на миловидную девушку, отдаленно напоминающую Лали.

— Доминика… Антонио вернулся.

Карриоццо бережно опустил мать в кресло и, выпрямившись, холодно посмотрел на девушку. Доминика ответила ему открытым взглядом голубых глаз и присела в церемонном поклоне.

— Добро пожаловать в Карриоццо, мой господин.

— После смерти твоего отца Доминика живет у нас. Доброта и забота этой девочки помогли нам справиться с горем, — объяснила Анна, крепко держа Антонио за руку. — Она очень помогла нам, взяла на себя управление домом, лично проверила все бумаги и во всем помогала Филиппо. Нашему мальчику повезло, что у него будет такая умная и добрая жена.

Антонио хмуро смотрел на расплывшуюся в смущенной улыбке нахальную невесту младшего брата, слишком рьяно хватающуюся за власть в замке Карриоццо. Ему очень хотелось немедленно выставить девчонку из замка, но он не решался омрачить скандалом радость матушки.

— В таком случае сеньорите Доминике следует лично позаботиться о том, чтобы в моих покоях был наведен порядок. И не забудьте нагреть побольше воды. Я устал после пыльной дороги.

Растерявшись от суровости вернувшегося из небытия хозяина Карриоццо, девушка обиженно заморгала глазками и хотела о чем-то спросить Анну, но, натолкнувшись на суровый взгляд Антонио, поспешила выскользнуть за дверь.

— Ты зря обидел девочку, — упрекнула сына матушка.

— Если девица не заботится о соблюдении приличий и, не дождавшись свадьбы, живет в доме своего жениха, бесцеремонно влезая в его дела, я не намерен лебезить перед такой распущенной особой.

— Ты не справедлив, мой мальчик. Доминика — чудесное создание. Я считаю ее своей дочерью.

— К вам вернулся старший сын, — напомнил Антонио и, мрачно изогнув бровь, повернулся к слугам: — Оставьте нас.

Сообразив, что нового хозяина Карриоццо не стоит злить, те поспешно юркнули за дверь.

49

В комнате повисло напряженное молчание, недоброе предчувствие становилось все более ощутимым. Донельзя удивленная странным поведением сына, вернувшегося в родной дом, женщина с легким порицанием смотрела на Антонио. Анна никак не могла понять, отчего старший сын так изменился и так враждебно смотрит на младшего брата, с которым был очень дружен в детстве.

— Я вижу, многое изменилось в нашем доме, — прервал мучительное молчание Антонио.

Он пристально изучал Филиппо, отмечая про себя, как окреп и возмужал брат за те пять лет, что они не виделись.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — отчетливо произнес младший брат. Его красивое лицо осунулось и побледнело.

— Я в этом не сомневаюсь, — сдерживать гнев для Антонио было невообразимо трудно. Но он знал, что должен держать себя в руках ради матери. — Так почему же ты ничего не сделал для моего спасения?

— Как Филиппо мог тебе помочь? — вмешалась Анна, изумленно подняв брови. — Нам сообщили, что корабль, на котором ты отправился в путешествие, разбился о скалы у берегов Морей. И… — она промокнула глазка платочком, — больше мы ничего о тебе не слышали.

— Но Филиппо известно еще кое-что, не так ли? — Антонио сжигал взглядом младшего брата, нервно кусающего губы.

— О чем ты говоришь? — взмолилась женщина.

Сделав глубокий вздох, юноша решительно подошел к брату и отважно заглянул ему в глаза.

— Месяц назад пришло сообщение, что ты жив.

— Что?! — у Анны перехватило дыхание.

Не веря своим ушам, она уставилась на младшего сына.

— В письме говорилось, что человек, в плен к которому попал Антонио, требует выкуп и согласен ждать до наступления лета. По истечении этого срока Антонио будет отправлен на галеры.

— Ты не говорил об этом, — прошептала синьора и прижала ладони к сердцу.

— Матушка, — Филиппо упал на колени перед Анной и, с тревогой глядя ей в лицо, умоляюще попросил: — Тебе нельзя волноваться, позволь мне пригласить лекаря! Твое сердце…

— Я справлюсь… Продолжай рассказывать о том, как ты предал брата.

— Я не мог… — запинаясь, торопливо заговорил юноша. — Письмо пришло с огромным опозданием. Мы не успели бы к назначенному сроку… Не смогли бы помочь Антонио и лишились большой суммы, что оказалось бы губительно для нашего феода. Если бы письмо пришло хоть на месяц раньше!

— Меньше года назад были отправлены три письма. Их взялись доставить венецианские купцы. Слышишь: три письма! — рявкнул Антонио. — А ты хочешь уверить, что получил всего лишь одно, да еще с большим опозданием?! И, совершив подлость, продолжал готовиться к свадьбе, зная, что я, возможно, уже гну спину на галерах?

Сдерживать себя Антонио больше не мог. Он набросился с кулаками на стоящего на коленях брата, и если бы его могла сейчас увидеть Лали, она сочла бы Карриоццо вышедшим из ада. Очень смутно Антонио слышал крик матери и стоны Филиппо, но остановиться не мог. А младший брат даже не пытался защищаться и, покоряясь судьбе, безропотно сносил страшные удары.

Неожиданно кто-то вцепился в волосы Антонио и с силой оттянул его голову назад. А через мгновение он почувствовал пару сильных пощечин и пришел в себя.

— Мерзавец! Ты убьешь его!

Тяжело дыша, он смотрел, как Доминика, мгновение назад похожая на разъяренную фурию, преобразилась в плачущего ангела и, бросившись к Филиппо, принялась дрожащими руками промокать текущую у юноши кровь из разбитых губ.

Только сейчас Антонио сообразил, насколько жестоко избил младшего брата: у Филиппо был разбит нос, расквашены губы, глаза заплыли от синяков, а тело юноши, наверняка, страдало от страшных ударов.

— Что же ты остановился? — с трудом проговорил Филиппо, отодвигая от себя плачущую Доминику. — Покончи со мной, я ничего другого не заслуживаю.

Анна с ужасом смотрела на сыновей. Голова ее кружилась от пережитых за последний час событий, но женщина не могла позволить себе остановить старшего сына. Филиппо совершил подлость, и покойный супруг Анны поступил бы сейчас не менее жестоко с предателем. Только сам Антонио вправе судить и прощать поправшего братские чувства Филиппо.

— Оставить тебя жить — самое худшее из всех наказаний, — рыкнул Антонио. Слизнув кровь с разбитых костяшек, он взглянул на себя и медленно стащил с плеч испачканные кровью рубашку и камзол. — Ты пожалел истратить на меня наследство отца. Я, в свою очередь, отплачу тебе тем же. Интересно… — Карриоццо криво усмехнулся в лицо Доминики, — что скажет твоя невеста, когда узнает, что отныне ты будешь жить в моем замке из милости? Так же, как жил я в доме султанского сына. Впрочем, будет существенное отличие: я надеялся, что моя семья спасет меня из плена. А ты будешь жить здесь как свободный человек, но надеяться тебе не на что. Ты сам сказал, что дела в феоде идут не очень хорошо, и я не могу позволить себе выделить тебе часть состояния.

— Я скажу, сударь, что все равно выйду замуж за Филиппо, — Доминика высоко вздернула подбородок. — Мне больно узнать о том, что Филиппо проявил малодушие! Но я не стану судить его. Я помню заповедь Христа: кто без греха — пусть бросит камень в оступившегося.

— И на что же вы будете жить? Насколько я знаю, синьор дель Уциано не столь богат, чтобы принять нищего зятя.

— Мой дядя дает мне в приданое серебряные рудники!

— Вы ошибаетесь. Майано — собственность его дочери, которая как раз сегодня вернулась в родной дом. Я лично вручил ее графу де Бельфлер.

— Мальвина вернулась? — на лице девушки вспыхнула радостная улыбка.

Антонио с удивлением уставился на невесту своего брата. Неужели Доминику не волнует, что возвращение кузины лишило ее богатого приданого?

— Ты еще не все знаешь, девочка. Твой отец отказывается выдать тебя за младшего в роду Карриоццо, — усмехнулся Антонио. — И собирается найти тебе другого жениха, более состоятельного. Так что Филиппо ты ничем помочь не сможешь.

Доминика облизнула внезапно пересохшие губы.

— А я лучше уйду в монастырь, чем выйду за другого, — и в знак своей клятвы девушка поцеловала крест.

— Да, братишка, тебе повезло с невестой, — с удивлением покачал головой Антонио. — А вот ей с тобой — вряд ли.

— Я не стану причиной ее несчастья, — отвергая помощь невесты, юноша с трудом поднялся на ноги и подошел к старшему брату. — Алтонио, отец хотел, чтобы семьи Карриоццо и Бельфлер породнились. Я не нарушу его последнюю волю, — Филиппе, тяжело дыша, смотрел из-под опухших век на невесту. — Доминика, если судьбе так угодно, ты должна выйти замуж за моего брата.

— Ты отказываешься от меня? — не веря своим ушам, переспросила девушка.

— Он более достоин тебя, нежели я.

— Дурак! Эгоист! — вспыхнула Доминика. — А мои чувства тебя не волнуют?!

Она бросилась к выходу из зала, но на полпути неожиданно остановилась и резко обернулась к Антонио:

— А почему бы вам, синьор, не жениться на вновь обретенной невесте? И тем самым выполнить волю синьора Алессандро? Уверяю, что я возражать против этого не стану. После женитьбы на богатой невесте вы сумеете поправить дела вашего драгоценного феода, о судьбе которого вы оба так рьяно печетесь. Уверяю вас: граф и — особенно — графиня де Бельфлер не пожалеют денег на приданое своей дочери.

Карриоццо нервно провел рукой по спутанным волосам. Доминика все больше напоминала ему Лали, и не столько внешностью, как своим вздорным характером. Подумать только, что лепечет эта негодница! Она предлагает ему жениться на дочери Бельфлера ради богатого приданого и в память о последней воле его отца. Но Антонио не может так поступить с Лали, которая, которая… достойна лучшей участи.

Конечно, всего лишь неделю назад его и Лали неумолимо влекла в постель сумасшедшая страсть. Но Антонио был уверен в том, что эти чувства временны. Лали выросла в гареме и считала, что самое главное для нее — стать женой. Все равно чьей. И тут в ее жизни появился он — Карриоццо. Они три недели провели бок о бок, и неудивительно, что почувствовали взаимную тягу друг к другу.

Но теперь все изменилось. Лали — дочь весьма состоятельного человека и вправе рассчитывать на более выгодную партию, нежели Антонио. Если Филиппо не лжет, и дела в феоде идут плохо, то хозяин Карриоццо не может быть завидным женихом дочери графа де Бельфлера. И думать об этом нечего. К тому же, есть еще пара причин, из-за которых он не может позволить себе породниться с домом Бельфлер.

Странная смерть отца на охоте — главная из этих причин. Кому-то очень было на руку, чтобы хозяином феода стал юный Филиппе. Отдавая в приданое племяннице земли, граничащие с поместьем Карриоццо, граф де Бельфлер, не иначе, как что-то замыслил.

А вторая причина — Монна. Стать ее зятем немыслимо и невозможно.

Почувствовав сильнейшую усталость, Антонио повернулся к матери:

— Мне нужна горячая ванна.

— Я прикажу, чтобы тебе доставили воду в спальню на южной стороне, — сказала Анна и, печально улыбнувшись, вышла из зала.

«Боже, как я устал», — Антонио потер щетинистый подбородок, лениво размышляя, чего ему больше хочется — мыться, спать или есть. Плечи тянуло к земле, словно их придавил какой-то груз, веки стали почти свинцовыми. Короткий сон явно не повредит. Нет, сначала нужно принять ванну, а еду пусть принесут в постель.

Только напрасно он надеялся уснуть. Когда Антонио, насытившись, откинулся на подушки, то перед его глазами неожиданно, против его желания, появилась Лали.

И все потому, что ложе, на котором он устроился, было семейным и раньше принадлежало его родителям, как и сама спальня на южной стороне дворца. А еще раньше — всем прочим правителям Карриоццо. Когда Антонио решит жениться, то рядом с ним в этой постели будет лежать его супруга. Вот тут в памяти и появилась эта негодница — девчонка из гарема капудан-паши, дочь графа де Бельфлер.

Ночь уже вступила в свои права, и Антонио окружала темнота. Но ему все время чудилась Лали. Лали, лежащая подле него в постели. Он почти реально видел, как ее золотые волосы разметались по подушке, а распростертые руки зовут его…

Карриоццо до самого утра пролежал без сна, мучая свою раненую душу воспоминаниями о радостном смехе Лали, соблазнительных изгибах ее тела во время танца. Он вспоминал ее удивительное, ни на что не похожее пение и нескромное желание любовных утех. Девушка, от любви которой он добровольно отказался, стала для Антонио манящим огоньком, мерцающим в ночи, милым чудесным призраком, ворвавшимся в его жизнь из далекого детства. Его мучением и болью.

50

Отец и дочь, не замечая того, что подступает ночь, сидели, обнявшись, в зале у портрета покойной матери Лали и вели нескончаемый разговор, стараясь посвятить друг друга в годы, прошедшие в разлуке.

Граф де Бельфлер с трудом сдерживал слезы, слушая рассказ дочери о ее жизни в Стамбуле. Время от времени Людовико отворачивался, и его спина вздрагивала от безмолвных страданий. Лали почти ничего не помнила о своем похищении, но подробно описывала свою жизнь в гареме, хвасталась знаниями, которым ее обучили приглашенные по приказу Ибрагим-паши учителя, описывала козни и зависть женщин, спорную доброту Гюльхар-ханум, знакомство с Антонио и побег из дворца, ужасные воспоминания о капитане Джаноцци, посещение рынка рабов, путешествие на галере и праздник в Венеции.

«Только в одном я не могу признаться отцу, — думала девушка. — О своих чувствах к Антонио».

Лали с самого начала почувствовала душевную близость с отцом. Моментами ей казалось, что она начинает узнавать в нем того человека, с которым ей пришлось расстаться больше десяти лет назад. И ей было жаль, что Антонио никак не хотел примириться с Бельфлером. Неужели он до сих пор не избавился от любви к Монне? В любом случае, она не могла винить свою мачеху за то, что она предпочла Антонио графа де Бельфлер. Отец — не только красивый и умный мужчина, но и удивительно добрый и щедрый человек. Даже сейчас он то и дело возвращался в разговоре к делам в феоде Карриоццо, переживая за обоих братьев.

С большой осторожностью Лали задала не дающий ей покоя вопрос:

— Антонио и Филиппо, они поймут друг друга?

— Очень на это надеюсь, — граф улыбнулся. — Мне кажется, Антонио понравился тебе?

Лали смущенно передернула плечами.

— Конечно. Он ведь спас меня.

— Я был бы рад вашему браку, — проговорил граф, с нежностью глядя на свою удивительно взрослую дочь. — Антонио мне всегда нравился, поэтому я с радостью согласился, когда Алессандро предложил устроить вашу помолвку.

— Мне кажется, Антонио и слышать об этом не захочет, — с грустью пробормотала девушка. — Он уехал такой злой!

— Что произошло между вами? — глаза Людовико перестали улыбаться.

— Между нами? — Лали густо покраснела, догадавшись, что именно хотел узнать отец. Антонио был очень добр со мной.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Он не позволил себе совершить ничего предосудительного, — с трудом выговорила Лали.

— А что ты скажешь о своих чувствах к нему? — Бельфлер продолжал пристально смотреть на дочь.

Появление в комнате синьоры Монны спасло Лали от щекотливых расспросов. В сопровождении юного мальчика и молоденькой девушки графиня приблизилась к мужу и его дочери.

— Прошу прощения, если помешала вашей беседе, — красиво поклонившись, произнесла она.

Бросив оценивающий взгляд на Лали и ласково улыбнувшись мужу, Монна заметила:

— Уже накрыли стол для ужина, поэтому я и позволила себе прервать вашу беседу. К тому же, в Бельфлер вернулась Доминика. Она горит желанием приветствовать свою кузину.

— Ты не помнишь меня, Мальвина? — девушка шагнула вперед, одарив Лали очаровательной улыбкой. — Я — Доминика дель Уциано, твоя кузина.

Лали с сожалением пожала плечами.

— Я рада нашей встрече, Доминика. Но, к сожалению, мало что помню из своего детства. Впрочем… — Лали внимательно всмотрелась в улыбку миловидной голубоглазой кузины. — Кажется, у тебя было платье незабудкового цвета и точно такие туфельки с серебряными пряжками. И кто-то подарил тебе куклу в точно таком же наряде. Вы были похожи с ней.

— Так и есть! — обрадовалась Доминика. — Эта кукла все еще со мной и сидит у меня в спальне. Я обязательно покажу ее тебе.

— А я покажу свой игрушечный замок и корабли! — ревниво воскликнул младший сын графа Роберто.

С нескрываемой гордостью Людовико взглянул на своего наследника. Мальчугану исполнилось всего лишь четыре года, а он уже старался во всем походить на отца.

— Папа, почему Мальвина так странно говорит? — неожиданно поинтересовался мальчик. — Она словно поет!

— Ты прав, мой мальчик. Мальвина певуче растягивает слова. Это потому, что она долгое время жила в далекой стране, где говорят на других языках. Мне кажется, что она должна хорошо петь. Я не ошибся, моя девочка?..

— Хочу послушать, — потребовал Роберто.

— Не сейчас. Мальвина устала после дороги, а я оказался столь эгоистичным, что затеял долгую беседу. Девочке нужно отдохнуть.

Девушка с благодарностью посмотрела на отца, затем улыбнулась брату:

— Я обязательно спою для тебя и всей нашей семьи.

— Правда, моя сестра — красавица? — требовал подтверждения у Доминики неугомонный мальчуган.

— Конечно, Роберто, она восхитительна.

Лали очень хотелось расцеловать приветливую кузину и потискать чудесного братика, но она смущалась присутствия Монны. Девушка до сих пор не могла понять, какие чувства испытывает к мачехе. С одной стороны, она симпатизировала женщине, полюбившей ее отца, но с другой стороны, испытывала ревность: Антонио, похоже, до сих пор не излечился от своих чувств к бывшей невесте.

Поймав задумчивый взгляд Монны, Лали неожиданно сообразила, что мачеха также не может определиться в своих чувствах, и мысленно посочувствовала синьоре де Бельфор. Нелегко, должно быть, вот так внезапно обрести соперницу, в один миг сумевшую заполучить любовь графа. Пусть даже Лали — дочь Людовико. Или же Монна ревнует к Антонио?..

— Ты вернулась из Карриоццо? — обратился Людовико к Доминике: — Там все в порядке?

— Братья подрались, а потом нашли общий язык. А я не желаю знать их обоих. Буду рада, если они оба исчезнут из моей жизни.

— Возвращение Антонио разрушило твои планы, — вздохнул Людовико и, бросив короткий взгляд на Лали, спросил: — Значит, твоя свадьба отменяется?

— Да.

Лали подумала, что на месте кузины рыдала бы от горя, но у Доминики глаза сияли ровно, словно небо в лучах солнца.

— Но что произошло? — вмешалась в разговор встревоженная Монна.

Ее пальцы нервно теребили кисточку витого пояса.

— Филиппо от меня отказался.

— Ты не ошиблась? — граф ошеломленно уставился на племянницу. — Скорее всего, Антонио запретил ему жениться на тебе, — сердито предположил он.

— Я не ошиблась, — сияя ровной улыбкой на светлом личике, Доминика прошлась по кабинету. — Филиппо уступил меня старшему брату ради выполнения воли покойного отца.

Лали показалось, что земля качнулась под ногами.

— А я напомнила Антонио о том, что он уже помолвлен с Мальвиной.

— Что он ответил?! — Лали больше не могла сдерживать себя.

Доминика не успела ответить, потому что в разговор вмешалась Монна.

— Дорогой, нам следует поторопиться со свадьбой твоей дочери, — заявила графиня, окидывая скептическим взглядом фигурку падчерицы. — Если в Бельфлере родится бастард, семья будет опозорена.

— Доминика, отведи Роберто в сад и позаботься о том, чтобы слуги не стояли под дверью, — попросил граф.

Племянница поспешила выполнить его приказание и, испуганно оглядываясь на Мальвину, вышла из кабинета вместе с мальчиком. Проводив ее взглядом, Людовико затем повернулся к жене и сухо потребовал:

— Не болтай глупостей, Монна. Еще не хватало, чтобы слуги услышали твои невероятные предположения.

— Невероятные? — возмутилась графиня. — Посмотри на свою дочь! У нее в глазах блестело вожделение, когда она смотрела на Карриоццо! Чему удивляться, ведь она выросла в гареме, а урокам любви там учат с малолетства! Как ты думаешь: отчего Антонио решил похитить ее? Неужели ты полагаешь, что сильный молодой мужчина отказался развлечься с наложницей из гарема?

— Не забывайся, Монна, — сухо произнес Людовико. Каменная неподвижность его фигуры говорила о бушующем внутри гневе. — Ты оскорбляешь Мальвину. А твои измышления отдают ревностью. Думаешь, я не заметил, какими глазами ты сама смотрела на Карриоццо?

— Похоже, синьора, вам лучше, нежели мне, известны пристрастия Антонио, — Лали решила вмешаться в разговор, хотя понимала, что неразумно ссориться с женой отца в первый же день. Но терпеть незаслуженные оскорбления она не собиралась. — Во всяком случае, по отношению ко мне синьор Карриоццо вел себя совершенно безупречно, и ни словом, ни делом не посмел оскорбить. Хотя еще неделю назад понятия не имел, что я — дочь графа де Бельфлер и, следовательно, его невеста. Что же касается уроков любви, то хочу сообщить вам главное правило, которому обучают в гареме: девственница должна хранить невинность до свадьбы, иначе ей не удастся найти себе супруга, а женщина (все равно — жена или наложница) обязана быть верной своему возлюбленному господину. Изменщицу евнухи бросают в море на корм рыбам. Очень неплохо, чтобы подобные законы соблюдались и в Европе.

Услышав речь, полную недвусмысленных намеков, Монна замерла и, уставившись в лицо падчерице, пыталась обжечь ее яростным взглядом. А Лали старательно пыталась сдержать резкости, рвущиеся с дрожащих губ. А про себя решила — если Монна продолжит ее оскорблять, то узнает очень много турецких слов. Таких, которые приличным дамам произносить не полагается.

Противостояние взглядов длилось несколько минут и завершилось тем, то Монна оскорблено надула губки:

— Я вижу, что в Бельфлере закончилась спокойная жизнь. Имей в виду, дорогой, что перевоспитывать твою слишком ученую дочь я не собираюсь. А тебе дам последний совет: ты все же разберись в отношениях между Карриоццо и Мальвиной.

Графиня бросила на Лали гневный взгляд и медленно выплыла из зала.

Повернувшись к дочери, граф ободряюще улыбнулся.

— Не обижайся на нее. Она успокоится. Знаешь, я, пожалуй, устрою праздник по поводу твоего счастливого возвращения. А еще лучше — проведем турнир. Что ты думаешь об этом?

— Бал? Турнир? — переспросила девушка.

Она уже была знакома с карнавалом, но с трудом представляла, о чем сейчас идет речь.

— Это звучит интересно.

— Вот и чудесно, — кивнул граф. — Думаю, через месяц мы все это и устроим.

51

С видимой неохотой Лали отбросила теплое одеяло, чувствуя себя зябко в прохладном утреннем воздухе, который тянул из приоткрытого окна. Девушка подумала о том, что даже на палубе корабля, когда ночной ветер кружил вокруг ее оголенной шеи, она так не мерзла. Впрочем, в те дни рядом с ней находился Антонио. Почувствует ли она еще когда-нибудь его сильные руки?

Лали вздохнула и с тоской посмотрела на очаг, представляя бушующее пламя. Она уже почти месяц жила под крышей родного дома, и поначалу жизнь в Бельфлере понравилась ей, но в последние дни Лали поняла, что скучает по Стамбулу. Зелень полей и разноцветье лугов Пармы восхищали девушку, но не шли ни в какое сравнение с пышностью садов дворца Ибрагим-паши. Лали не хотела признаться себе в том, что скучает по тем дням, когда рядом с ней был Антонио.

— Почему так холодно? — пробормотала она.

— Закрой окно, — предложила Доминика. — Впрочем, лучше выйти в сад. Там намного теплее, солнце уже взошло.

Лали оглянулась на сестру. Одетая в платье из блестящего салатового атласа с желтыми фестонами по краям, Доминика сидела перед зеркалом, старательно расчесывая свои волнистые рыжие волосы. Лали невольно улыбнулась, поймав взгляд сестры в зеркале. Как хорошо, что они подружились. При каждом удобном случае кузина настойчиво просила Лали рассказать о Стамбуле и жизни в гареме, а сама, в свою очередь, рассказывала сестре о Парме, Флоренции, Милане и Венеции, где успела побывать. Дружба с сестрой помогла Лали справиться с тоской, возникшей из-за исчезновения Антонио. Прошел уже месяц, а он ни разу не появился в Бельфлере. Неужели его не волнует, как она здесь живет?

Вздохнув, Лали отошла от окна. Сделав всего несколько шагов, она остановилась у камина.

— Почему нельзя разжечь огонь? Я ужасно мерзну, — посетовала она.

Доминика хихикнула и положила расческу на столик.

— Тебе бы мужчину погорячее! — дерзко заявила она и, увидев изумленные глаза сестры, быстро пояснила: — Так говорят служанки.

Лали вздохнула. Служанки правы. Если бы Антонио спал рядом с ней, не было бы нужды ни в одеяле, ни в огне.

— О нем страдаешь? — лукаво спросила Доминика, прерывая размышления сестры.

Застигнутая врасплох, Лали сердито взглянула на кузину.

— Не понимаю тебя.

— Я говорю об Антонио ди Карриоццо.

— Откуда ты это взяла? Это Монна разносит сплетни? — нахмурилась Лали.

Сестра знала все подробности ее бегства из Стамбула, но про чувства Лали к Антонио знать не могла.

— Вовсе нет. Я сама догадалась. Ты ведь любишь его?

Зажмурившись, Лали обреченно кивнула.

— А он тебя?

— Вряд ли. Возможно, если бы мы остались в Венеции, он со временем смог бы полюбить меня. Но он вернулся в Парму, увидел свою Монну и… Ах, Доминика, Антонио до сих пор не забыл свою любовь к этой ветренице!

— Ты зря сердишься на Монну. Она — очень милая и добрая женщина. А сейчас просто растерялась. И неудивительно, если у супруга внезапно появилась взрослая дочь. Да еще раскрасавица. Что же касается чувств самого Антонио…

Стук в дверь прервал их беседу, Вошла служанка и прямо с порога сообщила:

— Прибыл посланник из Карриоццо. Он сообщил, что его господа приняли приглашение приехать на турнир.

Лали едва не подпрыгнула на месте. Что означает согласие— Карриоццо? Быть может, он хочет увидеться с нею? Или с Монной?

— Синьора Монна знает? — поинтересовалась Доминика.

— Разумеется. Она сейчас обсуждает новый фасон платья для праздника с подругами. А потом они собираются опробовать помаду и пудру, которые не так давно привезли для синьоры из Флоренции.

Служанка исчезла, а Лали слегка усмехнулась. Ее смешил обычай белить лица, и даже насмешливые замечания Монны по поводу ее веснушек и кожи цвета липового меда не заставили Лали воспользоваться пудрой. Что же касается краски для глаз, то девушка не могла решиться воспользоваться ими, потому что ни мачеха, ни кузина не красились сурьмой.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнула Доминика. — Вы сможете поговорить друг с другом откровенно. Очень надеюсь, что твои чувства окажутся взаимными.

— Нет, Доминика, — Лали обреченно махнула рукой. — Антонио решился приехать сюда, чтобы увидеть свою ненаглядную Монну. Иначе он мог бы передать мне записку, — девушка обиженно шмыгнула носом. — Порой мне кажется, что я видела сон, и Антонио не было в моей жизни.

Кузина положила голову на плечо Лали, участливо вздохнула, а затем решительно потребовала:

— Довольно грустить. Ты должна выглядеть ослепительно красивой, чтобы кое-кто быстрее осознал, что может потерять по собственной глупости, — неожиданно она замолчала, а затем тихо продолжила: — Мы должны заставить страдать братьев Карриоццо.

Лали, уже посвященную в историю ссоры Доминики и Филиппо, в очередной раз охватило чувство вины, ведь из-за ее появления расстроилась свадьба кузины.

— Мне так жаль… — девушка чувствовала страшную неловкость, что заставляет Доминику сочувствовать ей в то время, как у кузины повод для слез более существенный.

— Эй, — возмутилась Доминика, — кажется, ты собираешься жалеть меня? Не вздумай. Я сумею выбросить из своего сердца эту глупую боль.

— Никогда не встречала таких женщин, как ты, — Лали с изумлением посмотрела на сестру. — Умных, красивых и сильных. Я очень рада, что ты — моя сестра. Но я все время чувствую себя виноватой перед тобой. Прости меня.

Кузина пожала плечами.

— Ты ни в чем не виновата. Во всем виноват человек, похитивший тебя.

— Ты так думаешь?

Доминика кивнула и тут же, лукаво улыбнувшись, нагнулась к сестре:

— Я думаю, что именно ты сумеешь заставить его страдать. Разве ты зря столько прожила в Стамбуле? Надеюсь, что ты была прилежной ученицей и хорошо изучила науку красавиц гарема, как завоевать мужчину и стать для него одной-единственной.

52

Она увидела его из окна своей комнаты. Хотя Карриоццо со своей кавалькадой находился очень далеко и различить черты его лица было невозможно, и не узнать Антонио Лали не могла. Его свита состояла из двадцати или чуть более человек, одетых в алые с зеленым камзолы. Знамена такого же цвета развевались на ветру.

— Синьорита, отойдите от окна, — попросила Лали ее горничная Мариэтта.

— Я не простужусь, — ответила девушка, жадно наблюдая за Антонио.

— Вам следует беспокоиться не о простуде, — фыркнула служанка: — Вы совершенно раздеты, и вас могут увидеть из окна.

Лали с сожалением вернулась в ванну. Конечно, плескаться в теплой воде было чудесно, но она так давно не видела Антонио, что хотела смотреть на него бесконечно. В противном случае Лали от души наслаждалась бы купанием, лежа в ванне с закрытыми глазами. В такие минуты она обычно переносилась мыслями во дворец Ибрагим-паши, в купальни, где можно было вволю блаженствовать в горячей воде, плескаться в бассейне и млеть от массажа. В Парме о таких удовольствиях приходилось лишь только мечтать.

— Ах, синьорита, вы столь смелы! — не удержалась от упрека горничная, набрасывая халат на плечи своей госпожи, когда та, наплескавшись в ванне и окатив себя прохладной водой из кувшина, начала, потягиваясь, бродить по спальне. — Неприлично обнаженной разгуливать по комнате.

— А почему я должна стыдиться своего тела? Такой меня создал Господь. И все остальные женщины (в том числе и ты сама) устроены точно так же, как я, — пожала плечами Лали и уселась в кресло перед зеркалом.

— Ах, синьорита, поосторожнее с такими высказываниями, — покачала головой служанка. — Если вас услышит епископ, он объявит вас еретичкой.

Горничная промокнула волосы своей госпожи несколькими полотенцами, заплела толстые косы и уложила их вокруг головы, как корону, скрепив шпильками, унизанными мелким жемчугом. Затем она помогла Лали облачиться новое платье. После чего удалилась, оставив свою госпожу одну.

Пытаясь справиться с волнением, Лали решила осмотреть золотые безделушки, которые привезла из Стамбула. Монна не раз упрекала падчерицу за то, что та носит турецкие драгоценности, и то и дело высмеивала Лали, упрекая в безвкусии. Но девушка понимала, что причина ее придирок в банальной зависти: украшения были роскошными, безупречно изысканными и очень дорогими. Во всяком случае, Доминика пришла в восторг от турецкого «приданого» кузины, но дала совет надевать на себя лишь малую толику того, что было принято в Стамбуле. Поэтому сегодня Лали решила украсить себя жемчужным ожерельем и точно таким браслетом, с сожалением оставив в шкатулке серьги, височные подвески и ножные браслеты. О последних Доминика посоветовала вообще забыть. В Парме подобные вещи не были приняты.

Заметив в зеркальном отражении свое лицо, девушка озадаченно замерла. Чтобы не показаться дикаркой перед строгими глазами гостей, Лали согласилась сегодня немного припудрить лицо, чтобы скрыть веснушки. Но из-за волнения ее лицо приобрело слишком бледный вид.

Схватив салфетку, девушка поспешно смочила ее мелиссовой водой из кувшина и принялась умываться, пытаясь избавиться от пудры. Когда на носике появились знакомые веснушки, Лали довольно улыбнулась и хотела отойти от зеркала, но ее внимание привлекла маленькая шкатулочка, стоящая на туалетном столике. Там лежала сурьма для подведения глаз. Не удержавшись, Лали привычным жестом быстро подвела глаза и с огромным удовольствием посмотрела на свое отражение. Совсем другое дело!

Ее любование прервал стук в дверь. Вошедший Людовико изумленно уставился на лицо дочери.

— Мне не стоило этого делать? Я сейчас умоюсь! — испуганно пискнула Лали.

— Нет, все в порядке, — остановил ее отец. — Ты выглядишь чудесно.

Лали радостно рассмеялась.

— Честно говоря, я бы с удовольствием надела свой турецкий наряд. В нем намного приятнее и красивее. И нет противной шнуровки, из-за которой трудно дышать.

Людовико покачал головой, хотя в уголках глаз запрыгали смешинки.

— Дай мне слово, что не сделаешь этого без моего разрешения. Возможно, на карнавале он будет уместен. Кстати, тебе, наверно, не терпится узнать: прибыл ли Антонио ди Карриоццо? — ровным голосом поинтересовался граф.

— Почему ты так думаешь?

— На пути в твою комнату я перехватил посланницу Доминики с запиской.

— И что там было?

— Два слова. «Он здесь», — отец искоса взглянул на Лали.

— Ты уже говорил с ним?

— Обменялись приветствиями.

— Почему ты пригласил Карриоццо к нам? — рискнула задать волнующий ее вопрос Лали.

— Я собираюсь напомнить Антонио о заключенной между вами помолвке.

— Ты веришь своей жене? — вспыхнула Лали.

— Я верю тебе. И хочу, чтобы ты была счастлива. А помолвка необходима, как знак мира между нашими фамилиями. Когда-то очень давно семьи де Бельфлер и ди Карриоццо поссорились из-за клочка земли под названием Майано. Мир, время от времени воцарявшийся между двумя семействами, был недолговечным, потому что ни одно из семейств не желало уступать. В результате за долгие годы вражды выросла ненависть. Мы с Алессандро решили положить конец этой истории и заключили помолвку между нашими детьми: Антонио и маленькой Мальвиной. А в приданое своей единственной дочери я по договору отдавал рудник Майано. Как видишь, Карриоццо весьма заинтересованы в этом браке. Жаль, что в наши замыслы двенадцать лет назад вмешался какой-то мерзавец. Я пытался найти тебя и выяснить, кто устроил это злодеяние. Но безрезультатно. Впрочем, сейчас не время обсуждать твое похищение. — Людовико предложил дочери руку, чтобы идти к гостям. — Сегодня мы должны решать другие вопросы.

53

При появлении Лали в зале воцарилась тишина. «Никто не должен догадаться, что мне страшно» — подумала девушка, жалея о том, что в Европе не принято носить чадру.

— Улыбнись, Мальвина, и держись с достоинством, — шепнул Людовико. — Покажи им, что ты — истинная де Бельфлер.

Глубоко вздохнув, девушка последовала совету отца: распрямила плечи и приподняла лицо, озаренное очаровательной улыбкой.

— Позвольте вам представить мою дочь, — торжественно произнес Людовико, и его голос гулким эхом разнесся по залу. — Мальвина де Бельфлер.

Шепот восхищения, одобрения и недовольного ропота пронесся по залу. Гости с любопытством принялись разглядывать дочь графа. Их взгляды скользили по очерченным сурьмой вишневым глазам, в которых играло женское лукавство, по золотистым веснушкам, по плечам, покрытым золотистым загаром. На лицах гостей читались сразу и восхищение и скептицизм.

— Не беспокойся, — прошептал Людовико. — Когда они познакомятся с тобой, то будут очарованы и начнут сражаться за право постоять с тобою рядом.

Поддержка отца помогла Лали почувствовать себя увереннее, и она еще выше подняла голову, не забывая искать глазами Антонио. И споткнулась о взгляд графини. Однако вместо неодобрения в глазах мачехи Лали увидела огонек любопытства.

— Дорогой, теперь, когда ты представил свою дочь, нам следует вернуться к своим обязанностям хозяев бала. Полагаю, мы можем оставить Мальвину на попечение Доминики, — предложила Монна.

— Ты права, — кивнул Людовико и объяснил дочери, уставившейся на него испуганными глазами. — Доминика весьма разумная девушка, она сумеет лучше, чем кто бы то ни было, помочь тебе освоиться среди гостей.

Успокаивающе пожав руку Лали, граф отошел в сторону и щелчком пальцев подозвал к себе распорядителя бала. Монна на мгновение задержалась и, грациозно обмахнувшись шелковым веером, с легким удивлением заметила:

— Доминика постаралась на славу, чтобы сделать из тебя сказочную принцессу. И хотя ты никак не избавишься от своих восточных привычек, не удивлюсь, если в скором времени в Бельфлер зачастят твои поклонники. Кстати… Не ожидала, что с помощью сурьмы можно так чудесно подчеркнуть глаза. Ты мне покажешь, как это делается? — покосившись на супруга, прошептала графиня и поспешила присоединиться к ожидавшему ее Людовико.

— Где же Антонио? — тревожно спросила Лали, когда господа де Бельфлер занялись гостями.

— Здесь, — загадочно улыбнулась кузина. — Своим появлением в Бельфлере он ошеломил многих. Мало того, что сам вернулся живым и невредимым, когда все уже считали его погибшим, так еще и вернул бывшему сопернику пропавшую дочь. О сегодняшнем празднике будут слагать легенды по всей Парме, — Доминика мимоходом бросила улыбку какому-то молодому человеку и тут же спохватилась. — Из-за твоего сумасброда я чуть было не забыла, что тебя следует познакомить с гостями.

Доминика ухватила кузину под руку и принялась представлять своим знакомым, которые тут же начали поздравлять Лали с возвращением и выражать восхищение ее красотой.

Неожиданно девушка почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она поспешила обернуться и с разочарованием поняла, что видит перед собой вовсе не Антонио, а совершенно другого мужчину, облаченного в одеяние церковника.

— Кто это?

Сестра проследила за ее взглядом.

— Епископ Строцци.

— Почему он так уставился на меня?

— Полагаю, этот ревностный поборник христианства опасается, что ты приняла ислам.

— Разве это дурно?

Улыбку ветром сдуло с лица сестры.

— Мальвина, даже и не думай об этом! — шепнула она ей на ухо. — Неужели ты не знаешь, что церковь считает это ересью?

— Я не понимаю, — удивилась Лали. — В Стамбуле не преследуют ни христиан, ни поборников другой веры. Мать султана Баязида валиде Гюльбахар не приняла ислам и осталась христианкой. И это никого не возмущает.

— Забавно… — Доминика взяла сестру за руку и отвела ее подальше от епископа. — Поговорим об этом позже.

Перед девушками неожиданно возник отец Доминики.

— Чудесно выглядишь, племянница, — приветствовал Никколо Лали и на правах родственника поцеловал племянницу в щеку. Затем с упреком посмотрел на свою дочь. — Ты совсем перестала бывать в своем родном доме.

— Я решила помочь Мальвине освоиться в Бельфлере.

— Ты всегда заботишься о других, а о своем старом отце и думать забыла.

— Стариком тебя назвать может лишь глупец и слепец. Что же касается нашего дома… — Доминика недовольно поморщилась. — Не хочу подстраиваться под нашу несносную матушку. Она даже святого замучает своими нравоучениями. Вот и сегодня не соизволила приехать на праздник.

— Что поделать, — пожал плечами Никколо. — У нее разболелась голова.

— И теперь начнет распекать нас обоих, — Доминика хихикнула, — за то, что мы оставили ее в одиночестве в Уциано. А как поживают ее драгоценные родители, мои дедушка с бабушкой?

— Уже месяц как отбыли в Милан. Собираются подыскать тебе нового мужа.

— Я их об этом не просила, — заметно напряглась Доминика.

— Твоя свадьба с Карриоццо расстроилась, и чтобы избежать толков, следует поторопиться устроить твое замужество, — изображая глубокое сожаление, произнес Никколо и повернулся к Лали: — Не могу не любоваться твоей красотой. Людовико уверяет, что ты удивительно похожа на покойную графиню де Бельфлер, но мне кажется, при ближайшем рассмотрении в тебе угадываются черты твоей матушки. Этот чудесный взгляд цвета спелой вишни, в которой играет солнце, эта забавная привычка морщить носик… и плечами она вот так же застенчиво пожимала… Твоя матушка была восхитительна. Жаль, что она не может увидеть, что красота ее дочери превосходит ее собственную, — с этими словами погрустневший Никколо склонил голову и коснулся губами руки племянницы.

— Вы помните ее? — с жадным интересом спросила Лали.

Отец рассказывал ей о рано умершей матери, но девушке хотелось знать намного больше. Печально улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям, дель Уциано отпустил ее руку.

— Конечно. А теперь прошу простить меня, сеньорита. Я вижу старого друга, с которым хочу поговорить.

— Брак моих родителей счастливым назвать сложно, — вздохнув, сказала Доминика, когда ее отец отошел от них к какому-то вельможе.

— Отчего? Из-за болезни твоей матушки?

— Она здорова не меньше, чем мы с тобой. Мои родители не выносят друг друга. Поэтому в гости ездят чаще всего поодиночке. А перед выездом вступают в мирные переговоры, решая, кто из них примет следующее приглашение.

— Как странно…

— Мама говорит, что отец даже не пытался полюбить ее. Вроде бы, всю жизнь любил одну женщину, но она вышла за другого, а потом умерла. И теперь мои родители мучают друг друга.

— Как грустно. Ужасно потерять свою любовь.

— А я думаю, что нельзя изводить себя понапрасну. Если не повезло в любви, нельзя отчаиваться и закрывать сердце для нового, быть может, более сильного чувства.

Лали уловила горечь, прозвучавшую в словах сестры, несмотря на то, что кузина убеждала надеяться на лучшее. Сумеет ли Доминика забыть Филиппе и встретить новую любовь? А сама Лали? Если она не справится со своим страдающим сердцем, то, наверно, состарится, так и не узнав счастье ответного чувства.

— Не расстраивайся так, — Доминика заметила слезы, дрожащие в глазах Лали, и истолковала по-своему: — Мои родители вполне довольны своей судьбой и возможностью развлекаться вне дома, и кузина неожиданно пихнула Лали в бок. — А вот у нас с тобой все будет иначе. Улыбайся.

Девушка послушно изобразила улыбку и тут же замерла. В нескольких шагах от нее стоял прекрасно одетый знатный синьор, и на его смуглом лице светились светлые глаза. Те самые, что когда-то давно, в прежней жизни, горели желанием, а затем обожгли ледяным отчуждением.

В сердце больно кольнуло. Еле слышно вздохнув, Лали шагнула вперед, чтобы приветствовать Антонио. Но ей не удалось этого сделать, потому что в это самое мгновение всех позвали за стол.

54

Сосед слева был весьма рад тому, что рядом с ним сидит очаровательная дочь де Бельфлера. Бенедетто де Мессино оказался настолько общительным и веселым, что сумел отвлечь Лали от мыслей об Антонио. В разговоре он то и дело дотрагивался до руки девушки, его прикосновения выглядели вполне невинно, но немного смущали Лали. Намного сильнее ее беспокоили взгляды двух мужчин: епископа Строцци, который исподтишка наблюдал за ней, хотя при этом беседовал с остальными гостями, и — Карриоццо, сжигающего ее сердитым взглядом. Неужели в нем вновь заиграла ревность?

Рядом с Антонио сидел весьма похожий на него стройный юноша, и Лали сообразила, что видит младшего Карриоццо. Доминика как-то обмолвилась, что ее бывший жених превосходил в красоте старшего брата, и, пожалуй, была права. Лали с любопытством рассматривала Филиппо, удивляясь тому, что кузина так легко решилась разорвать помолвку с этим красавчиком.

— Я приветствую возвращение на землю Пармы того, кто вернул мне мою дочь. За Антонио ди Карриоццо, — граф Людовико высоко поднял свой бокал. — И за союз наших семей!

— За счастливое возвращение вашей дочери, — произнес в ответ Антонио. Не отрывая глаз от Бельфлера, он выпил свой бокал до дна и со стуком поставил его на стол. — Желаю вашей дочери побыстрее найти супруга. Полагаю, это будет несложно сделать, если вы не поскупитесь на приданое.

В зале воцарилось неловкое молчание, затем раздались вздохи сожаления и удивления. Чувствуя на себе бесчисленные участливые взгляды, Лали густо покраснела, но тут же выпрямилась. Губы дрожали, а мокрые глаза были устремлены на человека, оскорбившего ее прилюдно.

— Жаль, что в Парме нет обычаев, подобных тем, что приняты в Стамбуле. Я слышала, что у вас денежные проблемы. На берегах Босфора вы вряд ли сумели бы купить себе даже одну жену! — во всеуслышание заявила она.

— Я привык надеяться лишь на самого себя, сеньорита Мальвина де Бельфлер, — Антонио не отрывал ледяного взгляда от ее лица. — И не унижусь, чтобы жениться ради денег. Что же касается Стамбула… — он зло усмехнулся. — Вам лучше, чем остальным присутствующим, известно, какую цену платят за женщин на рынках Османской империи. Помогая вам вернуться на родину, я предполагал увидеть вас счастливой, сеньорита. Неужели вы сожалеете о нашем совместном путешествии?

— Весьма сожалею о том, что была полной дурой и доверилась ледяной глыбе! — зарычала Лали в лицо наглецу, предавшему ее чувства.

Гости, забыв обо всем и затаив дыхание, ждали развязки, и разъяренный Антонио стиснул челюсти. Если раньше все лишь шепотом строили догадки об их взаимоотношениях, то теперь начнут обсуждать во всеуслышание. Девчонка сошла с ума. Неужели она не понимает, что он держится так холодно и отстраненно лишь затем, чтобы заставить всех поверить в то, что между ними ничего не было и быть не могло?

— Ты оскорбил мою дочь, Антонио ди Карриоццо. Завтра на турнире ты заплатишь за свои неучтивые слова, — мрачно процедил де Бельфлер.

— Думаешь справиться со мной? — Антонио криво усмехнулся. — Неужели не все силы оставил в постели молодой жены?

Людовико с трудом сдержал себя, чтобы прямо сейчас не устроить взбучку наглому юнцу. Бросив мрачный взгляд на испуганное лицо Монны, он медленно опустился в кресло, и, раздувая крылья носа, угрожающе произнес:

— Ты узнаешь об этом на турнире.

— Именно для этого я и явился сюда.

Антонио с вызывающим видом осушил полный бокал вина, затем встал из-за стола и, печатая шаг, вышел из зала. Филиппо последовал за ним.

Было выпито огромное количество вина прежде, чем в зале вновь воцарилось веселое настроение.

Но Лали не замечала ни выступлений акробатов, ни музыки, ни танцев — она была в ужасе от того, что только что произошло. «Что происходит? Зачем Антонио поссорился с моим отцом? Чего он добивается? Почему оскорбил меня? — в ужасе размышляла она. — Он до сих пор любит Монну. И теперь задумал на поединке поставить точку в этой истории — освободить Монну от супруга или погибнуть самому. Что произойдет завтра? Неужели один из них должен погибнуть! Отец, которого она успела полюбить? Или человек, завладевший ее сердцем?»

55

— Я не вижу Антонио, — шепнула Лали сестре.

— Вон он, — сказала Доминика, указывая на дальний конец лагеря, где под порывами утреннего ветра трепетали знамена Карриоццо.

— Не волнуйтесь за своего отца. Антонио пощадит его.

Услышав незнакомый голос, Лали рывком обернулась, и ее глаза встретились с голубым взором, окаймленным чудесными длинными ресницами. Филиппо ди Карриоццо вежливо склонился перед девушками. Доминика тут же отвернулась, делая вид, что рассматривает мужчин, готовящихся к состязанию.

— Вы так уверены в победе вашего брата, что пришли сообщить нам об этом? — изогнув тонкую бровь, скептически спросила Лали.

Лицо юноши осветила восхитительная улыбка. Точно такая, как ее описывала Доминика.

— Я подошел потому, что мне не терпится узнать вас получше. Мой брат очень изменился, и теперь я, кажется, начинаю понимать, в чем причина, — улыбка Филиппо стала еще очаровательнее.

— А мне кажется, что причина в другом — в отказе родственников выкупить Антонио из плена, невзирая на то, что тем самым обрекают его на вечное рабство.

Улыбка медленно сползла с лица юноши.

— Я имел в виду совсем иное.

Доминика решила, что следует принять участие в разговоре, и, повернувшись, небрежно кивнула Филиппо.

— Приветствую вас, синьор.

— Мое почтение, сеньорита, — юноша вежливо склонил голову. — Прекрасно выглядите. Не смею портить вам настроение, — сделав церемонный поклон, Филиппо тут же удалился.

— Негодяй… — пробормотала Доминика, глядя ему вслед сузившимися глазами.

— Ты до сих пор злишься на него? Значит, он все еще занимает часть твоего сердца? — осторожно поинтересовалась Лали.

— Я очень рада, что не должна выходить замуж за труса и предателя!

— Что-то радости я не вижу на твоем личике. Наверно, потому что Филиппо удивительно хорош собой? — лукаво усмехнулась Лали.

— Не спорю, — сердито пожала плечами кузина. — Его единственное достоинство — внешность, которая кружит голову женщинам. Что же касается характера, то мне больше нравится бешеный нрав его старшего брата. Не подумай только, что я могу влюбиться в мерзавца, оскорбившего тебя. Твое счастье, что ты не видела, как он обошелся с младшим братом! Он едва не убил его! — в голосе Доминики задрожала звенящая струна. — А Филиппо даже защищаться не стал и тут же предложил меня ему в жены! Храни меня Боже, я выйду замуж только за мужчину, который обладает сильным характером, но умеет себя держать в руках, способен на добрые чувства, не боится признаваться в своих слабостях и не станет мне изменять.

— Что касается последнего, то тебе туго пришлось бы в гареме, — заметила Лали, припомнив, с каким жадным любопытством слушала сестра рассказы о жизни во дворце Ибрагим-паши.

— Что ж, придется мне скучать в Парме, дожидаясь своего сказочного рыцаря на белом коне, — Доминика нарочито тяжело вздохнула.

Взяв сестру под руку, она повела ее к центральной трибуне, где, кроме семьи де Бельфлер, сидели самые важные синьоры. Лали с сожалением заметила, что там уже устроился епископ Строцци, а рядом с ним красовалась Монна, натянуто улыбаясь и внимательно следя за каждым движением падчерицы.

56

Лали никогда прежде не видела турниров. Ее отец шествовал первым, блистательный в своем голубом одеянии, расшитом золотыми тюльпанами, за ним следовали четыре церемониймейстера, выбранные для проведения состязаний, а вслед за ними — рыцари в сверкающих боевых доспехах и восседающие на конях, облаченных в не менее прекрасное, но вместе с тем прочное убранство.

Неожиданно все женщины и девушки принялись снимать с себя ленты, вуали и перчатки, а порой и вовсе отрывать кружева от своих нарядных платьев. Лали обернулась к Доминике, надеясь спросить ее о причине происходящего, и с удивлением обнаружила, что сестра занята совершенно неприличным делом — стараясь не обнажать ноги, она увлеченно снимала свои подвязки.

— Будь внимательна, когда показываешь свое расположение, — предупредила ее Доминика, — иначе окажется, что ты одарила своим вниманием не того, кого надо. Заметив удивление на лице сестры, она указала ей подбородком в сторону женщин, которые спешили привязать к копьям рыцарей разноцветные ленты и кружева.

— Женщинам дозволено открыто оказывать свое предпочтение?

— На турнире — да, — Доминика гордо взмахнула лентами своих подвязок.

— И кому ты их отдашь?

Сестра смутилась, ресницы затрепетали, а губы сложились в нежную улыбку.

— Не знаю… — она задумчиво приложила пальчик к губам. — Думаю, один из семейства Джентилле вполне этого достоин.

— А Филиппо? Он ведь тоже участвует в турнире?

— Этот красавчик, скорее всего, сейчас сидит на трибуне куртизанок вместо того, чтобы доказывать свою любовь к достойной женщине, — Доминика пренебрежительно пожала плечами.

— Кто такие куртизанки?

— Ах, Лали, тебе еще многое предстоит узнать. Видишь тех женщин в излишне ярких нарядах? — Доминика показала на трибуну, стоящую подле шатров, в которых устроились участники турнира. — Эти особы продают любовь за деньги. Позволяют мужчине делать с собой то, что настоящая дама никогда не допустит, — прошептала девушка, боязливо косясь в сторону епископа и Монны.

Лали изумленно подняла брови, не совсем понимая, о чем говорит кузина. Ей было трудно понять, что дозволено в любви даме, а что — нет.

— Об этом мы с тобой позже поболтаем, — заговорщицки улыбнулась Доминика. — Лучше скажи: кому ты окажешь предпочтение? Антонио?

— Никогда, — вспыхнула Лали. — Мне кажется, он скорее позволит одной из этих особ в ярких одеяниях привязать чулок к своему копью, нежели подпустит меня к себе.

— Но тебе нужно кого-нибудь выбрать, — окинув взглядом участников турнира, кузина ненадолго задумалась, затем обрадовано воскликнула: — Бенедетто де Мессино!

Лали вспомнила добродушного, веселого молодого мужчину, с которым мило беседовала на пиру. Хотя ростом он явно не вышел и был чуть выше Лали, зато привлекал к себе открытым характером и приятной внешностью.

— Да, ты права, — согласилась она.

— Достань платок, — предложила сестра.

— Быть может, кружево?

Доминика хихикнула.

— Испортишь платье. А бедняга решит, что ты испытываешь к нему определенные чувства.

Лали хотела было заметить, что подвязки, по ее мнению, значат намного больше, нежели полоска кружев, но смолчала, удивившись про себя странным обычаям своей родины.

А Доминика вскочила с места и подозвала приближающегося рыцаря:

— Пьетро! Идите сюда!

Улыбаясь, молодой мужчина протянул свое копье, и Доминика тут же завязала на нем свою подвязку.

— Большая честь для меня, сеньорита Доминика, — искреннее уважение и восхищение чувствовались в голосе Джентилле.

Щеки Доминики порозовели, и, весьма довольная собой, она уселась в кресло. А Лали в это мгновение наконец увидела Антонио.

Ожидая, пока герольд объявит его имя, Карриоццо сидел верхом на огромном черном коне, покрытом вышитой попоной. Рассматривая шатры и находящихся в них дам, Антонио старательно избегал смотреть в сторону дочери Бельфлера.

Лали разозлилась. Что ж, она сумеет досадить ему. Ее лента будет украшать копье Бенедетто.

— Я не верю своим глазам! — воскликнула Доминика. — Филиппо ди Карриоццо участвует в турнире!

Только сейчас Лали заметила, что рядом с Антонио находится его юная копия.

— Возможно, ты слишком сурово осудила бывшего жениха.

Кузина в ответ лишь сердито фыркнула.

К братьям Карриоццо подъехал знаменосец, и Антонио, пришпорив коня, выехал на поле, за ним последовал Филиппо. Дамы на трибунах оживились, радостно приветствуя братьев.

— Антонио раньше отлично сражался, — объяснила Доминика. — Его считали лучшим рыцарем, и не без оснований. Я помню, как он выиграл турнир незадолго до свадьбы дядюшки. Мне тогда было лет двенадцать… А вот и Мессино, — кузина толкнула Лали, не спускавшую глаз с Антонио. — Бенедетто, идите к нам!

Улыбка приветливого рыцаря стала еще очаровательнее, когда он приблизился к девушкам.

— Сеньорита Мальвина, — нежно проговорил он, опуская копье. — Я очень признателен.

Склонив голову, девушка старательно привязала ленту рядом с двумя другими знаками внимания. Бенедетто поднял копье и торжественно помахал им, не скрывая ликования, а затем, пришпорив коня, поехал дальше.

А Лали с вызовом уставилась на Антонио, приближавшегося к их трибуне. На древке его оружия развевалось не менее полудюжины разноцветных вещиц. Остановив коня прямо напротив Лали, Карриоццо в упор взглянул на девушку, однако копья не опустил, даже когда дама, сидящая рядом с Монной, подала ему знак. На трибунах мгновенно прекратились веселые разговоры, и волна возбужденного шепота прокатилась по рядам — все, затаив дыхание, смотрели на эту пару.

Девушка не отрывала глаз от рыцаря. Карриоццо казался ей самым красивым из участников турнира, пусть даже с ледяным взглядом и сжатыми губами без тени улыбки. Втайне желая, чтобы Антонио подал ей хоть какой-нибудь знак, Лали нерешительно улыбнулась ему. Но в его глазах застыли холод и отчуждение. Осознав безнадежность своего ожидания, девушка опустилась в кресло, а Антонио поехал дальше, получая на свое копье новые знаки внимания.

Филиппо также сделал остановку у центральной трибуны. Его оружие было подобием копья Антонио и точно так же походило на майское дерево. Не обращая внимания на бывшего жениха, Доминика свою вторую подвязку привязала к копью юноши, следовавшего вслед за юным Карриоццо. В глазах Филиппо мелькнуло горькое разочарование.

— Ты обратила внимание на Монну? — прошептала Доминика, когда рыцари закончили круг почета. — Я думала, она не удержится и повесит свой чулок на копье Антонио.

Лали нахмурилась и покосилась в сторону мачехи.

— Ты думаешь, он ей все еще нравится?

— Кто ее знает… Возможно, твое возвращение вместе с ним вызвало у нее ревность и, как следствие, желание напомнить Антонио о себе.

Раздался голос герольда, призывающего рыцарей принять участие в поединке. Затрубили трубы, и знаки внимания, которые дамы еще не успели привязать своим избранникам, плавно опустились на песок ристалища.

57

По трибунам прокатилась волна возбуждения. Подняв голову, Лали увидела, как с разных концов поля оруженосцы ведут коней, на которых восседают Антонио и Людовико. На какую-то долю секунды ей показалось, что сердце у нее остановилось, а затем бешено забилось. Этот поединок не предвещает ничего хорошего.

Заняв позицию друг против друга, Карриоццо и Бельфлер опустили забрала, приготовившись к атаке. Оруженосцы сделали знак распорядителю, и тот велел начинать.

— Во имя Господа нашего — вперед! Мужчины одновременно пригнулись в седлах, подняли щиты, взяли копья на перевес и пришпорили коней. Их столкновение было оглушительным, а звук дерева, разбивающегося о дерево, походил на раскаты грома. Закрыв уши руками, девушка с ужасом смотрела на коней, пытающихся устоять на земле, и всадников, размахивающих сломанными копьями и разбитыми щитами.

Доминика рассказывала Лали о турнирах, расписывая их во всех подробностях, но Лали и в голову не могло прийти, что действительность будет так ужасна.

«Боже, пусть все благополучно кончится, и они оба останутся живы, — взмолилась девушка. — Я согласна вновь оказаться в Стамбуле, где меня отдадут Мехмеду или старому паше, лишь бы не видеть, как мужчины убивают друг друга».

Развернув коней, противники поскакали на исходную позицию, где их поджидали оруженосцы с новыми копьями, а затем вновь помчались навстречу друг другу. И снова ничья — оба остались в седле, а копья были сломаны. Третья попытка закончилась с тем же результатом. Распорядитель предложил объявить ничью, однако участники поединка отказались и вновь ринулись друг на друга.

За секунду до столкновения Людовико слегка отклонился в сторону. Этого было достаточно, чтобы он потерял равновесие, и копье Антонио, со всего размаху ударившее его в щит, выбило графа де Бельфлер из седла. Он упал на землю, едва не под копыта собственной лошади.

— Бой не окончен! — закричал Людовико и вытащил меч, засверкавший на солнце. — Спускайся с коня, Карриоццо!

Антонио поднял забрало. На трибунах воцарилась мертвая тишина.

— Чего ты добиваешься, Бельфлер?

— Чтобы ты спас честь моей дочери. Ты опорочил ее и обязан жениться.

Карриоццо взглянул на Лали. Будь проклято солнце, что запуталось в ее волосах, напоминая о минутах нежности, о чувствах, от которых он никак не может избавиться. Как она посмела привязать свою ленту к копью этого болвана Мессино!

— Я ничего не должен семейству де Бельфлер. А вы мне должны очень многое. Начиная с рудника Майано, который ваши предки обманом заполучили лет двести назад, и заканчивая моей невестой, которую вы сумели соблазнить своим богатством, — чеканным голосом проговорил он. — И все же я отказываюсь продолжать бой, Бельфлер. Мне жаль огорчать твою нежную женушку. Ей вряд ли понравится терять свою молодость, ухаживая за больным стариком.

Взбешенный Бельфлер с силой вонзил меч в песок и крикнул оруженосцу:

— Принеси нам острые мечи!

— Ты рискуешь, Бельфлер.

— Если я выиграю бой — ты женишься на моей дочери, и мы заключим мир.

— А если я окажусь победителем — ты отдашь мне рудник Майано и забудешь о той давнишней помолвке. Ты принимаешь мои условия, Бельфлер?

— В память о моем друге — твоем отце — я не стану убивать тебя, мальчишка. Но за наглость ты заплатишь мне своей кровью, — рявкнул Людовико.

— Тогда, может, снимем доспехи? — хмуро предложил Антонио.

— Согласен!

Карриоццо приказал слуге принести острое оружие, затем спешился и передал поводья оруженосцу, который поспешил покинуть поле предстоящего сражения.

58

У перепуганной Лали пересохло в горле, от ужаса перехватило дыхание, когда рыцарям сменили мечи.

— Разве поединок не закончен? — девушка смотрела на кузину, не веря происходящему.

— Похоже, все только начинается, — испуганная Доминика в отчаянии кусала губы. — Хотя острое оружие запрещено на турнирах…

Девушки с тоскливой надеждой взглянули на епископа. Но оказалось, что священника вовсе не смутило решение противников биться насмерть. Епископ со странным для служителя церкви восторгом впился глазами в двух бойцов, уголки его губ изогнула легкая улыбка.

— Мама?.. — Доминика с удивлением уставилась на даму, сидевшую рядом с епископом. — Я не ожидала увидеть тебя здесь!

— Его преосвященство уговорил меня посетить Бельфлер. И впрямь глупо было пропустить столь занимательное зрелище.

Синьора дель Уциано окинула взглядом лицо Лали, скептически скривилась и, не соизволив даже поздороваться, вновь уставилась на поле, где началось сражение. Доротею, похоже, еще более чем епископа, интересовало происходящее. На лице женщины змеилась странная улыбка, глаза сверкали.

Лали оглянулась на остальных зрителей и поняла, что лишь ее и Доминику испугало сражение, а все остальные с восторгом подбадривали Антонио и Бельфлера. Правда, лицо Монны заметно побледнело. Похоже, ее весьма волнует исход поединка. Вот только кому из двух мужчин она отдает предпочтение?

Дальнейшие события казались Лали неясной, размытой картиной. От напряжения и страха девушка едва могла дышать. Крупные, горячие слезы застилали глаза, катились по ресницам, щекам, увлажняя ворот платья. Вцепившись в поручни кресла трясущимися руками, девушка заставила себя наблюдать за сражением, вздрагивая при каждом новом ударе от ужаса. А вокруг неистовствовали трибуны, зрители жаждали крови.

Хотя Антонио считался умелым бойцом, Людовико оказался достойным противником благодаря своему опыту и мастерству. И все же именно у Бельфлера, у первого, на рукаве показалась алая кровь. Осыпая противника яростными проклятиями, Людовико сцепил зубы и ринулся вперед.

Молодой соперник немедленно нанес новый сокрушительный удар, едва не задев грудь графа, но при этом забыл о собственной защите. Воспользовавшись удобным случаем, Бельфлер тут же ударил мечом по бедру противника.

Кровь отхлынула от лица Антонио, но он устоял, справившись с болью, и, не останавливаясь, продолжил наносить удары, умело владея мечом, и через несколько мгновений выбил из рук противника щит.

Лишившись защиты, граф не остановил боя. Вместо этого он решительно бросился вперед и нанес новый удар по руке Антонио. Кровь обоих противников увлажнила землю.

— Довольно! — оттолкнув Доминику, застывшую в испуге, Лали метнулась к епископу. — Вы должны остановить это! — потребовала она, не обращая внимания на окружающих. — Как можно смотреть на убийство?!

— Нельзя запретить мужчинам решать спор в честном поединке, — совершенно спокойно произнес епископ. — Сядь на место, девочка. Ты мешаешь мне смотреть.

— Смотреть?! — ужаснулась Лали. — И это говорит служитель Бога?

Монна, вскочив с места, ухватила падчерицу за пояс и оттащила в сторону.

— Ты с ума сошла! — горячо зашептала она, не переставая бросать тревожные взгляды на сражающихся. — Если не уймешься, я прикажу увести тебя отсюда.

— Ты хуже всех! Они сражаются из-за тебя, а ты этим наслаждаешься!

— Опомнись! — во взгляде мачехи застыло страдание. — Я здесь ни при чем!

— Разумеется, — Лали высвободилась из ее цепких рук и отступила назад. — Они сражаются из-за одной особы, которая изменила данному слову и вышла за другого.

— Я вышла замуж по любви! Я не виновата, что Антонио не захотел понять меня!

— Даже если так, то почему бы вам, синьора, не остановить этих сумасшедших?

— Это невозможно! — Монна обреченно рухнула на скамью и полными слез глазами впилась взглядом в поединщиков.

Но Лали не могла себя сдерживать и, забыв обо всем, бросилась туда, где в любой момент один из дорогих ей людей мог упасть, чтобы уже никогда не встать. Крики Доминики и Монны утонули в гвалте возбужденных голосов.

59

Она опомнилась, когда чьи-то руки с силой встряхнули ее за плечи. Чувствуя себя очнувшейся от страшного сна, Лали обвела взглядом окружающих, встретилась со светлыми глазами Карриоццо и тут же спрятала лицо на его горячей груди. Теплые, надежные руки Антонио вновь обнимали ее, и она замерла от счастья, что вновь чувствует эти прикосновения.

Откуда-то издали она слышала голос отца, крик Монны, осуждающую речь епископа, ропот толпы, но не отпускала Антонио и еще крепче прижималась к нему, страшась, что в любой момент он может отстраниться.

— Мальвина, отойди от него, — услышала она требовательный голос отца.

Затем раздался голос епископа, требовавшего наказать девушку, поправшую правила приличия.

— И все потому, что она выросла в мире мусульман и изменила своей вере.

Лали хотела возмутиться, но Антонио положил ей руку на затылок и крепко прижал к себе.

— Молчи, — шепнул он.

— Ваше преосвященство, уверяю, что моя дочь честная христианка, — тяжело дышавший Людовико старался говорить почтительно. — Она не изменила своей вере в плену. Вы правы в лишь одном: она выросла в другом мире, и наши обычаи чужды ей, но со временем Мальвина их узнает и привыкнет. Прошу вас простить ее за неучтивые слова по отношению к вам.

— Мне кажется, что вы не понимаете серьезности ситуации, — холодно проговорил епископ. — Вы слишком быстро поверили в то, что эта девушка — ваша пропавшая дочь. Ее надо подвергнуть тщательному допросу, чтобы выяснить правду. Пока что доподлинно известно лишь то, что граф де Бельфлер приютил сбежавшую османскую рабыню. Она должна предстать перед судом церкви как тайно исповедующая ислам.

Лали почувствовала, как напряглось тело Антонио.

— Моя дочь чиста телом и душой, она посещает церковь и усердно молится. С Мальвиной занимается наш домашний священник, моя дочь изучает Священное писание.

— Пусть так, но эта девушка не выказывает должного почтения ни к служителям церкви, ни к старшим. Я стал свидетелем ее неучтивого разговора с вашей супругой.

— Мальвина лично покается перед вами в грехах. Не следует быть слишком строгим к девушке, лишь месяц назад вернувшейся из турецкого плена. Кроме того, следует учесть, что она сумела сохранить истинную веру там, где от нее отрекаются сильные мужчины.

Трибуны застыли, тишина становилась гнетущей.

— Вы объясняете ее грехи простым незнанием, а эта девушка откровенно повисла на мужчине, который не является ее мужем. Ваша дочь, если вам угодно считать ее дочерью, жила в гареме, и одному Богу известно, чем она там занималась.

— Держите, Ваше святейшество, при себе свои грязные мысли! — глухо зарычал Людовико. — Мальвина — моя дочь. И я никому не позволю ее оскорблять.

— Девушка напугана, — вмешался Антонио. — Мальвина прежде не видела турниров и, разумеется, потрясена. Ваше преосвященство ведь тоже поразило кровопролитие, запрещенное церковью. И только по этой причине вы не остановили нашу схватку. Я прав?

В словах Карриоццо прозвучал откровенный вызов, но епископ не принял его и промолчал.

— Как видите, ничего страшного не произошло, — закончил свою речь Антонио. — Мне кажется, что сеньорите де Бельфлер не стоит посещать турниры.

— Я прослежу за этим, — кивнул головой Людовико.

— Пусть будет так, — согласился священник. — Полагаю, на сегодня турнир окончен.

Продолжая прижиматься к груди Антонио, девушка с болью в сердце смотрела на разбитое лицо и окровавленную фигуру отца. Сейчас он выглядел не разъяренным бойцом, а усталым, изможденным старым воином. Антонио выглядел не менее плачевно: рукав рубашки промок от крови, вся одежда была испачкана.

— Оставь мою дочь, Карриоццо, — сухо потребовал Людовико.

— Дорогой… — Монна осторожно тронула плечо супруга. — Оставь их. Антонио спас твою дочь от османцев, так неужели обидит ее на родной земле? Пусть он позаботится о Мальвине и проводит ее в замок, А я помогу тебе… — женщина запнулась и тут же исправилась: — Ты поможешь мне. Я так переволновалась, что едва стою на ногах. Помоги мне добраться в мою спальню. Вот так, обними меня за плечи.

— Хорошо… — проворчал Бельфлер. — Имей в виду, Карриоццо, сейчас ты в очередной раз подвергаешь честь моей дочери опасности. Не забывай, что расплата обязательно наступит. Лучше отпусти мою дочь. Слуги помогут ей и без тебя добраться в замок.

Выслушав его речь, Антонио криво усмехнулся. Его рука еще крепче сжала талию девушки, и, не говоря ни слова, он потянул Лали в сторону поджидавших их носилок.

60

— Как ты? — поинтересовался Людовико, войдя в комнату, где в полном молчании сидели его дочь и Карриоццо.

По распоряжению Доминики слуги графа успели (хотя и с большой неохотой) позаботиться о рыцаре, оскорбившем их господина. Антонио умыли, перевязали раны и даже облачили в чистую одежду. Карриоццо понимал, что должен немедленно оставить дворец и отправиться в палатку, где его ожидали Филиппе и слуги, но присутствие Лали мешало ему так поступить. Именно поэтому он продолжал сидеть возле окна, ведя молчаливый разговор с дочерью графа.

Увидев отца, Лали испуганно сжалась в комочек.

— Она все еще потрясена случившимся, — сообщил Антонио, словно извиняясь, что все еще находится возле девушки.

— Я прекрасно себя чувствую, — встрепенулась Лали и с вызовом уставилась на Карриоццо.

— Рад за тебя. Еще раз осмелюсь посоветовать графу запретить тебе появляться на трибунах, — произнес Карриоццо и направился к двери.

— Антонио, — окликнул его Бельфлер. — Я не поблагодарил тебя за то, что ты вступился за Мальвину перед епископом.

— Я сделал это ради нее.

— Я вижу, что Мальвина тебе небезразлична. Почему же ты упрямишься? — вздохнул Людовико. — Женись на моей дочери, и сразу исчезнут все наши проблемы.

— Она пришлась вам не ко двору?

Девушка почувствовала себя так, будто в нее попала молния. Неужели Антонио спросил это всерьез?

— Я не хочу расставаться с Мальвиной, но если это восстановит мир между нашими семьями и сделает мою девочку счастливой, я отдам ее тебе.

— Нет, — равнодушно проговорил Антонио. — Я дал клятву вернуть Лали на родину и сдержал свое обещание. Оплату за работу я уже получил. Приданое вашей дочери будет лишним.

Тяжело дыша, Лали смотрела на то место, где еще секунду назад стоял Антонио, только сейчас понимая, почему Доминика разорвала помолвку с Филиппо. Старший Карриоццо еще более невыносим, чем младший. Лали испытывала непреодолимое желание догнать мерзавца и осыпать ругательствами на итальянском и турецком языках. Однако она сдержалась.

— Мне жаль, моя девочка. Жаль, что я не могу уничтожить этого наглеца и окончательно разбить твое сердце. Ты очень любишь его? — спросил Людовико.

Лали вздрогнула. Как он мог догадаться?

— Не хочешь говорить? — он осторожно притронулся к ее волосам. — Это твое дело. Что же касается епископа… Если он сочтет тебя исповедующей ислам…

— Я — христианка! — возмутилась девушка. — Но не понимаю, что дурного в человеке, исповедующем иную веру? В Стамбуле никого за это не преследуют!

— Ты ошибаешься. Многие приверженцы истинной веры погибли от рук мусульман. И точно так же иноверцы находят свою смерть от наших соплеменников. Тебя не должно сейчас это беспокоить. Думай о себе. Тебе следует поглубже спрятать свои османские привычки, чтобы не возродить подозрений. Епископ Строцци весьма влиятелен среди служителей церкви и очень злопамятен.

— Я попробую, но это будет нелегко, — тяжело вздохнула Лали.

61

Карриоццо не явился на ужин во дворце, хотя слуга уверил, что раны, полученные во время сражения, оказались поверхностными и не доставляют его хозяину сильного беспокойства.

Лали ощутила глубокое разочарование. Ей казалось, что в глазах Антонио она сумела разглядеть тоску, подобную той, что видит в услужливых зеркалах. Но отсутствие Карриоццо за пиршественным столом убеждало, что она ошиблась. И теперь она снова и снова повторяла себе, что Антонио не достоин ее, а в глубине души продолжала надеяться, что это неправда, и Карриоццо обязательно появится.

После ужина музыканты взяли в руки свои инструменты, призывая присутствующих оставить столы, чтобы предаться дружному веселью. Лали очень хотелось танцевать, но грусть мешала ей забыться, поэтому девушка незаметно выскользнула из зала и принялась бродить между колоннами, опоясывающими нижний этаж, где шел пир. Но задорная музыка все же сумела оказать на Лали свое коварное воздействие, и девушка невольно принялась отбивать ногой ритм в такт мелодии и мягкому перезвону колокольчиков, привязанных к ее щиколоткам.

Она осознанно надела браслеты, решив бросить вызов епископу Строцци. Он обвинил ее в том, что она предала свою веру? Что ж, она докажет ему, что не боится его. Не боится потому, что в ее жилах течет итальянская кровь, хотя думает и чувствует она, скорее всего, как турчанка.

— Чего ты добиваешься?

Из-за колонны выскользнула Монна. Было заметно, что мачеха кипит от гнева, но старательно удерживает на своем лице дружелюбную улыбку.

— О чем ты говоришь? — изображая изумление, Лали пожала плечами.

— Каждый твой шаг сопровождает перезвон колокольчиков.

— Ты ошибаешься, — ответила девушка и намеренно сильно качнула ногой.

— Ты — настоящая дочь своего отца. Подобная проказа вполне в его духе, — улыбка Монны стала еще очаровательнее. — И, тем не менее, ты сейчас же снимешь свои дурацкие колокольчики!

— Не понимаю, о чем идет речь.

— Похоже, ты плохо понимаешь, что играешь с огнем. С костром инквизиции!

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Но подозреваю, что ты тоже ведешь свою игру. Случайно, не в любовь с бывшим женихом? — не опуская пристального взгляда, со злой насмешкой спросила Лали.

— Сейчас же отправляйся в свою комнату! — прошипела Монна. — Иначе все поймут, что у тебя под юбкой.

— Там нет ничего ужасного. Уверяю вас, сударыня, что мое тело весьма красиво. Но, разумеется, я помню, что не следует обнажаться в присутствии мужчин.

— Что-то случилось? — к ним присоединилась Доминика. Девушка встревожено рассматривала женщин, испепеляющих друг друга злыми взглядами.

— Быть может, ты сумеешь образумить свою кузину! А я не собираюсь унижаться перед ревнивой сумасбродкой, которая сама не понимает, что творит! — обозленная Монна вздернула повыше голову и величественно вышла из тени колонн в зал.

— Не понимаю, почему она ко мне все время придирается, — пожаловалась Лали сестре, продолжая наслаждаться мелодичным перезвоном своих колокольчиков.

— Потому что ты делаешь все, чтобы злить ее. Отчего бы тебе с ней не подружиться? До твоего приезда она была совсем другой — доброй, приветливой подругой для меня и любящей супругой твоего отца. Вам следует поговорить по душам и прекратить эту дурацкую вражду.

Лали прикусила губку, припомнив, как Монна днем на турнире призналась в своей любви к Людовико. Ревность заставила Лали обвинить мачеху в пристрастии к Антонио. Как глупо.

— Ты права. Я сейчас же извинюсь перед Монной.

— Тебе сейчас не стоит приближаться к ней со своими бубенчиками.

Проследив за взглядом Доминики, Лали увидела, что рядом с графиней стоят епископ Строцци и синьора дель Уциано. Недовольно фыркнув, девушка отвела глаза, но тут же вздрогнула и уставилась на танцующих гостей. Дрожь пробежала по ее телу при воспоминании о прикосновениях, объятиях, нежных руках Антонио. Когда-то давно, в другой жизни, они вот так же танцевали на корабле.

— Похоже, ты любишь танцевать? Отчего тогда стоишь здесь?

— Я не очень хорошо знаю здешние танцы. Лучше просто посмотрю.

— Как знаешь, — пожала плечами Доминика. — А я с твоего позволения немного повеселюсь.

Кузина поспешила к своим друзьям и сразу же позволила увлечь себя в зажигательную фарандолу.

Юноши, девушки, мужчины и женщины двигались все быстрее и быстрее, раскованнее и раскованнее, и Лали ощутила, что с трудом удерживает себя. Музыка проникла к ней под кожу и заиграла в крови.

Девушка прикрыла глаза, позволив мелодии окутать ее теплыми волнами, и перенеслась мыслями в мир, где прошла ее жизнь, где она могла танцевать сколько угодно, не раздумывая о глупых нормах приличия. Перед глазами маревом возникли танцовщицы из гарема, их легкая полупрозрачная одежда пестрыми змеями обвивалась вокруг стройных тел…

«Танцуй!» — потребовали колокольчики.

Мелодия обволакивала тело Лали, наполняя восторгом душу, и девушка послушно откликнулась на ее зов. Она с досадой провела руками по шнуровке тяжелого платья, затем поднесла руки к волосам и, вытащив шпильки, распустила сложную прическу. От ласкового скольжения прядей по спине девушка мягко рассмеялась и, взметнув ввысь руки, словно пытаясь поймать ветер, с облегчением качнула бедрами.

62

Чьи-то сильные руки сжали ее плечи, заставляя остановиться, но Лали увернулась, пытаясь продолжить танец. И тут же ее прижали к холодному мрамору.

Негодуя, девушка приоткрыла глаза и увидела человека, которого уже не ожидала встретить здесь. Карриоццо. После сражения на турнире его щеку и переносицу «украшали» ссадины и синяк, однако для Лали он оставался самым красивым и желанным на свете. Антонио вновь рядом с ней, он снова сжимает ее в своих руках, заставляя чувствовать, что они — единое целое.

— Антонио…

— Тебя просили быть осторожной, — хрипло прошептал он, укрывшись вместе с Лали в тени витой колонны.

— Я не сделала ничего дурного, — щурясь, чтобы как следует разглядеть в полумраке его лицо, прошептала Лали.

— Да неужели? А османские браслеты с колокольчиками? А этот танец, уместный лишь для гарема? Кого ты решила соблазнить здесь?! Чего добиваешься?

Девушка нагнула голову, чтобы спрятать румянец стыда. Разумеется, он прав — браслеты она надела из упрямства, а в танец погрузилась, необдуманно поддавшись музыке. Но где же та свобода, о которой ей столько рассказывали Гюльхар и сам Антонио? Пока что она на каждом шагу встречает одни лишь запреты и проблемы. Похоже, этот мир тоже существует лишь для мужчин.

— А тебе какое дело? — с вызовом усмехнулась Лали. — Ты бросил меня здесь, словно я для тебя ничего не значу. Какое же ты имеешь право в чем-то меня упрекать? Ты все забыл. Даже мои поцелуи, — она запнулась, благодаря темноту, скрывшую ее вспыхнувшие щеки.

— Я ничего не забыл, — Антонио приподнял пальцами ее сердитое личико. — Если бы мне было все равно, я не подошел бы к тебе, а позволил и дальше совершать глупости.

Девушка попыталась заглянуть в его глаза, но на этот раз темнота из союзника превратилась в противника, и ей ничего не удалось прочесть в глубине глаз Антонио.

— Значит, это я совершаю глупости? А ты ведешь себя умно? Если я что-то для тебя значу, то почему ты ищешь ссоры с моим отцом? Почему не хочешь жениться на мне? — решилась Лали на прямой вопрос.

— Ты не понимаешь… — его ладони больно сжали ее плечи. — Я не могу.

Лали сердито высвободилась. Колокольчики жалобно зазвенели.

— Не оправдывайся. Я все знаю: ты любишь не меня, а Монну. Зачем ты привез меня сюда? Почему не оставил в Стамбуле? Лучше быть наложницей в гареме, чем умирать от бесчувствия человека, которому нет никакого дела до моей любви, — она произнесла вслух заветные слова, что хранила в тайне, не жалея, что сказала их. — Ты обещал мне свободу, а сам надел новые оковы. Оковы любви, из-за которой я страдаю и день, и ночь. Я погибну здесь потому, что не могу без тебя.

Изменчивый сумрак скрывал выражение его лица.

— В сражении самое главное — не показывать своих чувств, иначе противник использует их против тебя.

Сражение, противник… Эти слова зазвенели пощечинами.

— Спасибо, синьор за объяснение, — с горечью кивнула головой Лали. — Теперь я знаю, что я для вас — противник.

«Да, именно так, — подумал Антонио. — Потому что взяла в плен мое сердце». Но сказал совсем иное:

— Карриоццо и Бельфлеры всегда были врагами. Я уверен, что гибель моего отца на охоте не случайна. Вашей семье были очень выгодны и его смерть, и мое исчезновение на чужбине. А слабого Филиппе быстренько ухватила в свои жадные руки твоя расчетливая кузина. Я не сомневаюсь, что именно она внушила моему слабохарактерному брату не отправлять выкуп. Я проверил все бумаги и могу уверить, что дела в Карриоццо идут вовсе не так плохо, как меня пытались уверить. Не иначе, как ваша семья задумала присвоить мои земли. Можешь передать своему отцу — ничего у него не получится.

Лали медленно отстранилась и в полном молчании вышла из тени в зал, где бурлило веселье.

Проводив ее мрачным взглядом, Антонио заметил какое-то мерцание на темных мраморных плитах. Присмотревшись, Карриоццо понял, что видит злосчастные браслеты, которые девушка то ли умышленно, то ли нечаянно обронила. Карриоццо взял в руки миниатюрные колокольчики и сразу же ощутил тепло девичьих ножек, которое сохранили браслеты. Тепло ее милых ножек.

Раны на бедре и плече отвратительно ныли, мазь, которой лекарь пропитал повязки, неприятно щипала кожу, уставшее телотребовало отдыха, но Антонио, не желавший появляться в замке Бельфлера, нестерпимо захотел увидеть девчонку, измотавшую его душу. Вот почему он пришел во дворец, стараясь не привлекать к себе внимание, и, укрывшись в тени колонн, стал искать взглядом Лали. И застыл на месте, увидев, что эта негодница в нескольких шагах от него извивается в страстном танце. Память мгновенно вернула его в Стамбул, в тот самый день, когда он впервые увидел танцующую золотоволосую красавицу и понял, что пропал.

С той поры прошло почти два месяца, но Антонио так и не смог избавиться от наваждения и теперь еще более страстно желает эту негодницу, похитившую его сердце, и страшится за ее судьбу не меньше, чем в тот злополучный день, когда вознамерился спасти ее.

63

Вбежав в свою комнату, Лали упала в кровать и дала волю своим слезам.

— Почему? — спрашивала девушка темноту. — Почему он так поступил со мной?.. Все его слова — ложь! Доминика и мой отец не могут быть злодеями! Он пытается обмануть меня лживыми упреками, чтобы скрыть настоящую причину — свою любовь к Монне!

Звонкий смех в коридоре заставил ее насторожиться. Сдержав рыдание, девушка прислушалась и узнала голос своей мачехи, в котором слышались нежность и кокетство. Женщина то что-то мурлыкала о своей любви, то в чем-то упрекала, то маняще смеялась… Голоса ее собеседника Лали не слышала, но сердце сжало давящее предчувствие.

Антонио отказался от приглашения на праздник, по все же появился во дворце. С какой целью? Лали лучше, чем кто-либо, знает ответ. Карриоццо не привыкать тайком пробираться в чужой дом, чтобы развлечься с чужой женой. И теперь Монна торопится в свою спальню, желая насладиться ласками Антонио. Лживая подлая обманщица!

Не в силах сдержать себя, девушка приоткрыла дверь и увидела, что Монна остановилась со своим спутником неподалеку от супружеской спальни. Запрокинув голову, графиня повисла на шее мужчины, сжимающего ее в страстных объятиях, и громко шептала слова любви.

— Я люблю тебя, счастье мое, — задыхаясь, проговорил мужчина и прильнул к Монне в долгом поцелуе.

Лали не могла рассмотреть мужчину. Но голос его показался ей очень знакомым. Она еще шире приоткрыла дверь, но увидеть смогла лишь светлые волосы, красивые руки с перстнями и золотые манжеты, выглядывающие из рукавов лилового камзола.

— Сильнее, чем Джулию?

Еще до того, как Монна задала этот вопрос, Лали уже поняла, кто ласкает ее мачеху.

— Глупышка моя милая! — грустно вздохнул Бельфлер. — Ты испытываешь мое терпение. Порой мне хочется схватить тебя и трясти до тех пор, пока ты не поймешь, что нельзя ревновать к прошлому. Да, я любил Джулию и люблю до сих пор. Память не умирает. Я долго не мог прийти в себя после смерти Джулии. Моей единственной радостью была Мальвина. После ее исчезновения, я едва не сошел с ума, потому что утратил смысл жизни. Твоя любовь вернула мне радость и надежду. Не ревнуй меня к Джулии и не злись на мою нежность к Мальвине. Вы обе и, разумеется, Роберт — мои главные сокровища.

Поднявшись на цыпочки, улыбающаяся Монна сладко поцеловала мужа в губы, и граф, не разжимая объятий, увлек супругу в спальню.

Лали осторожно закрыла дверь. Монна любит ее отца и ревнует к умершей первой жене. Конечно, печально слышать от отца, что новая любовь сумела заслонить в его сердце горечь утраты матери Лали. Но девушка понимала, что должна радоваться за отца и быть благодарной Монне за то, что та сумела вернуть радость и счастье в душу вдовца. Кроме того, у самой Лали стало легче на сердце, когда она поняла, что у Антонио нет ни малейших шансов на удачу. Бельфлер и его супруга счастливы так, как должны быть счастливы все любящие сердца. Девушка вспомнила, что много раз замечала в глазах отца и его супруги непритворную нежность. Внезапно Лали поняла: женщины в Европе действительно счастливее тех, кто томится от неразделенного желания любви в гаремах Востока. Они не должны жить одной лишь мечтой о том, что их супруг и господин когда-нибудь снизойдет, чтобы разделить с ними ложе.

Антонио сказал, что они — противники… Как же завоевать его любовь?

64

Опасаясь, что Антонио больше не появится во дворце, Лали задумала сама наведаться в его палатку, устроенную на краю поля для турниров. Бельфлер строго-настрого запретил дочери появляться вблизи трибун, поэтому девушка облачилась в темное скромное платье и старательно спрятала косы под светлый чепец, позаимствовав все это у своей служанки и приказав ей держать язык за зубами.

Лали удалось беспрепятственно выбраться за ворота замка (по случаю праздника они были открыты), чтобы поспешить к месту, на котором происходили поединки. Пройдя к трибунам, девушка надвинула чепец пониже на лоб и устроилась в укромном местечке, где сидели простолюдины, еще раз повторив себе обещание вести себя тихо и не выдавать свое присутствие.

Поединок сменялся поединком, конные сражения сменяли пешие бои. Зрители на трибунах то замирали от страха, то неистовствовали от восторга, но Лали так и не смогла ощутить удовольствие от подобных развлечений и с сожалением воспоминала словесные поединки поэтов и философов и чудесные состязания музыкантов, которые происходили во дворце Ибрагим-паши. Одно ее радовало — сражения, в которых принимал участие Антонио, ничем не напоминали ту яростную схватку, что произошла между ним и Бельфлером в первый день турнира.

Братья Карриоццо оказались в числе лучших бойцов. Антонио, одерживавший одну победу за другой, и раньше считался умелым воином, поэтому на его стороне были все симпатии зрителей. Но удачное участие в турнире Филиппо удивило всех: юноша сумел выиграть четыре боя из пяти. Когда младший Карриоццо в очередной раз торжествующе поднял копье, Лали заметила, как ее кузина, сидящая на центральной трибуне, смеялась и громко хлопала в ладоши, не скрывая своей радости. Графиня де Бельфлер радовалась вместе с ней. В отличие от синьоры дель Уци-ано, продолжавшей любезничать с епископом.

«Доминика открыто радуется успеху Филиппо, Кажется, она забыла о своем решении разлюбить бывшего жениха».

Когда прозвучало объявление перерыва между боями, скамейки на трибуне, где сидела Лали, быстро опустели: простолюдины, успев проголодаться, спешили к торговцам пивом, пирогами и сладостями. Смешавшись с толпой, девушка направилась вместе со всеми к палаткам рыцарей, устроенным неподалеку от места торговли. Пробравшись сквозь толпу зрителей, снующих возле шатров и жующих вкусные румяные пироги, Лали вскоре нашла огромную зеленую палатку Карриоццо, расчерченную красными полосками. Перед входом сидел оруженосец, начищавший доспехи.

Лали в нерешительности остановилась. Антонио, наверно, рассердится, увидев ее в своем шатре. Но она твердо решила повидаться с ним и сделает это. Кто знает, когда Лали сможет увидеть его еще раз? Может быть, он успеет жениться на другой девушке. Лали видела, какими томными взглядами окидывали его красавицы в нарядных платьях — точно такими, как наложницы в гареме.

Девушка помедлила, раздумывая: не уйти ли ей, пока не поздно, но, заметив, что оруженосец отвернулся в сторону, храбро откинула полог.

65

Антонио сидел на раскладном стуле, а Филиппо протирал его раны влажной губкой. Юноша с удивлением уставился на Лали, но не стал объявлять брату о ее появлении. Не отрывая взгляда от незваной гостьи, Филиппо продолжил ухаживать за ранами брата.

На полу шатра лежал толстый ковер, заглушавший шаги, поэтому Лали удалось близко подойти к Антонио. Филиппо, молча наблюдавший за ней, тут же протянул девушке губку и отошел. Дрожащими руками Лали окунула ее в травяной настой, осторожно приложила к ране Антонио и, не удержавшись, заглянула ему в лицо. Его глаза были закрыты. Тогда Лали, кусая губы, осторожно обошла Антонио. И едва не закричала от страдания, не в силах видеть зрелище, представшее перед ее глазами. Бесконечные сражения оставили на теле Карриоццо раны и иссиня-красные синяки. Выглядело все это достаточно устрашающе. Почему он не прекратил состязаться в храбрости и ловкости? Ради чего? Неужели ради денег, которые сможет получить за доспехи проигравших? Или он решил что-то доказать себе самому? Или еще кому-то?

— Что ты делаешь здесь? Твое поведение недопустимо и для Европы, и для Стамбула, — Антонио осторожно повел плечами, расслабляя сомлевшие от напряжения мышцы.

— Ты прав… — Лали почувствовала, что из глаз собираются хлынуть слезы. Но она не могла допустить такое унижение и горделиво приподняла подбородок. — Я пришла сюда, чтобы объявить своему противнику, что отныне надену на свое сердце доспехи, которые не пробьет ни одна стрела, — выпрямившись, как струна, готовая лопнуть, она положила губку в чашу и поспешила к выходу, стремясь уйти как можно дальше от этого бессердечного мужчины.

— Останься, Лали, — услышала она за своей спиной тихий голос, ударивший ее в сердце сильнее буйного ветра. — Давай поговорим.

Глубоко вздохнув, девушка обернулась и презрительно приподняла бровь:

— О чем, Антонио Карриоццо? О твоей любви к супруге моего отца? Или о твоей ненависти к моей семье? Или, может быть, о твоей жалости ко мне? Довольно слов. У тебя жестокое сердце. И мне не о чем с тобой разговаривать.

— Не о чем? А твоя любовь, в которой ты пытаешься меня уверить? Неужели она уже исчезла? Ты променяла ее на ухаживания смазливых мальчишек, подобных Бенедетто?

— Моя любовь все еще со мной. И мне стыдно, что я не могу избавиться от этого проклятого чувства, — в глазах Лали мелькнула предательская влага, но голос не дрогнул.

— Оставь нас, Филиппо, — глухо потребовал Антонио.

Младший брат мгновенно исчез.

66

Сжав кулачки, девушка отважно смотрела в глаза Антонио.

— Ты где-то оставила перчатки, — сказал он, указывая взглядом на ее обнаженные ладони. — Ты подарила их кому-нибудь в знак признательности?

Она загадочно изогнула бровь.

— Опять Бенедетто?

— Рыцарей на турнире много, — ей удалось многозначительно усмехнуться.

Антонио в один миг оказался подле нее.

— А что ты преподнесешь мне перед последним сражением? — сбросив с золотых локонов чепец, он распустил ее косы и утопил в них ладони.

Напоминая себе, что сердится на него, Лали боролась с искушением подставить губы для поцелуя.

— И что же ты хочешь получить? — как можно небрежнее спросила она. — Мой скромный поясок? Шелковые чулки? Кружевные подвязки?

Антонио довольно долго смотрел ей в глаза, потом пальцы его скользнули по нежной шее, заставив замереть сердце девушки.

— Мне нужна память, — сказал он, обжигая ее страстью и нежностью.

Девушка понимала, что должна оттолкнуть его так же, как он последнее время отталкивал ее, но была не в силах пошевелиться, когда его пальцы потянули платье с ее плеч, обнажая грудь. «Разозлись! — приказывала себе дочь Бельфлера. — Он растоптал твою гордость, не позволяй ему делать с собой все, что ему захочется».

Жесткая мужская ладонь накрыла грудь Лали, заставив ее вздрогнуть и прижаться к нему.

— Ты… не должен… — слабо запротестовала она. Большим пальцем мужчина нежно провел по ее губам.

— Кому ты принадлежишь, Лали — золотой тюльпан? — задал он вопрос на турецком языке и низко склонил голову. Его губы находились в нескольких дюймах от ее рта.

«Тебе, только тебе и никому другому!» — рвался из груди крик.

— Я… — девушка судорожно вздохнула и, подняв руку, осторожно дотронулась до его покрытого синяками лица. — Возьми меня в жены.

Мужчина нежно провел губами по ее рту.

— Не могу, — прошептал он и повторил вопрос: — Кому ты принадлежишь, моя госпожа.

— Тебе, — пролепетала она, понимая, что окончательно пропала. — Я принадлежу тебе, мой возлюбленный господин.

— Тогда почему ты медлишь? Подари мне себя… — прижимая податливое тело Лали к своей обнаженной груди, Антонио впился губами в сладкий девичий ротик.

Девушка мгновенно забыла обо всем. Застонав от желания, она сомкнула руки у него на шее, позволяя ему подхватить ее в объятия. Неужели ей суждено стать счастливой? Хотя бы на короткое время. Время для нее замерло, и ничто больше не существовало в этом мире, кроме любви. Сжимая тело Лали в своих жадных объятиях, Антонио осыпал частыми поцелуями ее лицо, закрытые глаза, осушал слезы, заставлял трепетать от страсти, и она отвечала ему все более горячими поцелуями.

— Возьми меня! Подари меня мне… — взмолилась она странным, хриплым голосом.

Антонио мгновенно замер и отстранился, дрожа от желания и досады.

— Нет. Не сейчас. Пора надевать доспехи.

Девушка крепко зажмурила глаза, надеясь, что ослышалась, и с ужасом поняла, что он вновь ускользает от нее.

— Прошу тебя, не надо сражений… Отец не поскупится на мое приданое.

— Помнится, в первый день праздника ты заявила, что я слишком беден, чтобы иметь жену? Я отвечу, что согласен с обычаем османцев, когда мужчина платит за женщину, и очень редко — наоборот.

Холодный, немигающий взгляд Антонио, в котором растаяли следы недавней страсти, заставил ее покраснеть от досады. Стараясь сдержать рвущиеся гневные слова, Лали прижала руки к губам и с отчаянием уставилась в пол, покрытый пестрым ковром. А Карриоццо, словно не замечая ее смятения, заботливо натянул платье на ее дрожащие плечи, одернул сбитые юбки и прикоснулся пальцем к ее припухшим губам.

«Упрямица придумала себе сказку о великой любви и теперь не перестает мучить и себя, и меня. Ее не останавливает ни обида, ни ревность. Как же заставить ее одуматься и забыть меня?» — размышлял Антонио, ясно понимая, что прежде всего сам не может разомкнуть круг, который возник вокруг них в тот день, когда он впервые заглянул в ее вишневые глаза и услышал ее дивный голос, полный итальянской нежности и турецкой страсти.

— Ты уверена, что любишь меня? — шепнул он ей на ушко, заставив замереть от призрачной надежды.

Лали торопливо кивнула, но убедить его оказалось не так просто.

— Посмотри на меня, — он развернул ее к себе лицом. — Сейчас я далеко не красавец, весь в синяках и шрамах. Ты же достойна стать герцогиней, и твой отец сумеет найти тебе мужа более достойного твоей красоты и богатого приданого.

— Я полюбила тебя раньше, чем увидела, — простонала девушка, запрокинув голову, и золотые волосы окутали кружевным плащом ее тонкую фигурку. — Именно ты снился мне долгими ночами во дворце Ибрагим-паши, — в жарких речах Лали слышались нега, страсть и покорность юной женщины, жаждущей любви, заставляя Антонио терять разум. — Именно тебя я желала увидеть в своей постели в ту ночь, когда ко мне обманом забрался Мехмед. Ты назвался евнухом, но и тогда был желаннее любого другого мужчины. Здесь бьется маленькая птичка, которую ты взял в плен, — девушка приложила руку к груди, где тяжело ухало и колотилось сердце. — И только ты можешь открыть дверцу клетки, в которой томится моя любовь. И тогда ты услышишь, как она поет, радуясь свободе и возможности, не таясь, отдавать себя тебе. Ты все время говоришь о деньгах и титуле. Какое мне дело до этих глупостей? Я полюбила тебя, когда не знала, кто ты и кто я. И буду счастлива лишь в твоих объятиях, Антонио. Мне нет никакого дела до того, что наши предки вели войну. Ты уже выиграл сражение со мной, и я сдаюсь во власть победителя.

«Можно ли верить ей? — подумал мужчина. — Слова любви легко развеет ветер, если сердце девушки покорит другой мужчина. Разве не так же было с Монной? Лали уже успела вручить знак своего внимания Бенедетто. А до этого беспрестанно болтала на пиру с этим красавцем, родственником герцога Миланского. Поддавшись ревности, я вспылил в первый день праздника. Именно ревность и злость заставили меня сражаться уже который день подряд с возможными претендентами на ее руку. Именно эти чувства дают мне силы побеждать противников и принимать новые вызовы, пусть даже от усталости я порой едва стою на ногах».

— Мы поговорим об этом позже, — проговорил он; — После сражения с твоим отцом.

Девушка ждала, что в ответ на ее пылкое признание возлюбленный произнесет слова любви, откроет свое сердце, как это сделала она, но он в очередной раз обманул ее надежду. Кто поймет этого невыносимого гордеца? Похоже, Лали никогда не сумеет добиться его любви, ведь Антонио стремится к ней, подчиняясь лишь желанию плоти, а не стремлению души.

— Если ты сейчас не ответишь мне, то уже не ответишь никогда.

Его взгляд стал жестким.

— Это твое решение?

— Да.

Сжав кулаки, Антонио отступил на шаг.

— Тогда уходи.

Скрывая слезы, девушка отвернулась, схватила лежавший на ковре чепец и принялась трясущимися руками прятать под него волосы.

67

Полог в шатер слегка приподнялся.

— Прошу прощения, — произнес Филиппе, окинув скользящим взглядом своего брата и его гостью. — Кажется, сюда идет епископ Строцци.

Лали расширившимися от ужаса глазами уставилась на старшего Карриоццо. Ей прекрасно было известно, что ждало женщину, осмелившуюся остаться наедине с мужчиной. Там, в Стамбуле. А в Парме?

— Задержи его, если сможешь, — сухо приказал Антонио брату.

Когда Филиппо исчез, Антонио быстро надел непослушный чепец на голову Лали, потом схватил кинжал и, вонзив его в плотную ткань палатки, прорезал узкую щель у самой земли. Выглянув наружу, он убедился, что поблизости никого нет, и протянул к Лали руку:

— Быстрее. Тебя не должны застать у меня.

Девушка опустилась на колени, чтобы выскользнуть из палатки, но не удержалась, чтобы не взглянуть на Карриоццо. И встретила его взгляд, полный нежности и желания, который он мгновенно скрыл.

— Антонио…

— Лали, твоя честь и честь твоего отца не должны пострадать из-за глупого безрассудства, которое управляет твоими поступками, — проворчал он и слегка подтолкнул ее.

— Ответь мне честно — ты меня любишь?

— Любовь — это сказки для юных девушек, — фыркнул он, прислушиваясь к звукам, доносящимися снаружи… — Тебе пора повзрослеть.

«Что-то умерло в ее глазах, или мне показалось? — подумал Антонио, чувствуя себя в эту минуту ничтожнейшим из подлецов. — Но я не могу поступить иначе. Если признаюсь в любви — она останется здесь, и тогда мне придется сражаться с ее отцом, который не простит поругания чести Бельфлеров».

— Прощай, Антонио, — чеканя слова, проговорила Лали. Подбородок у нее дрожал, слезы навернулись на глаза, но она справилась с собой и, нырнув в щель, исчезла.

Антонио быстро придвинул к прорези стул и опустился на него как раз в тот момент, когда в палатку вошел епископ.

— А где?.. — изумленно проговорил тот.

— Кого или что вы ожидали увидеть здесь? — холодно поинтересовался Антонио.

— Мне сообщили, что ты развлекаешься в обществе женщины, — пристальный взгляд епископа скользил по углам палатки.

«Похоже, за Лали кто-то проследил и донес служителю церкви».

— Разве это возбраняется? Я не давал обета целибата. С какой стати вы решили мне помешать? Ищете новых развлечений? — презрительно хмыкнул Карриоццо.

— Если бы речь шла о женщине свободных нравов, — епископ слегка поморщился, — я не стал бы нарушать твой отдых. Но мне доложили, что видели входящей в твою палатку дочь одного знатного синьора. Я должен наставить на путь истинный заблудшую овцу. Пока ее не съел волк.

Антонио едва устоял против соблазна ответить священнику при помощи кулаков.

— Уверяю вас, отец мой, что вы ошиблись. Я — не волк, а скорее — сторож. И с удовольствием помог бы вам в случае, если бы овечка забрела в мой шатер.

— Надеюсь на это, сын мой, — поджав губы, священник выскользнул из палатки.

«Если девчонка не образумится, то обязательно попадет в плохую историю. Епископ настроен против нее. Чем Лали могла так его разозлить?»

Филиппо вошел в шатер и сообщил, что пора готовиться к новому сражению. Перед тем как надеть доспехи, Антонио вытащил из маленькой шкатулки браслеты с колокольчиками, укрепленные на тонкой золотой цепи. Последние дни сражения он носил их на груди. Гул толпы и звон металла не мешали ему слышать нежное звучание колокольчиков, напоминающее пение девушки.

— Ты принадлежишь мне, Лали. И эти колокольчики — залог не расположения, а любви.

68

Гнев душил его, и все, на что он бросал взгляд, окрашивалось в красный цвет. Рыцарь даже не заметил прихода оруженосца.

— Я позабочусь о коне, синьор, — предложил юноша, протягивая руку к поводьям.

У Никколо чесались руки ударить оруженосца, но он сдержался.

— Я сам все сделаю. Иди на пир.

— Но…

— Оставь меня, — прогремел голос. Чувствуя, что улыбка хозяина превращается в злобную гримасу, юноша благоразумно исчез.

— Я не злюсь, — пытался уверить себя Никколо. — Я все равно окажусь победителем.

Возможно, он сумел бы успокоиться, но в это время в конюшню вошла его супруга.

— Ублюдок, — проговорила Доротея. — Что он возомнил о себе?

Никколо почувствовал сильное желание ударить жену, но, как всегда, пересилил себя. Доротея не должна догадаться о демонах, гнездящихся в его душе.

— Ты говоришь о Карриоццо? — равнодушно поинтересовался он.

— Кого же я еще могу назвать ублюдком?

— Меня, например.

— Ты прав. Отчего ты не вызвал его на бой? Ты должен был уничтожить мерзавца, бросить под копыта его же собственного коня, поставить на колени. Он должен был пожалеть о том, что вернулся! — воскликнула женщина.

Никколо ушел за лошадь, чтобы жена не увидела, как исказилось его лицо от душившей ярости.

— Ну, почему, почему он вернулся домой! Его приезд лишил возможности Доминику выйти замуж за наследника Карриоццо.

— Ничего. Для нее муж найдется и получше. Брат не оставит ее без приданого.

— И это говоришь ты? Да еще после того, как уже чувствовал себя хозяином Карриоццо? Филиппо был у нас в руках, Доминика из него веревки вила! А серебряные рудники! Теперь они достанутся турецкой шлюхе! Мерзавец умудрился не только вернуться сам, но и притащил сюда дочь Людовико. А ты остался ни с чем!

— Пошла вон! — рявкнул Никколо, багровея от гнева.

— Придется мне самой исправлять ситуацию. Его преосвященство поможет мне в этом. Во всяком случае, он — мужчина, а не… — усмехнувшись в лицо супруга, Доротея вихрем вылетела из конюшни, сообразив, что играть с огнем опасно.

Никколо больше не мог сдерживаться. В его глазах все оказалось залито пожаром. Швырнув в след супруге седло, он завыл от ярости. Лошадь испуганно шарахнулась от дикого, беснующегося хозяина, а он продолжал биться о стены, разбрасывая корзины, щетки, поводья, уздечки — все, что попадалось ему под руку, пока не рухнул на пол без сил. Когда приступ безудержной ярости закончился, Никколо, мокрый от пота, встал и, дрожа, начал приводить в порядок свою одежду.

68

— И все же, почему бы тебе не жениться на этой турчанке? — осторожно спросил Филиппо, устало опускаясь в складное кресло.

Антонио молчал до тех пор, пока оруженосец, сгибаясь под тяжестью доспехов, не вышел из палатки.

— Ее зовут Лали, но она не турчанка, — ровным голосом заметил старший брат, погрузив руки в таз с мелиссовой водой. — А жениться я не могу на ней по одной весомой причине.

— Похоже, ты никак не избавишься от любви к Монне? — юноша смущенно покачал головой. — Боишься стать ее зятем?

Антонио старательно умыл лицо и бросил на брата выразительный взгляд:

— Я не могу жениться на дочери человека, повинного в смерти нашего с тобой отца.

— Ты сошел с ума! — ошеломленно уставился на него Филиппо. — Бельфлер здесь ни при чем. Отец погиб на охоте. Я сам был там и видел все своими глазами…. — голос юноши дрогнул от печальных воспоминаний. — Отец помчался за оленем… И по неосторожности не успел нагнуться, когда на дороге оказалось дерево с низкими ветвями. Налетел на толстенный сук и упал с коня. Он умер сразу, не мучился.

— Значит, кто-то испугал коня, — упрямо продолжал настаивать на своем Антонио.

— Вряд ли. Ты ведь помнишь нашего отца — если он увлекался, то не мог удерживать себя. Бельфлер не виновен в этой нелепой смерти, он желал мира между нашими семьями и проявил щедрость, решив передать во владение Карриоццо рудники Майано, — Филиппо смотрел на брата страдающими глазами. — Людовико и наш отец мечтали породниться, когда устраивали твою помолвку с Мальвиной. Почему же ты упрямо противишься воле отца? Ты поступаешь неразумно, пытаясь разжечь вражду между нашими семьями.

Антонио пристально разглядывал брата. За последние два месяца мальчишка сильно изменился. А еще больше — за время отсутствия Антонио в феоде. Когда-то давно Филиппо влекли к себе лишь азартные игры и веселые женщины, а теперь юношу было не узнать. Прежде чем отправиться на турнир, Филиппо старательно упражнялся в военном искусстве, сражаясь с опытным старшим братом, и брал уроки рыцарского поединка у старого воина, нашедшего пристанище в феоде Карриоццо. Синяки и раны покрывали его нежное тело, ругань недовольных учителей могла вывести из себя кого угодно, но юноша все терпеливо сносил. Антонио знал, что вряд ли забудет, что Филиппо отказался его выкупить, но незаметно для себя начал гордиться своим младшим братом.

— Я понял тебя. Если ты так считаешь, то должен мне помочь… — Антонио замолчал.

Ему почудился необычный шорох. Взглянув через плечо, он увидел тень, скользнувшую по пологу шатра.

— Кто это мог быть? — спросил Филиппо. — Епископ?

Старший брат лишь пожал плечами.

— Кто знает…

69

Лали, сидевшая в саду в беседке, увитой плющом, тоскливо смотрела на закат. Сегодня последний вечер праздника, устроенного в ее честь. Завтра утром гости разъедутся, а Карриоццо вновь не появился во дворце и, скорее всего, уедет, не попрощавшись с ней. Неужели он поверил ее словам, сказанным в порыве гнева?

— У тебя несчастный вид, — заметил Никколо, подсаживаясь к ней на скамью. — Что тебя расстроило?

Лали отвела взгляд от алого зарева и взглянула в добрые глаза дядюшки.

— Все пустяки. Нет нужды волноваться из-за меня.

— Девочка грустит потому, что не было сказано нужных слов, — раздался голос Монны.

Девушка обернулась, и увидела, что мачеха стоит рядом с ней, небрежно обмахиваясь веером.

— О чем ты говоришь? — пожала Лали плечами.

— От меня ничего не утаишь, — грустно улыбнулась Монна. — Ты ведь надеялась перемолвиться парой словечек с Антонио? Людовико запретил тебе бывать на трибунах, а этот упрямец Карриоццо не соизволил переступить через свою гордость и прийти хотя бы сегодня.

Лали порозовела от смущения. Зачем Монна так откровенно говорит о ее тайне в присутствии синьора дель Уциано?

— Ты ошибаешься!

— Нет, не ошибаюсь, — певуче проговорила графиня.

Улыбаясь, Никколо заглянул смущенной племяннице в глаза.

— Значит, Антонио все же завоевал твое сердце. Я в этом не сомневался.

— Он заботился обо мне, когда мы сбежали из дворца Ибрагим-паши, — обреченно вздохнула девушка.

— Заботился и только? — Монна решительно уселась рядом с ней и заглянула в глаза.

— Синьора, вы слишком настойчивы! — возмутилась Лали.

— Мальвина права. Нехорошо, синьора, смущать девушку расспросами о ее чувствах, — мягко упрекнул Никколо. — Быть может, вы ошибаетесь.

— Вы хотите меня уверить, что Мальвина не хочет выйти замуж за Антонио? — лукаво усмехнулась мачеха.

— Я вообще не хочу выходить замуж! — вспыхнула Лали.

— И это говорит девушка, прожившая в гареме больше десяти лет?

Лали показалось, что в голосе дядюшки промелькнуло что-то странное и весьма неприятное. Но она обратила свой гнев на мачеху, которая затеяла этот разговор.

— Синьора, а почему вы проявляете такой интерес к моим отношениям с Антонио? Кажется, именно вы считались его невестой? — сердито напомнила Лали.

— Так считал Антонио, — отрезала Монна. — А я вышла замуж за твоего отца, потому что влюбилась в него еще ребенком. В день твоей помолвки. Я запрещала себе думать о нем, но судьба распорядилась так, что он обратил свое внимание на меня. И теперь я безмерно счастлива с Людовико. А Антонио будет счастлив лишь с тобой.

— Он счастлив без меня. Простите, я не хочу больше говорить о нем.

— Это ты прости меря…

Монна смущенно смотрела на Лали, затем, словно не понимая — отчего так разоткровенничалась перед падчерицей и кузеном своего супруга, растерянно пожала плечами и, извинившись, поспешила удалиться.

Дядюшка также решил оставить девушку в покое.

70

Когда гости стали расходиться по своим комнатам, Лали решила отправиться к себе и лечь спать. Быть может, если она встанет с первыми лучами солнца, то успеет повидаться с Антонио до его отъезда?

Краем глаза девушка заметила беседующих неподалеку Доротею дель Уциано и епископа Строцци. Заметив Лали, они замолчали. Стиснув зубы, Лали сделала церемонный поклон и поспешила к лестнице, ведущей в верхние покои. Ее остановила служанка.

— У меня послание к вам, сеньорита, — девушка незаметно вложила в руку девушке маленький квадратик бумаги и быстро отошла.

Сердце Лали трепетно забилось. Это от него!

Закрывшись в спальне, девушка дрожащими руками развернула листок. Антонио просил ее о свидании на берегу реки после полуночи и умолял сделать это втайне от других.

Боясь поверить в удачу, с сердцем, полным надежды, Лали торопливо переоделась в темное платье и завернулась в плащ с капюшоном. Спустившись по узкой лестнице на кухню, пустынную в столь поздний час, она внимательно осмотрелась. Пара слуг спали на скамейках возле плиты и при появлении Лали даже не шелохнулись.

Оказавшись во дворе, девушка мгновенно задрожала от ночного воздуха. Бормоча проклятия холодному европейскому климату, она поспешно зашагала в сторону западных ворот. Маленькая дверца отчего-то была не закрыта на замок, а сам стражник мирно дремал, прислонив голову к стене. Возле него лежала пустая бутылка из-под вина. Низко опустив голову, Лали осторожно прошмыгнула мимо пьяного охранника. Оказавшись за воротами, она подхватила путающиеся в ногах юбки и побежала в сторону реки.

71

Из зеленого шатра на холме пробивался луч света. Облегченно вздохнув, Лали заспешила вперед, навстречу счастью. Но в следующее мгновение земля ушла у нее из-под ног.

Первое, что пришло в голову, была мысль о юбках — наступила на них, запуталась и упала, однако в следующее мгновение Лали почувствовала, что ее куда-то волокут. Вырвавшийся было крик заглох, так и не успев родиться — чья-то рука, пахнущая чесноком, зажала ей рот. Ужас обуял девушку, она принялась вырываться, радуясь тому, что ей не успели связать руки, и изо всех сил колотить в грудь и лицо человека, державшего ее. Но похититель, не обращая внимания на ее сопротивление, еще крепче прижал девушку к себе и продолжал шагать так уверенно, словно вокруг было светло, как днем. Взбешенная девушка впилась зубами в жесткую руку и тут же заработала сильную затрещину. Придя в себя, она вцепилась ногтями в лицо мужчины. Он мгновенно вывернул ей руку и зажал девушке нос и рот. Лишившись возможности дышать, Лали забилась раненой птицей в руках похитителя. Извиваясь всем телом, она запрокинула голову в тщетной надежде вырваться, но, сообразив, что лучше всего притвориться потерявшей сознание, послушно обмякла в руках мужчины.

Похититель, ощутив, что тело девушки отяжелело, замер в нерешительности, а потом опустил ее на землю. Сердце Лали рвалось из груди, и она опасалась, что в самом деле потеряет сознание. Вскоре девушка услышала приближающийся топот копыт и поняла, что нужно спасаться прежде, чем сообщники похитителя приблизятся. Открыв глаза, Лали быстро обвела взглядом темноту, затем рывком вскочила на ноги и, подхватив юбки, бросилась бежать в сторону мерцающих огней.

Сзади послышался гневный крик и шум погони. По лицу хлестнула ветка, а волосы сильно рвануло назад. Не обращая внимания на боль, девушка побежала еще быстрее, спотыкаясь в темноте о корни деревьев.

Огни в палатках на берегу приближались. Еще мгновение — и лес окончится, бежать будет легче, нужно всего лишь взбежать по косогору. Понимая, что похитители следуют по пятам, Лали, глубоко вздохнула, чтобы закричать, но лишь захрипела — от усталости ей не хватало дыхания. Она попробовала крикнуть снова, но что-то ударило в спину и затылок, опрокидывая на землю… И на этот раз она на самом деле потеряла сознание.

Когда Лали очнулась, то поняла лишь то, что лежит на крупе коня. Ее окружала кромешная темнота, но звонкие голоса птиц говорили о том, что день в полном разгаре. В первое мгновение девушка испугалась, что ослепла и лишь потом сообразила, что похитители не только связали ей руки и ноги, но еще и укутали в какой-то мешок. Как долго они ехали, понять было невозможно, как и то — куда они направляются. Голова болела от удара и из-за того, что приходилось висеть подобно тряпичной кукле на коне, то и дело тыкаясь носом в мужские сапоги. Сквозь пелену тошноты девушка слышала голоса, но понять ничего не могла да и не пыталась.

Лали еще несколько раз теряла сознание и приходила в себя, когда ее губы смачивали водой. Она жадно принималась пить, а затем вновь погружалась в сон, дарующий спасительное забвение.

72

Перекатившись на спину, Лали взглянула на мир через волну спутанных волос, рассыпавшихся по лицу. Из окна бил ослепительный свет, мешая понять — куда похитители привезли девушку. Жмурясь и моргая, Лали в отчаянии пыталась понять, что происходит.

— От меня еще никто не убегал.

Голос из прошлого явился кошмаром для измученной девушки.

«Это дурной сон», — Лали закрыла отяжелевшие веки.

— Сеньорита, как вы чувствуете себя? — кто-то легонько тронул ее плечо.

Лали приоткрыла глаза и, проморгавшись, поняла, что лицо мужчины, склонившегося над ней, удивительно знакомо. Где она могла его видеть? Девушка с трудом напрягла память и убедилась, что грезит наяву. Рядом с ней сидел бронзоволосый Фернандо Аньес. Этого не может быть! В первый и последний раз она видела его уходящим с рынка рабов в Галате. Каким образом этот человек оказался здесь? Да еще в столь роскошной одежде…

— Фернандо? — потрясенно выдохнула она и села настолько поспешно, что ушиблась подбородком о его колени. — Этого не может быть…

— Мы знакомы? — удивился Аньес.

— Я видела тебя в Стамбуле на рынке. Невозможно, чтобы ты оказался здесь… — прошептала Лали и, мечтая, чтобы сон развеялся, покачала головой, но пират не исчезал.

— Ты была в Стамбуле на рынке рабов? — ошеломленно покачал головой Аньес. — Что ты там делала?

— Если она припомнила тебя, мой друг, то меня должна помнить еще лучше. Кстати, именно благодаря настойчивым уговорам этой малютки я решил выкупить тебя… Проклятье… зачем я тебе об этом сказал? Во всяком случае, имей в виду, что девчонка принадлежит мне, и держи свою смазливую морду подальше от нее.

Улыбка исчезла с лица Фернандо. Мрачно взглянув за спину Лали, он отошел к окну. Девушка оглянулась и с ужасом увидела перед собой до боли знакомое лицо капитана Миккеле Джаноцци.

— Что ты делаешь здесь?!

— Пришел, чтобы забрать то, что принадлежит мне. Куда желает отплыть дочь капудан-паши? Ах, прости, совсем забыл, что теперь ты дочь графа. Хотя нет, теперь ты — снова рабыня капитана Джаноцци. По случаю возвращения моей потери у меня хорошее настроение, поэтому исполню любой твой каприз. Так куда ты хотела бы отправиться? Обратно в Стамбул или в Магриб?

Лали потрясенно покачала головой. Она не желала покидать свою родину. Жизнь женщины здесь оказалась намного интереснее, чем в Турции. Мужчинам здесь полагалось иметь лишь одну супругу, а их жены сами управляли домом, открыто появлялись в обществе, скакали верхом, охотились, танцевали вместе с мужчинами, не пряча свою красоту под чадрой. Конечно, не все в этом мире устраивало Лали, и климат был намного холоднее, нежели на Босфоре. Но Италия — ее родина, и Лали решила остаться здесь. И принадлежит она лишь одному господину — Антонио ди Карриоццо.

— Я никуда не поеду с тобой. Советую тебе побыстрее вернуть меня моему отцу. Если будешь вести себя достойно, обещаю, что граф де Бельфлер вознаградит тебя вместо того, чтобы высечь на конюшне.

Лали понимала, что своим заявлением бросает вызов капитану, и не отрывала взора от его глаз, чтобы успеть увернуться от удара. Она помнила, что этот мерзавец способен избить женщину. Заметив, что взгляд Миккеле стал похожим на взгляд зверя перед прыжком, Лали быстро схватила Джаноцци за руки и еще пристальнее уставилась в его взбешенные глаза, стараясь не дрожать от страха.

— Ты не посмеешь бить меня. Мой отец — весьма уважаемый знатный синьор. Одумайся и сделай так, как я прошу.

Некоторое время при полном молчании продолжался поединок взглядов, затем Миккеле справился с гневом и деланно-небрежно пожал плечами.

— Прошу прощения, что не могу согласиться с тобой. Дело в том, что тебя похитил не я. Мне всего лишь предложили увезти на край земли нахальную особу, которая за пару месяцев сумела досадить одному важному господину. И хорошо заплатили за эту легкую работу. Представь мое удивление, когда, войдя в эту комнату, я увидел твое милое личико, — Джаноцци коротко рассмеялся. — Есть справедливость на земле — ты вернулась ко мне. Помнишь, я обещал, что ты станешь моей любовницей? Пришла пора сдержать свое слово.

— Ни за что на свете!

— А я не собираюсь спрашивать твое согласие, — Миккеле приник губами к ее рту.

— Никогда! — повторила Лали, когда он поднял голову и самодовольно взглянул на нее.

— Расскажи, как твой любовник доставлял тебе удовольствие. Уверен, что сделаю это лучше, — он вновь наклонил голову и начал языком ласкать ее ухо. — Будешь строптивой — выставлю тебя на продажу в Магрибе.

— Капитан, — сообщил Фернандо, глядя в окно. — Внизу стоит Пьетро, он уверяет, что вам следует поторопиться на корабль. Там возникли какие-то проблемы с грузом.

Джаноцци сердито хмыкнул, но отпустил Лали. Она тут же вскочила с кровати и отбежала в сторону, подальше от ненавистного капитана.

— Это просто наказание какое-то, кара миа, — проговорил Миккеле. — Нам все время мешают. Надеюсь, ты простишь меня, если придется потерпеть немного. Вернемся к нашим утехам чуть позже.

— И не надейся.

— Да неужели? — Джаноцци поцокал языком и, взяв шляпу, вышел, бросив напоследок Аньесу: — Головой за нее отвечаешь.

73

Фернандо подошел к столу и снял колпак с блюда, на котором лежали куски мяса.

— Тебе стоит подкрепиться.

Лали сначала хотела отказаться, но, поразмыслив, решила, что не следует терять силы, и уселась за стол. Мясо оказалось слегка жестковатым, но вполне съедобным. Старательно пережевывая его, Лали принялась разглядывать в окно гладь воды, видневшуюся между домами. Где-то там стоит корабль, который навсегда увезет ее от Антонио. Когда она насытилась, Аньес поинтересовался:

— Значит, Джаноцци выкупил меня, уступив твоей просьбе? Почему же ты решила помочь именно мне?

— Ты оказался единственным, кто затеял бой со стражниками, отстаивая свою свободу. Ты предпочел смерть рабству. Разве такой поступок не достоин уважения?

— Я твой должник.

— Тогда помоги мне! — Лали с мольбой уставилась в зеленые глаза Аньеса.

— Об этом не проси.

— Джаноцци рассказал, что ты поднял бунт против него на корабле. Отчего же теперь стал таким послушным? — презрительно процедила Лали.

— Каталонец Фернандо Аньес бережет свою честь. Честь пирата. Джаноцци выкупил меня и дал свободу, хотя мог усадить рядом с рабами на весла.

— Ясно. Тогда хотя бы расскажи: каким злым ветром вас обоих занесло в Италию? — потребовала мрачная Лали.

Аньес проглотил кусок сыра, запил вином из бутылки и лишь потом начал рассказ:

— Я был на корабле, когда тебя похитили, и знаю о происшедшем лишь со слов самого капитана. Когда Миккеле очнулся и понял, что тебя рядом с ним нет, то едва не разнес по частям гостиницу. Слуги рассказали ему о том, что какие-то два человека вынесли из его комнаты свернутый ковер. Джаноцци поднял на ноги своих людей и вскоре узнал, что ранним утром из Стамбула отплыл венецианский корабль «Наяда». Перед самым отплытием к этой галере направилась лодка, в которую с чрезмерной осторожностью опустили ковер. Трудно было не сообразить, кого переправили на корабль. Миккеле незамедлительно отправился в погоню, но в пути нам пришлось несколько задержаться и изменить курс корабля. Поэтому оказались мы не в Венеции, а в Генуе. Отыскать тебя Джаноцци уже не надеялся и занялся другими делами. Но совершенно случайно с неделю назад встретил приятеля, который предложил ему помочь одному важному синьору. Остальное ты знаешь лучше меня.

— Я ничего не знаю. Кто приказал меня похитить?

— Мне неизвестно это. Попробуй догадаться сама — кому успела испортить жизнь?

Лали грустно покачала головой. Предполагать, что ее врагом может оказаться Монна или епископ, было ужасно. Как и подозревать еще кого-либо.

— Я попробую узнать что-нибудь о твоем недруге. А тебе стоит отдохнуть и собраться с силами. Миккеле скоро вернется.

Лали послушно улеглась в постель. Аньес старательно укутал ее в теплое одеяло.

— Прости меня… — в глазах каталонца промелькнула волна сочувствия и жалости.

Надежда шевельнулась в душе несчастной девушки. Может, Фернандо все-таки захочет ей помочь?

74

— Синьор, к вам граф де Бельфлер.

Нахмурившись, Карриоццо повернул голову к оруженосцу.

— Что ему нужно?

— Он ужасно сердит, — предупредил юноша. — Прибыл со свитой своих людей.

— Проклятье! — выругался Антонио. Накинув на себя отороченную мехом плотную куртку, в которой были зашиты металлические нагрудные пластины, он коротко приказал оруженосцу: — Подай меч и кинжал.

— Что происходит? — Филиппо с тревогой смотрел на старшего брата.

— Не знаю.

Снаружи слышались гневные голоса и бряцание оружия.

— Я не оставлю тебя. Буду прикрывать твою спину, — юноша вытащил свой кинжал из ножен.

— Антонио ди Карриоццо, выходи немедленно! — раздался гневный крик Людовико.

— Останься у входа, — велел Антонио брату и, откинув полог палатки, уставился хмурым взглядом на отряд, столпившийся за спиной Бельфлера. — Что ты хотел от меня?

— Если ты оскорбил ее, то горько пожалеешь о том, что не погиб на чужбине! — зарычал Людовико, похожий на обозленного волка.

— Что случилось? С какой стати ты явился ко мне вооруженным?

— Мерзавец! Украл мою дочь, а теперь пытаешься уверить, что ничего не знаешь?!

Лали… Внутри Антонио все перевернулось.

— Лали исчезла?

— Исчезла? — заорал Людовико. — Верни мою дочь, подлец!

Не обращая внимания на оскорбления, за которые в другой ситуации Бельфлер расплатился бы сполна, побледневший Карриоццо покачал головой.

— Ты не прав. Расскажи мне все. До мельчайших подробностей.

— Не лги! — в руках у Бельфлера сверкнул кинжал. — Где моя дочь?

— Я не похищал ее, — в глазах Антонио собрались тучи.

— Ты отрицаешь, что передал ей письмо?

— Этого я не отрицаю. Я просил передать ей записку.

— А дальше?

— Ничего.

— Ничего? — гневно переспросил Людовико. — Ты хочешь сказать, что она не пришла к тебе ночью?

— Именно так. Я напрасно ждал ее.

Людовико рассек кинжалом воздух, и лезвие прижалось к груди Антонио. Тот стоял, не шевелясь, но знал — еще мгновение, и Бельфлер поплатится за клевету.

— Лжешь! — закричал Бельфлер. — Ты похитил мою дочь и продал ее в рабство, как когда-то давно сделал один из твоих родственников!

В тот же миг Антонио сжал кисть Людовико и приставил свой кинжал к его горлу. Бросив предупреждающие взгляды на двух вооруженных рыцарей — людей Бельфлера, одним из которых был его кузен, Антонио прохрипел:

— Слушай меня хорошенько, Людовико де Бельфлер. Никто из моей семьи не повинен в похищении твоей дочери. Точно так же, как никто из твоей родни не виновен в смерти моего отца. Оставь глупые упреки и расскажи, как исчезла Лали!

— Ее зовут Мальвина! И я не верю тебе. Именно ты привез ее обратно. Полагаешь, это не наводит на некоторые мысли? Ты все рассчитал, вернув мне дочь и снова отняв. Ты желаешь моей смерти!

Глаза Антонио налились кровью.

«Терпение», — успокаивал он себя.

— Ты ошибаешься. Я никогда не смог бы предать Лали. Потому что люблю ее, — он оттолкнул Бельфлера и спрятал кинжал.

Людовико дотронулся до горла, где лезвие оставило тоненькую полоску крови.

— Тогда почему ты отказался жениться на ней?

— По многим причинам, — Антонио покачал головой. — Смерть моего отца — главная. Я считал, что ты причастен к ней.

— Как глупо! Мы были друзьями с Алессандро и мечтали, чтобы наши семьи породнились, — потрясенно покачал головой Людовико. — А вторая?

— Монна. Мне было трудно смириться с мыслью, что я стану ее зятем, — было заметно, что Карриоццо с трудом далось это признание.

Бельфлер долго вглядывался в его лицо, не решаясь поверить бывшему сопернику в любви, затем обреченно опустился на землю и обхватил голову руками.

— Все повторилось! Я потерял свою дочь! Надеяться не на что…

— Не смей сдаваться! — рявкнул Антонио.

Он заставил Бельфлера подняться на ноги и сильно встряхнул его за плечи:

— Я хочу знать все. Как пропала Лали? Когда исчезла?

— Известно лишь то, что вечером она получила записку от тебя. А утром не вышла к завтраку, — сообщил дель Уциано, державшийся до этого в отдалении от кузена и Карриоццо. — Следовательно, Мальвина покинула замок ночью. Упрямый характер вечно заставляет ее поступать неразумно. В первый раз ей вздумалось полюбоваться звездным дождем, а теперь — помчаться на свидание к реке.

— О характере Лали мы поговорим позже. Когда вернем ее домой, — нахмурился Антонио и повернулся к Людовико: — Вы пытались отыскать ее?

— Мои люди рыщут по округе. Но все безрезультатно.

— А собаки? Неужели они не взяли след?

— Сначала взяли, но в перелеске возле ручья остановились.

— Ваша дочь жива. Я в этом не сомневаюсь. Лали — истинное сокровище, и на невольничьих рынках может стоить очень дорого. Простите, синьор, я знаю, о чем говорю, — извинился Антонио, заметив нервное подергивание щеки Бельфлера. — Не пойму! Мне отчего-то кажется, что за всем этим стоит один и тот же человек. Тот, кому Лали мешала еще двенадцать лет назад.

— Мы тратим время на пустую болтовню, — вмешался в разговор Никколо. — Если ты считаешь, что Мальвину хотят продать, нам следует немедленно спешить в Венецию. Оттуда легче всего отплыть на Восток.

— Я немедленно отправляюсь в Венецию, — кивнул головой Антонио.

— В Генуе тоже достаточно кораблей с разного рода проходимцами, — заметил Бельфлер.

— Разумеется. Ты поезжай вместе с Карриоццо. А в Геную поеду я, — вызвался Никколо и, понизив голос, прибавил: — Не стоит слишком доверять этому парню.

— А с вами поеду я, синьор, — заявил Филиппе, пристально разглядывая отца Доминики.

Дель Уциано нахмурился.

— Может, не стоит столь поспешно кидаться на поиски чужой невесты?

Филиппо сжал кулаки.

— Я так решил. И вам, синьор, придется терпеть мою компанию.

Карриоццо с одобрением взглянул на брата. Решимость Филиппо вернуть доброе расположение старшего брата росла с каждым днем.

— Не будем задерживаться, — Антонио подозвал оруженосца и велел немедленно собираться в путь.

75

Проснувшись, Лали увидела лежащего рядом Фернандо.

— А ты довольно хорошенькая. Быть может, развлечемся? — прошептал он, проведя пальцем по нежной шее спутницы.

Лали быстро отвела его руку:

— А как же честь пирата? Забыл, что приказал тебе твой капитан?

Кривая усмешка тронула губы Аньеса.

— Ты предпочитаешь Миккеле? Что ж, я сообщу ему о его везении.

— Нет! — испуганно встрепенулась девушка.

— Тогда почему ты отталкиваешь меня? — пальцы каталонца принялись щекотать шею девушки.

— Я не люблю тебя, — Лали резко рванулась из его рук. — И никогда не полюблю!

Он насмешливо улыбнулся.

— А любви я и не требую. Ты сама отдашь мне ее, — Аньес склонился над девушкой и пылко поцеловал.

— И это все? — оторвав губы от горячего рта, холодно поинтересовалась Лали. — Когда любимый смотрит на меня, в моей душе птицы поют, а сейчас — даже шороха песка не слышно. Я уже сделала выбор и вряд ли смогу полюбить другого мужчину.

— Другой? — Фернандо коротко рассмеялся. — А ты уверена, что не он приказал тебя похитить?

— Я не верю этому… — прошептала девушка, ужасаясь услышанному.

Она так и не узнала — с какой целью он назначил ей свидание ночью. Но в то, что Антонио мог предать ее, Лали не верила.

— Он не мог так поступить со мной!

— Всякое бывает в этой жизни… — усмехнулся Аньес. — Что же касается твоего выбора, то будь уверена, что я — умелый любовник.

— Кажется, когда-то давно я уже слышала подобные речи от одного капитана, нашего общего знакомого. Он тоже уверял меня, что я потеряю голову от любви к нему, буду мучиться и страдать, когда он меня отвергнет. Но он ошибся. Все это уже произошло со мной. Я унизилась в своей любви к ледяной глыбе, — Лали судорожно вздохнула и неожиданно пожаловалась, шмыгая носом, как обиженный ребенок: — А он отказался от меня. Теперь я знаю, что любить — глупо и больно. Куда лучше и впрямь оказаться в гареме, где меня будут баловать и лелеять, осыпать драгоценностями, а потом предпочтут более красивой и молодой наложнице.

— Тебя жестоко обидели, если ты вздумала мечтать о жизни в гареме, — покачал головой озадаченный Аньес. — Кстати, каким образом ты оказалась в Стамбуле?

— Меня украли в детстве. Мне удалось бежать. Сначала из дворца капудан-паши, а потом от Джаноцци. А теперь все повторилось. Бедный мой отец! — Лали только сейчас сообразила, что Бельфлер вряд ли справится с новой бедой. — Фернандо, я умоляю тебя, ведь я уговорила Джаноцци выкупить тебя… неужели ты не поможешь мне?..

— Доверься мне, и ты скоро забудешь своего обидчика, — мягко проговорил Фернандо. — А со временем полюбишь меня, и огонь, сжигающий душу, смирится и подчинится мне.

Его губы покрывали поцелуями, похожими на дуновение ветра, глаза, виски, губы, шею, плечи девушки.

— Вряд ли… отпусти меня, Фернандо.

Лали попыталась встать, но Аньес не позволил ей этого сделать. Каталонец легко поцеловал ее в губы, ласково заглянул в глаза, осторожно убрал прядку волос со лба, провел пальцами по ее щеке, по носу, губам. Лали заметила, что у Фернандо удивительно красивые руки, хотя и жесткие. Он и сам был потрясающе хорош собой. Разглядывая каталонца, девушка внезапно вспомнила, что недавно Доминика рассказывала ей историю об одном развратнике, погубившем множество женщин. Тогда ей показалось очень странным, что дамы сами падали в объятия обаятельного мерзавца, хотя и знали о его дурной славе. Быть может, речь шла именно об этом красавце, что сейчас лежит возле нее? Впрочем, того парня звали иначе: дон Гуан де Марко, и родом он был из Мадрида. Но Фернандо весьма похож по описанию на этого погубителя женских сердец… Если она сейчас же не опомнится, то потеряет не только свою честь, но и любовь Антонио.

— Ты напрасно думаешь, что лишь твой парень может сделать тебя счастливой, — нежно прошептал Фернандо, лаская ее груди сквозь бархат платья, не спеша обнажать тело девушки, — тебе стоит лишь один раз позволить мне приласкать себя, и ты разуверишься в нем.

— Какое тщеславие!

Снисходительно улыбаясь, мужчина покачал головой.

— Я знаю, о чем говорю. Быть может, ты спасла меня в Стамбуле именно потому, что я — твоя судьба? Не задумывалась об этом?

— С судьбой не поспоришь, — кивнула головой Лали. — Тогда к чему спешить? Позволь мне хотя бы привыкнуть к тебе.

— Я и не тороплю тебя. Не люблю поспешности в любовной игре.

— Разве ты не боишься, что Джаноцци опередит тебя?

— Не успеет. Миккеле обречен, — глаза Аньеса на мгновение стали жестокими. — Опий и гашиш делают свое черное дело. Капитан Джаноцци становится безумцем, и команда скоро перестанет ему подчиняться.

— И что тогда будет?

— Выберут нового капитана.

— Тебя?

— Не обязательно. Я говорю тебе это, чтобы ты знала: Миккеле непредсказуем. Когда он увидел тебя, то пришел в неистовство. Он метался по комнате, разговаривая сам с собой. Он не знал, как поступить с тобой: немедленно изнасиловать или сохранить тебя для выгодной продажи. Но больше всего ему хотелось избить тебя. Я с трудом отговорил его, убедив не портить качество дорогого товара.

— Благодарю за заботу. Но лучше бы ты помог мне вернуться домой. Фернандо, мой отец очень богат. Он заплатит тебе огромный выкуп, если ты вернешь меня ему. Обещаю, что не выдам тебя.

Каталонец откинулся на кровать и закинул руки за голову.

— Наш разговор закончен.

— Закончен? Но…

— Довольно, — Фернандо закрыл глаза. — Я немного посплю. Сбежать отсюда не надейся.

Лали обреченно вытянулась у стены, стараясь держаться подальше от Аньеса. Разглядывая его точеный профиль, она пыталась понять этого странного человека, и неожиданно ей показалось, что каталонец не спит, а размышляет, не зная, как поступить.

В сотый раз за день Антонио раздумывал над происшедшим. Что-то неуловимое заставляло его считать, что он допустил непростительную оплошность. Что-то беспокоило его и заставляло мучительно искать причину своих сомнений. Пока, наконец, не понял свою ошибку. Натянув поводья, он хлопнул себя по лбу и велел своим людям остановиться.

Людовико с недовольным видом повернул своего коня и подъехал к Антонио, осыпающего себя проклятиями.

— Ответь мне на один вопрос: зачем Лали покинула дворец в первый раз, когда ее похитили?

— Понятия не имею. Даже она не помнит этого. Честно говоря, я до сих пор считаю, что ее выкрали из спальни.

— Могу тебя обрадовать. Я знаю, кто ее враг. В Венеции нам делать нечего.

— Почему ты так решил?

— Объясню по дороге. А пока что поворачиваем коней в сторону Генуи.

76

— Завтра к вечеру отправляемся в путь, — объявил Джаноцци с порога. Закрыв дверь, он сбросил плащ на постель и с недовольным видом похлопал по тощему матрасу. — Жестковато для ночи любви…

Лали в отчаянии смотрела на Фернандо, стоящего возле окна. Если каталонец не захочет помочь ей, возврата для нее уже не будет.

— Аньес, в трактире внизу можно неплохо перекусить, — усевшись на кровать, Миккеле впился взглядом в Лали, испуганно прижавшуюся к стене.

— Пойду взгляну, что там есть, — Фернандо взял свою шляпу и красивым жестом набросил на плечи плащ. — Вам что-нибудь принести, сеньорита?

— Я не знаю, что готовят здесь… — Лали судорожно вздохнула. — Лучше я сама выберу себе еду. Капитан, я могу спуститься в трактир с твоим цепным псом?

— Вижу, Фернандо, ты не заслужил ее симпатии! — издал довольный смешок Миккеле. — Что же касается трактира… Прости, моя девочка, тебе придется потерпеть. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел твою смазливую мордашку. А вот позже, когда мы пустимся в плавание и достигнем берегов Стамбула, или Магриба, или Александрии, ты сможешь попробовать самые лучшие кушанья, которые не умеют, готовить в Европе.

Бросив на Лали загадочный взгляд, Фернандо исчез за дверью.

Капитан не поленился встать, чтобы защелкнуть замок. Затем вновь развалился на кровати и прищурил глаза, рассматривая Лали.

— Ты — славная красавица. За тебя можно получить целое состояние в Магрибе.

— Разумеется. Девственницы стоят намного дороже, нежели порченый товар.

— Ничего. Пусть я останусь в проигрыше, зато неплохо развлекусь с тобой. Иди сюда… — он похлопал по одеялу.

— Извини, но я устала, к тому же после похищения не могла даже умыться.

— Это, конечно, досадно. Что делать — в этой треклятой Европе нельзя мыться так часто, как хочется, — поморщившись, капитан устало потянулся. — А теперь иди сюда. Не заставляй меня вставать.

Чувствуя себя прескверно, Карриоццо наклонился над лежащим без движения Филиппе Повязка, скрывавшая рану на голове, была красной от крови.

— Прости меня, — пробормотал юноша, — я пытался…

Забыв о всех обидах, Антонио сжал руку младшего брата.

— Ты жив и это главное.

— Ты должен добраться до нее раньше, чем он, — тихо проговорил Филиппе.

— Кто он? — потребовал ответа нетерпеливый Людовико.

— Дель Уциано. Он напал на меня.

Антонио взглянул на Людовико и повторил слова Никколо, твердо зная, что скрывается за ними: «Упрямый характер вечно заставляет ее поступать неразумно. Сначала ей вздумалось полюбоваться звездным дождем, а теперь — мчаться на свидание к реке».

— Откуда ему было знать, при каких обстоятельствах Лали исчезла из Бельфлера в первый раз? И насчет реки? Этот мерзавец сбил нас со следа, убедив, что похититель увезет Лали в Венецию. Ты и теперь не веришь в предательство своего кузена, Бельфлер? — мрачный Антонио отвернулся от Людовико и обратился к брату: — Почему Уциано так с тобой поступил?

— Ты… ты теряешь время, — стуча зубами, пробормотал Филиппо.

Он поднял дрожащую руку и дотронулся до раны. Девушка, на коленях которой лежала голова младшего Карриоццо, обеспокоено убрала его ладонь и умоляюще посмотрела на мужчин:

— Ему очень плохо. Синьоры, нужно поскорее привезти этого рыцаря к лекарю.

Но Филиппо собрался с силами и, запинаясь, горячо зашептал:

— Я хотел переговорить с ним. Я виноват, что доверился ему. Ты зря обидел Доминику. Ты же знаешь, что я никогда не интересовался делами феода. После смерти нашего отца дель Уциано предложил нам помощь в управлении землями, а Доминика заботилась о нашей матери, которая тяжело переживала утрату своего супруга. Когда матушка почувствовала себя лучше, Доминика решила взглянуть на книги, где велись записи, и после этого взяла управление в свои руки. Она лишь вчера мне призналась: Доротея накричала на нее за то, что Доминика радовалась моим победам на турнире, и принялась упрекать дочь в том, что та не ценит заботу о ней, и рассказала по глупости, что Никколо получил два первых письма из Стамбула и сжег, чтобы ты не вернулся, а Карриоццо вместе с серебряными рудниками Майано достались Доминике и — следовательно — ее отцу. Я решил объясниться с негодяем и увязался за ним. Мы встретили двух всадников, они приблизились к Уциано и стали о чем-то ему докладывать. Я услышал: «Она в надежных руках. Капитан Джаноцци ее не отпустит».

— Джаноцци?! — не веря своим ушам, с ужасом уставился на брата Антонио.

— Никколо заметил, что я слушаю их, и приказал своим сообщникам убить меня. Он сказал, что от меня мало проку, что Доминика выйдет замуж за Антонио… общее горе сблизит их.

— А где были люди Уциано?

— Он отправил их по другой дороге. Наверное, ожидал встречи с теми мерзавцами, которые украли Мальвину и ударили меня со спины.

— Моя дочь заметила, что в придорожной канаве под ветками кто-то лежит, — вмешался крестьянин, стоящий возле подводы, запряженной волом. Мы нашли этого рыцаря. Анита немного умеет лечить. Она сказала, что узнает этого юношу — он сражался на турнире в Бельфлере, и нам следует поспешить в замок, где ему окажут помощь.

Антонио сорвал с пальцев два перстня с изумрудами и протянул крестьянину:

— Приданое вашей дочери. Спешите в Бельфлер. Если мой брат останется жив, я награжу вас, — пообещал он и велел своим людям: — Натяните плащи между двух коней и положите на них моего брата. Поспешите в замок. Отвечаете за жизнь Филиппо головами.

— Позвольте мне поехать с раненым рыцарем, — взмолилась девушка. — Я боюсь, что ему станет хуже из-за скачки. Здесь неподалеку живет одна добрая старушка, она поможет остановить кровь и даст нужную мазь.

— Хорошо, поезжай, — разрешил Карриоццо и бросил взгляд на Бельфлера: — Теперь убедился?

Закрыв лицо руками, Людовико покачал головой, затем выпрямился, и его лицо исказил гнев.

— Никколо ответит мне за все.

Встретив по дороге людей дель Уциано, Бельфлер сообщил о предательстве их господина и на правах синьора приказал им спешить вслед за ними.

Антонио мчался впереди всех, страдая от дурных предчувствий. Где сейчас Лали? Что с ней? Мысль о том, что в этот момент девушка, возможно, уже находится на борту корабля, отплывающего в неизвестность, была невыносима. Карриоццо хотел верить, что его возлюбленная все еще в Генуе, ожидая, что он придет ей на помощь.

«Девочка моя, — мысленно умолял Антонио, — будь дикой, яростной, несговорчивой, поднимай шум, зови на помощь, только не уезжай безропотно. Если будет нужно, я переверну весь мир и украду тебя во второй раз», — поклялся себе Карриоццо.

77

Послышался звук удара, и хватка Миккеле ослабла. Лалич: изумлением смотрела на ухмылявшегося Фернандо, появившегося как раз вовремя, чтобы остановить Джаноцци, вознамерившегося во что бы то ни стало добиться желанной цели.

— Скоро утро. Нам следует поторопиться… — Аньес указал на светлеющее за окном небо.

Каталонец подошел к двери, прислушался и выглянул в темный коридор. Убедившись, что он пуст, мужчина вернулся к лежащему без движения Джаноцци, связал его руки и ноги веревкой и заткнул рот какой-то тряпкой.

— Ты пойдешь со мной? — спросил мужчина.

Девушка нахмурилась, но, понимая, что выбора нет, кивнула головой.

— Тогда быстро одевайся, — приказал он и бросил ей штаны, рубашку, длинный плащ и шляпу. — Обувь можешь оставить свою. Подходящий размер сапог не удалось найти, — не удосужившись отвернуться, он принялся рассматривать, как Лали, смущенно прячась за полог кровати, принялась переодеваться. — Поспеши. Нам нужно покинуть этот дом как можно быстрее. Пока капитана не хватились его приспешники. На корабле меня ждут и помогут нам в случае необходимости. А капитану Джаноцци придется искать другую галеру.

Лали хотела сказать, что не собирается отправляться в плавание, но смолчала. На улице ей будет легче сбежать от своего спасителя. Кое-какой опыт у нее уже имелся.

Спускаясь на нижний этаж, они наткнулись на спящих прямо на ступеньках мужчин. Один из них при появлении каталонца поднял голову и попытался разглядеть девушку, но Лали предусмотрительно отступила за спину Аньеса и пониже опустила поля шляпы.

— Кто это с тобой? — громким низким голосом, от которого задрожали доски пола, спросил матрос.

— Парнишка сбежал из дома и решил наняться юнгой на какое-нибудь судно. Хочу проводить его к нам на галеру. Капитан не возражает.

— Если он хорош собой, то никто не станет возражать, — оглушительно захохотал мужчина. — Мальчишка вполне может заменить собой девчонку, если плавание затянется.

— Э, так не пойдет! Зачем пугать парнишку? Иначе он пожалеет, что сбежал из дома, — обхватив плечи Лали, Фернандо обошел громилу и устремился к выходу из гостинцы.

78

Несмотря на ранний час, в гавани кипела жизнь. Повсюду сновали озабоченные люди, готовящиеся к отплытию кораблей.

— Фернандо, я не хочу уезжать… — пролепетала девушка, пытаясь сдержать быстро шагающего спутника.

— Я уже понял. И помогу тебе, но сначала мне следует принять командование над «Таурисом».

— Ты вернешь меня домой? — Лали боялась поверить своему счастью.

— Я уже сказал.

— Ты решил захватить корабль Джаноцци?

— Команда на моей стороне. Нам следует поскорее отплыть из Генуи.

— Но я никуда не поплыву!

— Уймись, маленькое чудовище! На пристани тебя будет ждать синьор Дориани. Он — ювелир и хорошо знает твоего отца. Дориани поможет тебе вернуться домой. Я уже переговорил с ним.

— Фернандо, а как же твоя честь пирата? — не удержалась Лали, чтобы не подкусить нового капитана «Тауриса».

— Честь пирата заключается в том, чтобы никому никогда не подчиняться. И делать свое дело. Запомни это, малышка! А вот и мой корабль. А синьора Дориани пока не видно. Знаешь, нам лучше всего подождать его появления на «Таурисе». Мы увидим, когда он придет.

— Нет, — решительно отказалась Лали, опасаясь обмана.

— Но мне необходимо быть на корабле. Я не могу допустить, чтобы все дело сорвалось из-за маленькой упрямой девчонки.

— Так отправляйся. Я подожду здесь. Меня в таком виде вряд ли кто узнает.

— Как знаешь. Если что случится — пеняй на себя. Я уплатил свой долг женщине, спасшей меня от турецкого рабства, — он нежно похлопал ее по щечке. — Никуда не уходи. Я скоро вернусь.

Устроившись на связке канатов, Лали придерживала шляпу, которую срывал с головы ветер, и в задумчивости смотрела на мечущиеся волны.

Прикосновение к плечу заставило ее обернуться. Перед ней стоял дядюшка дель Уциано, на его лице светилась довольная улыбка.

— Здравствуй, Мальвина, — приветствовал он ее. — Если бы не эти золотые прядки, выскользнувшие из шляпы, я бы тебя не узнал и прошел мимо. Звезда моего счастья сама привела меня к тебе. А твои звезды светят очень далеко отсюда.

Обрадованная девушка едва не бросилась к нему на шею, но тут же остановилась. Взглянув за спину дядюшки, она не увидела ни одного знакомого лица, а в памяти неожиданно всплыли забытые слова: «Я хочу показать тебе звездный дождь. Это будет нашей тайной. Никому не говори. Иначе твои желания не сбудутся. Когда все уснут, спустись по черной лестнице в сад. Я буду тебя ждать. Твои звезды светят далеко отсюда», — явственно услышала Лали голос дядюшки. Она вспомнила, как выскользнула из дома в теплую ночь, как исчезло звездное небо над головой, а потом вновь возникло и слилось с отражением в морской воде… Вспомнила корабль, доставивший ее на берега Босфора, где раскинулся огромнейший город, полный сладких запахов южных фруктов, криков павлинов, томных мелодий, восточных сладостей… Город, где прошли двенадцать лет ее жизни.

Девушка отпрыгнула от Никколо и попыталась убежать. Но Уциано мгновенно ухватил ее за плащ и притянул к себе. Накидка туго обхватила горло, грозя задушить несчастную беглянку, и девушка обреченно прижалась к своему врагу, в отчаянии глядя в сторону корабля, где был Аньес.

Там суетятся матросы. Наверно, готовятся к отплытию.

Теперь уже никто не сможет ей помочь. Кроме нее самой. Притворившись, что смирилась с судьбой, Лали расслабилась в руках предателя, а затем резко откинулась вперед и изо всей силы ударила его затылком в нос.

Завыв от боли, Никколо тут же отпустил девушку, и Лали бросилась бежать, стараясь затеряться в толпе. Голова нестерпимо болела, но девушка спешила убежать как можно дальше в людское море, которое мгновенно сомкнулось за ее спиной.

79

Девушка понятия не имела, куда ее несут ноги. Задыхаясь, она бежала изо всех сил, боясь обернуться, чтобы не встретиться лицом к лицу с Никколо.

Неожиданно перед ней возникла улица, на которой расположились трактиры и гостинцы. Быстро осмотревшись, Лали взбежала по лестнице, ведущей на галерею, опоясывающую второй этаж, и помчалась по длинному балкону, тщетно пытаясь отыскать хотя бы одну незапертую дверь.

Бросив быстрый взгляд на улицу, Лали с ужасом увидела Уциано, спешащего к лестнице, и еще быстрее побежала по галерее, дергая дверные ручки. И едва не упала, когда одна дверь легко распахнулась. Она тут же шмыгнула в комнату, захлопнула дверь на щеколду и, сотрясаясь от страха, отбежала в дальний угол каморки.

— Мальвина, открой!

Взгляд Лали лихорадочно заскользил по комнате и наткнулся на какую-то доску. Схватив ее, она поспешно спрятала свое оружие за спиной.

— Мне надо всего лишь поговорить с тобой, — увещевал Никколо упрямицу, его голос звучал удивительно безобидно. — Я хочу многое тебе объяснить.

Но девушка и не думала верить предателю. Никколо подождал, давая Лали возможность отворить дверь, затем налег на створки всем телом. Дверь заскрипела, но не поддалась, и все же Лали стало ясно, что долго щеколда не продержится. Подняв голову, девушка закрыла глаза.

— Боже, пошли мне, пожалуйста, ангела, — прошептала она.

Звук сломанного дерева заставил Лали открыть глаза. Она увидела, как дверь разлетелась на куски, и в комнату ворвался Уциано.

— Что ты так трясешься? Я не обижу тебя.

Щепки больно впивались в ладонь, но Лали еще сильнее сжала доску.

— Ты и прежде не обижал меня. Когда похитил в первый раз и продал в рабство.

— Какие глупости, — произнес он миролюбиво.

— Ты сказал, что покажешь мне звездопад, но просил никому не говорить об этом. Чтобы не испугать звезды скоплением народа.

— Тебе это приснилось, глупышка.

— Хотела бы, чтобы ты мне лишь приснился.

— Хочешь знать, почему я сделал это? — неожиданно спросил Никколо и уселся на старенький стул с таким видом, словно устроился на троне.

— Я слушаю тебя, — Лали с трудом сдержала гнев, поднявшийся в душе.

— Все очень просто. Я наделся получить серебряные рудники Майано в наследство от моего деда, а он подарил их старшему внуку — твоему отцу. Когда умерла Джулия, ты стала для Людовико единственной радостью в жизни. Он души в тебе не чаял и вознамерился вручить Майано в качестве приданого. Серебряные рудники — сопливой девчонке! Я надеялся, что после твоего исчезновения Людовико сломается и умрет от тоски, и я унаследую не только Майано, но и Бельфлер. Но мой кузен выдержал и женился вновь. Земли Бельфлера ускользнули у меня из рук, когда у Людовико родился наследник. Но Майано я упустить не мог. Доминика — умница. Она сумела покорить сердце дядюшки, и он обещал отдать ей в приданое Майано в день ее свадьбы с владетелем Карриоццо. Я приложил массу усилий, чтобы заключить помолвку Доминики с Антонио. Но упрямый мальчишка решительно отказывался — он успел влюбиться в Монну. Она же предпочла ему Людовико. Но судьба благоволила ко мне: Алессандро очень удачно погиб на охоте, а Антонио, отправившийся в странствия, пропал без вести. Филиппо, ставший наследником, сразу же сделал предложение Доминике. Я не противился счастью моей дочери, даже больше — я, предложил помощь мальчику, который растерялся, оказавшись хозяином огромного имения. Неудивительно, что Филиппо позволил мне вести его дела, а также переписку. Доминика, правда, пыталась время от времени отстранить меня, но пара наставлений — и она смирилась с тем, что со мной лучше не спорить. Когда из Стамбула одно за другим в Карриоццо были доставлены два письма с требованием выкупа за Антонио, я их сжег. К сожалению, третье письмо попало в руки Филиппо. Но я сумел убедить его в том, что мы уже ничем не сможем помочь Антонио.

— Ты обрек его на рабство и смерть на галерах! — Лали не могла и не хотела скрывать отвращение.

— Если бы Доминика вышла замуж за Филиппо, она получила бы сразу и Карриоццо, и граничащие с ним серебряные рудники Майано, — холодно объяснил Никколо. — Филиппо не смог бы сопротивляться моему влиянию, а его старший брат был строптив не в меру. Вряд ли я сумел бы управлять им столь легко, как мальчишкой, потерявшим разум от любви к моей дочери. Как жаль, что Доминика не унаследовала мой характер… Впрочем, нрав Доротеи я тоже в ней не замечаю. Не удивлюсь, если девчонка, которую я привык считать своей дочерью, родилась не от меня. Но в данном случае меня это мало беспокоило. Главное — еребряные рудники должны были достаться мне. Уж я сумел бы заставить Доминику передать мне правление над землями Карриоццо и Майано. Пригрозить объявить ее незаконнорожденной — значило бы опозорить ее в глазах всех.

— И все это ради серебра… — ужаснулась Лали.

— Не только. У меня была еще одна причина избавиться от тебя. Я любил твою мать. А она выбрала Людовико вместо меня… Я возненавидел тебя с самого начала. Своим рождением ты погубила свою мать. Ты не должна была жить, но я сжалился над тобой и продал торговцам.

— Обрекая дочь своей любимой женщины на страдание! — ужаснулась девушка.

— Твоя судьба меня не волновала. Когда Джулия умерла, вместе с ней умерла часть самого меня. Я поклялся себе, что отомщу тебе. И это мне почти удалось.

Никколо резко повернулся и направился к столу, на котором едва тлела лампа. Открытая дверь соблазнительно зияла, манила Лали, и она раздумывала, как бы выскочить, но Уциано вновь взглянул на Лали.

— Твое возвращение сломало все мои планы. Майано ускользнуло из моих рук.

— И Карриоццо тоже, — торжествующе буркнула девушка.

— Ты ошибаешься. Именно сейчас я совершенно уверен, что добьюсь своей цели. Антонио женится на моей дочери.

— Зато Доминика не выйдет за него замуж. Она любит Филиппо!

— Филиппо уже на небесах. И в память о нем две осиротевшие души сомкнут свои руки перед алтарем.

Девушка с трудом сглотнула комок, застрявший в горле.

— Ты — подлец и убийца. Не удивлюсь, если окажется, что смерть отца Антонио так же на твоей совести.

— Нет, — в глазах Никколо полыхнули огни. — Алессандро слишком увлекался охотой и женщинами. Графиня Мантуанская была его любовницей. Дама изъявила желание увидеть, как любовник лично уложит кабана. А дальше — дело случая. Кстати, твой возлюбленный — точная копия отца. Так что, выйдя за него замуж, ты бесконечно страдала бы от его измен. Как видишь, я забочусь о тебе.

Лали решила не углубляться в спор и перевела разговор в другое русло.

— Кто еще знал о твоих планах? Епископ? Монна?

— Никто. Лишь моя супруга могла догадываться, — он горько рассмеялся. — Эта дура, не вылезающая из постели епископа, вряд ли оценит то, что я сделал для ее дочери.

80

— Теперь ты знаешь — кто твой враг.

Лали вздрогнула от неожиданности и облегченно вздохнула, увидев стоящего в дверях каталонца.

— С тобой" все в порядке? — поинтересовался Аньес, окидывая взглядом фигурку девушки.

— Пока что — да.

— Где капитан? — не выпуская девушку из поля зрения, Никколо повернулся к Фернандо.

— Капитан теперь я. А с тобой все кончено, приятель. Беги, и, может, тебе удастся спастись от ярости ее отца и жениха. Если останешься здесь, то найдешь свою смерть.

— Я не привык убегать, — Никколо ринулся на Аньеса, направляя кинжал ему в сердце.

И тут же ему самому в руку вонзился кривой кинжал. Он вскрикнул от боли, но не выпустил свое оружие.

Лали отскочила к двери, а намертво вцепившиеся друг в друга мужчины принялись метаться по всей комнате. Как помочь Аньесу? Их стремительные перемещения делали невозможным для Лали нанести удар доской по Уциано.

— Беги! — услышала она крик Фернандо.

Но как оставить его одного?

В драке мужчины сбили колченогий стол и лампу. Она покатилась по деревянному полу, разбрызгивая огонь, который тут же начал лизать подол платья Лали. Вскрикнув от удивления и страха, девушка уронила доску и отпрыгнула назад от огня, который быстро разбежался по полу. Сорвав с плеч плащ, Лали принялась сбивать пламя. Едкий запах дыма ударил в нос, затрудняя дыхание. Несмотря на то, что разбушевался пожар, Никколо и Аньес не прекратили сражения.

— Остановитесь! — закричала она, пытаясь образумить дерущихся. — Здесь опасно!

Сверху упала горящая балка. Лали хотела выскочить на балкон, но огонь преградил ей путь. Прижавшись к стене, девушка опустилась на колени, понимая, что теперь остается лишь молиться.

— Лали!

Антонио. Он пришел! Задыхаясь, Лали упала к нему в руки. Подхватив ее легкое тело, Антонио поспешил к двери, шагая прямо через огонь, как саламандра.

— Фернандо, — выдохнула она, — и Никколо.

— Я вернусь за ними!

81

Воздух показался девушке необыкновенно чистым и свежим. Открыв глаза, Лали увидела людей с ведрами, спешащих затушить пожар.

— Твоя дочь жива, — Антонио передал Лали в руки Бельфлеру.

— Девочка моя! Как ты? — Людовико с тревогой смотрел на пострадавшие в огне волосы дочери и почерневшее от сажи лицо.

— Я… — девушка оглянулась на своего спасителя и увидела, что он ринулся в огонь. — Антонио!

Людовико прижал ее к себе и поцеловал в висок.

— С ним будет все в порядке, — заверил он. Лали в отчаянии смотрела, как языки пламени вырываются из комнаты, где находились трое мужчин.

— Отец, это все дядя, — слова застревали в горле, — он…

— Я знаю. Но хочу, чтобы этот подонок объяснил мне все сам.

— Он признался во всем…

— Доминика и ее мать, они имеют к этому отношение?

— Нет.

В это время появился Антонио, неся на плече мужчину. Им оказался Фернандо. Осторожно опустив каталонца на землю, Карриоццо взглянул на отца и дочь. Хотя лицо его было черным от копоти, а концы волос обгорели, красивее его мужчины Лали еще не встречала.

— Никколо уже мертв. Этот парень его достал.

Распростертый на земле Аньес хрипло застонал. Освободившись из объятий отца, девушка упала перед каталонцем на колени. Фернандо изрядно обгорел, его прекрасная одежда превратилась в лохмотья и висела кусками, кое-где приставшими к телу, бронзовые волосы почернели и стали невероятно короткими, прекрасное лицо пострадало — одну щеку поцеловал огонь.

— Я оплатил свой долг? — спросил Аньес, пытаясь выдать одну из самых очаровательных улыбок.

— Конечно, — глаза Лали наполнились слезами.

Она осторожно взяла его ладонь и прижала к сердцу.

— Ты скоро поправишься.

— Хочется верить… Мне нужно на корабль…

— Тебе нужен лекарь…

— Я выходил и не из таких передряг. А вот и мои ребята, — он улыбнулся, заметив, что к нему спешат несколько матросов. — Я запретил им вмешиваться. Хотел доказать тебе, что я — лучший из мужчин и сумею защитить женщину, которую желаю. Почему я послушался тебя и не забрал на корабль? Дурак! Я ожидал, что ты устанешь на солнцепеке и сама попросишься на галеру, я хотел, чтобы ты сама захотела стать моей.

Бросив взгляд на Антонио и заметив, что он помрачнел, Лали вновь посмотрела на Фернандо.

— Ответь мне, я сумел бы подчинить себе твои чувства? Ответь мне…

— Я… — не в силах выдержать его боль, Лали наклонилась ближе. — Я полюбила бы тебя, если бы мое сердце было свободно, — чувствуя, что сердце разрывается от жалости и страдания, девушка прижалась губами к щеке, не пострадавшей от огня, затем медленно отстранилась.

— Я знал это… — улыбнулся каталонец и, взмахнув на прощание обгорелыми ресницами, позволил своим людям уложить себя на носилки и отнести на корабль, куда Людовико, посовещавшись с одним из местных жителей, уже приказал отправить лучшего лекаря.

Лали и Антонио долго не могли сдвинуться с места.

Наконец Антонио обнял девушку и уткнулся щекой в ее опаленные волосы.

— Прости меня… — не пытаясь вытереть слезы, застилавшие глаза, проговорила Лали. — Я не могла сказать иное… Он пытался спасти меня.

— Спасти для себя!

— Не ревнуй! Если бы не он, Никколо убил бы меня, — Лали неожиданно нахмурилась. — как ты узнал, где меня искать?

Антонио осторожно стер сажу с ее щеки.

— Мы находились на пути в гавань, когда услышали о пожаре. Что-то подсказало мне, что ты находишься там.

— Мои молитвы, — прошептала девушка. — Я молила Господа, чтобы ты пришел.

— Лали. Ты все еще хочешь меня?

— Разве я могу думать о другом?

— При нашей последней встрече ты сказала…

— Любовь сильнее глупых слов.

Антонио вытянул из-под рубашки браслет с колокольчиками:

— Я все время носил их на груди.

— А я думала, что потеряла их… и тебя.

— А сейчас что ты думаешь? — не отрывая глаз от ее лица, спросил он.

— Ты любишь меня?

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Но ты говорил… — Лали, не моргая, во все глаза смотрела на него.

— Дурацкая гордость.

— Ты послал мне записку… Зачем?

— Чтобы спросить — желаешь ли ты стать моей женой?

— Только, если стану для тебя единственной, — ответила она.

Больше всего на свете Антонио мечтал схватить девушку и немедленно умчать в Карриоццо.

82

Людовико настоял на долгой, по мнению нетерпеливой Лали, помолвке — целых два месяца. Бельфлер желал, чтобы Антонио в полной мере осознал свое глупое поведение. Но ветер времени оказался милостив и позволил влюбленным без тревог и волнений дождаться дня свадьбы. А после захода солнца к ним пришла долгожданная свадебная ночь.

Ощущая странное беспокойство, Лали провела рукой по платью. Как поведет себя ее супруг? Будет ли он нежен или возьмет ее, как неистовая буря?

Осторожно ступая по мягкому ковру, она подошла к мужу, сидящему в кресле у камина. Антонио слышал ее шаги, однако головы не повернул. Оказавшись за его спиной, девушка положила руки на широкие плечи мужа и склонилась к его уху.

— Ты готов взять меня, мой повелитель?

— Об этом я должен спросить у тебя.

Улыбаясь, Лали провела руками по груди Антонио и потянула с плеч рубашку, но успела лишь скользнуть нежными пальчиками по твердым мускулам живота, как Антонио сжал ее кисти.

— Иди ко мне, — сказал он.

— Сначала я должна подготовить тебя, — выдохнула девушка.

— Опять эти гаремные привычки… — недовольно пробурчал он и потянул ее к себе, но она упрямо отстранилась.

— Хорошо… — он отпустил ее и позволил Лали стянуть его рубашку.

Девушка постояла мгновение, потом осторожно прикоснулась к его спине. Под ее нежными пальцами мужчина замер, а затем заурчал, как кот, когда Лали принялась ласкать ему спину языком.

— Я люблю каждый кусочек твоего тела, мой повелитель…

Круто развернувшись, Антонио поймал жену и усадил на колени.

— Зачем тратить свои силы на спину?

Коварно улыбаясь, Лали запечатлела жаркий поцелуй на его плече.

Антонио застонал.

— Ты все перепутала. Это я должен ласкать тебя в первую ночь.

Девушка подняла затуманенные глаза.

— И кто так решил?

— Я! — Антонио решительно сорвал с нее кружевную сорочку.

— Возьми меня… — попросила она, не в силах ждать, пока супруг, не делая никаких попыток дотронуться до нее, ласкал глазами каждый бугорок, каждую впадинку ее нежного тела.

— Запомни, Лали… Ты — моя жена и должна быть покорной и скромной.

Притянув девушку к себе, он прильнул лицом к ее груди, наслаждаясь ее ароматом и сладким стоном, затем опустил голову ниже и дотронулся губами до ее нежного животика. Девушка затрепетала, еще крепче прижимаясь к возлюбленному.

— Я хочу тебя и боюсь показаться неумелой.

— Не глупи… Мне не нужна опытная в любви наложница. Я хочу получить жену, для которой стану первым и единственным. И для меня она будет единственной в моем сердце и постели.

Антонио неторопливо опустил супругу на ложе и вытянулся рядом с ней, подперев рукой голову. Лали нерешительно подняла глаза и встретилась с его задумчивым взглядом.

— Неужели ты будешь и дальше мучить меня? Мы так долго ждали. Иди ко мне… — трепеща, девушка тянулась к нему.

— Для тебя же будет лучше, если мы не будем торопиться, — Антонио коварно улыбнулся. — Тебе надо вырабатывать терпение, мой золотой тюльпан, выросший в гареме.

— Только не сейчас… — рванувшись, Лали обхватила его и прижала к себе. — Мое терпение растаяло от твоего жара.

— Подожди. Сначала ты должна кое-что узнать.

Лали уставилась на него испуганными глазами:

Антонио выглядел очень серьезным, следовательно, речь пойдет об очень важном деле. Опять что-то произошло?

— Что случилось?

— Я люблю тебя.

Девушка тихонько пошевелила губами, повторяя эти вечные три слова, в которых прозвучала первородная чистота.

— Скажи мне. Еще раз.

Он повторил их, по крайней мере, еще дюжину раз, а затем то, чего они оба ждали так долго, свершилось. Антонио любил Лали трепетно и нежно, вознаграждая ее и себя за те страдания, которые им суждено было пережить.

— Я не верила, что будет так хорошо, — обессиленная, Лали обняла супруга, благодарно ласкаясь.

— Это лишь начало, кара миа… — Антонио нежно поцеловал ее.

— Будет еще лучше?

— Конечно, и я тебе это докажу.

— Сейчас?

— Как пожелает моя госпожа… мой золотой тюльпан.

83

Лали получила письмо месяц спустя. Его привез Филиппо, когда вернулся из Бельфлера. Последнее время он усиленно добивался руки Доминики. Признание Никколо сняло с синьоры дель Уциано обвинение в соучастии в преступном сговоре с супругом, и Доротея не возражала против женитьбы младшего Карриоццо на ее дочери. Зато сама Доминика едва не ушла в монастырь, желая отмолить грехи отца. Бедная девушка почувствовала себя почти злодейкой, узнав о кознях отца и о том, что он приказал убить Филиппо.

Лали изо всех сил старалась помочь влюбленным, хотя и понимала, что после вскрывшихся делишек Никколо это будет сделать нелегко. Но Лали была уверена в том, что и Доминика, и Филиппо найдут своей счастье, ведь удалось же ей самой справиться со всеми трудностями после возвращения в Бельфлер. Кстати, епископ Строцци больше не обвинял дочь Бельфлера в почитании ислама. Все его помыслы были обращены на Доминику. Его забота о девушке была столь трогательной, что наводила на некоторые мысли о том: кем на самом деле был отец Доминики. Что же касалось Монны, то между ней и Лали воцарились мир и согласие.

— Письмо пришло с острова Мальты, — угрюмо сказал Антонио, стоя за спиной Лали, разворачивающей листок бумаги.

— Я вижу.

— Я оставлю тебя, — муж направился к двери.

Бросив взгляд на его напряженную спину, Лали улыбнулась.

— Останься.

Антонио секунду постоял в раздумье, затем присел рядом с женой.

— О чем тебе пишут?

Девушка протянула письмо, но он отказался взять листок.

— Фернандо предложил свои услуги рыцарям Мальты. Теперь его корабль плавает под их знаменем. А еще он желает нам счастья.

Антонио нахмурился.

— И все?

— Как видишь, — произнесла она и смахнула слезинки.

— Но ты расстроена?

— Все в порядке. Просто я никогда не была так счастлива.

Антонио притянул к себе жену и поцеловал.

— Какое счастье, что судьба оказалась к нам милостива и свела нас вместе в доме Ибрагим-паши. Но теперь я не отпущу свою маленькую птичку из клетки, в которую она меня заманила.

Content

Аннет Клоу
Колдовство любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83