Ланской Георгий Александрович

Танцы мертвых волков

Ланской Георгий Александрович

Танцы мертвых волков

Пролог

Она забилась в густой кустарник, стараясь не шевелиться. Грудь вздымалась от прерывистого дыхания, которое казалось оглушающее громким. Настолько громким, что она зажала рот рукой, опасаясь, что колотящееся сердце выпрыгнет. Глаза испугано озирали окрестности сквозь ветки и листву. Но вокруг было темно, слишком темно, чтобы увидеть, где притаилось чудовище.

Над головой чернело небо, тяжелое и плотное, словно шелковый занавес, в котором кто-то ради шутки проделал дыры тонкой иглой, а потом спрятал за ним яркую лампу. Колючие звезды равнодушно смотрели вниз, и в дела людей не вмешивались. До озябшей, перепуганной до смерти девушки им не было никакого дела. Густые ветки ивняка, которым порос крутой глинистый берег реки, склонялись над тоненькой фигуркой, прикасаясь к ее обнаженной шее кривыми пальцами. Каждый раз, когда это происходило, девушка инстинктивно вздрагивала и с трудом подавляла желание броситься бежать со всех ног.

Казалось, что ночь жадно прислушивалась к каждому шороху с нездоровым любопытством прильнувшего к замочной скважине соглядатая. Ей было интересно все: и лениво плескавшаяся черная река, в которой отражалась луна — самая одинокая девушка во Вселенной, и редкие нервные уханья сов, и шум города, еще не заснувшего, но уже удобно устроившегося у телевизора с пультом в расслабленной руке. Ночь слышала каждого. Пожалуй, только она была свидетелем странной сцены погони.

Город еще не спал. И он был очень близко. От поросшего ивами берега его отделяла пара сотен метров, серебристые трубы теплоцентрали и серый асфальт. А еще в нескольких метрах, за серыми стенами типовых многоэтажек, теплилась чья-то семейная жизнь, у кого-то спокойная, наполненная любовью и уважением, у кого-то бурная, с едкой неприязнью и даже ненавистью. Но это сейчас было неважно. Главное — там, за желтыми окнами, были живые люди. Они могли помочь. Даже самые равнодушные, трусливо выключавшие свет и делавшие вид, что уже спят, для притаившегося хищника были опасными свидетелями. В конце концов, даже трусы могли поднять трубку и вызвать милицию. И отчаянно трясущаяся в своем мокром платьице девушка очень хотела стремглав помчаться туда, к людям. Но для этого нужно было выползти из спасительной норы и пересечь пару сотен метров через скользкий и глубокий овраг. Выбираться на привычную тропинку, ведущую к пляжу, было опасной мыслью. Во-первых, из-за вчерашнего дождя глинистую дорожку размыло, ноги увязли бы в ней мгновенно. Во-вторых, именно там ее мог поджидать монстр…

Пляж, куда вела извилистая тропинка, обезлюдел. Охотников купаться в такую холодную ночь не нашлось. Влюбленные парочки не рискнули спуститься вниз, выбрав для прогулок более подходящие на сегодня места. Не валялись под кустами компании выпивох, никто не жарил шашлыков. Берег был пуст.

Огоньки окон, видимые сквозь путаные ветви деревьев, гасли. Далекий смех подгулявшей компании исчез в каменных мешках дворов. С уходом последнего посетителя резко прервались бухающие звуки басов из кафе. Будний день брал своё без остатка. Завтра снова на работу, поэтому нужно лечь пораньше.

Девушка, сидевшая на корточках под кустом, зябко поежилась и, поморщившись, осторожно прикоснулась к запястью, на котором красовалась рваная рана, оставленная клыками животного. Луна насмешливо щерилась с небес, поощряя ночной разбой. Вокруг далеких фонарей металась сумасшедшими болидами мошкара. Все вокруг казалось неживым, неестественным, и даже город, с его гулкими шумами на фоне мрачноватой атмосферы, напоминал таинственное видение мира мертвых, в который так верили индейцы алгонкилы. Ведь именно они по своей дремучести (а может, напротив, исключительно из мудрости) считали волка не просто санитаром леса, а хозяином мертвого царства.

От реки веяло холодом, сырым, противным, впивающимся в кости и кожу ледяными буравчиками. С другого берега доносился надрывный вой, от которого хотелось зажать уши и вжаться в землю, пусть мокрую, пусть холодную, дающую призрачную тень безопасности. Возможно, это выла чья-то собака. Но в голову, где мысли и без того скакали перепуганными зайцами, лезла другая мысль: а вдруг это волк? Соображение, что волку через реку не перебраться, почему-то не помогало. В отупевшей от усталости голове пульсировала мысль: а вдруг волк придет… с ним…?

Пронизывающий ветер, дувший с реки, раскачивал ветки, готовые запустить свои корявые щупальца за ворот платья. Прокушенная рука горела огнем, не давая забыть о себе. Слабые шорохи, доносившиеся отовсюду, лишь усиливали тревогу. Пальцы на ногах совсем окоченели. Туфли были забиты грязью и глиной, но снять их сейчас она не решалась, поскольку неуместные здесь шпильки были единственным, что позволяло нащупать твердую почву под ногами, вцепиться в остатки здравого смысла и не позволить себе в панике броситься прочь, не разбирая дороги, в сторону равнодушного к ее бедам города.

В тот самый момент, когда она, внимательно, насколько позволял густой кустарник, оглядела овраг, отделявший ее от дороги, и уже приготовилась бежать, в низине мелькнула приземистая тень. Стрекочущие сверчки предусмотрительно затаились.

Ноги свело судорогой. Значит, ей все-таки не мерещилось. Монстр ждал ее и затаился там, в овраге, преграждая путь к спасению.

Бежать к городу нельзя! Ни в коем случае!

Девушка в отчаянии бросила взгляд на высотки, а потом в панике огляделась по сторонам. И только тут, когда ее взор натолкнулся на ровную линию огней, в голову пришла спасительная мысль. Там, примерно в полукилометре над рекой высилась плотина, а на ней — о, чудо, пост охраны. Но существовала проблема. С того места, где она пряталась, дороги к плотине не существовало. Нужно было пробежать по широкой дуге крутого глинистого берега, форсируя кусты и миновав неглубокий, поросший степной травой овражек. Расстояние было невелико, но почти весь путь следовало пробежать по открытой местности. Девушка пожалела, что не спустилась вниз, к реке. Да, тот путь был куда дольше, опаснее, но уж там-то подкрасться к ней сзади не было никакой возможности.

Ветка треснула в двух шагах от ее убежища. Монстр нашел ее! Отчаянно взвизгнув, девушка вылетела из куста и стремглав понеслась к длинной линии светящихся фонарей. Больше она не тратила сил на крики. Тот полувизг, полустон был единственным, который она могла себе позволить. Кричать можно будет позже, поближе к вооруженной охране, которая сейчас наверняка пьет горячий чай, смеется над плоскими анекдотами и даже не думает, что рядом, едва касаясь земли, к ним, за перепуганной жертвой летит плотоядный монстр.

Она пробежала почти половину пути, миновала овражек и с трудом вскарабкалась наверх, прежде чем осознала, что поступила неправильно. Следовало бежать к городу. Но сейчас сворачивать было поздно. С того места, куда она добралась, от реки город отрезала бетонная стена. Спасительные огни плотины били в глаза. Отчаянная надежда на избавление подарила девушке второе дыхание, и она помчалась по краю берега. И в тот самый момент, когда до плотины оставалось не более сотни метров, нога девушки наступила на размокший глиняный пласт, и тот отвалился от берега.

С отчаянным криком, в тщетных попытках уцепиться за что-нибудь, девушка полетела вниз, кувыркаясь по обрыву безвольной куклой. Рот набился мокрой почвой. Ослепляющая боль парализовала на пару мгновений. Она успела выдохнуть, и тут же упала в реку, на песочную отмель, окруженную зарослями камыша. Вдохнув в себя пахнувшую тиной воду, девушка, откашливаясь, вынырнула, и с шумом вдохнула. Потревоженные ее падением сверчки, облюбовавшие густую траву на берегу, снова принялись выводить любовные трели.

Она застонала и медленно поднялась на ноги. Разорванное платье прилипло к телу второй кожей. Плотина нависала над рекой светящейся громадой, но теперь, чтобы добраться до поста, следовало подняться наверх, по почти отвесному склону. Девушка сделала несколько шагов и, подвывая о боли, поползла по склону, цепляясь за выступы и редкие кустики, отважившиеся вцепиться корнями в глину.

Она не сразу поняла, что за спиной царит зловещая тишина. Сверчки снова смолкли. Осознание пришло к ней унылым воем на противоположном берегу, за мгновение до того, как костлявые лапы вцепились ей в ноги и сдернули вниз. И только тогда она позволила себе закричать, вложив в отчаянный вопль всю силу легких.

Мощный толчок вновь опрокинул ее в воду. Стальные пальцы вцепились в шею и безжалостно придавили к дну. В тщетной попытке вырваться, она молотила руками по воде, стараясь оттолкнуться от вязкого ила и вырваться из смертельных объятий чудовища. Но монстр превосходил ее и по силе, и по ловкости. Она боролась всего несколько секунд. Сомкнувшиеся на ее горле пальцы вынудили ее инстинктивно открыть рот, и тогда холодная черная вода хлынула в горло.

Оказывается, холодная вода, попадая в легкие, обжигает их не хуже кислоты. И это очень больно. Девушка рванулась из последних сил, ломая ногти о намокшую джинсу убийцы, но он так и не разжал своих рук. Увидев в мутной от борьбы воде светящуюся точку, пульсирующую и волшебно-прекрасную, она уцепилась за нее стекленеющим взором. Точка рванулась вперед светящимся тоннелем, принимая жертву в свои теплые объятия.

Сверчки вновь принялись стрекотать, не обращая внимания, как темная фигура вытаскивает из воды что-то белесое и безвольное. Луна, не пожелав лицезреть картины чудовищной расправы, нырнула в облако с запоздалой поспешностью. Поэтому даже она не видела, как в ночи засветился дисплей мобильного телефона, и тонкие губы вкрадчиво сказали в темноту:

— Здравствуй, красавица!

Часть I. Бубновая десятка

Юлия

Я люблю быть одна.

Вырвавшись из семейного гнезда, отчетливо понимаешь, какое это счастье, когда тебя никто не ждет, не дергает, не заглядывает в глаза, вопрошая при этом, почему ты мрачна. Когда ты одна, не приходится делать умное лицо и держать спину ровно. Тебе легче думается, потому что никто не гремит над ухом кастрюлями, не смотрит футбол, не просит поиграть "в такую интересную игру! Смотри, главное, перейти на второй уровень, взять артефакт и замочить гоблина…" Мы редко остается одни. Нас окружают люди, звуки, чужие пространства, пересекая границы которых ты рискуешь покрыться ледяной коркой, обвариться в кипятке или уколоть нервы о колючие шипы. Мы общаемся, улыбаемся, забывая о мимолетных встречах и случайных знакомых. Мы живем стаей, но умираем в одиночку, запираясь в тесной скорлупе сознания, наедине с мрачными мыслями.

Я люблю быть одна. С тех пор, как я вышла замуж, мне не хватает одиночества. До вчерашнего дня мне почти не на что было жаловаться. Дом — полная чаша, любимая работа (правда, на ней приходилось общаться с кучей людей, большей частью незнакомых, улыбаться и делать вид, что они тебе безумно нравятся) и, как я думала до определенного момента, любящий муж. Сейчас мне казалось: люди, считавшие, что хорошее дело браком не назовут, правы, сто раз правы. В свете последних событий, мне нужно было подумать. Но уединиться в собственном доме было негде. Поэтому я сидела тут.

Гул вечернего города разбавлял вязкую тишину комнаты. Здесь, в этой неуютной, казенной квартире все было чересчур, несмотря на все попытки придать ей вид уютного гнездышка. Хозяева сделали добротный ремонт, оклеили стены дорогими обоями, стену в прихожей выложили искусственным камнем, эффектно обрамляющим текстурную штукатурку. Потолок украшала массивная люстра под старину, с якобы чугунными завитушками, цепями и литыми украшениями. Треть комнаты загромождала кровать с пышным синим покрывалом в оборочках, россыпью подушек и дурацким балдахином, ненужным, диссонирующим как по цвету, так и по фактуре.

Кухня была обставлена более скупо. Хозяева здраво рассудили, что жильцы, снимавшие эти квадратные метры на несколько дней, вряд ли будут проводить здесь много времени и изощряться в кулинарии. Холодильник была старым. Крохотный столик, едва втиснувшийся в пространство между ним и шкафом — щербатым, а табуреты явно были принесены от другого гарнитура. В шкафу — казенный набор съемных квартир: крохотная кастрюля, сковорода, четыре бокала, два граненных стакана, шесть разномастных рюмок, несколько ложек и три вилки. Над столом, в прозрачной мультифоре набранные на компьютере правила проживания. Принтер, на котором распечатывали эту никем не соблюдаемую муть, был довольно дохлым. Строчки двоились, налезали друг на друга. Автор же сей нетленки явно не владел русским языком, поскольку в первом же слове было написано "ПравЕла"…

В комнате бубнил телевизор, иногда взрываясь хохотом. Второй, как он сам думал, по значимости канал, развлекал аудиторию юмористическим шоу. Потасканные артисты невыразительно пересказывали старые анекдоты, корчили рожи и покатывались со смеху, делая вид, что слышат все впервые. Непотопляемая ведущая руководила этой вакханалией, принимая положенные ей по статусу лесть и подхалимство. Артисты восторженно напоминали зрителям, что именно она вывела их в люди. Ведущая соглашалась и незаметно, по ее мнению, подчеркивала это. Смотреть на все это было невыносимо, слушать тоже, но переключить куда то еще — невозможно. Потому что там наверняка была бы музыка, интересная информация, возможно, захватывающий фильм. А это было совсем ни к месту.

Ситуация, надо признать, была банальной, но легче от осознания этого факта как-то не становилось. Вот я и сидела за кухонным столом, подогнув под себя одну ногу и опираясь локтем о другую. Девятый этаж высотки смотрел желтым глазом на галдящий город, с его суетным мельтешением. Здесь было хорошо думать. Именно это мне и требовалось в данное время.

Единственное, что примиряло меня с этой кухней — так это курица-гриль, лежащая прямо посредине стола кверху ножками. Освобожденная от сверкающей кольчуги фольги, курица блистала всем своим великолепием. Приобретя ее по дороге с работы прямо в уличном киоске, и усугубив покупку полукилограммовой банкой мороженого, я приехала сюда. Грустить в одиночку — это одно. Заесть переживания курицей и мороженым — совсем другое дело.

Город жил, но для меня он был пустым и вымершим, поскольку внутри тлела горькая обида. Нет, не так. Обида, с большой буквы. Незаслуженная, несправедливая, с горькой нотой предательства и намеком на измену. Телефон, валявшийся на столе, молчал, а самой звонить не хотелось, потому что женщине в наше время модно быть сильной.

Курица благоухала, призывая плюнуть на переживания. Я малодушно последовала древним инстинктам и вцепилась в сочный бок, вырвав ногтями длинный лоскут белого мяса вкупе с поджаристой сочной корочкой. Алчно урча, как голодная кошка, я впилась в него, и в этот самый момент телефон завибрировал, прыгая на столе. Мелодия из детского мультфильма о героическом мамонтенке сказала, что звонит отнюдь не тот, кого мне хотелось услышать. Спешно вытерев руки о бумажное полотенце, я схватила телефон.

— Ты где? — послышался в трубке недовольный, встревоженный голос матери. Она как всегда забыла поздороваться, что происходило в момент душевного волнения.

— А где "здравствуй, кровиночка"? — невнятно поинтересовалась я, спешно пережевывая пищу.

— Ты почему не дома, кровиночка? — поинтересовалась мать уже мягче. — Твой заезжал полчаса назад, думал ты у нас.

— Значит, заезжал? Чего говорил?

— Да ничего. Даже в дом не стал проходить. Я тебе на работу позвонила, но Вильма сказала, что ты только что ушла. Поругались что ли?

— Вроде того, — вздохнула я. — Странно, что он не позвонил.

— Так ты где? — спросила мать.

— Мама, не переживай. Квартиру сняла тут, рядом с работой.

— Зачем? Если ты не хочешь жить дома, могла бы придти к нам… Что, у тебя денег много лишних?

— Мама! — прервала я быстрый поток материнских излияний, — если бы я пришла к вам, он бы меня сразу нашел. Ну, не стали бы мы перед вами сцену устраивать. А я не в состоянии сейчас ничего обсуждать.

Мама помолчала. То, что в семье дочери не все благополучно, она узнавала впервые, но в моих интонациях безошибочно уловила звуки далекой грозы, соваться в которую не стоило.

— Я же теперь буду переживать, — вкрадчиво попыталась она вернуть блудную дочь в стойло. — Сидишь черт знает где, да еще поди голодная… Ну, пришла бы, хоть поела, я плов сделала твой любимый, с лисичками…

— Мама, у меня тут все есть, — прервала я. — Я, кстати, сейчас ужинаю, а потом пойду спать. Мне с утра надо ехать на интервью к черту на рога. Не факт еще, что машина будет. В общем, я усталая, злая и, если честно, совершенно не хочу разговаривать.

— А потом что? — осторожно поинтересовалась мать. — Ты хоть скажи в чем дело…

— Да шашни у Валерки на стороне похоже, с лахудрой одной из городской администрации. Ему кровь из носа надо участок один выбить, а архитектурный отдела чего-то там быкует. Ну, он и искал какие-то обходные пути. Вот и нашел на мою голову…

— Ладно, — вдруг сдалась мама. — На ночь глядя, действительно, не стоит об этом говорить. Ты только скажи: сколько собираешься по чужим углам шататься?

— Валерка через два дня уедет, тогда домой и вернусь. Мне просто надо подумать.

— Если что, приходи к нам.

— Хорошо… мам, у меня тут курица стынет. Я завтра позвоню, хорошо?

— Ладно, — смилостивилась она, — иди, ужинай. Позвони завтра, как приедешь…

Я раздраженно швырнула телефон на стол. Значит, заезжал… Очень интересно. Почему же не позвонил?

Теоретически, Валера рассуждал правильно. Деваться мне особо было некуда. Если не вернулась домой с работы, на которой торчала весь день, значит, ушла к родителям. Я действительно не любила обременять родных своими проблемами, хотя казаться сильной женщиной иной раз было невыносимо, и под сенью маминого крыла было тепло и уютно. Желание поделиться растущими как снежный ком проблемами было невероятным, но не заставлять же переживать еще и мать? Она, прямая и неспособная к обходным маневрам при первой же встрече выложит зятю все, что о нем думает. Валерий, конечно, с тещей ругаться не будет, но потом ноги его не будет у моих родителей как минимум год. Заманить его туда будет впоследствии непросто и потребует длительного умасливания и уговоров.

Аппетит пропал. Курица мгновенно потеряла свою привлекательность. Я решительно открыла холодильник и вытащила бутылку, цена на которую была заботливо указана в прейскуранте, приколотым к стене портновской булавкой. Вино было скверным, цена — беспредельно завышенной, но сейчас мне хотелось выпить. Точнее, выпить красиво, со свечами, хрустальными бокалами, джазом в колонках, и внимательным мачо на другом конце стола, с томным мутноватым взглядом андалузских очей. Осуществить задуманное не получалось по причине полного отсутствия требуемого реквизита. Бокалы оказались коньячными, небогатая фонотека могла предложить лишь шансон и попсу в самых ее неромантичных проявлениях, свечи и мачо отсутствовали как таковые.

Я набулькала себе полный бокал вина, подошла к окну и, прижавшись к стеклу, мрачно уставилась вниз, на освещенную улицу, мелькавшую светлячками автомобильных фар. На город падала ночь, сырая и неприятная, после недавнего дождя, великая путаница тоскующих женщин, выходящих в такое время на охоту. После променадов по темным улицам, искательницы приключений, как правило, просыпаются в постели с посторонним мужчиной и, сожалея о содеянном, бегут к родному очагу, зализывая раны, нанесенные самобичеванием. Впрочем, хватает и охотниц, для которых случайные связи с брутальными лишь во мраке самцами — дело обыденное, осуществляемое по принципу "всем козлам назло". Ночные кошки приходят к миске с подогретым молоком, когда заблагорассудится, и совершенно не думают о том, что хозяин, возможно, всю ночь дежурил на балконе и дергался от каждого шороха. Ночь — время свободных от предрассудков женщин и гулящих самцов…Ночь — пора обиженных жен, жаждущих реванша… Сколько случайных романов завязывалось в эти минуты? Сколько браков рушилось карточными домиками? Сколько особей обоего пола поджимая хвост возвращалось на привычную подстилку, чтобы потом, месяцами покорно снося тычки и издевательства, вновь сбежать в ночь на безумную охоту, пышущую сексом и свободой?

Телевизор бубнил и хохотал. Раздраженно оторвавшись от стекла, я направилась в комнату и нажала на кнопку пульта. Телевизор захлебнулся хохотом и смолк. Тишина вползла в квартиру змеиными кольцами. Больше всего, мне хотелось что-то разбить, сломать… словом, наполнить этот мир синих обоев звуками. Схватив мобильный, я торопливо надавила на несколько клавиш, заставив динамики тоненькой "Нокьи" страдать вместе с солисткой готической рок-группы…

Мир кажется другим,

Хотя я знаю, что он не изменился, -

Это всё у меня в голове…

Я не могу оставить это в прошлом,

Но я должна выстоять, должна быть сильнее…

Вино грелось в бокале, но больше пить не хотелось. Слезы наворачивались на глаза. Я упала в кровать и, свернувшись в клубочек, расплакалась. Певица рыдала вместе со мной, словно сочувствуя извечной женской трагедии. Брак летит в тартарары, провинившийся муж даже не позвонил, в итоге приходится утешать себя вином и готической музыкой.

Я должна освободиться

От своих мыслей…

Располагая тем временем, что у меня есть,

Я не успею попрощаться…

Но я должна всё исправить,

Должна бороться, ведь я знаю,

Что, в конце концов, это того стоит:

Боль, которую я чувствую, медленно пройдёт,

И всё будет в порядке…

Я прослушала эту песню трижды, а потом, включив на мобильном будильник, заснула в непривычной кровати. Еще несколько минут, прежде чем провалиться в благодатную страну Морфея, я с обидой думала о муже, так и не отважившимся позвонить. Телефон лежал на прикроватной тумбочке, пульсируя зеленой лампочкой через равные промежутки времени, и тоже делал вид, что спит. Внутри методически отчитывал секунды будильник.

Сны, после вина, тягостных мыслей и готической музыки были тревожными и путанными. Тоскливая мелодия преследовала меня даже там: я бежала по темной тропинке к крутому обрыву. В небе усмехалась полная луна, а ветер гнул кривые ветки деревьев.

Эта ночь слишком затянулась,

Мне нужны силы, чтобы двигаться дальше…

Я больше не чувствую боли, я парю…

Сквозь дымку я вижу лицо

Ангела, зовущего меня по имени….

И вспоминаю, что ты — причина, по которой я должна остаться….

Прошло немало времени, прежде чем я, выбираясь из дымки кошмара, сообразила: мелодия не мерещится. Она доносилась из истерически вибрирующего пластмассового тельца "Нокьи". В первый миг недобрыми словами помянула идиота, разбудившего меня в… да, после беглого взгляда на дисплей… в три часа ночи. Потом мелькнуло легкое разочарование, что это все-таки кто-то посторонний, а не раскаявшийся супруг. Вряд ли тому приспичило бы звонить со скрытого номера. Ночные звонки не бывают приятными. Самые плохие новости обычно сообщают в это время. И там, на другой стороне, всегда оказывается рыдающая подруга или родственница, чья-то смерть или болезнь, или, в лучшем случае перепутавший номер пьянчужка…

Или шутник, считающий звонок незнакомому человеку чем-то забавным…

— Алло, — глухо буркнула я. В трубке шумел ветер. Что-то царапало мембрану, заставляя думать о скрюченных паучьих ножках.

— Алло? — раздраженно повторила я.

— Здравствуй, красавица, — произнес в ответ незнакомец.

— Привет, — невежливо ответила я. — Кто это?

Голос хмыкнул. Его эта ситуация почему-то забавляла.

— Тебе до смерти хочется это узнать? — ехидно спросил он. Я выдохнула.

В отличие от мужа, которого по утрам следовало будить тормошениями, я просыпалась мгновенно, сразу включаясь в реальность. Ночные звонки еще в прошлом выработали у меня привычку класть телефон рядом с кроватью. Но сейчас, в чужой квартире, да еще в столь поздний час, беседовать с решившим поиграть в загадки чужаком, не было настроения.

— В три часа ночи разгадывать ребусы у меня нет желания, — безжалостно отрезала я. — Так что, если у тебя есть какое-то дело — говори. Если нет — спокойной ночи!

Незнакомец хихикнул. Отчетливо слышный колючий шорох ветра убеждал, что собеседник говорит откуда-то с улицы.

— Разгадывать ребусы тебе придется теперь постоянно. И преимущественно по ночам.

— Пошел к черту, — разозлилась я и отключилась.

Спустя мгновение телефон снова затрясся и заунывно запел флейтами. Дисплей остался чистым. Я нажала на сброс и нахмурилась. Через минуту телефон вновь зазвонил.

К счастью для меня и к несчастью для неизвестного собеседника, современные средства связи позволяют срабатывать будильнику, даже если мобильный выключен. Поэтому я, недолго думая, надавила на плоский бочок телефона и, дождавшись, когда дисплей погаснет, вновь устроилась на подушке. Звонок незнакомца не слишком расстроил. Единственное, чего я опасалась, так это вероятности не заснуть снова. Но страхи оказались напрасными. Спустя несколько минут, я спала, и на этот раз лунные ухмылки уже не тревожили моего сна.

Кирилл

Я задрал голову и с неудовольствием сморщился. Похоже, лето в этом году позабыло к нам дорогу. Вот уже неделю серые тучи не давали солнцу ни единого шанса. Лужи и грязь, грязь и лужи… Сыро, мерзко, неуютно. На работу приходишь уляпавшись по уши, потому что в микрорайоне в очередной раз прорвало трубы, и коммунальные службы разворотили асфальт. Теперь к автобусной остановке приходится пробираться партизанскими тропами, по кое-как брошенным хлипким досточкам, утопленным в лужах кирпичам, рискуя свалиться и увязнуть в мутной, рыжей глиняной жиже. Верная "копейка" трагически скончалась в гараже, отказавшись заводиться раз и навсегда. Так что из средств передвижения остались маршрутки и автобусы.

— Сдал бы ты ее на металлолом что ли? — посоветовала утром отчаянно зевавшая Ольга, пока я во дворе с матами понукал мертвый "жигуленок".

— Это памятник автопрома, и должен охраняться государством, — пробурчал я и раздраженно пнул авто в линялый бок. "Копейка" мстительно скрипнула и отбросила левую дверцу, как оторванное крыло. Ольга рассмеялась.

— Ты как хочешь, а я пошла на автобус. Лучше уж в нем выхлопными газами дышать, чем в нашем рыдване ехать с перспективой развалится на части по дороге.

Я бегло чмокнул супругу в щечку и взялся за безнадежный ремонт. Нужно было хотя бы дверь на место поставить, но, увы, часы тикали, машина сопротивлялась, а на работу хоть тресни, нужно было к девяти. И если день так паршиво начался, он и закончится препогано, это уж я знал наверняка.

Машина так и не завелась. Нервно ковыряя дверь, я подумал, что точно не смогу поставить ее на место, опоздаю на работу и получу от начальства очередной нагоняй. Когда дверца отвалилась в очередной раз, я, не придумав ничего лучше, откатил машину, притулив ее зияющим проемом к стене подъезда. Дворник дядя Коля, маявшийся с перепоя, помог пристроить авто и даже придержал оторванную дверь, пока я подпирал стену. Красть, по большому счету, в машине было нечего, но сограждане — народ упрямый. Не обнаружив магнитолы, вырвут с мясом все, что плохо держится. Трясясь в переполненном автобусе, я мрачно думал, что уже промочил ноги, вляпался в грязь, и забыл взятые взаймы у приятеля инструменты дома. Так что, скорее всего и на работе будет запарка…

День, как ни странно, проходил тихо. Бомжи не спешили покидать сухих подвалов и чердаков, сознательные граждане попрятались по домам, не тревожа милицию. Выехать из теплой дежурки, прогретой заботливо принесенным из дома практикантом Сашкой Семеновым обогревателем, пришлось всего один раз.

В крохотной хрущебе, куда нас отправил дежурный, я брезгливо смахнул со старого продавленного дивана какие-то огрызки и, пристроив кожаную папку на колени, начал составлять протокол. Кроме дивана в комнате не было практически никакой мебели. Колченогая табуретка играла роль импровизированного стола. На ней стояла банка кильки, почти пустая бутылка водки, валялся огрызок огурца и две редиски. У стеночки похрапывал мужчина с синюшным испитым лицом. У балконной двери с ножом в спине остывал покойник. Семенов искоса поглядывал на труп и мужественно боролся с позывами рвоты. Затхлая, насквозь прокуренная халупа, подсыхающая лужа крови в прихожей, в которую практикант вляпался сразу же, смердящий хозяин и свежий жмурик для неокрепшего милицейского организма были чересчур тяжкой нагрузкой. Я усмехнулся, вспомним себя на первом трупе. Тогда ситуация тоже была неприглядной. В почти такой же квартире скончалась старушка. Отопление жарило на полную катушку, и когда милиция и встревоженная соседка шагнули на порог, их буквально вымело волной смрада. Старушка пролежала в квартире неделю. Оперов встретил тощий, отчаянно плачущий кот, опрометью бросившийся к их ногам. Животное потом жадно лакало на кухне воду, а я две недели старательно забывал, что постыдно грохнулся в обморок, когда увидел, что пальцы старушки были обглоданы до костей.

Я нервно дернул плечами и мотнул головой, как стреноженная лошадь, прогоняя воспоминания. В конце концов, когда-то и я сам был молодым опером, только пришедшим на работу. Тогда, в квартире кота-людоеда, меня поддержал старый прожженный мент Михалыч, вливший в мою глотку полстакана водки. Михалыча потом застрелил студент из предназначенной для самообороны "Осы". Пуля попала Михалычу в висок, хоронить его пришел весь оперсостав, а студента отмазали богатенькие родители. Из зала суда он вышел под подписку о невыезде, а уже на следующий день уехал за границу, откуда не вернулся и по сей день. Вот такие пироги… Поэтому я не люблю мажоров, прожигающих жизнь на родительские бабки, о чем у нас в отделении хорошо известно. Хотя, кто их любит, мажоров этих…

— Семенов, иди лучше протокол пиши, — позвал я. — Я тут сам все осмотрю.

Практикант с готовностью бросился на зов начальства. В конце концов, Семенов был хорошим парнем. Обогреватель вон из дома приволок, проставился, да и соображал неплохо… А первый жмурик — это первый жмурик. От них всегда тошнит и выворачивает наизнанку, независимо от степени мужества и привычки. К сожалению, только в ментовских сериалах красивые покойники лежат в лужах кетчупа в эффектных квартирах, широко раскрыв тщательно накрашенные глаза. У настоящих покойников веки частенько полуприкрыты, а взгляд как у тухлой рыбы. Да и находят их в основном в бомжатниках, на помойках и подъездах. И нет в этом никакой романтики. Начальство за бомжей медалей не давало, правда раскрываемость ползла вверх, поскольку зачастую рядом с покойником валялся в алкогольной дреме и убийца. Вот и сейчас мы с Семеновым ждали наряд, дабы те оттранспортировали труп в морг, а пьянчужку — в КПЗ.

Стоя на улице, я закурил и, отправив Семенова оформлять новоиспеченного заключенного, не спеша, пошел по улице. До конца рабочего дня было еще два часа, вот только делать не хотелось ничего. Честно, я и сам не понимал, почему не поехал в отделение. Впрочем, где-то в голове шевелился червячок предчувствия, что на убитом в квартире алкаше день не кончится, и еще до конца смены жизнь преподнесет подарочек сомнительного качества. Поэтому даже не удивился, когда мобильник истошно заверещал "Мурку". Блатной рингтон на вызовы с работы я установил давно, и даже успел выслушать выволочку от начальства, пока в процессе устного порицания у полковника на сотовом не заиграл "Владимирский централ". Полковник смял разговор и нервно давя на кнопки спешно ретировался за дубовые двери кабинета.

— Миронов, ты где? — забубнил дежурный. — Вы же вроде в девятнадцатом?

— Были, — осторожно ответил я. — Семенова с машиной отправил к вам, у него задержанный там… Оформишь?

— А ты сам где? — повторил дежурный, который к выкрутасам коллег был приучен и потоком слов не дал сбить себя с толку.

— Ну, в девятнадцатом еще… В машине места не было. Сейчас на маршрутке доеду…

— Не надо никуда ехать. Не в службу, а в дружбу, сгоняй к плотине. Там неподалеку жмурку на берегу нашли. То ли утонула, то ли нет. Караульные тебя там встретят…

— А… — начал я.

— Эксперт уже выехал. Давай, Кирилл, слетай, тебе ж там рядом.

— Ладно, — раздосадовано буркнул я. — Мне тут и правда недалеко.

— Вот и хорошо, — обрадовался дежурный, — а то Игорюня на драку выехал, Семенова еще нет, если что, я его обратно отправлю, а там глядишь, и труп некриминальный…

— Как же… — фыркнул я. Червячок сомнения раздулся до размеров жирной гусеницы и лопнул с влажным треском. Ну, вот и случилось… Как пить дать, оно…

У плотины действительно стоял охранник, с недовольством наблюдая за прибывающей толпой. Меня он без излишних эмоций проводил вниз по крутой скользкой дорожке, на которой я шлепнулся на задницу, чудом не съехав вниз, как олимпийский бобслеист, только без саней-бобов. На берегу уже копошился криминалист Жора Милованов, который должен был смениться еще вчера. Судя по усталому виду и резким морщинам на лбу, такого счастья ему испытать так и не пришлось. Внизу скучал незнакомый оперативник и толстый мужчина в милицейской форме, с лицом вечного участкового. Рядом переминались несколько горожан, сумевших подобраться поближе.

— Вы из убойного? — спросил участковый. — Старшина Рылин. Это мой участок. Мне Мишаня позвонил, говорит — жмурку нашел у плотины. Ну, я прибежал, посмотрел, а потом уже ваших вызвал. Сейчас еще прокуратура должна быть.

— Мишаня — это кто? — спросил я, пожимая протянутую руку.

— Мишаня — это свидетель… так сказать. Он тут рыбу ловит частенько, ну, и продает ее на базаре, на опохмел зарабатывает. Вон он стоит, в кепке…

— Ясно, извините, — произнес я, вытаскивая вибрирующий в кармане телефон. В динамике зазвенел захлебывающийся от волнения голос Семенова.

— Товарищ капитан, у вас там труп криминальный? Правда? Можно я подъеду?

— Да неизвестно еще, криминальный или нет, — буркнул я и покосился на старшину. Тот удрученно развел руками. — Ладно, приезжай. Будет чем заняться…

Сунув телефон в карман, я отправился к небольшому пятачку песчаной отмели, находившейся между двумя раскидистыми кустами ивы. На нем, лицом вниз, лежала девушка с длинными светлыми волосами, одетая в облепившее ее розовое платье. Одна туфелька на длинной шпильке была на ноге, вторая сиротливо валялась поодаль. Повернутое в профиль распухшее лицо жуткого синего цвета вызывало содрогание. Милованов сидел рядом с ней на корточках и выковыривал из-под ногтей мертвой руки грязь и какие-то волокна. Рядом с ним лежал фотоаппарат, которым он, видимо, только что снимал положение трупа.

— Как дела, Жор? — спросил я. — Так и не сменился?

— Покой нам только снится, — мрачно ответил Милованов. — Ты там по бережку осторожно ходи. Я следочки нашел интересные, мы их гипсом залили, не поломай. И вообще, порыскай тут, я бегло очень смотрел. Мне бы с покойницей разобраться.

— Чего не сменился то, Жора?

— А на кого? Ленка в декрете, А Кузьминична слегла с воспалением легких. Вот ты мне скажи — лето в этом году будет?

— Так оно было, — обрадовал я.

— Когда?

— А, ты в этот день работал…

— Юморист… — недовольно фыркнул Милованов. — Ладно, иди отсюда, не отсвечивай.

Я отошел. Когда Жора работал, лучше было не лезть под руку. Воспользовавшись паузой, я закурил. Сверху замаячил Семенов. Заметив начальство, он рванул было к тропинке, но я ожесточенно замахал ему руками. Семенов недоуменно развел руками. Я набрал его номер и велел походить по берегу, поискать что-нибудь интересное. Прямо напротив пляжика в миниатюре, на глиняном склоне виднелась длинная борозда, как будто сверху спускали что-то тяжелое. Небрежно попыхивая сигаретой, я принялся осматривать окрестности.

На берегу ничего интересного не нашлось. На крохотном пятачке было трудно что-либо не заметить. Узкая тропинка убегала сразу в две стороны? Направо — к плотине, налево — к большому пляжу. Покойница, лицо которой скрывалось за спутанными волосами, на этом песчаном берегу выглядела инородным телом. Столпившиеся у плотины люди что-то негромко обсуждали и строили предположения. Я неприязненно подумал, что зеваки неизменны во все времена. Ну что, скажите, может быть привлекательного в мертвом теле, если вы, скажем, не некрофил? Будь моя воля, я предпочел бы скоротать этот день дома, на родном диване, в обществе жены. Ну, а если не повезет, то хотя бы в дежурке, за кроссвордом, слушая ментовские байки и попивая крепкий чай с вареньем. Вместо этого приходится торчать на берегу реки, искать улики с перспективой простудиться, потому что от воды немилосердно дует.

— Жор, что скажешь? — спросил я, подходя к эксперту. Копавшийся в своем объемном чемоданчике с инструментами Милованов недовольно поморщился.

— Ну, что я тебе сейчас сказать могу? Смерть явно насильственная, это к гадалке не ходи, а вот отчего она наступила — это уж пожалуйте в морг, как говорится, вскрытие покажет. Убили девочку, а вот утонула или удавили ее, пока не знаю.

— Удавили?

— Ты сюда посмотри. — Милованов ткнул шариковой русской в багровые пятна на шее покойницы. — Видишь, странгуляционная борозда отсутствует, а эти следочки — от пальчиков. То есть душили ее руками, не веревкой какой. Об этом же говорит кровоизлияния в оболочке глаз, трупные пятна опять же… Девочка сопротивлялась, но не долго. Так что, возможно захлебнулась…

— Значит, сопротивлялась?

— Без сомнения, хотя… Видишь вон там, на берегу след характерный? Она оттуда сверзилась, и, похоже, не сама. Оттого вырывалась и брыкалась, как могла. Ногти сломаны, под ними грязь и пара ниточек синеньких. Ну, и ходил кто-то по берегу в спортивной обуви типа кроссовок или кед. Ребристая подошва, без каблука. Я у свидетеля то на башмаки глянул и на всякий случай слепок взял, но он в сапогах, и размер другой — меньше.

— Кирилл Сергеевич, — крикнул сверху Семенов, — она, похоже, тут бежала. Тут следы в глине. И мужские отпечатки тоже есть…

— Посмотри, откуда они ведут, — сложив руки рупором, заорал я. — Может, найдешь чего… Жора, а девочку не поимели перед удушением?

— Да откуда ж я знаю? — измученно произнес Милованов, всем телом изображая умирающего лебедя. — Она ж в воде лежала. Если что и было на ней, то все смыто. Более подробно в морге.

— А предварительно?

— А ты не торгуйся, — высокомерно парировал Жора, но потом, добавил мягче. — Если чего и было, то, скорее всего добровольно. Бельишко на ней целое, не похоже, чтобы его снимали. Убили ее тут, вне всякого сомнения.

Над обрывом показалась тощая женщина в синем мундире и черной папкой под мышкой. Она недовольно поглядела вниз, а затем отправилась к спуску, осторожно спускаясь по влажной глине.

— Прокуратура прибыла, — сварливо прокомментировал Жора. Женщина неловко взмахнула руками и приземлилась на пятую точку. Участковый, до сего момента столбом стоявший рядом со спуском, встрепенулся и поспешил даме на помощь. Женщина, цедя сквозь зубы приглушенные ругательства, неуклюже поднялась с земли и попыталась отряхнуть юбку. Оценив тщетность своих усилий, дама, высоко поднимая ноги, словно цапля, направилась вниз. Протянув руку с растопыренными грязными пальцами участковому, она наконец-то обрела точку опоры. Мне, вымазавшемуся до самых бровей, ее передвижения доставили искреннее удовольствие.

— Здравствуйте, — неприязненно поздоровалась женщина хриплым, словно простуженным голосом. — Ну, где клиент?

— Я покажу, — произнес я, изо всех сил стараясь быть галантным. Следовательница симпатии не вызвала. Видеть ее приходилось впервые, она совершенно не подходила под мои представления об идеале красоты. Худая, нескладная, сорокалетняя баба, с грязными волосами, почти полным отсутствием макияжа, только губы мазнуты противной фиолетовой помадой, отчего выглядели ничуть не лучше, чем у покойницы на берегу.

— Труп криминальный? — осведомилась следовательница, отказавшись от предложенной мною руки. Вместо этого она, бегло взглянув на тело, подошла к воде и сполоснула руки.

— Безусловно криминальный, — вздохнул Милованов. — Я ее уже осмотрел. Будем протокол составлять?

— Будем, — кивнула женщина. — Найдите мне на что сесть…

У рыбака, вытягивавшего шею в тщетной попытке разглядеть происходящее с того места, куда его оттеснил участковый, спешно реквизировали складной стульчик. Дама в синем мундире заботливо подстелила на стул пару листков бумаги и уселась на них своим вымазанным в глине задом. Милованов подошел к трупу ближе и забубнил:

— …Тело было обнаружено частично лежащим в водоеме верхней частью туловища, головой под водой лицом вниз. Руки вытянуты вертикально вперед. Левая нога согнута в колене…

Я отошел в сторону, где скучал оперативник, сдерживавший набежавших горожан. Несмотря на то, что место было не особенно проходным, желающих посмотреть на свежего покойника набралось немало. В первом ряду переминался с ноги на ногу свидетель — коренастый мужичок в грязноватой куртке и бейсболке с лихой надписью "Монтана".

— Подойдите, пожалуйста, — попросил я. Мужичок робко скользнул за спину стоявшего в ограждении оперативника. — Вас как зовут?

— Михаил, — запинаясь, представился мужчина. — Табашников. Я тут недалеко живу. Пару дней из-за погоды клева не было, думал, может, сегодня хоть кошкам рыбы наловлю, у меня их две…

— Кошки?

— Кошки, пропади они пропадом. Дочка со свалки приволокла, а они, заразы, по утрам орут — жрать просят. Корму то не напасешься, да и дорогой он. А рыбку они с удовольствием употребляют…

— Короче, свидетель, — строго прервал его я, доставая из папки чистый листок. — Значит, вы пошли на рыбалку. В котором часу это было?

— Утром еще. Просидел почти до вечера, и ведь даже не подозревал ни о чем. А тут в кустики по нужде хотел… Подошел к ивняку — а она там на берегу. Жуть-то какая…

— Во сколько это было?

— Да считай, в начале пятого, наверное, может, в четыре.

— Вы не пытались ее вытащить из воды?

Мужичок помотал головой, как отгоняющая слепней лошадь. По его испуганному лицу было видно — он и близко к трупу не подходил.

— Нет, что вы….Тут же сразу видно было — мертвая она совсем. Синяя же…

— Понятно, — протянул я. — А раньше ее не встречали?

Мужичок хмыкнул и как-то странно оскалился, обнажая ряд гнилых зубов. Улыбка, впрочем, быстро с его лица сползла, превратившись в жалобную гримасу.

— Так, это… я ж в лицо то ее не видел. Мало ли кто тут ходит? Молодежи тут ошивается…

— Почему?

— Так пляж же вон там, — мужчина махнул рукой в сторону спуска. — А сюда тоже ходят. Тут отмель и песочек есть, не везде камыш. Если компания небольшая, так они на этом пятачке поместятся. Опять же, дискотека тут через дорогу и бар недалеко.

— Вам надо будет еще следователю показания дать, — произнес я. — Пойдемте, я вас провожу.

— Хорошо, — согласился мужичок, — да и стульчик свой заберу.

Мы направились к прокурорше и Жоре. Подтолкнув оробевшего рыбачка поближе к народной власти, я сказал:

— Это вот, свидетель Михаил Табашников, он труп нашел.

Жора, чей монолог я прервал, недовольно покосился на свидетеля и закончил:

— …на левом предплечии рваные раны, оставленные, по всей вероятности, зубами животного, возможно крупной собаки.

— А следы давние? — спросила неприятная следовательница.

— Прижизненные, полученные вероятно незадолго до смерти, — пожал плечами Жора. — Я бы сказал — перед самой смертью.

— А приблизительное время? Когда ее убили?

— Ну, милая, кто ж вам так сразу скажет… На глазок, между двенадцатью и четырьмя утра.

— Я вам не милая, — отрезала дама. — Значит, между двенадцатью и четырьмя утра?

— Ну, тогда я вам тоже не святой дух, — обиделся Жора. — Милости прошу в морг, там и узнаете все подробности. Жмурка в холодной воде пролежала ночь и полдня. Я в причине смерти то не уверен, а вы у меня время спрашиваете… Сталина на вас нет…

Мне на мгновение стало весело. Когда Жора, коему не исполнилось еще и сорока, поминал Сталина, это выражало крайнюю степень его раздражения. Сейчас он замкнется и перестанет пояснять противной следовательнице все, что успел увидеть. Его заключение она увидит в самую последнюю очередь, как бы не наседала и не уговаривала. На все случаи жизни у Жоры была универсальная отговорка: вас тут много, а я у себя один. В любом случае, перемена Жориного настроения ничем хорошим не закончилась бы ни для следствия, ни для оперов, которые тоже были в этом заинтересованы. Поэтому я сделал шаг вперед и уже хотел вмешаться в диалог, как вдруг веселенькая мелодия откуда-то неподалеку, заставила его притормозить.

— Ответьте, — буркнула ему прокурорша. — А то будет тут орать под ухом…

— Это не мой, — сказал я, на всякий случай коснувшись мобильного. Впрочем, мог бы этого и не делать. Мне бы никогда в голову не пришла мысль поставить в качестве рингтона рыжеволосую певичку, под песни которой сходила с ума молодежь от тринадцати до восемнадцати лет. Жора дернул бровями, даже следовательница оторвалась от протокола. Назойливая песенка звучала совсем близко и откуда-то сверху. Я поискал глазами и увидел в глубине куста висевший на ветке прозрачный полиэтиленовый пакет. Внутри трепыхался розовенький телефончик. Кроме него в пакете виднелся какой-то цветной прямоугольник.

— Это что такое? — удивилась следовательница. — Это что — ее?

— Похоже, — ответил я и потянулся к ветке, но был остановлен Миловановым.

— Не залапай там мне все. Веточку обломи подальше и прямо с нею давай сюда.

Я залез в куст поглубже, и с трудом отломил неподатливую колючую ветку. Мобильник замолчал. Я осторожно передал Жоре ветку, тот бегло взглянул на узел, а потом скальпелем вскрыл мешок у дна. Полиэтилен тут же был упакован в пакет, а мобильный и прямоугольный кусочек картона стали объектом пристального внимания со стороны Милованова и прокурорши.

— Неужели просмотрели? — укоризненно спросила она в пространство.

— Ну, как видите, нашли, — пожал я плечами.

— Нашли они… — фыркнула женщина. — Прошляпите все царствие небесное. Если бы телефон не зазвонил… Что там с отпечатками?

— Да погодите вы, — злобно ответил Милованов. — Что я вам тут — реактивный что ли? Сейчас вообще все заберу к себе в отдел, и пока отчет не напишу — ничего не узнаете!

— Жора, да мы ж не против, — торопливо вмешался я. — Нам бы только узнать, кто ей сейчас звонил. Личность же надо устанавливать, сам понимаешь…

Милованов злобно зыркнул на меня, неприязненно покосился на прокуроршу, и снова стал производить загадочные манипуляции с телефоном. Спустя несколько минут он разочаровано произнес.

— Нету пальчиков на телефоне. Нате, исследуйте.

— Совсем нету?

— Совсем нету. Стерты.

— А это что там еще такое? — спросил я. Прокурорша смотрела вниз со странным выражением лица. Я удивленно уставился на упакованную в пакетик игральную карту. Сквозь целлофан отчетливо виднелась десятка бубен.

— На карте отпечатки есть? — бесцветным голосом осведомилась женщина.

— Ни единого, — буркнул Жора. — У меня только на пакет надежда, но его я в лаборатории посмотрю.

— Ну, что там, в телефоне? — нетерпеливо спросила прокурорша. — Кто ей звонил?

— Это не звонок был, а смс, — медленно ответил я. — Записывайте номер. Некий Никита с регулярностью в полчаса прислал ей три сообщения. Первое в десять утра: "Привет, я приехал". Второе через час, в одиннадцать ноль две: "Почему не отвечаешь?" И последнее только что: "Перезвони, я дома". От него же поступило четыре не принятых вызова в этом же промежутке времени. Еще один не принятый звонок от мамы… так, хорошо, значит мама есть… Теперь посмотрим набранные номера…

Я несколько раз нажал на кнопки и прищурился. Очень, очень интересно…

— Жора, во сколько, ты говоришь, она умерла?

— Между двенадцатью и четырьмя утра, — вместо Жоры ответила следовательница, торопливо и как-то лихорадочно, стараясь скрыть нарастающее возбуждение. На ее бледных щеках выступили два красных пятна.

— В три ноль три с этого телефона был сделан звонок на один номер. Разговор продолжался минуту двенадцать секунд. Спустя еще три минуты была сделана еще одна попытка соединиться, но там не ответили. Через две минуты еще одна и снова безрезультатно. Абонента в базе данных нет. Семенов!!!

Запыхавшийся практикант прибежал через минуту. Я сунул ему бумажку с номером последнего абонента и неизвестного Никиты.

— Пробей по базе, кто такие. И ее номер тоже.

— Будет сделано, — козырнул Семенов и убежал. Я повернулся к следовательнице, торопливо переписывающей номера в протокол.

— Скажите, — осторожно спросил я, — почему вас так взволновала эта карта?

Следовательница не ответила и даже глаз не подняла. Она торопливо дописала строчку и, захлопнув папку, решительно поднялась со стула. На свидетеля она не обращала внимания, пока тот не попытался забрать свой складной стул. Только тогда заметив его, она быстро переписала его паспортные данные, всучила повестку и стала подниматься наверх, увязая в глине.

— Зверь баба, — прокомментировал Милованов, собирая свою амуницию.

— Ты ее знаешь?

— Да видел пару раз. Противная, занудная и, судя по слухам, не очень профессиональная. Не хвалят ее, в общем. С области она. Неужели в город перевели?

— Чего она на карту так среагировала?

— Да кто его знает? Может, выпала ей дальняя дорога и казенный дом, — захихикал Жора. — Вон, твой Семенов летит, щас споткнется и разобьется насмерть.

Практикант Семенов действительно летел со всех ног, но вряд ли потому что торопился передать начальству информацию невероятной важности. Просто спускаться по склону медленно у него не получалось. Вытаращив глаза, он тщетно пытался притормозить, но получалось плохо. Опрометчиво выбрав между спуском по глине и траве, заросшей склон, Семенов скользил вниз с бешеной скоростью.

— Все, щас в реку влетит, — вздохнул Милованов. — Пошли, поймаем его.

Семенова удалось стабилизировать у самой кромки воды. Ухвативший его за руку Милованов укоризненно поцокал языком.

— Семенов, ну, что ж ты бежишь, как на свадьбу? А нас тут не случись, мы бы тебя потом тоже вылавливали, как вот эту?

— Так скользко, — попытался оправдаться Семенов. — Тормозишь если, ноги сами вперед выпрыгивают…

— Ладно, не тормози, — прервал я. — Кто у нас потерпевшая?

— Телефонный номер зарегистрирован на имя Марии Тыртычной, — затараторил Семенов. — Два других номера принадлежат Никите Шмелеву и Юлии Быстровой.

— Только этого мне и не хватало, — вздохнул я.

— Мажоры? — осведомился Милованов.

— Хуже, — ответил я. — Журналисты.

Юлия

— Никогда ее не видела, — произнесла я и отодвинула от себя фотографии. Видеть то, что на них запечатлел фотограф, было выше моих сил. Раздувшееся лицо с провалами бессмысленных кукольных глаз, синими прожилками вен и страшными черными пятнами на шее. С раннего утра такое вот…. зрелище натощак. Впрочем, хорошо, что натощак. Хотя в жизни приходилось видеть всякое, но кто знает, не вывернуло ли бы меня прямо тут, в этом гадком кабинетике с облезлым линолеумом на полу, умирающим сингониумом на подоконнике и мерзкой бабой за обшарпанным письменным столом.

— Вы уверены? — с ядовитой иронией осведомилась мерзкая баба с погонами майора на плечах. Я вздохнула.

Хозяйка кабинета, следователь по особо важным делам Лариса Земельцева, приятного впечатления не производила. Она была тусклой, как пыльная лампа, несуразной и нездорово-тощей. На лоб свисали тонкие жирные пряди, которые было бы неплохо покрасить или хотя бы вымыть. На ногтях облупился лак, неухоженные пальцы радовали глаз непрополотыми заусенцами. Лицо тоже было так себе: среднестатистическая физиономия давно махнувшей на себя усталой женщины, у которой в перспективе одинокий вечер в компании с телевизором, плюшка с вареньем и затертый роман о любви в розовой обложке. Я даже специально посмотрела на руки. Обручального кольца на пальце не было.

После того странного звонка мне и в голову не могло придти, что речь действительно идет о чем-то серьезном. Нам, публичным персонам, ежедневно встречающимися с не самыми адекватными на планете людьми, не привыкать ни к странным звонкам, ни к пугающим заявлениям. Сколько раз мне угрожали расправой, сколько признаний в неземной страсти и любви я слышала. Сколько кликуш обрывало телефон редакции, утверждая, что я разбила их семью. Отвечать за всех ненормальных я не желала. Но тут…

Миронов заехал ко мне на работу около часа дня, когда я, благополучно позабыв о ночном звонке, собиралась на обед. На вопросы Кирилл не отвечал, предпочитая задавать свои, в глаза не смотрел, и вообще вел себя как с посторонней, словно не было дружеских отношений, завязавшихся после одной неприятной истории. Отвечая на его вопросы, я холодела, подкожно чувствуя опасность, как мышь, приближающуюся змею. После визита я, сорвавшись с места, полетела на съемную квартиру и вернулась домой, под крыло к супругу.

Валера собирал вещи. Мое стихийное возвращение его слегка шокировало… Нет, не слегка, поскольку он поронял все, что держал в руках, а я, мялась в прихожей, не зная, как себя вести. Наверное, следовало что-то сказать, как-то поступить, но в голову не лезло ничего умного, а выглядеть полной дурой не хотелось.

Бурное примирение состоялось здесь же, так как до спальни мы не дошли. Попугай в клетке демонстративно отвернулся, а разомлевший от ласк супруг нашептывал в уши, что я самая, самая, самая…. Призрак потенциальной соперницы растворился в небытии, а я малодушно скрыла, что вернуться меня побудили вовсе не любовь и благоразумие, а элементарный страх…

Утром Валера уехал в командировку, а меня выдернули с работы в прокуратуру, где женщина со стылым лицом потасканной Снежной Королевы не самым вежливым тоном принялась допрашивать с пристрастием.

— Никогда ее не видела и никогда с ней не говорила, — с любезностью, от которой веяло инеем, ответила я. — Боюсь, что ничем не смогу помочь, хотя меня, признаться очень интересует это дело…

— Юлия Владимировна, — с крокодильей улыбкой отбила подачу Земельцева, — согласно распечатке звонков, вы проговорили с Тыртычной больше минуты. Это слишком много для простой ошибки.

— Я с ней не говорила.

— Но данные оператора сотовой связи утверждают обратное, — прервала Лариса уже менее любезным тоном.

Следовательница почему-то невзлюбила меня с первого взгляда. Привыкнув дружить с прокуратурой, милицией и городской администрацией, впервые почувствовала, что вызываю у этой дамочки скрытую агрессию. Вообще-то я могла ее понять. Взгляд, которым она мазнула по моей сумочке, сережкам и кольцу был типично женским, завистливым и алчным. Но кроме этого в темных паучьих глазках светилось что-то хищное. Такой масляный взгляд я привыкла ловить от мужчин, особенно если надевала короткую юбку, и она, возможно, задиралась выше, чем следовало. А тут… Непонятно….

Земельцева странно тряхнула головой, точно отмахиваясь от комаров. Не говоря больше ни слова, она подвинула распечатку звонков и ткнула ручкой в нужное место. Я бегло взглянула на лист бумаги и закатила глаза.

— Видите? — резко спросила Лариса.

— Вижу. Ну и что?

— И после этого вы утверждаете, что вам никто не звонил?

— Ничего подобного, — ядовито возразила я. — Я сказала, что не разговаривала с ней! А звонок был. Только вам ведь это не важно?

— Как интересно, — презрительно улыбнулась Лариса. — Значит, она позвонила, но не разговаривала. Как это понимать? Она пела серенады? Сопела? И вы тоже наверняка молчали? Не так ли?

— Я не говорила, что молчала. Только разговаривала я не с Тыртычной.

— А с кем? — вкрадчиво спросила Лариса, вцепившись тонкими, сухими пальцами в крышку стола с такой силой, что лунки ногтей побелели. Я подумала, что следователь действительно похожа на паучиху: такая же зловещая, с сухими костистыми лапками, неопрятная и злая. Того и гляди накинет свои тенета и утащит в темный уголок.

— Он не представился, — хмуро буркнула я. Лариса дернула бровями и откинулась на спинку кресла.

— Он?

— Ну да. Со мной разговаривал мужчина.

Лариса ненадолго задумалась, а потом вновь наклонилась ко мне.

— И что же он сказал?

— Да чепуху какую-то нес. Я вообще-то спала, не сразу сообразила, кто звонит, тем более со скрытого номера, вот — Я вытащила из сумки мобильный, нажала на несколько кнопок и сунула его под нос Земельцевой. Та перевела взгляд с дисплея на листок с распечаткой.

— И какую он нес ерунду? — осведомилась она

Я сморщила нос и ненадолго задумалась.

— Что-то вроде: "Привет, красотка, скоро увидимся". Не помню точно.

— Вы узнали голос?

— Нет. Сейчас даже не вспомню, какой он, но могу поклясться, это был мужчина, а вовсе не Тыртычная, если только она не разговаривала басом.

— А почему вы вообще ночевали на съемной квартире? — сладко поинтересовалась Лариса.

— С мужем поругалась, не хотела идти домой, ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю, я не замужем, — отрезала Земельцева.

— Оно и видно, — усмехнулась я.

Следователь на мгновение потеряла контроль над собой. Руки женщины просто заходили ходуном. Подавив желание вцепиться мне в глотку, она судорожно сглотнула и кисло улыбнулась.

— Знаете, что я думаю. Дело было так: вы ждали на съемной квартире звонка от сообщника, что Тыртычная устранена, потому дома и не ночевали. И дождались, судя по звонку.

Я округлила брови и презрительно ухмыльнулась. Разговор мне нравился все меньше и меньше. Тетка явно хотела повесить на меня всех собак.

— И зачем, позвольте мне спросить, я ее, как вы изящно выразились, устранила? Для убийства должен быть мотив, насколько мне известно.

— Если мы не знаем мотива, не значит, что его нет, — улыбнулась Земельцева. — К примеру, ревность. А что? Она молода, хороша собой, вполне могла встречаться с вашим мужем. Или еще того хлеще, с вашим любовником — Шмелевым. Или вы не знаете Шмелева?

— А задушил ее надо полагать Шмелев? — осведомилась я. — Понятно…

Я взяла телефон со стола. Лариса улыбнулась.

— Адвокату звоните?

— Ну, зачем же сразу адвокату, — парировала я. — Прокурору. Вашему шефу…. Егор Константинович, добрый день… да… да… ой, спасибо…

Лариса беспокойно заерзала на месте. Чего — чего, а вот близкого знакомства прокурора с какой то брюнетистой выскочкой, вроде меня, она явно не ожидала. Лариса протянула руку.

— Отдайте телефон!

— Вы со мной драться будете? — удивленно спросила я. — Ах, нет, это не вам, Егор… А я буквально на этаж ниже… у некоей Земельцевой. Конечно, подожду, куда же я денусь….

Лариса задышала, как собака. Думаю, она отметила, что я не назвала начальника по отчеству. Ну, все, теперь пойдут слухи, что он как минимум мой любовник…

— У вас есть собака? — быстро спросила она.

— Нет, есть попугай. Сторожевой попугай вас не устроит? — нагло ответила я.

Лариса стиснула зубы.

— Что вы делали одиннадцатого июня? — быстро спросила она, черкая в протоколе соответствующую строку. Я покосилась на Земельцеву, как на врага и вздохнула.

— Да откуда я знаю, это месяц назад было. Какой хоть день недели?.. Четверг… мы наверняка сдавали номер, так что торчала на работе до позднего вечера, скорее всего.

— А двадцатого мая?

— За границей была. Это совершенно точно. Мы с мужем ездили в Италию. Решили сгонять, пока не начались летние каникулы, там в это время поспокойнее, знаете ли…

— Не знаю, — мрачно сказала Лариса.

— Ну, оно и понятно, — усмехнулась я.

В коридоре послышался гул. Думаю, Земельцева инстинктивно догадалась, что к ее кабинету летит гроза, готовая обрушить на ее несчастную голову громы и молнии. Подвинув протокол, она быстро произнесла:

— Прочтите и подпишите: с моих слов записано верно… Боюсь, что я вынуждена ограничить вас подпиской о невыезде…

— Премного благодарна, — рассеяно ответила я, впившись глазами в листок бумаги. — Надеюсь, на улицу хоть выходить разрешите?

Земельцева хотела достойно ответить, но не успела. Дверь в ее кабинет распахнулась без стука. Увидев радостно улыбающегося шефа, Лариса наверняка поняла, что окончательно проиграла.

Никита был мрачен. Потерев обеими руками лоб, он взъерошил коротко постриженные волосы, отчего они стали дыбом.

— В голове не укладывается, — вздохнул он.

Я пожала плечами. Мы встретились в кафе "Пиццоли" на следующий день после моего визита в прокуратуру, что для обоих было удобно. Никита рядом жил, я работала. Вырвавшись на обед, я позвонила Никите и решительно потребовала встречи. Никита приехал в кафе, опоздав всего на полчаса. Издергавшись в ожидании, я встретила его градом вопросов.

— Да отстань ты, и без того тошно, — отмахнулся Никита и убежал за едой.

— Кофе мне возьми! — крикнула я вдогонку. Никита кивнул и исчез за стеной. Мельком взглянув на часы, я со вздохом уставилась в окно. Над городом висела туча. Угрожающие всполохи в чернильной синеве сверкали все ближе. По стеклу рикошетили редкие капли.

В кафе было малолюдно. Место это было не самым дешевым, отчего простые служащие обедать сюда в свой перерыв не ходили. Может быть, именно поэтому кафе и не успело встать в один рядом с большинством провинциальных заведений, уравнивающихся в статусе с забегаловками, где посетители не гнушаются потреблять дешевый алкоголь под еще более дешевую закуску, а то и без оной. Нет, здесь атмосфера была уютной, и даже с намеком на что-то изысканное, если можно было бы посчитать таковым дикую смесь деревенского и средиземноморского стилей и мрачной готики. Почему хозяин кафе решил сделать один зал в аскетично-средневековым, от чего хотелось повеситься прямо на тяжелой деревянной люстре в виде колеса не то прялки, не то телеги. Однако готический зал у публики пользовался не меньшим спросом. Особенно здесь любила развлекать себя по вечерам молодежь, давно и прочно причислившая себя к взбитым сливкам общества. Но сейчас в темном зале кроме меня не было никого. Я посмотрела в сторону кассы, где с подносом стоял Никита, и перевела взгляд на широкий жидкокристаллический телевизор, где приглушенно стенала иностранная певица хорошо поставленным оперным голосом.

Это я, и таким я останусь навечно —

Один из заблудших,

Без имени,

Без верного сердца, чтобы направлять меня.

Это я, и таким я останусь навечно —

Безымянный.

Эти стихи — последняя попытка

Отыскать утраченную жизнь.

Слова песни доносились как из другого мира. Сегодня эта гнетущая атмосфера как нельзя кстати подходила моему внутреннему состоянию. Вряд ли, издергавшись после бессонной ночи, я смогла бы усидеть в другом месте, с веселенькими обоями, интерьерными коровками и овечками из раскрашенной керамики, и прочей дешевой мишурой, способной лишь отвлечь взгляд от сырого пятна на потолке, отколотого куска напольной плитки, сального пятна на фартуке официантки. Нет, темно-шоколадные стены сегодня — сознательный выбор, не позволяющий мыслям растечься в неизвестности. Я уставилась на экран, где сквозь дикую вакханалию бас-гитар ручейком пробивался дивный, и почему-то жутковатый голос.

Мой высохший цветок

Прячется между второй и третьей страницей —

Когда-то прекрасный, он умер с моими грехами

Пройди темным путем,

Усни с ангелами,

В нужде — обратись к прошлому,

Прикоснись ко мне своей любовью

И открой мне мое истинное имя.

Никита так грохнул подносом о стол, что я вздрогнула. Он на мгновение замер, сделав вид, что не на шутку напуган, вытаращив глаза в притворном ужасе.

— Ты не находишь, что для полноты ощущений, здесь не хватает гроба? — спросил он, усаживаясь напротив. — Держи, твой кофе… Рассказывай, что там в прокуратуре…

Пока Никита алчно поедал свой обед, я во всех подробностях поведала об истории с уходом из дома, телефонным звонком, визитом в прокуратуру и противной следовательнице. Никита мрачнел, и вскоре вообще отодвинул тарелку с недоеденной пиццой. Туча за окном ощетинилась молнией. Гром жахнул так, что на столах жалобно зазвенели чашки и ложечки. В стекла затарабанили тугие капли. Официантка на мгновение появилась в зале и, одарив посетителей никем не замеченной дежурной улыбкой, исчезла.

— Дурацкая какая-то история, — пожал плечами Никита. — Зачем он тебе вообще звонил? Почему тебе? Ты не испугалась?

— Тогда нет, — пожала плечами я. — Мало ли придурков трезвонит? В журнале под моей рубрикой есть фото, так что узнать телефон особого труда не составит. Секретарша у нас — дура, раздает личные телефоны направо и налево. А уже потом, после визита к этой стерве Земельцевой на меня как-то накатило… Представляешь, одна, в чужой квартире, а тут какой то урод названивает… Нет, я сразу к мужу под крылышку вернулась.

— А что Валера? — хитро прищурился Никита.

— Да рад был по уши. Конечно, форс держал, ведь я была холодна и неприветлива, но, знаешь, лучше дома с ним, чем одной неизвестно где.

— Он уже знает?

— Что ты! Узнает — увезет к черту на рога, запрет в избушке без окон и дверей, прикует к кровати… — (Никита мечтательно закатил глаза) — …ну и всякое такое… Хватит корчить рожи! Ты-то сам в прокуратуре был?

— Был, — вздохнул Никита. — И алиби у меня дохленькое. Я ж по районам мотался, по дороге движок сдох. Пришлось ночевать под кустами. Ну, не совсем под… Я на станции техобслуживания жил два дня, в гостинице. Они, конечно, может, и вспомнят, но эта грымза всем своим видом дала понять, что ни одному моему слову не верит. Я для нее — подозреваемый номер один.

— Откуда она вообще взялась? — возмутилась я. — Мы вроде "важняков" всех знаем. Я так думаю, она откуда-то с района к нам перевелась. Миронов с тобой не разговаривал еще?

— Нет, завтра к нему схожу. Я и не знал, что это его дело. Он на трупе был что ли?

— Я так поняла — да. Он мне звонил. И был совсем не рад слышать.

Никита глубоко задумался. Я помешивала свой остывший кофе. В зале было темно. За дальним столиком разместилась вошедшая парочка существ формата эмо: неопределенного пола, одинаково утыканные серьгами, цепочками, с густо подведенными глазами и рваными стрижками, с торчащими под невероятными углами волосами. Парочка, скосив на нас подозрительные взгляды, все же решила не опасаться за свое барахло. Оставив на диванчиках свои необъятные рюкзаки-мешки с изображением Курта Коббейна, удалились в зал с легкой пародией на шведский стол.

— Тыртычную ты откуда знал? — спросила я. Никита поморщился.

— Да встречались мы. Не очень долго, правда. Очень уж она была прилипчивая и доставучая. Правда, что характерно, если хотелось поразвлечься, никаких проблем не было. Всегда готова, на все согласна. В любви признавалась… Но, думаю, не только мне. В общем, среднестатистическая сучка с постоянной течкой. Такие вещи иной раз вытворяла… ну, тебе это лучше не знать, а то плохому научишься.

— Земельцева мне какие-то странные вопросы задавала, — хмуро перебила я. — Где я была двадцатого мая и одиннадцатого июня.

— Почему?

— Откуда я знаю? Наверное, не просто так. Может, в это время тоже что-то происходило. Не нравится она мне. Стервозная, взгляд неприятный, как у волчицы. Ты попробуй узнать, откуда она взялась? Все-таки у тебя больше связей в околокриминальных кругах.

— Попробую, — кивнул Никита. — А что с подпиской? Ты теперь невыездная?

— Да конечно, — фыркнула я. — Когда прокурор зашел, она эту подписку прожевала и проглотила. Она же не знала, что Егор с Валеркой периодически рыбачат и охотятся. Так что вышла я на свободу с чистой совестью.

На экране появилась рыжеволосая французская бестия. Ее тихий голос был почти неразличим на фоне агрессивной музыки. Она шагала по выжженной земле, наблюдая, как волки терзают окровавленную тушу. Ее развевающееся балахонистое платье из простой холстины стелилось по земле. Глаза (о, эти карие с красноватым отливом глаза, так похожие на очи подстреленного олененка) натолкнулись на ужасную картину: ее любимый изменял ей с красавицей блондинкой…

Я все еще не могу понять,

Почему мои пальцы в крови,

Спи спокойно, я тебя уверяю,

Я буду наблюдать твое погребение, моя любовь…

— Тебя подбросить? — спросил Никита. — Или ты на работу?

— Да какая тут работа, — отмахнулась я. — Домой поеду. Валерка в командировку умотал. Даст бог не проведает, что тут творится.

— Юль, — нерешительно выдохнул Никита и невольно коснулся шрама на голове, скрытого волосами, — а ты не думаешь, что это… ну, отголоски той… истории?

— Надеюсь, что нет, — нерадостно ответила я. — Иначе несладко нам придется. Может, это все-таки случайный псих? И звонил он совсем не мне?

— Ты сама в это веришь? — хмыкнул Никита.

— Не верю. Но думать об этом сейчас не хочу.

Кирилл

Из спальни доносились приглушенные рыдания. Я чувствовал себя неуютно, но ничего поделать не мог. Приносить плохие известия в дом всегда тяжело. Сообщать о смерти — вдвойне тяжелее. А уж говорить, что любимый человек был зверски убит — просто невозможно. Но деваться некуда. Вот и сегодня мне пришлось посетить дом Маши Тыртычной. Поговорить с родными в привычной казенной обстановке не получилось, и я отправился к Маше домой. Вот только разговора не получилось и тут. В небольшой двухкомнатной квартире меня встретила полная, заплаканная женщина, которую я поначалу принял за мать. Оказалось, это не так.

— Маруся мне племянница, — странно дергая носом, объяснила женщина, представившаяся Полиной Викторовной. — Мать у нее еще пятнадцать лет назад под поезд попала, пьяная была конечно… Ой, простите, я не могу…

Полина вскочила с места и унеслась в другую комнату, откуда донеслись стоны и всхлипывания. Я поежился.

Кухонька, где я сидел, была крохотной, как во всех пятиэтажках, построенных с благословления Никиты Сергеевича. Здесь не пахло особым достатком. Мебель была простецкой, электрический чайник на столе самой дешевой модели, сделанной энергичными и предприимчивыми китайцами. На столе в имитирующей хрусталь пластиковой вазочке красовались несколько конфет и печеньиц. От стен, у самого потолка, отставали обои, кран плевался каплями, а линолеум на полу был стерт и обломан по краям. В квартире нестерпимо воняло кошачьей мочой.

Уловив краем глаза движение, я повернулся в сторону дверей. В проеме стояла крупная черная кошка с желтыми глазами. Весь ее вид выражал крайнее недовольство присутствием постороннего человека на вверенном ей участке.

— Кис-кис-кис, — дружелюбно поманил я. Животное посмотрело с презрением и демонстративно отвернулось в другую сторону. В спальне плакала Полина. Оставаться и слушать это, мне было уже невмоготу. Наверное, все же придется выждать и вызвать ее в отдел. Я поднялся с места и направился к выходу. И в этот момент, лязгнул ключ в замке, и входная дверь открылась. Я сделал шаг назад, вошедшая девушка испуганно отпрянула.

— Вы кто? — спросила она.

— Я из милиции, — торопливо ответил я и, нашарив в кармане удостоверение личности, сунул девушке под нос.

— А как вы сюда попали?

Особо напуганной девушка не выглядела, только глазки настороженно отсвечивали бутылочным стеклом. Вообще она была довольно симпатичной, вот только на Тыртычную не походила совершенно. Хотя, что тут удивительного? Они же не родные сестры…

— Меня Полина Викторовна впустила. Она… там…

Я мотнул головой туда, откуда слышались всхлипы. Девушка покосилась в сторону спальни, а потом, решительно поставив объемный пакет на пол, схватила меня за руку.

— Пойдемте на улицу. Она теперь все время плачет, боюсь, в таком состоянии, она плохая рассказчица. Или она что-то уже вам сообщила?

Я помотал головой и позволил утащить себя из затхлой норы, где по всем углам, вкупе с развесистой паутиной, болтались тоска и отчаяние. На лестнице было не лучше. Спускаясь вниз по ступеньках, я вдруг вспомнил знаменитую книжку известного фантаста. Вот в таких домах и подъездах растет синий мох, паразитирующий на негативных эмоциях. На какой то миг показалось, что я смог войти на первый слой Сумрака и краешком глаза зацепить шевелящиеся кустистые наросты на стенах и потолке. Даже рукава моей джинсовой куртки будто бы позволили впитаться спорам внутрь ткани и там они, подобно паразитам, расползаются по продольным и поперечным нитям, словно те были венами и артериями. Так упавшая на землю пакость превратила героя голливудского фильма в страшилку с хищной пастью. И уже никто не помнил, что пару дней назад это был борец за справедливость в красно-синем обтягивающем костюме. Я с трудом сдержал в себе желание почесаться.

"Вроде не новичок, — удивленно подумал я — не сопливый практикант, как Семенов. Трупов повидал немерено, в засадах сидел, наркоманов ловил, и даже стрелять приходилось, правда, только по ногам… Маньяки были, целых двое… Взыскания и премии, словом обычная ментовская жизнь, а тут расклеился, как девчонка… Что со мной такое?"

Девушка толкнула щербатую дверь подъезда и направилась к детской площадке, которую уже давно использовали не по назначению. В песочнице валялись бычки и пустая бутылка из-под пива. Качели были сломаны, а железная вертушка скрючена так, что прокатиться на ней не было никакой возможности. Девушка смела с некрашеной скамейки песок и, с сомнением посмотрев на испачканную руку, все же осторожно уселась на доски. Я пристроился рядом.

— Меня Катей зовут, — негромко сказала девушка. — Машка — сестра двоюродная. Вы лучше меня спрашивайте, мать не тревожьте лишний раз, у нее сердце больное.

— Она всегда с вами жила? — спросил я. Катя неопределенно покрутила головой.

— Ну, мы в первый класс вместе пошли, хотя я на полгода моложе… У вас закурить не будет?

Я молча сунул Кате пачку и зажигалку. Быть галантным даже в голову не пришло. Это в голливудских фильмах роскошные дамы с изящными завитками волос под Грету Гарбо, выпускают клубы дыма из длинных мундштуков, после того, как элегантные кавалеры подносят им зажигалки. Я, неуклюжий и неловкий, никогда так не делал. Чаще всего, для женщин это заканчивалось подпаленными волосами. Даже дорогая супруга обходилась без этих высококультурных изысков. Здесь же на лавочке сидела двадцатилетняя девчонка в линялых джинсах, которой и в голову не пришло казаться светской львицей. Она молча вытянула сигарету из пачки "Мальборо", щелкнула зажигалкой и жадно затянулась.

— Знаете, — невесело сказала Катя, — я уже год как не курила, а как Машку убили, смолю одну за другой… Странно, правда?

— Это стресс, — ответил я, с умным видом.

— Ну да, стресс. Мне, если честно, страшно. Кто ж знал, что все может вот так закончиться… Машка, конечно, дура была, но чтобы в двадцать лет умереть — такого врагу не пожелаешь.

— Так, почему она с вами жила? — быстро спросил я.

— Ну, тетка моя — пропащая баба была. Я ее плохо помню. Мама ее не шибко жаловала. А потом она погибла, мама Машку-то и забрала, хотя отец против был. Он так и не смог ее принять.

— А кто ее отец?

— Да фиг его знает. Алкаш какой-нибудь. Алиментов мы не получали, в метрике прочерк стоит, одно отчество — Анатольевна. Так у меня деда Анатолий звали.

— Ваши родители в разводе?

— Ну да. Отец нас бросил. Женился на молодой, и уехал на север. Я его редко вижу. В прошлом году звал к себе, но как-то прохладно, в общем, я не поехала…

Катя затянулась и картинно выдохнула сизое облачко, которое мгновенно разметал ветерок. Закинув ногу на ногу, она искоса посмотрела на меня. Я тоже потянулся к пачке и закурил.

— Маша не говорила, что она боится кого-нибудь? Или, может быть, в ее жизни что-то случилось в последнее время?

— Никого она не боялась, — фыркнула Катя. — Она вообще безбашенная была. Шла куда попало, с кем попало, лишь бы весело было. Правда, в последнее время поубавила пыл, стала про замужество говорить, мол, все девки уже замужем, я одна гуляю. Все присматривалась… — Катя невесело ухмыльнулась. — То есть если раньше она трахалась просто так, то теперь это было уже с перспективой замужества. Только все это было уже бесполезно. Ее тут весь двор поимел, кто ж на ней женится-то?

— Вы ее недолюбливали? — вкрадчиво спросил я. Катя одарила меня томным взглядом из под полуприкрытых век. Во всей ее позе появилось некое жеманство. Продолжая рассказывать о непутевой сестре, она растягивала гласные, да и вообще старалась придать тембру сексуальную хрипотцу, этакий жженый бархат. Вот только получалось у нее скверно. Я подумал, что не только Маша в этой семейке хотела обзавестись семьей.

— Скажете тоже…. Я ее в последние пару лет вообще терпеть не могла. Мечтала, чтобы она замуж вышла или учиться уехала. Меня из-за Машки тоже ведь шалавой считали. Как людям объяснить, что если мы в одной квартире живем, необязательно, что и я — такая же. Только она никуда уезжать никуда не собиралась. Работала то тут, то там, нигде долго не задерживалась. Характер у нее такой… был…

Катя замолчала. Ее руки заходили ходуном.

— Вы не думайте, она мне все-таки не чужая… И вообще мы с ней ладили. Просто она себя так вела, что трудно было терпеть ее выходки. Мать ее жалела, прощала все, а Машка этим пользовалась безбожно. Эгоистка она была, всегда и во всем.

— Катя, я вас ни в чем не обвиняю, — мягко сказал я и даже положил ладонь ей на руку. От этого простого движения, Катя вздрогнула и покраснела. — Скажите, что она могла делать там, у реки?

— Может, на дискотеку пошла? — немного подумав, ответила она. — Мы там часто бывали. Хотя от дома далековато, но там дешевле, и нас мало кто знает… Точнее, ее… Но в этот вечер она на туда вроде бы не собиралась.

— А куда она собиралась? — равнодушно спросил я, мгновенно сделав стойку, как охотничий сеттер.

— Вроде бы на свидание, — пожала плечами Катя. А потом ойкнула и прижала пальцы к губам. — Вы думаете…

— Ну, пока еще рано судить, — глубокомысленно сказал я. — С кем она встречалась?

— Да фиг его знает. У нее парней было, как грязи. Многих я знала, а вот последнего… и ведь был у нее нормальный парень, только она его удержать не смогла.

— Это вы про кого?

— Да журналист наш, Никита Шмелев. Хороший такой… Мне лично нравился. Но только Машка ему не пара была. Так, переспать, погулять… Я это сразу заметила, а она, дура, планы строила, в загс хотела затащить. Говорила — я ему скажу, что беременна…

— А он?

— А он сказал — рожай. Тест на отцовство сделаем, тогда поговорим о замужестве. Он ведь… — Катя прищурилась, подбирая нужные слова, — очень уж холодный человек. Таким не повертишь. Машка ему скандалы пыталась закатывать, но он просто или уходил, или трубку бросал. Потом она собиралась с духом и шла извиняться. Мне жаловалась, что не одна она у него такая дура… А накануне очень злилась — он уехал, а ей слова не сказал. Вот она мне и призналась — с парнем каким-то познакомилась.

— Что она о нем говорила?

— Почти ничего. Зовут вроде бы Олег, работает дизайнером или что-то в этом духе. А, вот еще, он, скорее всего брюнет.

— Почему?

— Машка сказала — он такой, как я люблю. А она любила темноглазых брюнетов, такого, знаете, итальянского типа, мачообразных.

— Что-нибудь еще? Возраст? Где живет?

— Больше ничего, — понуро призналась Катя. — Я ее и не видела после. Она на свидание ушла, а я на работу. Машка ночевать не приходила, а потом вы позвонили…

— Катя, — осененный внезапной мыслью, спросил я, — Маша никогда не упоминала имени Юлии Быстровой?

— Нет, — подумав, сказала Катя. — А кто это?

— Да так, — отмахнулся я. — Вы мне очень помогли. Я попрошу вас, составьте список всех парней, с которыми встречалась Маша и позвоните мне. Вот, возьмите, с девяти до девятнадцати часов я на работе или можете на мобильный…

Катя взяла визитку из простой бумаги и сунула в карман.

— Ну, до свидания, — нерешительно сказала она. — Вы еще зайдете?

— Возможно, — улыбнулся я. — Всего вам доброго…

— Кирилл… подождите… — робко сказала Катя. — А вы… женаты?

Вместо ответа я с улыбкой показал ей руку, с красовавшимся на пальце обручальным кольцом.

— Очень жаль, — грустно вздохнула Катя.

2. Валет червей

Игорь

Я открыл глаза и пару минут смотрел в потолок мутным взглядом. Утро, пропади оно пропадом… На дворе дерьмовенькое лето средней полосы, с внезапными дождями, сыростью и скупым на ласку солнышком. Вот уже который день начинался серыми окнами со скупыми капельками на стеклах. Дождь… дождь, будь он неладен. Унылая пора… Никакого очарования усталым очам, которые хотят закрыться, а руки тянут одеяло на голову, опутав себя уютным коконом. Спать… спать… спать… Не выходить из квартиры. И пусть холодильник пуст, а сигареты наверняка выкурил любимый братец… Не шевелиться, не вставать. Нет этого стылого мира, где даже зелень листвы выглядит ирреальной декорацией. Спать… Игнорировать противный писк заведенного на сотовом будильника…

Я потер костяшками пальцев веки и отчаянно зевнул. На кухне тихо играло радио — невероятно пластмассово-бодрые голоса ди-джеев разбавляли галдеж дешевой попсы. Снизу немилосердно дуло, сквозняк доносил запах сигарет. Значит, Олег сидел на кухне и курил…

Со стоном поднявшись с продавленного дивана я, поежившись, сунул ноги в линялые тапки. Голова гудела от недосыпа. Комната недружелюбно дышала в темя и давила потолком. Особым уютом здесь и не пахло, как часто бывает в съемных квартирах, чьи хозяева охотно сдают свои халупы любому, готовому отдать деньги за четыре стены с нехитрым скарбом, фанерной дверью и перекошенными оконными рамами. Все было старым, убогим и каким-то прогорклым, как испортившееся масло. В дешевые обои навеки впитался запах грязи и почему-то жареной рыбы, на жалком подобии югославской стенки единственным притягивающим взгляд предметом была стоящая на полочке фотография с двумя почти идентичными мальчишескими мордашками. Близнецы лет десяти, в одинаковых синих футболках, радостно скалились в фотоаппарат. На соседней полке за стекло была сунута еще одна. Здесь близнецам было лет по двадцать-двадцать пять, и они уже слегка отличались друг от друга. Один, в ярко-красной рубашке, придавив телефон к уху плечом, улыбался в объектив, второй, с зализанными назад волосами, облаченный в черную футболку с черепами и костями, смотрел в сторону и курил. Камера запечатлела момент, когда дым только-только начинал выходить из четко очерченных порочных губ. Если в облике первого еще присутствовала какая-то детскость и наивность, то второй, мрачный и серьезный, производил другое впечатление. Все в нем было со знаком "минус", нарочито и выставлено напоказ. "Да, я плохиш, а что мне еще остается?" — именно это назойливо лезло в глаза.

Квартиру, где сейчас приходилось жить, я ненавидел, и искренне завидовал брату, обосновавшемуся где-то в другом месте. В его новой берлоге бывать не приходилось. Когда мы в последний раз виделись на даче, он похвастался, что из окна открывается потрясающая панорама. Олега всегда вдохновляли красивые пейзажи, он фотографировал их, пару раз порывался устроить персональную выставку. Удержала его, по-моему, лень. У меня же чувство прекрасного отсутствовало напрочь, поэтому я и жил в вонючем клоповнике, утешая себя лживым оптимизмом. Есть стол, есть кровать, с потолка не течет, а в ванной бесперебойно подают горячую воду. Чего еще желать? Главное — недорого.

— Олег? — хриплым со сна голосом, позвал я. На кухне резвились ди-джеи, призывая из динамиков сыграть с ними в какую-то веселую игру, главным призом которой был аж целый диск новой звезды тысячелетия, вертлявой певички с прозвищем не то Гангрена, не то Бацилла. Певичка была, кстати, так себе, худовата, страшновата, да и песенки у нее крутились вокруг извечной темы любви прыщавых недоносков. "Я тебя любила, я твоя звезда. Ты — мой клевый мальчик. Ты мой навсегда-а-а". Я поморщился. Попса не вызывала энтузиазма, как, впрочем и у единоутробного брата. Странно, что он оставил приемник на этой волне…

— Олег? — уже более уверенным голосом позвал я. Радио пищало примитивный мотивчик, с ритмичной долбежкой ударных. На кухонном столе подмигивал зеленым глазом ноутбук, стояла чашка с недопитым кофе. Зеленая пепельница из прозрачного стекла была набита окурками. Рядом — россыпью карточная колода рубашкой вверх. Старый холодильник затрясся в истерическом припадке и отключился, раскачав стоящий на нем горшок с полумертвым аспарагусом. Олега в кухне не было. Окурки, провонявшие всю квартиру, давно остыли. Ворча, я сделал шаг вперед и открыл форточку. Струя свежего воздуха ударила в спрессованный щит смрада, но ей не под силу было развеять вонь с первого раза.

Ноги лизнуло холодом сквозняка. Я недоуменно завертел головой, а потом решительно отправился в прихожую. Входная дверь была не заперта. Из узкой щели веяло сыростью и кошачьей мочой. Соседка снизу, сердобольная дама, подобрала трех кошек, которые ленились ходить по своим кошачьим делам на улицу, облюбовав для этой цели подъезд.

Я покачал головой и, ворча, захлопнул дверь. Братец, поработав, удалился в свою берлогу, позабыв запереть замок. Это, кстати, случалось с ним не так уж и редко. Все давно пошло кувырком. Мы разъехались по разным квартирам, почти не разговаривали, и совсем перестали обсуждать планы на жизнь. Незримая пуповина, связывавшая нас всю жизнь, в последние годы совершенно исчезла.

Когда все началось? Сейчас уже трудно провести параллели, ткнуть пальцем в бешено крутящийся циферблат дней, недель и лет, пытаясь установить точку стихийного разрушения. В один момент все изменилось и полетело в тартарары, когда нам захотелось самостоятельности, отдельной жизни — желания, основанного на ребяческом бунте и духе противоречия. Слишком долго нас воспринимали единым организмом, живущим в одном ритме. Тогда каждый вдруг захотел чего-то своего, целого, как яблоко, которое в детстве мама делила на две половинки. Мы впивались в сочный плод зубами и с обидой и завистью думали — половинка брата больше и вкуснее.

Однажды все кончилось. Не помню, ругались ли мы, или нет. Просто однажды, проснувшись в гулкой квартире, я понял — Олег ушел, забрав свои вещи, предоставив мне возможность насладиться свободой. И поначалу так и было…. Правда, совсем недолго.

С уходом Олега жизнь не стала легче. Упиваясь поначалу свободой, я неожиданно понял, что без брата скучно, не с кем обсудить соседских девчонок, груди которых так и вываливались из смелых декольте, некому пожаловаться на дебила-начальника, и даже в магазин за сигаретами и аспирином никто не сходит. Голова частенько болела с самого утра, так что спасаться от мигрени приходилось самому.

Олег жил другой жизнью. На работе бывал набегами, в основном затем, чтобы забрать заказ и потом, на домашнем компьютере сделать из разрозненных и хаотичных мыслей шедевр полиграфической продукции. Идеи у него были самыми сумасшедшими, но каждый раз заказчики причмокивали от удовольствия, при виде конфетки в яркой обертке, которую Олег небрежно подсовывал им под нос.

Моя жизнь была проще. Работа не радовала, но позволяла существовать в относительно свободном графике. С утра я оббегал магазины, принимал заказы, а потом, отчитавшись перед мерчендайзером, спешил домой, в скучное, убогое существование поеденного молью положительного персонажа. Даже перед самим собой было стыдно признаться, как мне не хватало брата, с едкими комментариями, ядовитыми репликами, бесконечным тормошением. Олег привык вести за собой, как жесткий командир, не спрашивая мнения рядового. Доходило до того, что я звонил брату, заманивал его к себе на обеды, во время которых ластился, как верный пес. Олег снисходительно жевал подношение, иногда ночевал и даже работал на моем компьютере, чтобы потом умчаться в пышущую приключениями ночь.

Олег мог запросто заявиться пьяным в три часа ночи и, силком вытащив меня из постели, заставлял слушать какой-то бред. Часто был настолько агрессивен, что я предпочитал не спорить, опасаясь, что он попросту начнет меня бить. В его рассказах он выходил то бичующим себя, то злорадным деспотом. Я кивал, согласно принимая каждую из сторон, он же, злился, что его слушают вполуха, стучал кулаком по столу и требовал внимания. Думаю, в глубине души он тоже остался очень одиноким, несмотря на его браваду.

Пугало не это. Его пьяная злоба была, по крайней мере, понятна. Лично я чувствовал нехороший зуд на кончиках пальцев, когда брат начинал с абсолютно стеклянными глазами рассказывать о своих фантазиях вкрадчивым мяукающим тоном напившегося сливок кота. В сочетании с фанатичным блеском глаз это выглядело по-настоящему пугающим. А желания, о которых он говорил все чаще, заставляли волосы вставать дыбом.

С ним что-то происходило. Вот уже несколько месяцев Олег нервно дергал плечами на все расспросы, и сурово обрывал попытки вывести его на чистую воду. Он был зол, психовал по пустякам и бесконечно кому-то звонил. Поведение, отрывки фраз и зловещие интонации настораживали. Не то, чтобы я беспокоился всерьез, но его нарастающее с каждым днем возбуждение не могло остаться незамеченным.

Вчера он тоже был дерганым. Любое слово, вскользь брошенное мною, его раздражало. Предпочтя не ссориться, я рано ушел спать, выпив на ночь пару таблеток цитрамона. Голова просто раскалывалась.

Я открыл двери ванной. На полочке засыхал открытый тюбик зубной пасты. В раковине валялась зубная щетка. На старой, побитой ванне висела рубашка. Олег не дал себе труда даже сунуть ее в бачок стиральной машины. На какое то мгновение слепое раздражение взяло вверх. Я схватил рубашку и уже готов был швырнуть ее в корзину с грязным бельем, но что-то вдруг притянуло мой взор.

Обшлага рукавов были вымазаны чем-то бурым. Несколько темных пятен отчетливо выделялись на мокром шелке. Я поднес рубашку к носу. Запах был слишком слабым, чтобы наверняка определить его происхождение, но мои колени вдруг затряслись.

Так выглядела только кровь.

Я отшвырнул рубашку от себя, точно она была гадюкой. Я слишком хорошо знал своего брата и понимал, что все это — неспроста. Судорожными, торопливыми движениями, я рванул краны и, направив струю из душа на рубашку, мутным взглядом смотрел в клокочущую воду.

Кирилл

Юлия позвонила в половине четвертого утра, когда я сладко спал в своем кабинете на старом, продавленном диванчике, укрывшись бушлатом. Дежурившему со мной Семенову мягкого места не досталось, оттого он, уронив голову на сложенные руки, дрых сидя за столом. В стекло стучал дождь.

Трезвон мобильного застал меня в тот самый момент, когда разгоряченная Шэрон Стоун уже готова была стать моей. Голливудскую диву звонок расстроил, и она удалилась вместе с липкими остатками сна. Семенов не шевелился, в углу подмигивал красным глазом циклопа масляный обогреватель. Вылезать из-под теплого бушлата не хотелось, но телефон все трясся в истерике, не желая замолкать. Я выудил мобильный из чехла и бегло взглянул на дисплей. Номер мне ни о чем не говорил, но зазвеневший в трубке голос я узнал сразу.

— Кирилл? — тревожно осведомилась Юлия. — Я, наверное, разбудила? Это Юля Быстрова. Вы меня помните?

— Доброй ночи, Юля, — без намека на любезность ответил я и малодушно соврал, устыдившись тона. — Нет, вы меня не разбудили, я на дежурстве. Что-то случилось? Или вы из профессионального интереса?

— Я не настолько бессовестна, чтобы звонить в четыре утра из профессионального интереса, — фыркнула Юля и, похоже, даже слегка развеселилась. В звенящем жестью голосе появились бархатистые нотки.

— Тогда — что? — осведомился я, почувствовав, как в желудок точно ухнула тяжелая кувалда. Юля пару мгновений молчала.

— Кирилл, — нерешительно произнесла она. — Только что позвонил этот урод.

Теперь замолчал я. Откинув бушлат в сторону, я толкнул Семенова. От неожиданности, он едва не рухнул на пол, соскочил с места и вытаращил глаза. Я схватил ручку и бумагу.

— Что он сказал?

— Примерно то же самое. "Привет, красавица, не спится? Хочешь поиграть…" Какую-то муть в духе голливудских ужастиков. Я спросонья не разобрала, а потом испугалась и бросила трубку.

— Он перезвонил?

— Нет.

— Еще что-нибудь сказал?

— Больше ничего, — нервно ответила Юля, и по голосу понял — она боится. — Кирилл, что мне делать?

— Ничего, — отрезал я. — Из дома не выходите. Вы уверены, что звонил тот же самый человек?

— Уверена. Вы поедете проверить?

— Куда, интересно? — фыркнул я. — По всему городу рыскать прикажете?

— Почему же? — с неожиданной агрессией выпалила Юля. — Он мне с городского позвонил.

— С городского? — возмутился я. — И вы молчали?

— Ну, вот сейчас говорю. Номер дать?

— Давайте, — раздосадовано сказал я. Теперь как пить дать придется ехать. Мелькнула слабая надежда, что адрес окажется не в нашем районе, и тогда я с чистой совестью переадресую звонок соответствующему отделению, а сам просплю остаток дежурства. Взглянув на продиктованный адрес, скривился. Надежда улетучилась.

— Спасибо за звонок, Юля, мы все проверим, — вежливо сказал я и надавил на кнопку отбоя, хотя она еще что-то кричала в трубку. Семенов смотрел на меня с преданностью пса.

— Семенов, вот скажи, есть на свете справедливость? — осведомился я. — На улице такая пакость, хозяин собаку не выгонит, а мы должны переться — проверять адресок. А ведь так не хочется.

— Не хочется, — согласился Семенов. — Можно высказать здравую мысль?

— Валяй, — милостиво согласился я.

— У нас же усиление действует, — вкрадчиво заговорил Семенов. — Патрули ходят. Надо попросту отправить кого-нибудь туда. Наверняка рядом есть наши.

— Голова, — обрадовался я и побежал в дежурку.

В дежурке дремал Чернов. Он лишь на миг покосился на меня, когда я схватил рацию и громко рявкнул:

— Это Центральная. Есть кто рядом с Гоголя, восемнадцать?

— На приеме двести двадцатый, — почти мгновенно отозвался из динамика искаженный голос патрульного. — Мы рядом.

— Очень хорошо, — обрадовался я. — Поднимитесь в семнадцатую квартиру, проверьте, все ли там в порядке. О результатах доложите.

— Вас понял, — отозвался двести двадцатый и отключился. Воспользовавшись паузой и дремой Чернова, я налил в его кружку чаю, стащил пару карамелек и уселся за стол. Время тянулось липкой патокой. В данный момент мне больше всего на свете хотелось, чтобы патрульные не смогли попасть в квартиру и, в случае, если Юле действительно звонил убийца, труп нашли не в мое дежурство. Семенов тоже спустился вниз, вопросительно поднял брови и дернул подбородком, мол, что там? Я едва успел отрицательно покачать головой и пожать плечами, как рация ожила.

— На приеме двести двадцатый. Дверь в квартиру открыта. На звонки не реагируют. Входим.

Я подавился карамелькой и замер. Чернов тряхнул головой и посмотрел мутным взором. Семенов прильнул к стеклу с другой стороны. Рация молчала всего минуту, а потом несколько напуганный голос объявил:

— Центральная, здесь жмурик в ванне плавает. Вызывайте бригаду, тут все в крови.

— Блин, — выругался я, припомнив Быстрову недобрыми словами. — Подежурили. Семенов, собирайся, едем жмура осматривать. Сегодня Милованов дежурит?

— Милованов, — кивнул проснувшийся Чернов. — Что там, Кирилл?

— Убийство, похоже, — отмахнулся я. — А из следаков кто?

— Земельцева. Она в кабинете начальника устроилась. Сейчас я ей позвоню.

— Еще лучше, — скривился я. — Ладно, мы во дворе если что. Пойду, скажу, чтобы нам нашу Антилопу-гну подали.

Ехали мы в полном молчании, едва втиснувшись в служебную "Волгу". Хмурая, сонная Земельцева, сидевшая рядом с водителем, отрешенно смотрела в окно. Жора Милованов, придавленный тяжестью своего чемоданчика, сердито сопел. Семенов, прижатый к дверце, душераздирающе зевал. У самого дома, прежде чем выйти из машины, Земельцева повернулась к нам:

— Быстрову ко мне на допрос с утра, — неприязненно произнесла она. Я хмуро кивнул. Бедной Юлии достанется… Вместо помощи следствию попадет под раздачу, даже былых заслуг не вспомнят… Надо будет не забыть посоветовать не лезть в это дело… если, конечно, послушает…

Обшарпанная трехэтажка встретила нас мрачным зевом подъезда. В подъезде было тихо, и только где-то наверху негромко разговаривали люди, да шаркали подошвы по сырому бетону. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становилась непонятная вонь: не то грязи, не то гнили — запах подъездной жизни, которую приходилось вдыхать всем обитателям этого дома. Так пахло безразличие, скаредность и плохо скрываемая нищета. В подъезде, не запирающемся на замок, наверняка ночевали бомжи. Тусклые лампочки не слишком усердно развеивали сумрак, а летавшая вокруг них мошкара отбрасывала на стены пляшущие тени, заставляя их биться в эпилепсии. Звуки наших шагов гулко отдавались под самым потолком, словно падающие в темную воду камни.

На лестничной клетке бдительно дежурили патрульные. Увидев нас, они обрадовано перевели дух и с неестественной расторопностью распахнули простенькую, деревянную дверь квартиры. Они явно желали спихнуть находку в чужие руки, за что их даже не осуждали. Я бы тоже хотел.

Покойник плавал в наполненной до краев ванне. Глядя на него, Земельцева побледнела и качнулась. Семенов, рванувшийся поглядеть на покойника, едва не сбил ее с ног. Труп, лежа на боку, колыхался в воде черной медузой. Сходство усиливала широкая майка и вздувшиеся пузырями темные спортивные штаны. Старый кафель, местами побитый и заляпанный потеками мыла, был забрызган подсохшими капельками крови. Вокруг лысой головы расползалась багровая туча. Широко вытаращенные глаза страшно смотрели сквозь бурую пленку воды.

— Ну, приступим, помолясь, — выдохнул Милованов и зачем-то перекрестился. Земельцеву он отодвинул в сторону, как неодушевленный предмет, она, хватая ртом воздух, ничуть не противилась, и все сползала по стеночке, пока бдительный Семенов не приволок ей табуретку из кухни.

— Семенов, — рявкнул я. — Нельзя же ничего трогать!

— Виноват, товарищ капитан, — казенно извинился Семенов и покраснел, как девушка.

— Да, ребятки, вы там сильно не топчите, гляньте поверху, — попросил Жора, — а я пока покойничка оприходую.

— Жор, ты хотя бы сейчас сказать можешь, давно он тут лежит или свеженький? — спросил я.

— Ну, часа три он плавает, хотя фиг его знает, — отозвался Жора, сунув руку в воду и нашаривая цепочку с пробкой, — если судить по трупным пятнам… Вон розовенькие какие. Экхимозы еще не наблюдаются. Хотя… водичка теплая, может и меньше трех часов.

В трубах зашумела вода. Я оставил Жору в ванной, а сам вышел на кухню, где уже рыскал Семенов. Увидев меня, он кивнул на стол. На нем в феерическом беспорядке красовались бутылка водки, немудреная закуска, одинокая рюмка, скомканная тряпка, складной нож и скомканная газета.

— Он тут один был похоже, — сказал Семенов. — Выпивал, закусывал…

— Или посуду вымыли и убрали, — возразил я. — В шкафу смотрел?

— Смотрел. Тут посуды вообще нет, она вся на столе.

— А в мусорном ведре?

Семенов закрутил головой и начал осторожно открывать шкафчики. Ведро отсутствовало как таковое, вместо него в старом, колченогом шкафу обнаружился забитый до отказа пакет, чье содержимое угрожающе перевешивалось через края. В дверях показался криминалист, незнакомый и мрачный, и невежливо кашлянул.

— Семенов, — скомандовал я, — хватай пакет и пошли, в коридоре его вывалим куда-нибудь на газетку, пока тут на пальцы все проверят. Вы в комнате проверяли?

— Нет еще, — хмуро сказал эксперт и душераздирающе зевнул. — Не лапайте там ничего, а то потом я концов не найду. И чего столько шуму из-за алкаша какого-то…

В мусорном пакете ничего интересного найдено не было. Семенов брезгливо сгреб все обратно, а я, воспользовавшись моментом, сунулся в комнату и бегло огляделся. Эксперт, закончив с кухней, протиснулся мимо, одарив неприязненным взглядом.

В комнате царил жуткий беспорядок, так что сказать навскидку, боролись ли тут люди или все угваздал еще при жизни хозяин квартиры, медленно остывавший в ванне, было тяжело. Воспользовавшись паузой, мы вышли на лестницу покурить.

Вернувшись, я увидел, что Жора уже сидит в кухне и диктует Земельцевой результаты осмотра.

— Жор, ну что там? — спросил я, сунув голову в проем.

— Вы нам мешаете, — сказала Земельцева противным голосом, не поднимая глаз от протокола. Жора на нее не обратил внимания.

— Ну что я могу сказать. Покойничка нашего шандарахнули по голове, а уже потом приволокли в ванную и там, еще раз тюкнув по темечку, утопили. Трупное окоченение почти не выражено, так что жмурик свежий. Били его, кстати, молотком, скорее всего, он под трупом на дне ванны лежал. Так что, смерть насильственная. Кроме того, вряд ли покойничек сам себе вот эту штуку в пасть засунул.

Ловким жестом фокусника Жора продемонстрировал полиэтиленовый пакетик, в котором лежала игральная карта — червовый валет.

— Интересная штучка, правда? — усмехнулся Жора и почесал макушку. — А вот на прошлой неделе мы случайно на бережку девочку не находили с картой? И тоже в водичке, что характерно. У кого-нибудь мыслишки есть по этому поводу?

— Занимайтесь своим делом, а вопросы оставьте следствию, — злобно прошипела Земельцева. — Ваше мнение никого тут не интересует.

По мгновенно налившимся кровью щекам Жоры я понял — сейчас он будет орать, и возможно очень громко. И потом к нему на кривой козе не подъедешь. Уйдет на больничный и поминай как звали…

— Как же убийца в квартиру попал? — громко спросил я. — Дверь вроде бы не взломана.

— Там замок булавкой можно открыть, — влез Семенов. — У моей бабки такой был, я постоянно ключи терял, так в дом попадал без проблем.

— По документам некий Боталов, здесь не прописан… Надо документы еще поискать, — задумчиво произнес я. — Семенов, пошарь потом по тумбочкам.

— Вам заняться нечем? — язвительно осведомилась Земельцева. — Обойдите квартиры, опросите жильцов. Неужели вас этому учить надо? А вы, товарищ эксперт, не отвлекайтесь…

— Не надо нас учить, — успокоил ее я. — Семенов, давай на поквартирный обход. Начни с соседей по лестничной клетке.

Я поспешил убраться и, плюнув на опрос соседей, спустился вниз из этой провонявшей сигаретами и смертью квартиры. Пролетом ниже, до меня донесся львиный рык Жоры. Молодец Милованов! Земельцевой теперь придется туго. Как она работать с нами будет, интересно?

Я вышел из подъезда и на мгновение поднял голову вверх. Дождь так и не прекратился. Правда, это было даже кстати. Хотелось под горячий душ, яичницы с колбасой, чаю с плюшкой, и спать, спать, спать… Мысль, что предстоит поквартирный обход, а потом отчет в отделе, энтузиазма не добавляла. Плотные тучи на востоке слегка посветлели. Ну да… утро… летом солнце встает рано.

Гулкое эхо в арке донесло грозный рык мотора. Оранжевая "Инфинити" до самой крыши забрызганная грязью, резко затормозила у подъезда, едва не тюкнув своим хищным рыльцем служебную "Волгу", в которой уже сидел Жора. Дверцы распахнулись так стремительно, что я нервно дернул рукой, нащупав кобуру под мышкой. Запоздалая мысль, что киллеры предпочитают менее гламурные машинки пришла в голову с некоторым опозданием.

Юлия и Никита, громко хлопнув дверями, решительно направились ко мне. Я вздохнул.

— Кирилл, ну что там? — спросила Юля. Я кивнул ей, пожал руку Никите и неопределенно пожал плечами. Бдительный Семенов выскочил из подъезда и бросился к шефу на подмогу.

— Вы как тут оказались? — недовольно спросил я. Никита гаденько ухмыльнулся, Юля закатила глаза.

— Так он же с городского позвонил, — пояснил Никита. — Мы по ментовской базе квартирку-то и пробили.

— Откуда у вас наша база? — сурово осведомился я, но Юля перебила меня.

— Не занудничай, — нервно рявкнула она, не заметив, что стихийно перешла на "ты". -Что там? Труп?

— Труп, — кивнул я, а Семенов шагнул вперед, растопырив уши. Очень ему не хотелось пропустить что-либо интересное. — Некий Боталов Андрей Валерьевич. В квартире не прописан, жил в районе Бензостроя. Это квартира его бабки. Знаете его?

Юля отрицательно покачала головой, потом нахмурилась, и вновь помотала своей роскошной черной гривой. Никита же задумался.

— Боталов… Боталов… Что-то вертится у меня такое в голове… Как будто я писал про такого… Он не судимый часом?

— Судимый, — кашлянул Семенов. Я приподнял брови. — Рецидивист. Только с зоны откинулся, еще двух месяцев не прошло. Карманник.

— Кличка "Валет"? — осведомился Никита.

— Угу, — буркнул Семенов и осторожно заглянул начальству в глаза — не выражает ли оно недовольства. Я не выражал, поскольку в голове замелькали нехорошие ассоциации. — А вы его откуда знаете?

— Да ниоткуда не знаю, — отмахнулся Никита. — Статью писал про карманников, ну и про Боталова этого. Он же в прошлом году попался на том, что у заместителя мэра паспорт стибрил вместе с кошельком. Его охрана и повязала. Смешное дело было. Чего ж он так рано вышел? Ему вроде бы три года дали…

— Амнистия, наверное, — рассеяно сказал я. — Или сбежал.

— Амнистирован, — подтвердил Семенов. — Хорошо себя вел на зоне, слушался старших товарищей…

— Семенов, — скривился я, — помог человеку — отойди, не напрашивайся на грубость. Или лучше квартиры обойди, поговори с людьми.

— Так полшестого утра, — огорчился Семенов. — Люди спят еще.

— А тебе что за дело? Иди, говорю, а то наболтаешь тут независимой прессе…

Обиженный Семенов потянул на себя тяжелую дверь и скрылся в подъезде. Юля и Никита молчали, глядя на меня: он — алчно, она встревожено.

— Кирилл, это не шутки, — нерешительно сказала Юля. — Почему он звонит мне, да еще и запугивает?

— Возможно, вы знакомы, — пожал плечами я. — Ты не узнала его по голосу?

— Да где там, — возмущенно ответила она. — Он так хрипел натужно, явно не хотел, чтобы узнали. Поди разбери, какой у него нормальный голос…

— Между прочим, в этом что-то есть, — оживился Никита. — Значит, он из твоих знакомых.

— Радость-то какая, — саркастически фыркнула Юля. — Да у меня тут полгорода знакомых. Что мне теперь — от всех запереться?

— Необязательно, что он знакомый, — охладил я пыл Никиты. — Может просто проявлять осторожность, вдруг ты разговор записываешь?

— Кирилл, а вдруг это… ну, кто-то из той банды? — спросила Юля. — Или кто-то связанный с ними. К примеру, Алишер?

— Алишер же в дурке, — возразил Никита.

Ты уверен? — сладким голосом поинтересовалась она. — Дурка — не тюрьма все-таки, а он вроде бы не буйный. Мог уже сбежать восемь раз.

— Я узнаю, — пообещал я и ненадолго задумался. — Никит, тебе в связи с Тыртычной ничего не говорит цифра десять? Или, может, она была азартным человеком? В карты не играла?

— В карты? Да разве что на раздевание, — пожал плечами Никита. — Азартна… не знаю, не замечал. А вот десять… Она как-то обмолвилась, что живет в окружении десяток: у нее день рождения был десятого октября, в этом году ровно двадцать бы исполнилось… Мать ее и сестра тоже десятого родились, только одна в июле, а другая не то в январе, не то в декабре, не помню. И жила она в десятой квартире. А причем тут это?

— Да так, — отмахнулся я. — Просто спросил. Сестра сказала, что Мария встречалась с каким-то дизайнером, возможно брюнет, зовут Олегом.

— Ой, по полиграфии, это к Юльке, — отшатнулся Никита. — Я мало кого знаю из этой области.

Юлия ненадолго задумалась.

— Олег… Ну, есть такой. Точнее, я знаю двух Олегов, но один — шкня запойная, у нас в типографии работал, но ему лет тридцать пять, он женат, ребенок есть точно, а может и два. Я, если честно, не помню. Фамилия Шишкин. Только его давно не было видно. Может, уехал куда. А второй — Олег Муроенко. Молодой, лет двадцати шести, действительно брюнет, интересный… Но он в штате нигде не работает, вольный художник. К нему часто обращаются для чего-то экстраординарного. Театр вот наш он оформлял, и на дни города к нему администрация идет на поклон. Совершенно нереальные вещи делает. Но малый он капризный, хотя все делает вовремя. Может быть еще какой-нибудь Олег есть, у нас же знаете как: кто освоил градиентную заливку, тот и считает себя дизайнером… Но больше с именем Олег у меня никто не ассоциируется.

— А телефоны Шишкина и Муроенко у тебя есть? — спросил я.

— Шишкина нет, а Муроенко где-то был, сейчас поищу, если не удалила, — Юля вынула из сумки телефон и принялась давить на клавиши.

— Так почему с Машкой должна была десятка ассоциироваться? — не отставал Никита.

— По кочану, — отрубил я. — Просто спросил.

Никита поморщился.

— Юлия Владимировна, вы не находите, что нас тут разводят, как лохов? Мы тебе помощь следствию, а нам дулю под нос. А-абыдна, да?

— И не говори, — согласилась Юля, продолжая рыться в памяти сотового. — Я вот возьму, да и уеду от греха подальше. Пусть убийца им звонит. Или номер сменю.

— Номер мы на прослушивание поставим, — обрадовал ее я. — Только санкцию у следователя возьмем. Ты не возражаешь?

— Да пожалуйста… Ага, вот он, Муроенко… Записывай.

Я старательно перенес данные из телефона в блокнот. Никита заглядывал мне через плечо, стараясь разобрать что-то в моих заметках. Потерпев фиаско, он сморщился и отошел в сторону.

— Кирилл, — вдруг сказала Юля. — Меня Земельцева спрашивала про две даты. Как ты думаешь, это связано со звонками?

— Какими датами?

— Двадцатым мая и одиннадцатым июня. В эти дни что-то происходило?

Я пожал плечами.

— Возможно, но ничего такого я не помню. Надо сводки посмотреть. Земельцева со мной не откровенничала. Тебе никто не звонил в эти дни?

— Нет, я бы запомнила… Противная баба, эта Земельцева.

— Противная, — согласился я. — Езжайте домой, вы же промокли с ног до головы.

Юлия хотела что-то еще сказать, но потом лишь рукой махнула и влезла в свой оранжевый танк. Никита еще пару минут стоял рядом, и, отчаявшись выудить из нас еще хоть какую-то информацию, пошел к машине.

— Никит, ты это, — крикнул я вслед, — не пиши об этом пока.

— Да о чем тут писать, — скривился он. — Подумаешь, алкаша грохнули… Кто у меня этот материал возьмет? Или есть связь с убийством Машки?

Затормозив у авто, Никита вперил в меня пронизывающий взор.

— До скорой встречи, — ответил я, помахал ручкой и, утянув за собой Семенова, позорно спрятался в подъезде.

— А кто они такие? — спросил Семенов. — Чего вы с прессой так любезничаете? Может же и по шапке прилететь. Или не может?

— Помнишь, два года назад у нас в области убивали молодых женщин, а потом посадили сразу половину администрации и нашего непосредственного начальника?

— Это когда жертв в Интернете искали? — вспомнил сообразительный Семенов.

— Вот-вот.

— Помню. А при чем тут…?

— А вот Никита и Юля на след и вышли. Шмелеву тогда убийца даже голову проломил, чудом выжил. А Юльку мы с ее мужем спасли в последний момент…

Семенов почесал макушку. Я же, припомнив события тех дней, невольно скривился, точно пули, выпущенные из ружья, достались не маньяку, а мне.

— А чего они тут делали? — осторожно спросил Семенов. — Юле звонил убийца?

— Звонил, — раздосадовано сказал я. — И, как говаривал Вини Пух, это неспроста.

Олег

Готэм не спал. Город впитывал страсти мрачных, сырых улиц и ждал своего героя. Здесь, в узких переулках, совершались самые темные сделки. Люди продавали свои тела, души: иногда добровольно, иногда под нажимом обстоятельств, но всегда с нежеланием, точно другого выхода не было. Вот уже несколько дней над высотками стелилась плотная завеса черных туч, истекающих колючими каплями дождя. В Готэме не бывает хорошей погоды. Сюда не заглядывает лето. Осень переходит в зиму, а зима — сразу в октябрь. Город изначально был проклят богом, и теперь в нем никогда не бывает радости. В Готэме холодно и страшно.

Здесь не зажигают новогодних елок, не дарят подарков, не радуются выходным. Готэм мертв изначально, живущие в нем — тени прошлого. Они скользят по улицам, вежливо кивают друг другу, как будто еще помнят правила приличия, но их глаза пусты. Призраки не чувствуют боли, страданий, тепла и любви. Они стелются опавшей листвой по стылым улочкам, пропадая из виду, и никогда не поднимают голову к небесам. Почему?

Они уже не верят в героев. Яркий луч с небоскреба не прорежет ночную темень, не высветит на облаках безупречный круг с силуэтом летучей мыши. Бэтмен не придет на помощь к вам, люди-призраки, потому что его не существует, так же, как Деда Мороза.

Но кое-кто в Готэме есть.

Это я.

Сидя на крыльце дома, я курил и смотрел на противоположный берег реки. Отсюда его было видно отчетливо. Слева мелькала огоньками плотина. С недавних пор, а точнее на прошлой неделе тамошний пост усилили, и целых два дня охранники не спали ночами, бдительно прохаживаясь по периметру и преувеличенно бодро реагируя на каждый шорох. Но теперь все успокоилось. Охрана вновь попивала чаек и смотрела телевизор. Когда на Готэм опускалась ночь, я видел голубоватое мельканье в единственном окошке будки. И каждый раз бился в истерическом припадке смеха. Кого они могли поймать? В подзорную трубу я иногда видел их, служителей порядка, прогуливавшихся в обтянувшей животы, синей униформе. Какая там охрана… Они и согнуться вряд ли могли без посторонней помощи. А ведь что могло быть проще? Пересеки они эту пугающую черную ленту реки — и вот он я. Только кому придет в голову искать злодея в маленьком домике, где из удобств — летний водопровод, да неслыханная роскошь в виде электричества.

Лобо, забившийся в свою конуру, дремал, или делал вид, что дремлет, хотя иногда, стоило мне поменять положение тела, я ощущал пронизывающий взгляд желтых глаз. Сегодня он лишь пару раз выходил на улицу, орошал ближайший куст, да вяло ел из своей миски. В такую погоду вся живность забивалась по щелям, что уж о нем говорить…

Я нашел его давно, и не поверил своим глазам, когда тощий щенок превратился в монстра. Кто бы мог подумать? Привезя его из Казахстана в виде домашнего питомца, я даже не предполагал, что зверь способен на такую преданность.

Я потушил сигарету и вошел в дом. Лобо на миг поднял голову, но из конуры так и не вылез. Прошлой ночью, когда разыгрался настоящий ливень, я едва ли не силой затащил его в дом, но он все равно начал скулить и царапать дверь, предпочтя буйство стихии относительному спокойствию. Только одну ночь Лобо неотрывно провел рядом со мной, когда я корчился от боли, чувствуя, как перекатывается внутри что-то круглое, задевая сердце, стуча о позвоночник и впиваясь в легкие. Каждый раз, когда шар подбирался к горлу, я просыпался, с мокрыми от пота простынями, опасаясь, что задохнусь. Во время приступов Лобо никогда от меня не отходил, и отдышавшись, я обнимал его, вдыхал тяжелый запах шерсти, с облегчением сознавая — все кончилось, боль отступила, угрожающе скалясь беззубым ртом.

Я скинул ботинки и забрался в противно скрипевшую кровать. Пружины давно вытянулись так, что сетка изрядно провисала, отчего у меня по утрам болела спина. Но все же это было самое лучшее место на свете, гораздо уютнее тесных клетушек, именуемых благоустроенными квартирами. Комфорт погубит человека. Из зверя он плавно превратится в аморфную медузу, которая одним движением щупальца может заставить мир крутиться в нужную сторону.

Плеер лежал на кровати. Я нажал на кнопку, выставил случайный выбор и, откинувшись на набитую ватой подушку, с нескрываемым удовольствием впитал в себя как нельзя более подходящей к состоянию души песни.

Боль, без любви.

Боль, не могу насытиться.

Боль, люблю, когда очень больно,

Потому что лучше чувствовать боль,

чем совсем ничего.

Ты устала от чувства оцепенения,

Но ты такая не одна.

Я возьму тебя за руку

И покажу тебе мир, который ты сможешь понять.

Эта жизнь наполнена болью,

Если тебе не хватает счастья,

Доверься мне и возьми меня за руку —

Когда погаснут огни, ты поймёшь.

Готэм не спал, мигая огнями, перекликаясь сигналами автомобилей. С другого берега еще доносились отдельные голоса людей. Не будь я так близко от реки, может быть, ничего и не услышал. Но по воде звук летел, как на крыльях…

Темные воды что-то шептали, но оглушенный роком, я предпочел не слышать. Вода была моим личным врагом, извечным кошмаром и самым притягательным, из всего, что было в мире. Повернувшись на бок, я подвинул к себе телефон и открыл крышку. Три пропущенных вызова. Два — от Игоря, один — от Ланы.

Застать брата дома не удалось. Утром он убежал на работу. Я же, с раскалывавшейся головой, забежал к нему около четырех дня, памятуя, что накануне оставил кое-какие вещи, а также незавершенный проект в ноутбуке. Заказ необходимо было закончить к утру, о чем я совершенно забыл. Спохватившись, я засел за работу, уже под вечер вспомнив, что даже не пообедал. Брат так и не пришел, да и на звонки не ответил, видимо, сидел в кабинете супервайзера, отчитываясь о проделанной работе. Я обследовал полупустой холодильник и, не найдя ничего привлекательного, решил перекусить на обратном пути в кафе или ресторане.

В ванной, на веревке сушилась моя рубашка, которую я бросил накануне. Глядя на нее, я ощутил смутное беспокойство. По краю рукава проходила буроватая полоска, которую не удалось вывести пятновыводителем. Шипя от раздражения, я сдернул ее с веревки так, что сломанные прищепки разлетелись в разные стороны. Игорь не говорил со мной накануне, но иногда я ловил косые взгляды, исполненные подозрительного любопытства и тревоги. Иной раз стремление заботиться обо мне, точно курице над единственным цыпленком, раздражало.

Соседка снизу, старуха лет семидесяти, встретила меня злобным взглядом и сжатыми губами. Кажется, понемногу она начинала нас различать, поскольку со мной так и не поздоровалась. С Игорем она была куда более приветлива. Проходя мимо, я ощутил удушливый смрад немытого тела, застарелый запах мочи и грязи. Мне кажется, так пахнет старость: нищая, без намека на честность и благородство, старость людей, не сделавших в жизни ничего, за что их следовало уважать. При всей своей ужасающей нечистоплотности, старушка мнила себя кокеткой, периодически радуя общество своими эпатажными нарядами. Вот и сегодня на ней было пальто побитое молью, потерявшее вид еще в прошлом тысячелетии, легкомысленный пестрый шарфик и грязноватая шляпка с вуалькой, издали похожая на облезлую крысу. Когда старушка на миг ощерилась не то в оскале, не то в улыбке, я увидел, что у нее практически нет зубов. Старуха была типичной обитательницей города, и я не удивлюсь, если, странствуя по кривым переулкам ночной порой, найду ее, высасывающей кровь из невинных младенцев.

Поковыряв в замочной скважине ключом, старуха открыла дверь. Чудовищная вонь едва не сбила меня с ног.

Газеты безмолвствовали. По дороге в свою берлогу я скупил все, что выходили в городе, плюс столичные толстушки с местной вкладкой. О произошедшем в городе не было сказано ни слова. Особая надежда на одну из столичных газет также себя не оправдала. Ничего не значащие заметки пестрили умеренно броскими заголовками, но о главном (для меня!) они не сообщали. Впрочем, какие могут быть новости в мертвом городе, где основная новость лета — урожай зерновых текущего года.

В полупустом автобусе я дремал, вытянув ноги. Усталая женщина-кондуктор тускло смотрела в окно, не радуясь концу смены. В салоне было холодно, воняло бензином и чем-то кислым. Над ухом орал динамик. Хилый мальчишеский голос старательно выводил незатейливую песенку о зоне, куполах и ветке сирени. Тоска по дому, который он видел сквозь решетку, выходила неубедительной. Я поморщился и включил плеер.

Дом был пустым, выстуженным и неприветливым. Лобо вяло помахал хвостом, ожидая подачки. Накормив его, я еще раз пересмотрел газеты, а потом раздраженно швырнул их на пол. Тишина… Странная тишина… Неужели, до сих пор не поняли? Брат, к примеру, уже наверняка догадался, если не обо всем, то хотя бы подоплеку моего настроения обнаружил безошибочно… Но он умный, а в милицию идут только дегенераты.

Теперь же, лежа в кровати, я перезвонил Игорю, чтобы услышать его голос, успокоить, или, напротив, сорвать на нем раздражение, но телефон уже был выключен. Лана наверняка спала, так что перезванивать я не стал.

Я еще раз покосился на валявшийся рядом сотовый, но так и не взял в руки. Время еще не пришло. А всякий злодей имеет четкий план, которого придерживается, несмотря ни на что. Колыхавшиеся тени за окном лезли в комнату, протягивая кривые пальцы к горлу, а мое лицо, отражавшееся в старом зеркале, скалилось гротескной улыбкой Джокера. Я помахал отражению рукой и закрыл глаза.

Город подождет.

Кирилл

В ГУВД я оказался только ближе к вечеру.

Собственно, никто мне не давал поручений бросить родной отдел в микрорайоне и отправляться к коллегам из центрального. Теоретически, запрос можно было сделать и по телефону, но я решил — поеду сам. В кои то веки из туч вылезло солнышко и (о, чудо) начало припекать. День выдался жаркий, даже душный — верный признак того, что ближе к вечеру небо вновь затянут тучи. В планах было покопаться в сводках с самого утра. Вот только городские мероприятия с планами не очень согласовывались.

Утром нас отправили на центральную площадь. Новый мэр вещал с высокой трибуны о политике президента, подобострастно кланяясь в сторону Кремля. Рядом с мэром торчала какая-то шишка из столицы, важно кивая и перебирая усами, как навозный жук. С утра на разводе нам сказали, кто это, вот только я, отчаянно зевая до пробок в ушах, так ничего и не услышал. Это еще хорошо, что утром позвонил верный Санчо Панса, то бишь Сашка Семенов, предупредил об усилении и необходимости придти на работу в форме.

Народу на площади было много. Насколько я понимал, сюда согнали всех госслужащих из окрестных административных зданий, так сказать, для поддержания тусовки. Я поскреб в голове и попытался вспомнить: может сегодня праздник какой? Память упорно отказывала.

Работы, в общем-то, было немного. Начальник, мазнув взглядом по нам с Семеновым, удалился в сторону сцены. Воспользовавшись ситуацией, я отошел в тенек и безрадостно уставился в толпу. Ну, скажите, кому придет в голову устраивать тут заварушку? Наш город и без того сонный и инертный. Взорвись на окраине ядерная бомба, никто и не почешется, пока все не попадают замертво. Даже когда президент приезжал среди зимы, в жуткий февральский день, никому в голову не пришло организовать теракт или хотя бы просто пьяную бучу. Да, тогда, отстояв на морозе в колючую вьюгу добрых восемь часов, мы прокляли все на свете, включая исполнительную власть и особенно ее официальные визиты. Мне дважды повезло. Во-первых, начальник поставил меня оберегать от демоса краеведческий музей, так что я, как только президент толкнул краткую приветственную речь, зашел внутрь и просидел там до закрытия. Во-вторых, в музей ввалился окоченевший Шмелев. Работники пробовали его не пустить, Никитос устроил жуткий скандал. В итоге я вышел на шум и уволок его с собой в какую-то подсобку. У продрогшей акулы пера с собой оказалась плоская фляжка с коньяком, который мы и выжрали без зазрения совести.

— За что люблю нашего президента, — глубокомысленно заявил Никита, — так это за краткую осмысленную речь. Ему тоже, видать было холодно, поэтому он не по делу языком не чесал. Два-три емких предложения — и адьё, всем привет. Помахал ручкой и поехал дальше.

— Ты тут так задубел? — спросил я.

— Где там… Я еще на открытии школы был. Я бы директору в дыню дал с искренней радостью… Ты представляешь, на дворе минус двадцать, а президента встречают радостные синие дети в легких рубашках и платьицах… Хорошо, что он сразу велел их в школу завести.

— Ну, так они, поди, перед его приездом вышли, — наивно предположил я. Никита посмотрел на меня, как на больного.

— Ты перед самым приездом на пост пришел? То-то и оно. Вот и они как положено за три часа. И мы так же. А иначе не пропустят — протокол, аккредитация и все такое. Так вот, мы там проторчали ровно три часа, и дети столько же. А где-то за час с ним сняли пальтишки. Вот скажи, президенту не все равно, в пальтишках они его встретили или в белых рубашках?

— Думаю, на форму одежды он даже не обратит внимания, — пожал я плечами. — А ты всегда носишь с собой коньяк?

— На протокольные мероприятия? Хе, я с собой еще пару "сникерсов" ношу, потому что точно не знаешь, когда эта лабуда кончится. А то пока господ дождешься, помереть можно…

Фляжка опустила быстро, да и особо полной она не была. Никитка приложился к ней еще на улице, так что мы быстро заскучали и после пары ничего не значащих фраз, попрощались. Никита убежал писать статью, я же, проторчав в музее еще пару часов, сдал свой пост и отправился в отдел.

Сегодня, по крайней мере, было тепло. Стоя под козырьком внушительной конструкции крыльца городской администрации, я, лениво растекаясь по колонне, мечтал о пиве или на крайний случай, мороженом. И, что самое обидное, лоток был рядом, вот только начальство не дремало и пожирать эскимо не позволило бы, хотя у самого лысина блестела от пота. Семенов суетливо крутился рядом, раздражая своей энергичностью. Мэр гундел, восхваляя родную отчизну, а усатый гость рассеяно внимал, озираясь по сторонам. Бросаемые им украдкой взгляды то и дело останавливались на зеленом зонтике с пивной эмблемой. Ну да, жарко ему в пиджаке-то, да на самом солнцепеке…

Неподалеку от сцены торчали телевизионщики. Судя по их расслабленным позам, пламенная речь мэра уже не записывалась. Рядом с ним стояли Юля и Никита и о чем-то трепались с высокой грудастой дамой. Никита время от времени озирался по сторонам, щелкал фотоаппаратом, а Юлия в открытом коротком платье, небрежно откинув назад голову, слушала собеседницу и очень неприятно улыбалась. Наши взгляды встретились. Юля ткнула Никиту локтем в живот и мотнула подбородком в мою сторону. Мы вежливо раскланялись, после чего я, заметив резкое движение готового бежать Никиты, позорно покинул пост. Только расспросов мне и не хватало.

Мероприятие завершилось концертом, открывали который плясуны в пропотевших народных костюмах. Поскольку в рациях прозвучала информация об отъезде высокого гостя, мы расслабились. Начальство отбыло вместе с залетным москвичом, мы с Семеновым купили по пивку и, спрятавшись за густыми кустами сирени, преспокойно выпили.

— Закончится эта бодяга, дуй в отдел, — приказал я. — Мне еще надо сводки посмотреть. Не нравится мне эта история со вчерашним трупом.

— Может, я с вами? — заныл Семенов. — Мне будет полезно опыта поднабраться.

— Не все полезно, что в рот полезло, — дежурно отшутился я. — Я пошел. Если что — я где то на территории. Понял?

— Есть, шеф, — безрадостно козырнул Семенов. Я помахал ему ручкой и ушел. Чудак-человек… Сиди себе в кустиках, филонь, чего ж его так на подвиги тянет? Молодежь…

В ГУВД было малолюдно и, к счастью, прохладно. Дежурный без разговоров сунул сводки за два месяца, которые я просмотрел с величайшим вниманием. Собственно, долго искать не пришлось…

"Двадцать второе мая… очень интересно… труп некоего Антона Курочкина…. Двадцать девять лет, не судим… найден на берегу реки. Причина смерти — утопление… А еще интереснее, что дежурила от следствия тогда мадам Земельцева…"

"Двенадцатое июня… та же мадам Земельцева осматривала труп восьмидесятилетней бабуси, утонувшей в котловане. Что тут еще имеется?"

Просмотрев сводки между двадцатым мая и одиннадцатым июня повнимательнее, я нашел еще четыре случая обнаружения трупов в воде, но больше Земельцева на них не попадала. Два трупа были явно некриминальными — мужики утонули на рыбалке. А вот с двумя оставшимися ничего ясно не было… Впрочем, как и с теми, кого осматривала мадам следователь. Выписав фамилии оперативников, я взял у дежурного их телефоны и, удостоверившись, что никто из них в центральном ГУВД не работал, поехал домой.

Юлия

Проворочавшись в кровати до четырех утра, я выпила пару таблеток ново-пассита и благополучно проспала на работу. Разбудил меня попугай. Еще до нашего знакомства с мужем, какой-то приятель подарил ему белого какаду с мерзким характером. Валера любовно назвал его Кешей, сын Валеры, оставаясь ночевать — говнюком, я же иначе как сволочью его не величала. Попугай мастерски открывал клетку изнутри, воровал со стола то, что мы неосмотрительно забывали убрать в холодильник, раздирал мои журналы на цветные полоски, коими украшал себя. Торчащая из перьев бумажная вермишель смотрелась феерично. Попугай немилосердно клевался, рвал колготки, до полусмерти запугал кота и орал диким голосом, обнаружив кормушку пустой. Муж, путешествуя по миру, научил попугая смачно ругаться. Я с грустью констатировала — нормальные слова в словаре пернатой сволочи не приживаются. Вот и сегодня, когда мобильный нудно умолял меня проснуться, попугай залетел в комнату и, сидя в изголовье кровати, заорал: "Карамба!"

Я подскочила так, что перепугала и спящего кота, и этого гадкого нарушителя спокойствия. Попугай пушечным ядром вылетел из спальни, чудом не сбив люстру, кот забился под кровать. Я же, чертыхаясь, пыталась одновременно одеться, умыться, накраситься и накормить свое небольшое стадо. Попугай свою пайку оценил критически, и с интересом скосил взгляд на кошачью миску, куда я насыпала "Вискас". Бьюсь о заклад, этот паршивец еще и кота объедает, пока никто не видит…

На работу вновь пришлось ехать в "Инфинити". Вообще машин у нас две, но "мерс" муж забрал с собой. Оранжевый танк Валера купил в начале года специально для меня, убедившись, что мне можно доверить что-то дороже велосипеда. Машину я поначалу недолюбливала. Уж больно здоровой она была, опять же проблемы с парковкой, да и цвет — вырви глаз… Но потом как-то привыкла, и смотрела на остальных свысока, в прямом и переносном смысле. Уж больно высоко находилась дверка, так что в салон я взгромождалась, словно на верхнюю полку спального вагона.

День выдался каким-то дурацким. Заявленных рекламных макетов так и не прислали, обещав все доделать ближе к вечеру. Заняться было абсолютно нечем, так что я сидела в кабинете и чахла от тоски. Мысли, крутившиеся вокруг рекламных модулей, волей-неволей направили меня в русло недавних событий. Странно все это… Звонки… Дружба убитой девушки с Олегом… Да, кстати, надо было ему позвонить и отдать этот проект, он со сроками никогда не запаздывал… Промаявшись полдня, я от скуки написала статью в следующий номер, ответила на текущую почту, что обычно делала ближе к вечеру. Теоретически, можно было сбежать домой, вот только сегодня в конторе злобствовал начальник. Нужен был благовидный предлог.

Дверь распахнулась, втолкнув в устоявшуюся кондиционированную прохладу духоту коридора с неприятным шлейфом ароматов сортира. Я, расстреливавшая на мониторе из каменной лягушки свору разноцветных шариков, вздрогнула, но тут же с облегчением перевела дух. Никита ввалился в комнату и без приглашения рухнул на кожаный диванчик.

— В "Зуму" рубишься? — осведомился он. — Вот так и проводит свое время офисный планктон. Как успехи?

— А где "здравствуйте"? — возмутилась я.

— Здравствуйте, моя госпожа, — оскалился Никита. — Ты ничем особым не занята?

— Вроде нет, — пожала я плечами. — У нас пока работа стоит. Кофе будешь?

— Не буду, некогда. Ты на колесах?

— Ну да, а что?

— Да мой верный Конек-Горбунок откинул копыта, похоже, — отчаянным жестом Никита отправил в небытие свой старенький "Фольксваген". — Чинил, чинил — все без толку. А сегодня какой то хрен из Москвы приехал, министр или кто… Я по телефону не разобрал… Неохота через весь город на трамвайчиках тащиться. Подвезешь?

— Наверное, — неуверенно сказала я. — Начальство тут шастает, потихоньку сбежать не удастся. Попробую в наглую. Скажу, что меня пригласили… Хотя наш журнал ничего подобного не освещает, но шеф любит лесть. Либо умчится туда сам, либо меня отпустит. Нам оба варианта годятся.

— Пойдешь на доклад? — скривился Никита.

— Вот еще… Много чести. Позвоню.

Я позвонила. Как и предполагала, шеф с энтузиазмом отпустил меня "показаться" перед нужными людьми. Диалог с ним я вела вкрадчивым голосом, не забывая томно придыхать и глупо хихикать. Трубку положила с чувством выполненного долга.

— Что шеф? — оскалился Никита.

— Я его сделала, — щелкнув пальцами, выпалила я. — Как мальчика! И даром! Валим, пока он не надумал со мной ехать.

У машины Никита ненадолго впал в ступор, а потом развалился на рыжем капоте с понятной тоской во взоре.

— И почему у меня нет такого мужа? — грустно спросил он и тут же добавил. — Это был риторический вопрос, если что…

— Машинку хочется?

— Хочется. Причем знаю, какую. Вот, "Ауди Степпенвольф", — Никита подсунул мне под нос мобильный. Я глянула на дисплей и присвистнула.

— А что ж так скромно?

— А мне название понравилось…. "Степпенвольф"… "Крадущийся волк"… скажи, романтично?

— Очень, — усмехнулась я, и добавила, старательно копируя кавказский акцент. — Куда едем, свет очей моих?

— К администрации… Весь тусняк там будет… А, кстати, ты в курсе, что Жанка приехала?

— Да ладно? — обрадовалась я. — Одна?

— Вроде бы с детьми. Позвони, она с утра тебя найти не могла, что странно. Обычно, она до Кремля дозванивается без проблем, а тут… Сворачивай налево, так быстрее будет…

Жанна была моей подругой, но в последнее время мы виделись редко. До своего замужества, она работала в визовом отделе посольства, а потом, улаживая какие-то сложные дела, познакомилась со своим будущим мужем. Горячие грузинские гены взяли свое, так что у Романа — так звали супруга Жанны — шансов остаться холостяком не было. Замуж она выходила примерно в то же время, что и я, но в Грузии, так что ни я у нее, ни она у меня на бракосочетании не отметились. Муж Жанны был то ли сыном посла, то ли еще какой важной шишки, и в солнечной Грузии занимал почетное место в строю олигархов. Мы с ним виделись всего один раз, да и то под неусыпным взором Жанны, поскольку Рома при виде меня пускал слюни и смотрел с хищным интересом всех кавказских мужчин. Хотя, у них там своих брюнеток завались…

На площади было многолюдно. Протиснувшись в первые ряды, мы заняли позицию рядом с камерами местного телевидения. Прессы на мероприятии было предостаточно, но, судя по одинаково вытянутым скучным лицам, ничего неординарного не произошло. Мэр нудно рассказывал о наших успехах, столичный гость вытирал потный лоб и важно кивал головой. Думаю, ему было так же тоскливо и хотелось в тенёк. Кто-то осторожно прикоснулся к моему локтю.

— Здравствуй, Юля, — сказала высокая блондинка с некрасивым лошадиным лицом, которое успешно затмевал пышный, явно ненатуральный бюст.

— Здравствуйте, Милана Ренатовна, — вежливо ответила я, хотя охотнее произнесла бы совсем другие слова. Вот только произносить их в приличном обществе девушке моего положения отнюдь не комильфо. Память услужливо подсунула воспоминания о знакомстве с этой дамой, отчего я улыбнулась, как гюрза.

Милана в свое время тоже краешком проходила по делу о виртуальной банде, убивавшей в нашей области молодых женщин. Тогда пышногрудая мадам в компании с пластическим хирургом Алишером из корысти разводили богатых мужчин на деньги. Алишер писал им письма, а на свидания отправлялась Милана, делавшая это исключительно из спортивно-постельного интереса, поскольку была дамой обеспеченной. На Валеру она тоже имела виды, но он предпочел жениться на мне, а ее, после небольшой стычки, выставил за дверь. Алишер, совершенно сбрендив, попытался убить меня, но вместо этого ранил моего слепого соседа Толика и загремел в дурку, где, наверняка, сидит до сих пор. С Миланой мы периодически сталкивались на различных мероприятиях, поскольку она тоже выпускала журнал, безуспешно конкурировавший с нашим. При встречах я кивала и отходила в сторону, она тоже не проявляла большого энтузиазма продолжать общение.

— Как дела? — поинтересовалась она. — Как Валерий?

— Все хорошо, спасибо, — холодно ответила я.

— Он не здесь?

— Нет, в командировке.

Милана покосилась на Никиту, который неестественно изображал полное равнодушие.

— А вы всё вместе ходите, как Лелик и Болек? — фыркнула она, обнажив крупные лошадиные зубы. — Куда только муж смотрит?

Отвечать я не стала, лишь презрительно улыбнулась, высоко подняв левую бровь. Милану слегка перекосило, и она беспокойно оглянулась по сторонам.

— А я тут с мужем, — неожиданно объявила она, довольно нервным голосом. — Вон он, рядом с мэром стоит. Между прочим, сегодня мы спонсируем концерт… Толик! Толик! — замахала она рукой в сторону трибуны. Мужчина слева от мэра покосился на нас и скривился, точно у него болели зубы.

— На самодеятельность много денег не надо, — фыркнула я. — Городские артисты за гроши и спляшут и станцуют. У вас так плохо идут дела?

Лицо Миланы покрылось красными пятнами. Она поджала губы, готовясь сказать какую-то гадость, но громадным усилием воли сдержала себя.

— Ну что ты, — притворно рассмеялась она, растекаясь паточной улыбкой, от которой мгновенно свело скулы. — Все отлично. В сентябре выпустим приложение к нашему журналу… так… тысяч пятьдесят тираж… Знаешь, как назовем?

— "Коневодство"? — осмелилась предположить я.

— Нет, мы назовем его "Милана", — победоносно заявила она, и даже голову вскинула, мол, гляньте на меня, умницу-красавицу. — Это будет отличный модный журнал…

— Бросьте, Милана Ренатовна, пятьдесят тысяч вам никогда не отобьются. Или вы пойдете по проторенной дорожке? Напишете, что пятьдесят тысяч, а выпустите пятьсот экземпляров? Так рекламодатели сейчас не идиоты, они такие вещи проверяют.

Милана заскрипела зубами. Ее глаза метали молнии. Больше всего ей хотелось отойти и не продолжать этот разговор, но сделать это значило признать свое поражение, а она и без того проигрывала по всем пунктам. Я знала, что говорила. Журнал Миланы был почти в два раза дороже нашего и в полтора — столичного глянца. Работать у нее никто не хотел, поскольку платила мадам неохотно, а в нашей среде слухи распространяются быстро. Вот и ставила Милана в номер или перепечатанные из других журналов статейки или откровенный бред местных графоманов, готовых приплачивать, лишь бы их нетленки увидели свет. В прошлом году на базе своего рекламного агентства Милана выпустила телефонный справочник, распустив слухи о том, что он будет едва ли не бесплатно раздаваться всем горожанам. На деле толстый телефонный справочник, с глянцевыми страницами, отпечатался в мизерном количестве и был роздан рекламодателям, коих можно было пересчитать по пальцам. Об афере быстро стало известно. Мы же на работе хохотали до слез. Так что теперь с Миланой имели дело только откровенные лохи.

Мэр закончил свою речь, уступив место заезжему москвичу. Тот, упревший на трибуне, был чрезвычайно краток. Пока Милана сопела рядом раскочегарившимся паровозом, я, лениво оглядывая площадь, споткнулась взглядом о знакомую фигуру. Кирилл Миронов и молоденький сержантик, которого мы видели у дома Боталова, стояли в тени козырька администрации. Меня Кирилл заметил в тот же момент и, готова поклясться, нецензурно выругался про себя. Я кивнула ему и ткнула Никиту локтем. Но пока тот вертел головой, Кирилл скрылся. Устав стоять рядом, Милана поспешно уцепилась за заместителя главы администрации и, радостно чирикая, растворилась в толпе.

— Ты еще долго будешь тут торчать? — недовольно спросила я Никиту.

— Мне же репортаж писать, — скривился он. — Черте что… Сотни строк не наберется… А почему ты спрашиваешь?

— Я бы к Жанке съездила, пока еще не поздно. Как-то в свете последних событий меня не тянет таскаться по ночам. Мало ли что…

— Езжай, — милостиво согласился Никита. — Я закончу все — и приеду. А если не приеду, пусть тебя проводят, или вообще у нее заночуй. Не хватало еще по кумполу получить, как в прошлый раз…

— Тогда я пошла?

— Давай. Слушай, может тебе вообще на время уехать?

— Я подумаю, — кивнула я. — Честно говоря, совершенно не хочется лезть куда-то, о чем не имею представления.

Никита кивнул мне на прощание и отвернулся. Я же пошла к машине. Его слова всколыхнули какую-то неясную тревогу, и, хотя на дворе стоял белый день, я нервно оглядывалась по сторонам, а в машине, прежде чем завести мотор, внимательно осмотрела заднее сидение: не спрятался ли кто там? Возможно, такое поведение было самой настоящей паранойей, но я, воспитанная на голливудских ужастиках, твердо знала: злодей в самый ответственный момент всегда оказывается за спиной. В машине было пусто. Обозвав себя дурой, я поехала к подруге.

Предупрежденная по телефону Жанна, встретила меня в дверях и тут же набросилась с поцелуями. Учитывая, что она на полголовы выше и на пару десятков кило тяжелее, это выглядело как атака слона. К тому же Жанна при встрече всегда испускает дикие вопли индейцев чероки, ничуть не смущаясь, что соседи потом вызывают ОМОН и нервно пьют валокордин ведрами.

— Юлька, подружка дорогая, как я тебе рада!!! — орала Жанна, стиснув меня в медвежьих объятиях. Я же, придавленная пакетами со снедью и подарками, покорно ждала, пока подруга угомонится. — Ты чего на звонки не отвечала?

— Куда ты мне звонила? — слегка прерывающимся голосом спросила я.

— Куда-куда… В рельсу! Домой, конечно, и на мобильный. Дома автоответчик, мобильный выключен. Я уж думала, не случилось ли чего? Никитос говорил какими-то загадками… Чего в дверях стоишь? Проходи!

Я закатила глаза и выразительно подняла обремененные покупками руки. Жанна, наконец-то догадалась отойти с дороги, отняла у меня пакты и проводила в кухню, где умопомрачительно пахло чем-то печеным.

— Ты одна? — удивилась я. — А я детям тут подарки притащила.

Жанна отмахнулась.

— Мама повела их на прогулку, потому что эти кровопийцы всю ночь орали и не давали спать. Дорога тяжело обошлась. Ладно, полдороги я, как жена дипломата, пролетела с шиком в первом классе, но вторую то половину пришлось трястись в СВ. Думала, сдохну… Наши как всегда перепутали день приезда… Ты представляешь, выхожу на вокзале, а меня никто не встречает…

Говоря это, Жанна не переставала носиться по кухне, доставая из холодильника снедь, накрывая на стол. Мои вялые попытки помочь были с презрением отвергнуты. Заглянув в духовку, Жанна убедилась что вынимать его еще рано и уселась напротив с загадочным выражением на лице. Я молчала.

— Ну? — не выдержала Жанна.

— Гну.

— Чего ты меня не поздравляешь?

— С чем? С удачным замужеством? Так я тебя поздравляла, как и с рождением твоих корозябок. Или есть что-то еще?

— Есть, — хихикнула Жанна. — Уже два месяца…

— Ух ты, — восхитилась я. — Неужели?

— Ужели. Вот, надеюсь, что будет дочь. Двое пацанов враз — это, конечно, круто, но надо же будет кому-то оставить фамильные бриллианты.

— Откуда у тебя фамильные бриллианты? — фыркнула я.

— Ну, это я так, образно, — отмахнулась Жанна. — давай по рюмочке, пока мне еще можно… Да, я там тебе посылку привезла, сейчас принесу.

Не успела я остановить подругу, как она вылетела из кухни. Когда она, кряхтя, ввалилась обратно, мне поплохело. "Посылочка" оказалась здоровенной сумкой, набитой доверху.

— Жанка, с ума сошла? — запротестовала я. — Ты чего туда натолкала?

— А чего? — обиделась Жанна. — Что мне, жалко? Вот, набор посуды, все как ты хотела, глиняное… Смотри, даже сковородка. У тебя дома есть глиняная сковородка? То-то. А сейчас будет. Ну, тут бутылочка вина, вот ткани отрез…

— Знаешь, — поспешила я сбить ее с мысли, пока она не принялась перечислять содержимое сумки, — а роды пошли тебе на пользу. Ты как-то мягче стала, округлилась в нужных местах…

— Да? — обрадовалась Жанна. — Вот и я мужу сказала: я вылитая Волочкова, просто много ем.

Жанна попыталась изобразить батман, пнула табурет, и тот опрокинулся на пол.

— Не тяжело тебе будет с тремя детьми? — спросила я. Подруга подняла табурет, заглянула в духовку, и снова уселась напротив.

— Знаешь, это с одним тяжело. А где два, там и три. Особой разницы нет. И потом, у меня такая свекровь…Я там не одна, Юль. Мне очень помогают и она, и сестры Романа. Не поверишь, но они дерутся, кто будет водиться с моими детьми. Так что я, лежу в саду, ем черешню… Потому что клубнику уже видеть не могу

Жанна рассмеялась.

— Когда Ромка узнал, что у него будут дети, он мне ноги целовал. Сказал, что полюбил меня с первого взгляда.

— А ты?

— Ну, и я, не будь дурой. Тебе когда-нибудь мужчина целовал ноги?

Я отмахнулась.

— Ты как в том анекдоте, Жанн. Когда Волк говорит Красной Шапочке: "Я тебя сейчас поцелую туда, куда никто не целовал". А она: "В корзинку что ли?" Так вот и я… Куда меня только не целовали… Ромка то почему не приехал?

— Через два дня приедет. Ты давай, рассказывай, что у тебя происходит. Шмелев нагнал тут страху, что ты опять с какими-то маньяками якшаешься. Погоди, пирог достану…

Под пирог и киндзмараули я выложила Жанне все, позабыв, что за рулем и пить мне вообще то не следовало. Жанна, пригубив рюмочку, слушала молча, время от времени изумленно ахая.

— А потом я снова отправилась на допрос в прокуратуру, — уныло закончила я, описав последнюю встречу с Кириллом у дома убитого Боталова. — Эта мерзкая мымра из меня все соки выпила. Можно подумать, я знаю, почему убийца мне звонит.

— Как говоришь ее фамилия? — задумчиво спросила Жанна.

— Земельцева Лариса… отчества не помню. Игоревна кажется. Или Егоровна.

— А выглядит как?

— Да никак. Тощая, патлатая, типичный антисекс с черными подглазницами. Мерзкая такая, как паучок скукоженый. И взгляд такой… мутный, как у ненормальной. А что?

— Ничего. Кажется, я поняла, о ком ты говоришь. Ей что-то около сорока?

— Да. Она вроде в районной прокуратуре где-то раньше трудилась, а потом ее в город перевели. Не знаю, за что нам такое счастье…

— Я знаю, — скривилась Жанна. — Ее под шумок перевели, чтобы скандал замять.

— А что за скандал?

— Ну, дело давнее, я не все помню. У нас это в посольстве известно стало, когда кое-кого посадили за торговлю левыми паспортами, только ты никому не говори…

— Жанн, ну ты же меня знаешь…

— Знаю, потому и говорю — никому. И Никитке не говори, он же наверняка начнет там землю рыть, а дело скользкое было. В общем, Лариса эта хотела вызволить с зоны любимую свою.

— Любимого?

— Дура, ты чем слушаешь? Любимую. Лесбиянка она.

Я вытаращила глаза.

— Ну, надо же! То-то она смотрела на меня как-то… ну, мужики так смотрят. И чего?

— И ничего. Земельцева вела ее дело, ну и… чего-то у них там закрутилось. Обещала она с кичи свою подружку вызволить, паспорт ей левый заказала через посольских, за грузинку выдать и во время следственного эксперимента устроить побег.

— Устроила? — выдохнула я, боясь упустить хотя бы слово.

— Тебе еще пирога отрезать?

— Жанка, ты меня доконаешь! Я ж нервная! Устроила она ей побег?

Жанна все-таки отрезала мне еще кусочек, хотя в меня все равно больше бы не влезло. Подвинув ко мне тарелку, она вздохнула.

— Нет. Чего-то у нее там не вышло. То ли ее подружка сама проболталась, то ли узнал кто. В общем, у нас в посольстве многие потом с теплых мест полетели. Скандал был жуткий. Сама знаешь, с этой войной бесконечной многие люди документы теряли, переезжали, мы частенько документы леваком делали, через знакомых передавали. В общем, Земельцева нас под монастырь подвела. Хорошо, что я на тот момент уже замуж вышла и уехала. Меня не тронули, хотя могли бы порыться в биографии.

— Почему ж ее то не посадили? Организация побега, фальшивые паспорта…

— Потому и не посадили. Земельцева вовремя соскочила и пригрозила, что всех сдаст. А, может, и сдала в обмен на неприкосновенность. Знаешь, кто ей документы помогал оформлять? Сам посол!

— Да ладно?

— Вот тебе и ладно. Посла на пенсию спровадили, наших поувольняли, а эта стерва, как видишь, живет и здравствует, причем ее ведь не просто перевели в другое место. Она теперь в городе. Так что еще выиграла на этом.

— Обалдеть, — изумилась я. — А подружка ее где? Так в тюряге и осталась?

— Наверное. Не знаю, если честно. Да и какая теперь разница?

— Никакой, — вздохнула я. — Просто баба неприятная. Не хочется с ней общаться. Может спросить, пишет ли ей подруга с кичи?

— Спроси, — рассмеялась Жанна. — Это отобьет охоту вызывать тебя.

— Лишь бы домогаться не начала, — хихикнула я.

Сумочка затряслась и принялась исполнять известный хит, в котором кто-то улетел навсегда.

— Шмелев? — спросила Жанна.

— Он. Наверное, подъехал. Главное — не давать ему пить, иначе меня некому будет везти домой.

— А я ему тоже подарок привезла, — сказала Жанна и дернула подбородком на холодильник, где стояла двухлитровая, оплетенная прутьями бутыль.

— О, господи, — простонала я, закатив глаза.

Кирилл

— Шеф, ты гениален, — восхищенно сказал Семенов. Я лишь криво усмехнулся.

Собственно, восторги Семенова были несколько преувеличены. Говоря иными словами, особо хвастать было нечем, разве что версией. Во всяком случае, пока только она все объясняла, хотя зияла логическими дырами. Больше в голову ничего не приходило. А версия была не хуже других.

Делом утонувшей в котловане Ирины Кутеповой занимался мордастый Юрик Салимов, которого я еще немного помнил по учебке. С тех пор Юрий сильно изменился, отрастил изрядное брюхо и усы, обзавелся плешью на темечке и шрамом через все лицо. Но улыбаться не перестал. Когда он скалился, обнажая железный зуб, казалось, что лучше человека в этом подлунном мире нет, отчего хотелось открыть душу, что и делали его подопечные. Юра тоже был капитаном, и на труп выехал натаскивать молодежь, не видя поначалу в покойнике ничего криминального.

— Дело было утром, — почесывая объемистое пузо, поделился Юра. — Только моя смена началась — звонок, дежурный говорит — бабка в котловане утонула. А в отделе только я, да практикант зеленый, первый день…

— Как я тебя понимаю, — с притворным сочувствием, в тон телевизионной рекламе поцокал языком я.

— Нет, не понимаешь, — хитро сощурился Юрка.

— Прекрасно понимаю… Ну, и что там с бабкой?

Чайник вкусно щелкнул кнопкой, красный глаз на его пластмассовом боку умер. Юра сунул в веселенькую желтую кружку с нарисованной рожей пакетик фруктового чая, залил кипятком и подвинул ко мне. Сам он пил из громадной красно-белой кружки с надписью BOSS уже вторую порцию, заедая карамельками.

— Ну, поехали мы. Дел особо не было. Погода еще такая стояла… хорошая погода. Я и подумал — чего бы не проехаться? Практиканта за шкирку — и вперед, нехай жизни поучится, заодно на жмурку посмотрит первый раз. Приехали — глядим, плавает бабуля.-

— А что за котлован был? Где?

— Да на Пугачева, там впритык на Степной сауна, и чего-то то ли трубы прорвало, то ли еще какая напасть. Приехали коммунальщики, землю расковыряли, и бросили, а тут дожди, да грунтовые воды, ну, может, и с трубы тоже текло, не знаю. Котлованчик неглубокий, но вылезти из него бабуся вряд ли бы смогла. Мы и протокол начали составлять, сразу подумали — несчастный случай. Сверзилась бабка, пока на рынок ходила, да и утонула. Там кричи — не кричи, не дозовешься, пока магазин не откроют. А больше и нет ничего поблизости. Следачка с прокуратуры приехала, тоже вниз глянула, и сказала — наверняка несчастный случай, а потом говорит — а чего это вон там? Мы глянули — и точно…

— Что — точно?

— Следы. Бабушка наша не сама свалилась. Кто-то старушку к котловану оттащил, и вниз скинул, так сказать, проверить хотел, умеет ли бабка плавать кролем на спине.

— А причина смерти — точно утопление?

Юрка кивнул и сделал внушительный глоток из своей кружки.

— Утонула бабуся. Только вот когда ее достали, у нее на голове была ссадина, руки сбиты и два пальца сломаны. Эксперт сказал — раздробили ударом чего-то тяжелого, возможно подошвой ботинка. Мы по краешку котлована походили — и точно, в одном месте, где склон более пологий, следы рук и вырванный ноготь. Бабуся жить еще хотела, за соломинку цеплялась, а этот гад ей ногами по пальцам…

— Следы были?

— Были, вон фототаблицы глянь… Армейские ботинки сорок второго размера. На глине хорошо отпечатались.

— Юр, — осторожно пригубив горячий чай, осведомился я, — а карту где обнаружили?

— А в пальто. Хотя на дворе лето, но, видать, бабулька зябла, вот пальто и нацепила. В кармане мы восьмерку пик и нашли.

Помучив Юрку вопросами, я выпил еще одну кружку чая и откланялся, скупо рассказав о двух утопленниках с игральными картами в карманах. Подгоняемый изумленным "Едрит твою мать!", я спешно выскочил из отделения и поехал на другой конец города.

В отличие от словоохотливого Юрка, в другом райотделе меня встретил неприветливый сержант Николай Парумов, долго и нудно выспрашивавший о цели визита. Чаю не предложил, от сигарет отказался, дважды звонил моему начальнику, но, в конце концов, сдался и вытащил дело из пыльного сейфа.

— Мне этот Курочкин поперек горла уже стоит, — пожаловался Парумов. — А все эта Земельцева, грымза патлатая. На хрена теперь этот висяк? Ну, выпил мужичок, пошел купаться, а водица то в мае еще холодная. Ногу судорогой свело, вот он и утонул.

— Утонул, и сам на берег выбрался? — фыркнул я. Парумов моей шутки не понял и обиделся.

— Ну, мало ли. Может, волной прибило. А эта горгона как начала орать: убийство, убийство… Прямо как попугай Флинта.

— Он "Пиастры! Пиастры!" кричал, — поправил я.

— Один хрен. Хотя, если честно, кое-какие следы борьбы на теле были. Царапины, под ногтями частички кожи, синяки на шее. Утопили, в общем, голубчика, а потом разыграли сценку с купанием. Раздели, одежку на берегу сложили…

— Курочкин пьяный был?

— Пьяный. И бутылка на берегу валялась, с его пальчиками, между прочим. На работе его день рождения отмечал. Потом толпой на природу поехали, напились до зеленых чертей и укатили, а про именинника вспомнили только на другой день, когда тот на работе не появился.

— Кем он трудился?

— Курьером на кабельном телевидении. Поди, подай, принеси, короче говоря. У него, насколько я знаю, зрение было очень плохое, около двадцати процентов видимости осталось. На серьезную работу не мог устроится, вот и прозябал.

— А карту игральную где нашли?

— Шестерку-то? Она прямо на одежде лежала, камушком придавленная. Я еще удивился, думал, может на ней телефон записан или еще что… Но там ничего не было… Следачка тоже ее в руках вертела, потом плечами пожала и на этом успокоилась… А в чем, собственно, дело?

Я загадочно улыбнулся и попрощался с невежливым Парумовым. В своем кабинете я положил на стол лист бумаги и начал делать записи, игнорируя вопросы любопытствующего Семенова. И только когда работа была закончена, я милостиво согласился дать разъяснения.

— Что мы имеем, Саня, — неторопливо начал я. — Двадцать второго мая на берегу реки был найден труп Антона Курочкина, утопленного неизвестным. Место преступления, кое осматривала мадам Земельцева, найдена игральная карта без отпечатков пальцев, а именно — шестерка бубен. Дальше у нас труп Ирины Кутеповой — и опять карта, на этот раз пиковая восьмерка. Теперь смотри — июль, начало месяца — и мы находим на берегу реки Машу Тыртычную и десятку бубен. И спустя всего несколько дней — Андрей Боталов и червовый валет… После убийства Тыртычной убийца звонит Быстровой, потом делает то же самое после убийства Боталова. И что у нас получается?

Семенов внимательно смотрел на лист бумаги совершенно тупым взглядом. Я терпеливо ждал.

— Это что же, — наконец сказал он, — получается серия?

— Получается, — кивнул я. — И не получается. Вот именно это меня и гложет.

— Почему не получается-то? — удивился Семенов. — Все сходится. У нас тут по ходу, маньяк орудует. Вот только…

Семенов задумался и еще раз посмотрел на мои записи.

— Семерки нет и девятки, — наконец произнес он.

— Верно. И почему, как ты думаешь?

— А чего тут думать? Мы их просто пока не нашли.

— Молодец, — похвалил я. — Но, возможно, этих трупов попросту нет.

— Как это? — не понял Семенов.

— А так это. Помнится, классик юмористического жанра рассказывал приколы эмигрантов в Америке. Так вот, в одном из городов наши пацаны запустили в здание школы трех свиней с надписями на боках: один, два и четыре, так потом вся школа месяц искала свинью под номером три. Так что вполне возможно семерки и девятки не существует. Но твоя версия тоже имеет место быть. Трупы могли и не обнаружить. И именно в ее пользу говорят звонки.

— То есть?

— Если это маньяк, то ему хочется славы. Смотри, что получается: он убил Курочкина, потом кого-то еще, потом Кутепову, нашел новую жертву, а славы то нет! Город не гремит, никто его не боится… И тогда, после убийства Тыртычной он звонит Быстровой. И делает то же самое после расправы над Боталовым.

— Почему Быстровой? — резонно спросил Семенов. — Она работает в гламурном журнале, с криминалом никак не связана. С тем же успехом можно было звонить Шмелеву, Сахно или еще паре журналистов, работающих в криминальной теме. Тогда огласка была бы обеспечена.

— Вот именно, — согласился я. — И этого я понять не могу. Возможно, он знает ее лично, а Быстрова либо не колется, либо не отдает отчета в этом. Возможно, его прельстило ее фото на страницах журнала, а узнать телефон труда не составит. Ну, или третий вариант — он слышал о той истории с виртуальной бандой и решил ее впутать.

— Она может быть сообщницей, — скривился Семенов. — Но мне бы не хотелось… Она… ну… такая….

— Красивая? — услужливо подсказал я. Семенов покраснел. — И мне бы не хотелось. Как минимум, на два убийства у нее алиби, насчет остальных — не знаю. Она может и не вспомнить, где была месяц назад. Но проверить нужно.

— Интересно, как он выбирает жертв? — задумчиво произнес Семенов и отошел к подоконнику, где стоял чайник. Долив его из стеклянного графина, Семенов вытащил из висевшего на ручке пакета сверток с бутербродами и уселся за стол.

— Не пойму, — честно признался я. — И потому начинаю сомневаться в том, что это — серия.

— Почему?

— По той же причине. Что в них общего? Разный пол, разный возраст, социальный статус… Надо, конечно проверить, но в протоколах по делу Курочкина и Кутеповой Юля Быстрова ни разу не всплыла. Надо поискать связи, ведь не первых попавшихся он убивает. Думаю, за ними он следил и довольно долго.

— Почему?

— Да вот из-за этой нарочитой привязанности к картам. У Боталова была кличка — Валет. Тыртычная жила в десятой квартире, и родилась десятого октября девяностого года. Чуешь? Одни десятки?

— Понятно, — кивнул Семенов, и с сомнением добавил, — А Курочкин и Кутепова?

— Наверное, из-за профессии. Ни в дате его рождения, ни в адресе на первый взгляд ничего связанного с шестерками нет. А вот работал он типичной "шестеркой" — курьером. Что до Кутеповой, то единственное, что приходит в голову — это возраст. Ей было восемьдесят лет. Ровно.

— Ну, ведь тогда все сходится, — обрадовался Семенов.

— Это и не нравится. Понимаешь, слишком уж очевидна эта аналогия. На месте этих людей мог оказаться кто угодно, если моя версия верна.

— Почему бы нет? — пожал плечами Семенов. — Я вот слышал про америкоса, который убивал по знакам зодиака.

— Я тоже слышал, и даже знаю, что фильм про него есть, но не смотрел. Единственное, что знаю, там был какой то хитрый код, который следовало разгадать. А у нас что? Утопление и игральная карта. Примитивно очень. Я внутренне жду подвоха.

— Кстати, утопление — не самый легкий способ убийства. Почему он их топит?

— А вот это как раз хорошо укладывается в психологию маньяка. Вода для него может быть чем-то возбуждающим. Или ему кажется, что таким способом он их очищает.

Тут Семенов и выразил свое согласие, восхищенно сверкая глазами

— Шеф, ты гениален.

— А толку? — усмехнулся я. — Представляешь, как мы с этой версией пойдем к начальству?

— Смутно.

— А я так вообще не представляю. Это все ну очень притянуто за уши.

— Я вот чего думаю, — задумчиво произнес Семенов. — Четыре трупа из известных осматривала Земельцева. В этом что-то есть, как ты думаешь?

Признаться, эта мысль мне в голову не пришла, но уронить авторитет начальника я не мог.

— Это как минимум странно. Хотя и понятно. Лето, народ в отпусках, а она — баба одинокая, вот и припрягли. Хотя, как мне кажется, она раньше нас заподозрила серию. Я ведь после ее реакции на трупе Тыртычной начал думать — нечистое это дело. Только она информацией делиться не пожелала.

— Карьеристка, — фыркнул Семенов.

— Наверняка. Но сейчас другое беспокоит.

— Что же?

— Смотри сюда. У нас есть шестерка, восьмерка, десятка и валет. Предположительно, где-то лежат трупы с семеркой и девяткой в карманах. Что у нас дальше?

— Дама, — выдохнул внезапно побледневший Семенов. — И это будет Быстрова.

— Боюсь, ты прав, — кивнул я. — Покойники появляются с интервалом в два-три дня, и Юле наверняка в этом пасьянсе уготовано свое место. Он ведь ей звонит, не слишком опасаясь разоблачения. А это возможно в том случае, когда собеседник все равно определяется на убой.

— Но кому тогда он будет звонить? — возмутился Семенов.

— Возможно, кому-то еще. А возможно никому. Если он задумал избавиться от Юлии, ее смерть незамеченной не останется. В городе поднимется такая буча, что внимание к этому делу будет обеспечено.

— Что же нам делать?

Я сгреб разложенные бумаги в кучу. Семенов смотрел на меня с плохо скрываемым беспокойством.

— Пошли к шефу, — вздохнул я. — Авось выслушает и не прогонит. Ну, а прогонит, тогда сами чего-нибудь придумаем.

— Быстрову надо охранять, — быстро сказал Семенов, зардевшись, как девица.

— Само собой, — буркнул я. — Вот ты и пойдешь.

Игорь

День — это чистый лист.

Ночь — точка невозвращения…

Однажды глупый деревянный мальчик сунул длинный нос в чернильницу и уронил черную каплю на белый лист. Эта клякса и стала точкой невозвращения. Казалось бы, с чего все началось? С проданной азбуки? Пяти золотых? Поля чудес? Нет, его никчемная жизнь завертелась в калейдоскопе пестрых событий после кляксы на листе бумаги, ибо за чернотой мы прячем самые мрачные мысли, в которых стесняемся признаться даже самим себе. Ибо Зло — подлинное и древнее — всегда безобразно. Творя его, мы испытываем толику стыда и страха быть уличенным и опозоренным, как нагая Ева с надкушенным райским плодом.

Нет ничего страшнее, чем быть изгнанным из рая в пустую неизвестность бытия, ощущая, как захлопываются двери Эдема, а святой Петр поворачивает золоченый ключ с ужасающим скрежетом. И ты, голый и босой, ранишь руки об ажурную изгородь из плетеных роз, умоляя впустить тебя обратно. Но святые немы, а небеса лишь презрительно усмехаются, бросая вслед плевки дождя. Тогда ты, плача, поднимаешь с грязной земли сырое рубище, уходишь, осознавая, что свою точку невозвращения уже пересек. Рай, с его манящими купелями, нежными плодами и простынями мягких облаков никуда не делся. Просто теперь твое место заняли другие, и уже им велеречивый змей будет петь свои льстивые песни.

Кто сказал, что сожаления — пустая трата времени?

Я не сразу осознал, что проснулся. Шелест ночи наполнял комнату. В стекла уже который раз били тугие капли дождя, жалостливого нытика, мечтавшего, чтобы я впустил его внутрь. Дождю, как вампиру, требуется лишь приглашение, а затем он наполнит твою жизнь холодом. "Мне нужно всего лишь немного сочувствия, — вкрадчиво шептал ливень, — впусти меня, и мы откроем душу друг другу…"

Вместо ответа, я лишь натянул одеяло по самые уши. Каждое чудовище должно знать свое место. Раздосадованный моим отказом, дождь забарабанил в окно. Ветер сгибал ветви деревьев, а фонари отбрасывали в окно переплетающиеся тени, цепляющиеся друг за друга, словно руки с тонкими кривыми пальцами. Шелестящие листья-сплетники передавали друг другу новости, бились друг о друга в истерических аплодисментах.

Я не сразу понял, что меня разбудило, а потом вспомнил — сон, старый сон, закончившийся резким хлопком двери. Поежившись, я все-таки вылез из кровати и посмотрел на часы. Ветер раздувал линялые шторы. Из кухни несло сигаретным дымом. Оттуда же доносилась тихая мелодия. Французская дива печальным голосом просила прощения.

Если бы ты сумела прочитать

Сквозь детство

Обещания наших

Не сиюминутных желаний,

Мы бы отсчитывали каждый день на

Пальцах наших сплетенных рук.

И всегда была бы надежда

На такое прекрасное будущее.

Я остановился на пороге. Ноутбук был включен, и хотя экран зиял пустым провалом темноты. Подрагивающий синий глаз говорил: я живой, я функционирую, и хотя ты совсем не обращаешь на меня внимания, я делаю то, что ты приказал. Я всемогущ, как джинн из восточной сказки. Сегодня я запер в своем пластиковом чреве эту развратную француженку, и она будет петь, пока ты не попросишь ее замолчать, или пока у нее не закончатся песни…

Олега в квартире не было. Значит, хлопок двери не приснился. Скорее всего, я просто элементарно проспал его приход, а он, открыв дверь своим ключом, не стал меня будить. В раковине стояла грязная чашка, кружка, валялась вилка. Я раздраженно рванул на себя дверцу холодильника и убедился, что Олег сожрал мой завтрак. Значит, утром придется готовить себе что-то еще. Заунывная песня из динамиков действовала на нервы. Вдобавок, внутри чувствовалось что-то неприятное, словно тяжелый бильярдный шар катался под кожей.

"Нервишки, — усмехаясь, подумал я. — Днем была куча проблем на работе, шеф орал, как резанный, а завтра, точнее, уже сегодня, этот геморрой начнется заново. Все-таки, быть свободным художником куда привлекательнее. Ни тебе рабочего графика, ни деспота-начальника… Олег- счастливчик…"

Я поелозил по панели пальцем. Монитор приветственно вспыхнул. Бросив взгляд на новое творение Олега, я невольно поежился.

С монитора смотрел волк. Судя по броским, оплывшим буквам, хищник рекламировал охранную контору. Однако в этом логотипе от охранника ничего не было и в помине. Волк был отнюдь не сторожем, что отчетливо читалось в его приземистой коренастой фигуре, застывшей перед прыжком. Желтые глаза смотрели с плотоядным интересом, а искривившаяся в недоброй ухмылке пасть была готова вцепиться в беззащитное горло. Я даже усмехнулся: неужели заказчики настолько глупы? Или же охранная контора на самом деле плохо замаскированные рекитиры? Кто доверит свою безопасность скалящемуся хищнику?

Выключив компьютер, я бухнулся на диван и закрыл глаза, но сон не шел. Смутное, клубящееся беспокойство сидело где-то за мозжечком, пуская метастазы по всему телу. Тревога висела в воздухе, зудя и дергая за нервные окончания. Иногда я не совсем понимал: сплю ли или еще бодрствую, перекатывая в памяти обрывки воспоминаний, словно те были речной галькой. Дождь бил в окно. Наверное, это и всколыхнуло старую, почти забытую историю, начинавшую подгнивать и ныть, каждый раз, когда крутившийся в теле бильярдный шар задевал за заросшие нечувствительными наростами болевые точки, и тогда все вспыхивало заново…

Боль — это тоже точка невозвращения. Только ты не сознаешь этого, до тех пор, пока не оказываешься один на один на ринге с двухметровым верзилой, а рефери в этот момент как раз решил уйти на перекур. Сидя в директорской ложе, он, попивая чаек, смотрит, как боксер-тяжеловес делает из соперника котлету, а ты, беспомощный и голый, летаешь по рингу, падаешь, падаешь, разбрызгивая кровь и рассыпая выбитые зубы. А все потому, что не ожидал, ведь это не по правилам…

Сколько нам было тогда? Кажется, около пятнадцати. Можно с уверенностью сказать, что темнота, заползшая в душу моего брата тогда впервые выплеснулась наружу, словно гнойный нарыв. Сейчас, когда воспоминания нахлынули со всех сторон, я отчетливо вспомнил тот душный июльский день…

Мне показалось, что я совсем не спал, перебирая события прошлых дней, собирая копившиеся странности на общую нить. Но резкий звонок выдернул меня из безжалостных объятий старого кошмара. Подскочив на своем ложе, я не сразу сообразил, что звонят в дверь. Вытирая пот с ледяного лба, я пошел в прихожую, стараясь избавиться от старого видения: Олег, вцепившись в мое горло, тянет на дно реки, а зеленоватые волны смыкаются над головой зыбким киселем.

Кирилл

Найти Олега Шишкина оказалось плевым делом. Я начал с него по двум причинам. Во-первых, по описанию Юлии он менее всего походил на потенциального хахаля Тыртычной, а во-вторых, у него работал телефон. Крайне удивленный Шишкин на мои вопросы отвечал уклончиво и невнятно, пока, наконец, не признался, что в данный момент придти на допрос никак не может.

— Не пускают меня, — сокрушенно вздохнул он. — Я тут… это… на лечении нахожусь.

Шишкин лечился от алкоголизма. В больницу, по признанию его лечащего врача, Олега упекла супруга. Врач по телефону отказался давать объяснения, погода вновь не баловала, поэтому в клинику я отправил Семенова. Тот вернулся через четыре часа промокший и грустный.

— По свидетельству врача, Шишкин у них уже месяц. Поступил с белой горячкой, бегал за женой с утюгом, пугал…

— Видимо, получилось, — рассеяно произнес я. — Раз она его отправила в больницу, значит за свое здоровье она точно опасалась.

— У него дочка шестилетняя, — хмуро пояснил Семенов. — Я у него дома был. Жена приятная такая… Чаем напоила. Говорит, в указанные дни Шишкин никак не мог кого-то убивать, поскольку из запоя не выходил, и попросту валялся в кладовке.

— Почему в кладовке?

— А ему там было не так страшно.

— Ну, надо же, — удивился я. — Спасаться от белочки в кладовке… Ты его самого видел?

— Видел. Если сестра Тыртычной не ошибалась, вряд ли это тот самый Олег. Шишкин — коренастый, лысеющий, плотный, на мачо не тянет. А что с Муроенко?

— Фиг его знает, — отмахнулся я. — Телефон выключен, весь день набираю. Видимо, придется съездить. Адресную справку я взял. Пошли в дежурку, может машина есть…

Машины, естественно, не было. Жил Муроенко на окраине города в частном секторе, что было даже удивительно. Этот район, именуемый у нас Рабочим поселком, я знал слабо. Асфальт тут лежал только на главных улицах, по ним же ходил общественный транспорт. Рассудив здраво, что в хитросплетении многочисленных переулков, облепленных старыми домиками, можно запросто потеряться, мы благоразумно отправились в местное отделение милиции.

Участковый был на месте. К нашему удивлению, им оказался тощенький высохший казах лет сорока, с улыбкой Соловья-разбойника из старого мультика и такими же жиденькими усиками, придававшим ему сходство с хитрым сомиком.

— Еркен, — представился он, пожав нам по очереди руки. — Вообще я Еркен Шамсутдинович, но это ж никто пока выговорить не может. Так что местные зовут меня просто Кеша.

По-русски Еркен-Кеша говорил совершенно свободно, но в интонациях все равно чувствовалось что-то неестественное. Он как бы выделял окончания слов, акцентируя на них внимание, что звучало слегка по-детски и немного глуповато.

— Очень приятно, — кашлянул Семенов, пытаясь не улыбаться. Еркен-Кеша бросил на него недовольный взгляд и вздохнул.

— Вот всегда так… Чего вас в наши закоулки занесло?

— Человека ищем, Кеша, — пожал плечами я. — Возможно, просто человека, возможно, убийцу. Вот по этому адресу. Далеко идти придется?

— Зачем идти? — пожал плечами Кеша. — У меня машина есть. Адрес какой?

Посмотрев на бумажку, Кеша поморщился.

— Плохой район. Грязь, помойка, цыгане. Наркотой там торгуют.

— Да у вас везде не Бэверли Хиллз, — фыркнул Семенов. Кеша скривился.

— Здесь тоже люди живут, — негромко сказал он. — И не хуже, чем в центре. Всем где-то жить надо, дома строить, детей растить. А город — он отсюда пошел. Людям бараки давали, говорили, что временно, да многие так тут и остались, пока начальники их квартиры делили…

В невыразительном голосе Кеши промелькнули нотки горечи. Он досадливо махнул рукой, взял фуражку и, надвинув ее на узкий желтый лоб, встал из-за стола. Семенов покраснел, и пробурчал что-то невразумительное. Наверное, "извините".

Машиной Кеши оказалась старая "восьмерка", которая завязла в первой же луже. Отправив наказанного Семенова толкать ее, Кеша безнадежно газовал, пока, наконец, не выбрался из ямины. Лично у меня сложилось впечатление, что в лужу Кеша заехал специально, а когда грязный Семенов оттирал штаны у ближайшей колонки, на лице азиата мелькнула злобная ухмылка. Осуждать Еркена я не мог. В конце концов, нечего было сопляку рот раскрывать. Не все аристократами рождаются. Некоторые вынуждены жить в дерьме, хотя им этого ой как не хочется…

Семенов влез на переднее сидение и за всю дорогу ни разу не открыл рта, сопя, как паровоз. К счастью, ехать было совсем недалеко, просто дороги были разбиты настолько, что нас подбрасывало на ухабах с такой силой, что мы бились макушками о низкий потолок.

— Где-то здесь этот дом, — проворчал Кеша и опустил стекло со своей стороны. — Так, тридцать два…. Тридцать четыре… Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд…

Я тоже сунул голову в окно, а потом сверил адрес. Улица Степана Разина, дом тридцать шесть… Все верно, за небольшим исключением.

Тридцать шестого дома не было и в помине. На его месте стоял оскалившийся горелыми досками остов. Вся территория двора заросла бурьяном и крапивой, в дальнем углу нагло шелестел листьями камыш. Воспользовавшись брешью в частоколе домов, окресные жители мгновенно превратили двор сгоревшего дома в свалку.

— Может, тут такая нумерация? — спросил Семенов и высунулся в другое окно. — Нет, там нечетная сторона.

— Кеша, вон мужик у колонки, — сказал я. — Подъезжай к нему, спросим про тридцать шестой дом.

Кеша послушно тронулся с места. Абориген в драном дождевике набирал воду в алюминиевую флягу и на нас даже не глянул. Попыхивая сигаретой, он прикрывал ее от сыпящихся с неба капель, что полностью поглощало его внимание.

— Уважаемый, — заорал Кеша из окна. — Скажи пожалуйста, а где тридцать шестой дом?

— Сгорел, — буркнул мужчина. — Вы мимо него только что проехали.

— Давно? — поинтересовался Кеша.

— Давно. Лет восемь или десять.

Ретивый Семенов вылез из авто и подошел ближе к аборигену. Мужчина оценивающе посмотрел на грязные штаны практиканта, но ничего не сказал.

— А хозяева где? — жадно спросил Семенов.

— Кто их знает? — меланхолично ответил мужчина, бросил окурок в сторону и, надавив на рычаг колонки, вытащил служащий упором деревянный брусок. Захлопнув крышку фляги, мужчина подцепил ее на крюк валявшей рядом двухколесной тележки и выжидательно уставился на нас.

— Если чего спросить хотите, то спрашивайте, а то мокро тут стоять, — сказал он.

— Скажите, — выбравшись из машины, осведомился я, — Муроенко в этом доме жили? Олег Муроенко?

— Здесь, — кивнул мужчина. — Только они после пожара пропали.

— Они — это кто?

— Муроенко. Дом ночью полыхнул, баба насмерть угорела, а отец и пацаны выскочили.

— Пацаны? — не понял я.

— Пацаны. Их двое у Муроенко было: Олег и Игорь. Они близняшки. А вот куда потом делись — не знаю. После пожара они тут крутились еще какое-то время, а потом все — испарились.

— А про родственников их вы ничего не знаете? Может…

Мужчина отрицательно мотнул головой и, не дослушав, побрел к своему дому, таща за собой тележку. Колеса мерно поскрипывали, оставляя на земле две параллельные полосы. Капли попали за воротник и, поежившись, я залез внутрь машины. Семенов последовал за мной.

— Да, — медленно сказал я. — Дела…

— А что, другого адреса нет? — спросил Кеша.

— Нет. Адресная справка выдана на этот. Тут они прописаны всей семьей, действительно три мужика: Олег, Игорь и Сергей Муроенко. Про женщину ничего не сказано.

— Ну, не пропали же они бесследно, — утешил Кеша. — Где-то они работают, живут, может, учатся.

— Вот только где? — усмехнулся я.

— Ну, командир, ничем тебе помочь не могу. Сейчас в отделение приедем — посмотрю по записям. Может, у меня чего на этих Муроенко есть, хотя они, вроде бы не судимые… Я про то, что дом сгорел, знать не знал. Всякое, конечно, может быть. Если хоть какие-то сведения по переезду остались — найдем. Если нет — извиняйте, мужики, ищите сами, у меня работы по горло.

— Кто-то должен что-то о них знать, — подал голос Семенов. — Соседи, к примеру. Или на работе у Олега. Все равно он где-то появлялся, заказы те же самые отдавал. Быстрова должна быть в курсе, куда нам обратиться.

— В военкомат можно сунуться, — добавил Кеша. — Вы трех мужиков ищете, они наверняка военнообязанные, может, служили. Пацаны должны были комиссию проходить. Если им восемнадцати не было до пожара, потом они наверняка приписную где-то проходили. На права водительские сдавали. В больницу сходите. К участковому врачу. А если баба угорела, акт о смерти должен у пожарников в архиве быть.

— Кеша, подбрось нас до отдела, — попросил я. — Попробуем поискать еще.

— Странно это, — негромко сказал Семенов.

— Что странно?

— Да поиски эти. Если он не тот, кого ищем, почему тогда живет по несуществующему адресу? Работает вольным художником, не имеет ни постоянного рабочего места, ни адреса…

— И что?

— Я уверен, что это именно он, — вздохнул Семенов. — И фигу мы его найдем, если до сих пор никто не нашел.

— А кто его искал? — резонно спросил я. — Найдем, никуда он не денется. Не его, так брата, отца…

— Они по этому же адресу прописаны, — напомнил Семенов.

— Ладно, не ной, — рассердился я. — Ты как маленький прямо. Даже если это он, и скрывается от нас, то брат и отец никуда не прячутся наверняка. Найдем их, найдем его. Заказы он как-то получает, за деньгами приходит, с клиентами встречается. Это уже говорит о том, что он не фантом. Юля его знает, может быть, подскажет какие-нибудь контакты. Все-таки город у нас не Москва, а этот мирок издательский довольно маленький. Все всех знают, помнишь? Так что никуда он не денется.

— Он — фрилансер, — не сдавался Семенов. — На месте не сидит. Заказы может получать по Интернету, деньги переводом на кредитку. Ищи-свищи его.

— Семенов, заткнись, — невежливо посоветовал я.

— Если он деньги по карточке получает, счет в банке он все равно должен был открыть, а для этого ему надо было туда придти, — вмешался Еркен. — А раз приходил и счет открывал, то паспорт показывал…

— А в паспорте — улица Степана Разина, тридцать шесть, — фыркнул Семенов.

— Чтоб ты лопнул, — сказал я и отвернулся к окну.

Юлия

— Вы что все, с ума там посходили? — ласково поинтересовалась я. Молоденький практикант, робко представившийся "Саша. Семенов. Очень рад…" потупил взор и покраснел так, что от ушей можно было прикуривать. Миронов сдержано пожал плечами. Отвечать на мой вопрос никто не собирался.

Происходящее мне не нравилось. А что тут удивительного? С недавних пор мне не нравится выступать в роли подсадной утки, а весть о том, что маньяк (если, конечно, это маньяк) вполне возможно следующей жертвой наметил меня, в щенячий восторг не привела. Я и без того не жаловала опасные приключения, и вопреки расхожему мнению о журналистском любопытстве, охотно предпочла бы тихую, размеренную жизнь.

Семенов и Миронов заявились ко мне на работу с утра пораньше и огорошили рассказом, что вместо дома Муроенко нашли пепелище. Судя по их таинственным переглядкам, именно Олега они считали главным источником зла. Я возмутилась.

— С чего вы взяли этот бред?

— Да ни с чего, Юль, — примирительно сказал Кирилл. — Отрабатываем версию. В конце концов, с Тыртычной он был не просто знаком, а…

— Шоркался, — подсказала я. — Что вы на меня так вылупились? Мне подружка сказала, что по-белорусски "шоркаться" — значит "дружить".

Семенов хихикнул.

— Хорошее слово. Емкое. А это точно?

— Понятия не имею. Но то, что Олег может быть маньяком, в голове не укладывается.

— Странная ты, — вздохнул Миронов. — Как по-твоему, должен выглядеть маньяк? Красноглазый упырь с косой в руках? Да и потом, кто сказал, что он тот, кто нам нужен. Возможно, просто свидетель. Может, он и к делу никакого отношения не имеет.

— Ну, так спуститесь на этаж ниже в типографию, там наверняка подскажут, где искать Олега. И не морочьте мне больше голову, — рассердилась я.

— Спустимся, — кивнул Кирилл, поднимаясь. — Юль, а ты, пожалуйста, будь осторожнее. С работы одна не уходи, Семенов тебя проводит, пока Валерий в отлучке. И вообще, поменьше общайся сейчас с малознакомыми людьми.

Кирилл кивнул, и они направились к двери. Как же… Разбежались…

— Стоять! — скомандовала я. — Кругом! Руки из карманов!

Семенов оглянулся с суеверным ужасом, а Кирилл недовольно поморщился.

— Чего тебе?

— Миронов, неужели ты думаешь, что я вас вот так отпущу? Мне это даже нравится… По вашему мнению, опасность угрожает именно мне, а я сижу тут, как дура, знать ничего не знаю… Выкладывайте все, что относится к делу.

— Юля, нам пока нечего сказать, — холодно ответил Кирилл. — Но мы будем держать тебя в курсе дела.

— Да? — осклабилась я.

— Да.

— Какая прелесть. Тронута до слез. А я вот возьму сейчас, куплю себе ближайшую путевку в Турцию или вообще поеду за мужем в столицу, а оттуда — в Европу. А телефончик выключу. И куда ваш убийца будет звонить? В Кремль?

Миронов нахмурился. Практикант настороженно шевелил ушами.

— Шантажистка, — наконец, нехотя промямлил Кирилл и уселся обратно.

— Да, я такая. Ну, так что? Будем колоться, или как?

— Смотрите-ка, блатная… Ладно, черт с тобой, слушай…

О том, что убийца на месте преступления каждый раз оставлял игральную карту, я узнала впервые, и это на поведение нормального преступника не походило, хотя… Любое преступление находится за гранью человеческого понимания. Рассказывая о том, что убийств, возможно, гораздо больше зарегистрированных, Кирилл помрачнел, я же поспешила подлить масла в огонь.

— Вы не нашли семерку и девятку?

— Да. Пока у нас все заканчивается убийством Боталова-Валета. А следом идет дама. Вот почему мы и решили, что это можешь оказаться ты.

— Чего вы, к примеру, начали с шестерки? — удивилась я. — Это в стандартной колоде тридцать шесть карт. А если это покерная? Она начинается с двойки.

— За что люблю вас, Юлия Владимировна, так это за умении вселить оптимизм, — сощурился Миронов. — Мне даже думать не хочется, что он начал с двойки.

— Ясен пень, — согласилась я. Задумавшись, уставилась в одну точку. Гипотетическая опасность почему-то не слишком пугала. Скорее, казалась чем-то нереальным. Да и не собиралась я лезть из огня да в полымя.

— Ну, хорошо, а почему решили, что следующей жертвой буду я? Потому что по плану — дама?

— Не только, — вмешался Семенов. — Он ведь именно вам звонит. Логично оборвать эту цепочку, ведь вы можете стать опасным свидетелем.

— А, по-моему, это бред, — отмела я предположение оперов. — Кому он тогда будет звонить?

— Да кому угодно, — фыркнул Миронов. — Найдет другого журналиста.

— Если ему нужна была слава, он и так выбрал бы другого, — возразила я. — Я не работаю в криминальной теме.

— Юль, ну вот не все же такие продвинутые, — возмутился Миронов. — Не все разбираются в вашей иерархии. Как и в нашей. Люди думают — если мент, то он расследует все, от кражи рубашек с бельевых веревок до заговора правительства. Так и журналисты. Пишут — и пишут себе обо всем…

— Погоди, — прервала я. — А вы составили его психологический портрет?

Кирилл закатил глаза.

— Откуда вы беретесь, такие грамотные? Вот насмотрятся блокбастеров забугорных, и думаю, что у нас не работа, а сказка, того и гляди павлины полетят… Как же! Юль, где нам взять специалистов? Думаешь, у нас на этаже по пять Каменских сидит и по восемь Скалли и Малдеров? Ну, сунулись мы к нашей девочке-психологу, так она такого нам наплела, что сама запуталась, причем еще до того, как мы ее понимать перестали. По ее мнению, он — стареющий мужчина с неудавшейся личной жизнью, заядлый картежник, продувший в казино все свое состояние, и таким образом вымещающий обиду. По-моему, это бред.

— Почему?

— А что я должен думать, если эта психическая психичка объясняет свою теорию веским: "Мне так кажется", да еще нос задирает. "Я — дипломированный психолог", — передразнил Кирилл неведомую мне сотрудницу. — Пигалица, двадцати четырех лет, папа — отставной генерал. Сидит — клопов давит. Хоть бы в канцелярию ее перевели, или еще куда, польза была бы… В конце концов она вообще выдала, что наш маньяк — латентный гомосексуалист.

— Господи, — удивилась я. — А почему?

— По-моему, ей просто выражение нравится, — меланхолично произнес Кирилл. — Богато звучит — "латентный гомосексуалист". Помнишь, как там у классиков?

Я кивнула. Да, была у Ильфа и Петрова такая героиня — Фима Собак, подружка знаменитой Эллочки Людоедки. Так вот она считалась культурной, ведь в ее словаре числилось даже понятие "гомосексуализм".

— Ладно, — согласилась я. — Мне чего теперь делать?

— Да ничего, — пожал плечами Кирилл. — Никуда не суйся, одна по темным переулкам не ходи, расследований не затевай, а то знаю я вас со Шмелевым…

— А мы-то чего?

— Ничего. Полезете, куда не просят, и нам все дело испортите, и сами подставитесь. У тебя дома оружие есть? Или хоть баллончик газовый?

— У меня шокер есть, — похвасталась я. — Ну, и ружье дома. Только я из него стрелять не могу.

— Не умеешь?

— Не могу. Меня отдачей сносит. Вывез меня как-то дорогой супруг на охоту и велел стрелять в уток. Ну, я и пальнула.

— И как? — обрадовался практикант Саша Семенов.

— Никак. Упала с лодки прямо в воду.

Кирилл фыркнул.

— Снайпер. А в утку хоть попала?

— Кто ее знает, — пожала плечами я, мужественно пережив их снисходительные ухмылки. — Вот в прошлом году меня в ваш тир звали стрелять. И я целых три раза шмальнула из "Макарова"… Вы чаю не хотите?

— Нет, не хотим… И как успехи?

— Когда обойму вытаскивала, ноготь сломала. В мишень попала два раза. Как сказали потом менты, я отстрелила врагу ухо и ранила в бедро.

— Молодец, — похвалил Миронов. — Ладно, пойдем мы. В общем, мы тебя предупредили. Запиши телефон Семенова, если вдруг будешь задерживаться, позвони, он проводит. Двери никому не открывай. Ну, и если он опять позвонит, сразу сообщи. Не вздумай снова на место преступления приехать. И Шмелеву скажи, чтобы не совался.

— А… — начала было я, но Кирилл погрозил пальцем.

— Писать об этом не думайте даже. Вы нам весь город на уши поставите.

— И не собиралась даже, — обиделась я. Миронов вздохнул.

— Ты, может, и не собиралась, а вот дружок твой… Ладно, Семенов, пошли. Где там типография у вас?

— Внизу, — подсказала я. — Ну, не сам цех, конечно, а приемная и кабинет дизайнеров. В цеху, как вы понимаете, Олегу делать нечего.

— Умная, да? — оскалился Кирилл.

— Идите уже, — махнула я рукой. — Мне работать надо.

Про работу я, конечно, лукавила. Особо заняться было нечем. Я и так в рабочем порыве переделала все дела на неделю вперед, так что теперь лишь высиживала положенные часы. С тоски, я загрузила давешнюю чуму всех офисных работников — пасьянс "Паук" и старательно таскала карты по поверхности монитора. Занятие это быстро прискучило. Уставившись в одну точку, я начала размышлять.

Миронов, конечно, темнил. Им было явно известно больше, чем рассказали. Но милиция на то и милиция, чтобы темнить. Что ж, видимо, придется думать самой. Имеется как минимум четыре трупа. На каждом находили игральную карту. Шестерка, восьмерка, десятка, и валет… Валет… Андрей Боталов на зоне носил такую кличку… Тыртычная родилась десятого октября… Значит, выбор не случаен. Как связаны остальные жертвы с картами, Миронов сказать не пожелал…

Не пожелал, или не знал?

Я отодвинула в сторону клавиатуру, достала лист бумаги и, нарисовала на нем грубое подобие карточной колоды. Так, есть шестерка, правда имя жертвы мне так и не назвали… Ничего, выясню позже… Есть восьмерка…десятка и валет. Про две последние жертвы мне было известно больше всего, но все-таки недостаточно, чтобы строить какие-то предположения. А что у нас дальше?

Дама…

Мысль, что под дамой неизвестный подразумевал меня, была чертовски неприятной. Я долго черкала лист бумаги, обводя даму траурной каемкой, а потом перевела взгляд на другие карты.

Король.

Туз.

Спроси кто из чистого любопытства меня, кого я считаю тузом города, я не задумываясь ответила — Тимофея Захарова. Это для несведущих он — богатый бизнесмен. Но наш журналистский мирок очень хорошо знал, каким образом тот сколотил свой капитал. Но подобраться к Тимофею не так просто. У Захарова мощная охрана, особенно мне нравился начальник охраны — лысый мужчина с лазерным взглядом и жилистым змеиным телом. С Захаровым мы встречались на околосветских раутах раза три в год, вежливо расшаркивались, говорили дежурные комплименты. Муж потом морщился и между делом говорил, что Захарова было бы неплохо удушить. Но все попытки сделать это провалились.

Нет, добраться до Захарова маньяку не удастся. Его и близко не подпустят…

Или подпустят?

А если туз — это не Захаров? Тогда кто? Мэр? Губернатор? Тоже варианты. К губернатору, конечно, тоже не подберешься просто так. Он без охраны не ходит, да и вообще я никогда не видела его, прогуливавшимся по городу. А вот мэр — другое дело. Обедать он ходил то домой, то в ресторан "Славянский", что прямо напротив мэрии. И жил в двух шагах от рабочего места, так что запросто бегал туда-сюда. Сколько раз на обеде мы сталкивались с ним в дверях "Славянского", не перечесть. И охраны у него не было…

Написав над тузом три фамилии, я уставилась на короля. Кто бы это мог быть?

Рассуждая теоретически, все, что касалось туза, могло относиться и к королю. Впрочем, не думаю, что мои измышления были на чем-то основаны. Слишком мало было информации для скороспешных выводов…

Но, похоже, у милиции их тоже не слишком много? Миронов выглядел удрученным и, судя по всему, хватался буквально за соломинку. Если в городе орудует маньяк, предсказать логику его поступков будет весьма проблематично. Впрочем, не мое дело — ловить маньяков. И все мои размышления — глупость.

А если нет?

Я долила воды в чайник, нажала на кнопку и снова села, облокотившись на стол и запустив пальцы в волосы. Что-то умное крутилось в моей голове, да все никак не могло сформироваться в нужную мысль. Бросив в чашку чайный пакетик, и вытащив из стола надкусанную шоколадку, я снова уставилась на листок бумаги, притягивающий меня, как змея мышь. Чем больше я глядела на него, тем туманнее становились мои домыслы. Рассердившись, я скомкала листок и метко швырнула его через стол в стоящую поодаль корзину. В этот момент открылась дверь. Я поспешно придала себе более пристойный вид, поскольку в кресле я и без того полулежала, и даже успела закрыть программу пасьянса. Только волновалась я зря. В кабинет ужом ввинтился Витя Сахно, коллега из криминального издания.

— Привет, — дружелюбно произнес он и уселся без приглашения. — Как дела?

— Хорошо, — улыбнулась я. — Чай будешь?

— Буду. Если нальешь, конечно.

Чаю было не жалко. Я подвинула Вите шоколадку, налила чай и выжидающе уставилась в глаза. Уж если пришел сюда сам, значит, о чем-то будет просить. В журнале я работала уже больше двух лет, и на моей памяти Сахно здесь никогда не появлялся.

— Кажется, дождь собирается, — сказал Витя, деликатно отламывая от шоколадки львиную долю. Я молчала.

— Юль?

— Ась?

— Говорят, у нас в городе маньяк объявился?

— Да ладно? — удивилась я, подняв брови на немыслимую высоту. — И кто говорит?

— Ой, да ладно тебе прикидываться, — поморщился Витя. — В городе уже двенадцать или пятнадцать трупов.

— Кошмар, — ужаснулась я и отпила из своей чашки. Витя сделал то же самое, но с таким лицом, словно угостился цикутой.

— Юля, из вашего здания только что вышел Миронов с каким-то пацаном, — вкрадчиво сказал Витя. — Вахтер сказал, что он поднимался к тебе. А я знаю, что дело по убийствам у него.

— Так у Миронова и спроси, — пожала я плечами. — Я-то здесь при чем?

— Притом, что убийца тебе звонит и докладывает, — ухмыльнулся Витя и запихал свой кусок шоколадки в рот целиком. — У меня хорошие источники, Юля, — невнятно пробурчал он. Из его рта потекла коричневая струйка смешанной с шоколадом слюны. Я поморщилась. Витя вытер рот рукой и с недовольством посмотрел на вымазанные руки.

— Погоди, полотенце дам, — сказала я и, повернувшись к окну, сдернула с батареи старенькое полотенце для рук. Намочив его из графина над большим цветочным горшком, я сунула полотенце Вите. Тот вытер руки и преданно уставился на меня.

— Чего сидим то? Кого ждем? — не вытерпела я.

— Юль, номер горит, — заканючил Витя. В его лысине, как в зеркале, отражалась лампочка. — Завтра сдавать, а у нас из горячих тем один сенокос. Кому он интересен? Три трупа и все бытовуха. Не про посевную же мне писать на самом деле?

— Посевная уже завершена, — назидательно сказала я. — Сейчас главные темы — прополка и борьба с саранчой и шелкопрядом. Так вот, по прогнозам, саранчи в нынешнем году ожидается немного, по причине дождливого лета, а вот непарный шелкопряд….

— Не скажешь?

— Вить, я подписку дала, — соврала я. — Ничего не могу сказать.

— Значит, есть маньяк?

Я лишь улыбнулась.

— Поганка ты, — ухмыльнулся Витя. — Ладно, попробую попытать Миронова. За чай спасибо.

— Нема за шо, — улыбнулась я, слегка удивившись быстрому избавлению. Витя помахал рукой и вышел. Я, не спеша, допила чай и снова погрузилась в глубокое раздумье. Мысли толкались в голове непоседливыми муравьями. Не выдержав, я встала и подошла к корзине, вытащить исчерканный лист. Может быть, что-то свежее придет в голову?

Скомканного листка в корзине не оказалось. Я не поверила своим глазам. А потом злобно выругалась. Теперь я уже не удивлялась, что Сахно сбежал, оставив попытки выведать жаренные новости.

Часть 3. Пиковая дама

Кирилл

Найти Олега Муроенко оказалось делом непростым. Попрощавшись с Юлей, мы спустились на этаж ниже и без особого труда нашли тесную комнатушку, увешанную аляповатыми календарями, плакатиками, визитками, вывесками, образцами этикеток и прочей полиграфической ерунды. Вести разговор пришлось мне, поскольку Семенов до сих пор нес на лице глуповатую улыбку, предвкушая приятный вечер в компании Быстровой. Я не стал его переубеждать. Юлия — девушка резкая, максимум, на что Семенов мог рассчитывать — чашка чая и коврик в подъезде.

Где искать Муроенко, работники типографии не знали. По нашей просьбе, бухгалтер перерыла старые счета, но адрес, фигурировавший в документах, был все тем же. Сильно сомневаюсь, что дворовые коты и крысы, шуровавшие на пепелище, могли сообщить нужную информацию.

— Вообще, мы не любим переводить деньги на счета фрилансеров, — доверительно поделилась дама с фиолетовыми волосами, тревожно глядя на нас поверх очков в изящной позолоченной оправе. — Но Муроенко — особый случай. Его услуги стоят дорого, поэтому мы охотно с ним сотрудничаем.

— Значит, за деньгами лично он не приходит? — уточнил я. Бухгалтер покрутила головой на пухленькой шейке. Семенов блудливым взором разглядывал журнал. Я заглянул ему через плечо. На глянцевой странице очаровательная Юленька Быстрова давала советы начинающим стервам. Я фыркнул и ткнул Семенова в бок, чтобы он не очень там зачитывался.

— Нет, не приходит. Ему на счет деньги переводят. С мелкой полиграфией он не связывается, берется только за крупные заказы. Я, признаться, уже не помню, когда видела его в последний раз, — вздохнула бухгалтер.

— А как вы с ним связываетесь?

— Ой, я не знаю. Сходите к секретарю, это через два кабинета, в приемной. Если нужно что-то, она с ним созванивается.

Семенов попытался украсть журнал, я пресек бездарную попытку и вытолкал его в коридор. Надутый практикант к секретарю со мной не пошел, заняв удобную позицию у выхода на лестницу. Наверное, надеялся, что прелестная нимфа осчастливит его вниманием.

Секретарь поначалу тоже не порадовала. Для связи у нее была только электронная почта, красный цветочек ай-си-кью, утверждавший, что владельца номера нет в сети, да уже известный нам телефон. Переписав электронные адреса на бумажку, я уже хотел попрощаться, как вдруг секретарь окликнула меня от дверей.

— А вы попробуйте с братом его связаться, — посоветовала она. Я круто развернулся на каблуках.

— А у вас есть его адрес?

— Ну, — рассмеялась девушка, — адреса нет, хотя я была бы не против. Телефон есть. Сейчас найду. Вы присядьте пока…

Я присел. Девушка начала рыться в ежедневнике, периодически поглядывая то на меня, то на входную дверь. Я обернулся. В проеме маячил Семенов, которому, видимо, надоело ждать.

— А почему вы были бы не против? — спросил я секратершу. Она непонимающе уставилась на меня, прервав поиски. — Вы сказали, что были бы не против, когда я про адрес спросил…

— Ах, это…, - улыбнулась она и снова яростно зашелестела бумажками. — Ну, он такой же красавчик, как его брат. Только мягче, нежнее… Просто лапочка…

— Они близнецы ведь? — уточнил я, вспомнив описания соседа Муроенко.

— Ага. Олег как-то по почте прислал сообщение, что за заказом брат его придет, вроде бы приболел он или что… Ну, брат и пришел. Очень похожи, правда, я бы их не перепутала все равно. Олег он… ну, хищный такой, брутальный, а Игорь — совсем другой, улыбчивый, приятный.

— А это точно Игорь был? — спросил Семенов от дверей. Секретарша бросила на него косо взгляд и нахмурилась.

— А мальчик с вами?

— Со мной, — вздохнул я. — Так это точно Игорь был?

— Ну да. Я же его паспорт смотрела. Как бы я ему материалы передала по-вашему? Мне отчетность нужна. У нас в прошлом месяце потерялось несколько эскизов, так что мы теперь все записываем: что, кому и когда отдали…

— А что конкретно вы записали? — вместо ответа девушка удовлетворенно ткнула пальцем в листок бумаги.

— Вот. Материалы фирмы "Амалия" выданы Муроенко Игорю Николаевичу. Вот номер паспорта, и серия. Есть еще акт приема-передачи, но он у шефа, а его сейчас нет…

— А телефон?..

— Вот, — девушка ткнула вниз страницы. Я тщательно переписал паспортные данные и номер телефона. Семенов, глянув на бумажку, молча кивнул и достал мобильный. Слава богу, ничего не надо объяснять.

— Олег материалы получил? — быстро спросил я. Девушка вытащила другой журнал, полистала его и кивнула.

— Да, у меня отмечено, что заказ закрыт. А почему вы Олега ищете?

— Просто нужно задать ему пару вопросов, — улыбнулся я. Девушка недоверчиво хмыкнула.

— Рассказывайте… Наверняка что-нибудь натворил.

— С чего вы взяли?

— Ой, да ну его….Он такой неприятный. Зайдет, с этим дебильным плеером в ушах, посмотрит как на вошь, слова цедит сквозь зубы. Вечно в черном, как ворона, даже в жару. Он, наверное, гот.

— Потому что в черном ходит? — полюбопытствовал Семенов.

— Потому что рок слушает, — серьезно ответила девушка. — Он у него так орет в наушниках, я даже удивляюсь, что Олег не глохнет. Так все-таки, что он натворил?

— Да ничего, успокойтесь, — сказал я. — Просто свидетель одного неприятного дела. Если он вдруг объявится, не говорите, что им милиция интересуется.

— Хорошо, — кивнула девушка. Выйдя на улицу, я тяжело вздохнул. Семенов вертелся рядом, как надоедливая собачонка.

— Шеф, адрес есть, можем съездить. Это, правда, довольно далеко, но я тот район знаю, и даже дом вроде бы.

— Поехали, — вяло махнул рукой я. — Боюсь я, что девчонка все Муроенко расскажет. Созвонится или маляву на электронку пошлет. И тогда все наши труды насмарку. Как вспомню этот расстрел у прокурора…

Семенов сочувственно вздохнул. Ему, к счастью, присутствовать на показательной казни опера Кирилла Миронова, то бишь меня, не пришлось. Я же и сам был не рад, что доложил начальнику о своей версии. Ну, копал бы потихонечку, кто меня за язык тянул? Ой, горе горькое…

В кабинете было душно. Кондиционер не работал, а вентилятор обдувал только одну персону — прокурора области Архипова, с трудом втиснувшего свою массивную тушу в кресло. То, что кому-то еще может быть жарко или душно, прокурора не волновало. Я сидел и потел, с отвращением глядя на это жирное существо, напоминающее инфернальное создание из "Звездных война" Лукаса. Было там нечто подобное — бесформенная лупоглазая туша, мечтающая завоевать Вселенную. Прокурор шевелил кустистыми бровями эпохи раннего Леонида Ильича, раздувал щеки, всем своим видом выражая, как ему не нравится моя версия.

Моей оппонентке она тоже не нравилась. Лариса Земельцева, одинаково некрасивая как в форменной, так и в гражданской одежде, потела наравне со мной, поджимала губы и презрительно фыркала, когда я излагал свое мнение. Косметика на ее лице уже поплыла, придавая темным, глубоко посаженным глазам мрачноватый болезненный вид. Тоненькие, сухие кисти рук беспрерывно сучили по столу. Однако, Земельцева чувствовала себя явно лучше меня. Тот факт, что она через голову городского прокурора, с коим была очень дружна Быстрова, обратилась к областному, говорило о нешуточных усилиях.

— Значит, по-вашему, Миронов, у нас в городе орудует маньяк? — сердито спросил прокурор. Я пожал плечами, Земельцева чуть заметно ухмыльнулась. Ох, не нравился мне этот разговор, очень не нравился.

— Утверждать что-либо подобное я не могу, — осторожно ответил я. — Однако определенные обстоятельства дел меня настораживают…

— Да какие еще обстоятельства? — воскликнула Земельцева. — Это же просто совпадения, а вы состряпали из них какую-то махровую теорию о серии. Нет никакой серии. Есть разрозненные убийства в разных местах, ничем не связанные с собой жертвы…

— Не слишком ли много совпадений? — холодно парировал я. — Рядом с каждой картой находят игральную карту. Все убитые либо найдены в воде, либо утоплены при жизни. Можно провести параллели их жизни и сопоставить с номиналом карт…

— Знаете, с картами можно много чего сопоставить, — не сдавалась Земельцева. — И это ни о чем не говорит. Что вы тут плетете? Значит, по-вашему, шестерка — это курьерская должность Курочкина, восьмерка — возраст Кутеповой, десятка — дата рождения Тыртычной, а валет — прозвище Боталова? Да я таких совпадений найду миллионы, дайте только время.

— Действительно, Миронов, — поморщился прокурор, — уж больно слаба ваша версия.

— Я и сам бы думал гораздо дольше, если бы не Боталов, — ответил я. — Кличка "Валет" и игральная карта, засунутая ему в рот, на совпадения не тянут. И потом, согласно заключению экспертов, карты взяты из одной колоды. На всех отсутствуют отпечатки пальцев. У нас, по сути, нет ни одной зацепки, за исключением следов подошв на берегу. Следы того же размера были найдены в квартире Боталова, только вот подметки другие.

Прокурор неожиданно задумался. Земельцева, бледная от злости, стиснула зубы. Над ее верхней губой выступили бисеринки пота, а от носа вниз поползли глубокие складки. Она задышала часто и тяжело, но, глядя на прокурора, возражать не стала.

— Лариса Игоревна, эти дела все у вас в производстве? — спросил прокурор.

— Да, — ответила Земельцева прерывающимся голосом.

— Ну, значит, необходимости пока объединять их в серию я не вижу, — важно кивнул прокурор. — А вам, Миронов, замечание. И вообще, оставьте при себе ваши скоропалительные выводы. У нас не Чикаго, где маньяки на каждом шагу. У нас нормальное государство, приличное общество… Словом, отрабатывайте другие версии, что вы уперлись в маньяка? И потом, вот вы говорите — карты… А где еще две?

— Мы могли их не найти, — неохотно ответил я, уже зная, что за этим последует. Так и получилось. Прокурор усмехнулся.

— Вот, когда найдете, тогда и будете говорить. А пока — работайте в другом направлении. Это приказ.

— А что делать со звонками? — быстро спросил я. — Убийца звонит Быстровой.

— У вас есть, что ей предъявить? — спросил прокурор Земельцеву. Та нехотя покачала головой.

— К сожалению, у нее алиби. Я проверила ее причастность по всем эпизодам — ни единой зацепки.

— И все-таки, это возможная кандидатура на роль… ну, скажем, сообщника. Она кто? Журналистка? Может быть, ей нужна сенсация, вот она и придумывает эти звонки, а убивает — ее сообщник. Муж, например…

— У мужа тоже алиби, — глухо вставила Земельцева. Но прокурора это не смутило.

— Ну, или еще кто-нибудь. Этот… как его… тоже журналистишка… Шмелев? Вот, Шмелев этот… И забудьте вы про маньяка! Нет его в городе. Больше мне эту тему даже не поднимайте! Понятно?

— А что делать с Быстровой? — спросила Земельцева. — Я бы ее прощупала… Только она в последний раз на допрос с адвокатом пришла, а он мне слова не дал сказать. Телефон ее мы прослушиваем, но пока никаких зацепок. Она, судя по всему, завела еще один номер, и личные дела обсуждает по нему.

— Так выясните, — взревел прокурор. — Вас что, и этому учить надо?

— Я, пожалуй, к ней домой наведаюсь, — хищно улыбнулась Земельцева, и в ее темных глазах мелькнул недобрый огонек. — Там она меня ждать не будет, сработает эффект неожиданности, авось сболтнет что-нибудь.

Я с трудом подавил смешок. Кем бы не считала себя мадам следовательница, против Юли она вряд ли потянет. Тут на эффект неожиданности рассчитывать не стоит. Здесь надо действовать методом лести и убеждения. Но вот помогать дражайшей Ларисе Игоревне я не хотел.

— Хорошо, Лариса Игоревна, — подобревшим голосом сказал прокурор. — Идите и работайте. А вы, Миронов, завтра же отчитаетесь передо мной лично. Составьте план оперативных мероприятий, будете работать под моим личным руководством. Совсем распустились…

Земельцева кивнула и, сгребя бумаги в портфельчик из кожи молодого дермантина, поспешила откланяться. Мы спустились в прохладный вестибюль прокуратуры молча, не глядя друг на друга. У самых дверей Земельцева повернулась ко мне с победоносной улыбкой на лице.

— Все равно будет по-моему, — надменно произнесла она.

— Посмотрим, — ухмыльнулся я.

— Посмотрим, — согласилась она. Я вышел первым, бахнув перед ней тяжелой деревянной дверью, искреннее надеясь, что Земельцева расквасила об нее нос.

В подъезде воняло кошачьей мочой, где-то наверху за закрытыми дверями гулко скандалили мужчина и женщина. Звуки бились в стены сонными мухами, расплющиваясь и падая на бетонные ступени. Сквозь выбитые стекла легко проникал свежий ветерок, бессильно отступая перед стойкими миазмами. Солнце, наливаясь краснотой, падало вниз, в последнем усилии бросая багровые блики сквозь потемневшие от времени и сырости рамы. Мертвенно-зеленая краска, покрывавшая стены, местами облетела, облупившаяся штукатурка скалилась провалами беззубых ртов. Семенов сморщился и зажал нос пальцами.

— Интересно, что тут сдохло? — гнусаво осведомился он.

— Да все тут сдохло еще при царе Горохе, ответил я, стараясь вдыхать как можно реже. — Почему люди обязательно должны жить, как свиньи? Ну, что мешает им скинуться на стекла, покрасить подъезд, или хотя бы вымыть его?

— Я так полагаю, это риторический вопрос? — пропищал Семенов.

— Правильно полагаешь. Где одиннадцатая квартира?

— Вон она. Только бы хозяин был дома.

— Семь вечера, может, уже дома, и вроде музыка играет, — пожал я плечами и вдавил кнопку звонка. Звука не последовало. Я нажал на кнопку еще раз, а потом, убедившись, что звонок не работает, постучал. За дверями почти мгновенно послышались быстрые шаги. Я внутренне подобрался.

Парень, открывший нам дверь, очень походил на описание, данное секретаршей из типографии. Высокий, худой, темноволосый и темноглазый, попадающий под типаж мачо, если я только что-то понимаю в этом. И если мгновение назад я был готов броситься на него, то сейчас с разочарованием подумал — этот не побежит, потому что он — не Олег…

На лице парня не было ни малейшей тревоги или испуга. Он лишь вопросительно дернул подбородком. Семенов громко засопел за спиной.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я. — Вы — Олег Муроенко?

— Нет, — улыбнулся парень. — Я — Игорь, его брат.

— А Олег дома?

Брови парня дернулись вверх.

— А почему вы ищете его здесь? Олег вообще-то здесь не живет.

Я вынул удостоверение и решительно сунул его прямо в нос парню. Тот слегка отпрянул назад и запрокинул голову, чтобы лучше разглядеть, что там написано.

— Вот что, Игорь Николаевич, нам нужно срочно поговорить с вами. Можно пройти?

Собственно, вопрос уже слегка запоздал, поскольку мы с Семеновым нахально вторглись в квартиру, оттеснив парня к стене так быстро, что он даже пикнуть не успел. Впрочем, он и не пытался сопротивляться, только скорбно вздохнул и закрыл дверь. Я быстро огляделся по сторонам.

Прятаться здесь было негде, это я уяснил сразу. В убогой комнатушке — единственной в квартире, стоял разложенный колченогий диван-кровать с неаппетитной кучкой смятого постельного белья, допотопный сервант и убогий письменный стол, на котором стоял включенный ноутбук. На крохотной кухне места было еще меньше. Почти все пространство занимал стол с остатками обеда, рядом — рюкзачок, в котором носят лэп-топы. В открытую форточку доносились крики детворы, гонявшей мяч. Семенов заглянул в ванную и еле заметно покачал головой.

— Зачем вам Олег? — грубо спросил Игорь. Я ответил не сразу. Вместо этого я выдернул из-за стекла фотографию, запечатлевшую обоих братьев. Кто из них кто было ясно сразу. Даже на фото Олег смотрел зло и надменно. Я подумал: если существуют люди, порочные от рождения, этот из их числа. В хмуром лице все было чересчур. Нарочитая, выпяченная брутальность, агрессивно сдвинутые брови, хищный взор и резкие тени, словно Олег специально сел в более темный угол. Я перевел взгляд на лицо Игоря. Странно, но черты его лица и правда были гораздо мягче. И если в Олеге все было со знаком "минус", то в его брате заряд был положительным.

— Игорь, прошу вас предъявить документы, — строго сказал я. Игорь сощурился и слегка сжал губы, но потом спокойно пересек комнату, вытащил из шкафа паспорт и, небрежно удерживая его кончиками пальцев, протянул мне. Я быстро пролистал страницы. Да, все правильно: Муроенко Игорь Николаевич, родился, крестился, учился… Прописан по улице Степана Разина, то бишь, на самом пепелище…

— Пожалуйста, — сказал я и вернул паспорт. Игорь сунул его обратно в сервант и вопросительно уставился на меня.

— Так зачем вам Олег? Он во что-то вляпался?

— Нет, просто я — новый участковый, вот и проверяю… — неловко соврал я. Губы Игоря сложились в презрительную усмешку.

— Да ладно? Куда делся старый? И чего это вы ходите парами и спрашиваете Олега, который никогда здесь не жил?

— Вы давно видели своего брата? — вместо ответа, спросил я. Игорь пожал плечами.

— Ну, ночью он тут был, правда, я спал. Он пришел поздно, посидел за компьютером, заказ какой то делал, а утром ушел. А что?

— Как с ним можно связаться?

Глаза парня сузились. Игорь замолчал и неприязненно посмотрел на нас.

— Могу дать сотовый. Больше помочь ничем не могу, мы не так часто общаемся.

— Как же он попал в квартиру? — поинтересовался Семенов. Игорь посмотрел на него как на сумасшедшего, воздел глаза к потолку, помотал головой и вздохнул.

— У него ключи есть.

— И часто он тут ночует? — не отставал Семенов.

— Не ваше дело. Так что случилось?

Я поспешил вмешаться, пока разговор не перешел в другую стадию. От парня уже сейчас сыпались искры. Раздражение нарастало с каждой фразой.

— Собственно, мы разыскиваем не Олега, — примиряюще ответил я. — Пропала одна девушка, и в ходе расследования стало известно, что Олег был с нею знаком. Возможно, он может сказать, куда она уехала.

Игорь расслабился почти мгновенно. На короткий момент его лоб пересекли морщины, но потом он пожал плечами.

— А кто такая? Может быть, мы знакомы?

— Вы знаете друзей брата?

Игорь неопределенно покрутил головой.

— Ну, если это кто-то из старых знакомых, одноклассников, к примеру — почему бы нет… Мы, знаете ли, вращаемся в разных кругах. У меня своя компания, у него — своя.

— А вы где работаете?

— Я? Торговым представителем. Соки-воды, конфеты, сигареты, печенье. Бегаю по магазинчикам, предлагаю товар. Занудное дело. Но я больше ничего не умею. И потом, где сейчас можно заработать? Здесь хоть деньги платят…

— Много?

— Не очень. Но я не жалуюсь. Мне и брат иногда помогает, вон, компьютер подарил… Иногда он и работает тут, у меня, когда домой ехать не хочет.

— А Олег?

— Ну, он талантливый. Ему и в школе все удавалось: черчение, геометрия, рисование… А я так, с троек на четверки перебивался…

— Вы знаете Марию Тыртычную?

— Марию? — Игорь без колебаний отрицательно покачал головой. — Ларису знаю, точнее, знал. Она с нами училась, но уехала лет пять назад куда-то на север. А что?

— Ничего, — слабо улыбнулся я. — Просто мы Тыртычную как раз и разыскиваем.

— Ну, если Олег ее знает, то он, конечно, скажет, вы оставьте телефон на всякий случай, а я ему передам, когда он придет.

— Может, мы как-нибудь сами? — предложил Семенов. — Время есть, чего человека зря дергать? Тем более, что он ее мог и не знать? Где он живет?

— Честно говоря, я не знаю, — смутился Игорь и даже слегка покраснел. — Он у какой то бабы вроде на даче тусуется… Не то в Заречном, не то в Солнечном. Он как-то говорил, да я невнимательно слушал.

— Но как-то вы связываетесь? — возмущенно брякнул Семенов. — Вдруг что-то случится? Заболеете, или с родителями несчастье произойдет…

— У нас нет родителей, — холодно ответил Игорь. — Мама умерла пятнадцать лет назад, а отец… он спился совсем, мы даже не знаем, где он.

— Как это — пятнадцать лет назад? — влез Семенов. — Она же погибла при пожаре.

— Нет, это мачеха сгорела, — нехотя пояснил Игорь. — Они напились тогда, ну и… Частный дом… Наверное, курили… Мы еле успели выскочить, а вот она угорела.

— Простите, я не знал, — смутился Семенов. — И все-таки, как вы с братом связываетесь?

Игорь посмотрел на него, как на идиота.

— Так по телефону же. Олег и не прячется.

— Но у него телефон отключен.

— Ну и что? Батарейка села, или, может, он там со своей кралей.

— А вдруг заказ срочный будет? — не сдавался Семенов.

— На электронку скинут или в аську, делов то, — фыркнул Игорь, мгновенно развеселившись. — У вас еще есть вопросы?

— Нет, — вздохнул я, пошарил в кармане и вытащил смятую визитку, кою Игорь взял, как дохлое насекомое. — Если ваш брат объявится в ближайшее время, попросите его связаться с нами.

— Хорошо, — улыбнулся он в ответ. — Непременно передам.

— А что это у вас играет такое веселенькое? — спросил Семенов. — Прикольная музычка…

— Ремиксы Милен Фармер, а что?

— Скиньте мне их на флэшку, если не трудно, — попросил Семенов и, беспомощно улыбаясь, протянул Игорю что-то маленькое. Тот пожал плечами и, взяв пластмассовый брусочек, подошел к компьютеру. Семенов улыбался, но глаза были жесткими, свинцовыми.

Игорь провел нехитрые манипуляции с ноутбуком и спустя пару минут вернул флэшку. Семенов рассыпался в благодарностях, сунул флэшку в карман и направился к выходу. Игорь захлопнул за нами дверь. Я сделал было шаг в сторону лестницы, но Семенов ухватил меня за рукав и приложил палец к губам. Я вопросительно дернул бровями, но тот, сделав знак не шуметь, припал ухом к ободранной двери. Я последовал его совету.

— Олег… блин, задолбал твой автоответчик, — донеслось из-за двери. — Тебя менты искали. Надеюсь, ты ничего не натворил. Перезвони срочно.

Семенов довольно улыбнулся и стал спускаться. Я покачал головой и улыбнулся: отличная смена растет. Выйдя на улицу, я вопросительно уставился на Семенова.

— Чего? — выпучив глаза, спросил он.

— Ты зачем к компьютеру полез?

Семенов довольно ухмыльнулся.

— Ноутбук у него навороченный. Дорогой подарок, между прочим. И когда Игорек музыку мне перекидывал, я обратил внимание на обоину рабочего стола. Это не какая-то баба с сиськами или тачка. Там авторская работа Муроенко.

— Хочешь сказать, это компьютер Олега? Игорь же сказал, что Олег иногда у него работает.

— Я тоже про это подумал, потому и затаился у дверей. У Муроенко мог быть не один телефон. Тот, на который мы звонили, просто выключен, а Игорь сейчас оставлял сообщения на автоответчик. Понимаешь, шеф? У них есть другой канал связи. Надо бы за этим пареньком понаблюдать. Наверняка они встретятся.

— Голова! — похвалил я. — Вот и займись этим пока. Я в отдел, вечером сменю, а ты к Быстровой поедешь.

— Думаете, все-таки следующая жертва она? — испуганно спросил Семенов.

— Не знаю, Саня. Прокурор наш версию с маньяком отрицает напрочь. Ему на пенсию скоро, он беспокоиться не хочет. А Земельцева… не знаю, какой у нее интерес. Но ей маньяк тоже поперек горла. Только у меня своя голова на плечах, и начальник наш верит мне, а не им. Так что мы эту версию будем считать основной. Надо бы к городскому прокурору сходить, он мужик молодой, грамотный, не то что этот пенек замшелый. Ох… мне же еще план мероприятий писать, да перед ним отчитываться…. Ладно, иди вон под грибок, там подъезд хорошо просматривается. И телефон не выключай, если Игорек куда намылится — звони.

— Хорошо, — кивнул Семенов и направился вглубь двора.

Олег

Я захлопнул крышку телефона и ухмыльнулся. Завертелось, занялось…

Признаться, я изначально думал, что менты окажутся умнее, и с самого начала настроился на игру по всем правилам… чтобы тут тебе и засады, и красные флажки, и капканы… А по следу гончие с оскаленными пастями, а потом выстрел, выстрел… и кровь на земле вишневым бисером. А в груди хрип, между ребрами жарит раскаленное солнце, разрывая внутренности. Беги, беги, пока можешь, пока твои зубки не превратились в клыки… Если повезет, волчица уведет погоню от норы, а маленькие, перепуганные детеныши будут беспомощно тявкать, ожидая когда вернется мать. Откуда им, прячущимся в бурьяне, знать, что она уже давно лежит на земле с дырой в палевом боку, глядя неподвижным зрачком в равнодушные небеса. Волчатам придется выживать самостоятельно, помня последние слова мамы — за красные флажки нельзя!

Почему нельзя, мама?

Потому что это неправильно. Волк не может бежать за красные тряпки. Это Закон.

Почему? Кто-нибудь пробовал обойти этот закон?

Никто. Потому что это — Закон. Его не обойдешь, это в крови, въевшееся с генами. Мы — волки, а не псы. Это тявкающая свора подставляет врагу беззащитное пузо. Это они ластятся, с одинаковой покорностью принимая и брань, и побои. Собака — рабыня, безмолвная и покорная. Мы же совсем другие: живем и умираем свободными, подчиняясь только кодексу хищника, одно из непреложных правил которого — не забегай за флажки…

Но однажды волчонок, загнанный в угол, это правило нарушил. Поджимая от страха хвост, он пробежал под тонкой веревкой с навязанными на нее красными тряпками и, подвывая от ужаса, спрятался в кустах. Лежа в густом терновнике, он лишь жмурился, слыша, как визжат его братья и сестры, забиваемые тяжелыми прикладами охотников. Каждый удар, глухой и влажный, заставлял его вздрагивать и закрывать глаза…

Не дышать, не шевелиться…

Не видно, меня не видно… Вы меня не учуете. Я не такой, отверженный нарушитель, забежавший в мертвую зону… Не страшно… Не страшно…

К черту кодекс! К черту правила!

В этот вечер волчонок превратился в ренегата. Я не скалюсь, я улыбаюсь, я виляю хвостом. Успокойтесь, расслабьтесь, повернитесь спиной. Я не волк, я всего лишь заблудившийся песик… Не страшно… Отвернитесь… Потому что я не могу смотреть в глаза. Если посмотрю — вы увидите правду. Я не улыбаюсь, я скалюсь. Я не виляю хвостом, а готовлюсь к атаке. И если ты посмотришь в мои желтые глаза, ты умрешь…

Войти в квартиру было проще пареной репы. Выйти из нее — еще проще. Игорь ни о чем не спросил, убравшись с глаз, когда я явился к нему домой. А лопоухий милиционер, который едва ли был старше меня, сидел на самом видном месте и пялился на подъезд, не видя, что творится у него за спиной. В доме был незапирающийся чердак. Через него я оказался совсем в другом подъезде и преспокойно удалился. Желание подойти ближе и познакомиться с одним из загонщиков, неумело спрятавшимся в детской песочнице, было так соблазнительно. Но я отказался от этой мысли. День — не мое время. Час волка наступает позже.

Ехать было довольно далеко, но я выследил ее еще накануне. Двор был грязным и пустым. Блочные пятиэтажки, стоявшие буквой "П" огораживали узкий пятачок, превратив его в колодец-паразит. Большая часть многоэтажек напоминали мне грибы-трутовики: пни такой, и в воздух взлетит бурое облачко. Задень подобный дом, и в небеса полетят дрязги и споры, потому что в блочных хрущобах нельзя быть счастливым. Как можно жить в душной клетке с видом на стену соседней? Это не город, это зоопарк, в котором умирают от старости и болезней, не имея возможности даже размять мышцы. Нет… меня сюда не заманишь и калачами.

На крохотной, почти лилипутской детской площадке маленькая девочка в сером платье и большим белым бантиком, каталась на маленькой карусели. Скрипучие шарниры издавали душераздирающие звуки, но малышка не обращала на это внимания. Сосредоточенно уставившись вперед, она отталкивалась одной ногой, точно это было ее работой. На серьезном личике не было даже следа улыбки. На мгновение наши взгляды встретились, и она сердито нахмурилась, точно я обидел ее.

Только охотиться здесь приятно. Несмотря на кипучую, суетную жизнь, людской муравейник к чужим бедам равнодушен. Никто никогда не высунется из квартиры среди ночи, даже если ты будешь истошно вопить, захлебываясь кровью. Гиены-соседки сбегутся на падаль, только когда хищник насытится и оставит растерзанный труп. И полетят сороки-сплетни, о страшной кончине Машки Тыртычной из десятой квартиры. Знаешь, что с ней случилось? Она пошла в лес, и ее съели волки, потому что она была шлюхой и очень хотела замуж. Точнее, она стала шлюхой, потому что хотела замуж. Парадокс? Какая теперь разница, ведь она умерла…

Я прошелся по двору, присматриваясь, отмечая каждую мелочь, потому что второй попытки у меня не будет. Эта смерть — почти самая важная, потому что привлечет куда больше внимания. А мне это только на руку, ведь по сути это всего лишь красные флажки. Кто подумает искать там, где зверю быть не положено?

Летом темнеет поздно. Я ждал очень долго, и радовался этому, как мальчишка, потому что если бы она пришла слишком рано, шуму было бы куда больше. Девочку с карусели позвала из раскрытого окна мама и малышка скрылась, на прощание бросив в мою сторону еще один сердитый взгляд. Я помахал ей. Девочка высунула язык и, удовлетворенная свершившейся местью, исчезла в подъезде.

Фонари во дворе не горели, и это было хорошо. С севера ползла тяжелая туча, старательно пожирая глубокую синеву гаснущего неба. Ее размытые черные грани казались неподвижными, но я знал — небу нельзя верить. Оно слишком зыбкая инстанция, переменчивая и капризная. Еще полчаса — и чернильная туча сожрет его. Я поежился и посмотрел на часы. А вдруг она вообще не придет? Неужели, мне придется перенести охоту? Хотя, это даже интереснее…

Тонкая фигурка мелькнула в арке и неуклюже запрыгала по брошенным в лужу кирпичам. Я подобрался. Да, это была она… Стремительным броском, тщательно скрываясь в тени кустов, я метнулся к ее подъезду и скрылся внутри. Внутри было сыро и тихо, только где-то наверху приглушенно бубнил телевизор. Я поднялся на пролет выше и замер у узкого, похожего на бойницу, окна. Если нам никто не помешает, сегодняшняя охота закончится в мою пользу. Семь — ноль, волки начинают и выигрывают… ну же, дорогая, еще пара шагов…

Пружина завизжала, как сатана. Потом бахнула подъездная дверь, а на лестнице послышался дробный звук каблуков. Она чертыхнулась, споткнувшись в темноте. Я улыбнулся. Ну да, лампочку я грохнул еще раньше… Медленно она подошла к своей двери и зазвенела ключами. Я сделал осторожный, крадущийся шаг, затем второй. Занятая делом, она не слышала меня и что-то недовольно бурчала себе под нос, отыскивая нужный ключ. Приготовившись к прыжку, я ждал, когда она откроет дверь.

Лязгнул замок, и я почуял новый запах, доносящийся из квартиры. Она сделала шаг вперед, и в этот момент я прыгнул. В последний миг она успела что-то почувствовать, неловко обернулась и даже вдохнула, готовясь закричать…

Я не улыбаюсь. Я скалюсь.

Я не виляю хвостом, а готовлюсь к атаке. Ты не ждала меня за красными флажками?

Зря…

Юлия

— Ну, мать, ты сильна, — произнес Никита с миксом восхищения и ужаса в голосе. Я пожала плечами. А что мне еще оставалось?

Статья с громким заголовком "Тройка, семерка, туз" за подписью Виктора Сахно вышла сегодня утром, а к обеду я отключила телефоны. В девять утра мне позвонили из прокуратуры, в половине десятого из милиции, в десять пятнадцать — из мэрии, а в одиннадцать — лично начальник отдела безопасности губернатора. Странно, что Захаров не отметился. Впрочем, в отличие от чиновников, Захаров был умен и на "сенсационное разоблачение" решил внимания не обращать. В двенадцать позвонила мама. С трудом успокоив ее и пообещав сегодня же переехать в родительский дом, я выключила телефон. На работе от меня шарахались в сторону, начальник, мгновенно поглупев, предложил уйти в отпуск. Решив не будить лиха, я написала заявление и постановила: к черту маньяков, коллег-журналистов и сотрудников компетентных органов, не видящих слона под носом. Уеду в Испанию и буду нежится на солнце. А там, глядишь, и муж подтянется, а страсти поулягутся…

Вернувшись в кабинет, я выключила компьютер и, побросав в сумочку разные мелочи, уже было шагнула к дверям, как вдруг в кабинет ввалился Никита.

— Юлька, ты дура что ли? — обидчиво спросил он. Я скорбно вздохнула и кивнула.

— Дура. Пошли отсюда, поговорим где-нибудь в другом месте.

На всякий случай, соваться в любимое готичное кафе мы не рискнули, поехали на другой конец города, где в придорожной забегаловке на свежем воздухе, взяв по скверному шашлыку и пиву, уселись за шаткий пластиковый столик.

— Так ты ему ничего не сказала? — удивился Никита.

— Вот тебе крест, — обиделась я. — Оно мне надо? Кстати, что там хоть Витюша написал? Я газеты не видела…

— Сейчас… — Никита вытащил из сумки сильно помятую газету, — так, так, так… это неинтересно… Вот. "Известная журналистка Юлия Быстрова твердо убеждена — убийства не прекратятся.

"Я убеждена, что одиннадцать убийств в городе — только разминка перед самыми страшными преступлениями, — заявила она в эксклюзивном интервью, данном собственному корреспонденту нашей газеты. — Я всерьез опасаюсь за свою жизнь, так как следующей жертвой маньяк наметил меня. После расправы он будет покушаться на жизнь мэра, губернатора, а также известного бизнесмена Тимофея Захарова, скользкой личности, и, как всем известно, "серого кардинала" нашего города.

По словам Быстровой, "карточный убийца" — или Джокер, как его называет источник в структуре МВД, убил уже одиннадцать человек, среди которых молодая девушка и мальчик пяти лет. Сведения Быстрова получает непосредственно из милиции, поскольку операцией руководит ее нежный друг капитан Кирилл Миронов…"

Я мрачно жевала сухое мясо и молчала.

— Юль, откуда одиннадцать жертв? — строго спросил Никита. — И ребенок…

— Откуда я знаю? — раздраженно ответила я. — Говорю тебе: я Сахно слова не сказала. Сидела и на бумажке черкалась, думала. Откуда я знаю, какие он выводы сделал? Странно, что мой нежный друг Миронов до сих пор не позвонил.

— Может быть, он прочитал и понял, что это лажа? — неуверенно произнес Никита.

— Все равно странно. Ну, да бог с ним, еще проявится. Вряд ли такое интервью он мне спустит с рук.

— Скандал в городе поднялся, — рассеяно сказал Никита, думая о чем-то своем. — Сахно сейчас всех перепугает, и ему опять все сойдет с рук. Не будешь же ты с ним судиться?

— Я не буду. А вот менты — не знаю. Лично я запарилась объяснять всем, что ничего такого не говорила и готова это все засвидетельствовать.

— Тем не менее, в твоих рассуждениях есть здравое зерно. Только вот я не уверен, что ты правильно выбрала жертвы. Сомневаюсь, что в качестве дамы наш маньяк выбрал тебя. Вряд ли он собрался на даме остановиться, скорее всего, завершит весь цикл или его поймают, в чем я не уверен. Я тут тоже без дела не сидел и отчаянно старался выявить хоть что-то общее между жертвами.

— И что?

— И ничего. Ноль. Пустышка. Ни Курочкин, ни Кутепова, ни Боталов ни Тыртычная никаких контактов не имели, в родственных связях не состоят и о тебе не слышали, ну, может Машке я чего вскользь и говорил, но, честно говоря, не помню. О чем это говорит?

— О том, что жертвы выбираются методом тыка.

— Верно, но, тем не менее, он ведь их не просто так убивает? Он привязывает их к игральным картам, а значит, следит и сопоставляет. Но как? Я очень долго думал на эту тему, взял даже карту и расставил точки: где погибшие жили, где были найдены их трупы. И тоже не было ничего до вчерашнего дня.

Никита вгрызся в кусок мяса и ненадолго замолчал. Я терпеливо ждала, хотя по его интонации уже поняла, что он нарыл какую-то информацию.

— Как я скучаю по своей машинке, — с тоской прочавкал Никита. — Хорошо тебе, вон ты на какой красавице гоняешь… Даже звучит это прекрасно — "Инфинити"… таинственно и загадочно…

— Если ты мне сейчас расскажешь, что нарыл, я разрешу тебе отвести меня в город, — пообещала я. — Ну, в чем дело?

— Как раз в моей машине дело, — хитро сощурился Никита. — Я же теперь безлошадный. И поехал я как-то по делам в двадцатый микрорайон. Сел в автобус, еду себе, в окошечко поглядываю. Взял интервью, сел на автобус, поехал обратно… А дома меня вдруг осенило: пятый маршрут идет точнехонько по местам боевой славы до самой реки. Смотри…

Никита пошарил в сумке и вытащил сильно помятый лист бумаги, на котором виднелась плохо пропечатанная карта города.

— Вот Красногвардейская, — ткнул он пальцем в жирную точку, намулеванную черным маркером. — В соседнем доме жил Курочкин, прямо над магазином. Вот Степная. Тут в котловане нашли Кутепову. А жила она, — Никита повернул карту другой стороной, — вот здесь, недалеко от вокзала, где "пятерка" делает конечную остановку.

— Чего же Кутепова, через железнодорожный мост шла на другую сторону? — удивилась я.

— А там аптека со скидкой для ветеранов, рынок продуктовый недорогой, колхозники торгуют. А Кутепова, несмотря на свои восемьдесят, была старушкой крепкой. Ты знаешь, что она десять лет последние в марафонских забегах участвовала? Последние два года, правда, не бегала уже, здоровье не то, но раньше кровь из носа моталась. Особенно "Дорогу жизни" уважала, это в Петербурге такой есть марафон, по следам блокадников через Ладожское озеро.

— Ну, надо же, — удивилась я, а потом помрачнела. — Так это та самая Кутепова?

— Увы, она. Дальше — Машка Тыртычная, ну ты знаешь, ее нашли у реки, там "пятерка" разворачивается и идет через мост к вокзалу. И, наконец, Боталов жил вот здесь, на Пионерской, за универсамом, тоже по ходу движения "пятерки". Я проверил, кроме этого маршрута ни один все точки не пересекает. И какой мы делаем вывод?

— Что он ездит в автобусе, а не машине, — не задумываясь, выпалила я. — Иначе он возвращался бы какой-то одной дорогой, а не объезжал весь город по кольцу. Верно?

— Верно. Более того, живет или работает он по пути следования этого маршрута.

— Тогда, скорее всего, на конечной.

— Почему?

— А зачем ему тогда ехать до самого конца? — я придвинула к себе листок и обвела три последние остановки на противоположном от реки конце города. — Смотри, первые жертвы появились дальше. Он наверняка едет с какой то из этих остановок. В другую сторону ему ехать некуда просто — там частный сектор.

— Чем плох частный сектор? — глубокомысленно спросил Никита.

— Тем, Никитос, что среди частных домиков прятаться куда сложнее. Люди давно живут, друг друга знают, и постороннего заметить легче. Здесь же, в этих каменных коробках, люди десятилетиями не имеют понятия, кто живет в соседнем подъезде. Если наш маньяк не идиот — а я думаю, это не так — он предпочтет искать жертву в центре.

— В центре опасно, — не согласился Никита. — Народу больше. Увидеть могут.

— Я тебя умоляю! Помнишь, как у нас средь бела дня из прокуратуры сперли компьютеры и никто даже не почесался? Или когда у нашей редакции — прямо напротив милицейского поста пацана гопники убили? Ведь их до сих пор не нашли. Кстати…

— Что?

— Да так… Еще один довод, в пользу того, что он живет вот здесь, — я ткнула пальцем в обведенные кружком три остановки. — Если маньяк обитает в частном секторе, он старается не гадить, где живет. Больше шансов, что засекут. Частники наблюдательнее, пропажу человека заметят раньше.

— Я могу тебе массу примеров привести, когда в доме бабуля помирала, и ее обнаруживали уже в состоянии мумии, — скептически возразил Никита. — Но пусть так. В конце концов, эта версия ничуть не хуже других. Джокер, как его по Витиным словам, величают менты, здесь действительно не отметился.

— Или трупы не нашли, — мрачно сказала я.

— Ну, или так. Юль, но это все при условии, что он здесь живет. А если нет?

— Тогда что?

— Ну, может быть, он работает где-то там? Такс… — Никита подвинул к себе карту. — А что у нас тут есть?

Прочесав карту, мы пришли к выводу, что никаких крупных объектов по данному маршруту нет. Ни фабрики, ни завода, ни крупной фирмы, которая могла бы организовать подвоз сотрудников.

— Это значит, что он может быть кем угодно, — недовольно произнес Никита. — И работать в любом месте: магазине, заправке…

— И при этом ездить через весь город, — задумчиво, произнесла я. — Два раза в день… Ежедневно…

— Это только теоретически!

— Ну, пусть хоть теоретически, все лучше, чем ничего. Два раза в день, по одному маршруту, причем он успевает наметить себе жертвы…

Мы ненадолго задумались.

— Он с людьми работает, — неожиданно резко сказал Никита. — И отвечает за какой-то конкретный участок города. Поэтому по одному маршруту и мотается. Скажем, участковый врач.

— Участковый врач за весь город отвечать не будет, — запротестовала я. — Здесь что-то другое.

— Риэлтер? — предположил Никита. — Они как раз город на секторы делят.

— Или кондуктор в том же самом автобусе, — сказала я. — Работа с людьми, все сходится. Или агитатор на выборах. Когда у нас выборы?

Никита махнул рукой.

— Не хочу даже думать об этом. Нутром чую, Юлия Владимировна, что мы топчемся где-то рядом. Но сейчас не об этом. Ты что делать собираешься?

— Не знаю, — рассеяно сказала я. — К маме перееду пока, иначе мне покоя не будет, а ей и подавно. Сейчас кота заберу, попугая, быстренько соберусь и поеду. Проводишь?

— Провожу до квартиры, — кивнул Никита. — Потом поеду по делам. Знаю я, как ты быстро собираешься. Позвони потом, я отвезу… Ты же обещала дать погонять на своей красавице… Валерка-то еще не в курсе?

— Вчера вечером звонил, думаю, газеты еще не видел, может быть, повезет, — усмехнулась я. — Иначе наплюет на бизнес и примчится. И, между прочим, правильно сделает.

— Боишься? — вкрадчиво спросил лучший друг.

— Боюсь. Я уже ученая, и соваться куда попало не хочу.

— Не героическая ты женщина, Юленька, — рассмеялся Никита. — Нет в тебе должного авантюризма, присущего нашему пишущему брату, оттого вы плететесь в самом хвосте, так сказать…

— Замолкни, зануда, — фыркнула я. — Поехали уже.

— Поехали, — вздохнул Никита и хитро сощурился. — Юля, если ты падешь смертью храбрых, завещай мне свою "Инфинити".

— Типун тебе на язык! — рассердилась я и стукнула его по затылку.

Кот вертелся у дверей, терся об ноги, не давай ступить, и душераздирающе орал, как будто с утра во рту не было маковой росинки. Истине это не соответствовало. Чашка с "вискасом" стояла нетронутой, вот только молоко было выпито. Кот хотел карасей и был прекрасно осведомлен, что в морозилке есть еще пара рыбин. Не далее как утром он сожрал одну из них, пока я собиралась на работу. Попугай вцепился лапами в прутья клетки и истерично завопил, видя, что я сперва решила накормить конкурента. Этот ритуал был ежедневным. Пожирающий свою порцию кот всегда снисходительно глядел на пернатого, попугай матерно ругался на своем птичьем, но мне на его жалобы было наплевать. Кота я любила, а попугая нет.

Собрав вещи в маленькую сумку, я позвонила Никите, но его телефон был выключен. Не удивившись, я повторила попытку через четверть часа. Результат оказался тем же, видимо он сидел где-нибудь на пресс-конференции. Можно было, конечно, не дожидаться его, спуститься вниз самостоятельно и, загрузив в машину вещи, кота и клетку с попугаем, уехать самой, но что-то внутри протестовало против этого решения. Время, залитое липким душным сиропом летнего дня, точно остановилось, и даже тиканье часов стало приглушенным. Одуревшая от духоты живность расползлась по углам, стараясь не шевелиться, чтобы даже сонными движениями не вызвать энергию, согревающую тело. Кот развалился на прохладном кафеле балкона, попугай сонно ершился на своей жердочке. В доме было тихо. Не считая домашнего зверинца, я оставалась в квартире совсем одна, а в такие минуты семейной жизни начинаешь прислушиваться к себе, отчего события предстают в совсем ином облике.

Аналитика никогда не была моей сильной стороной. Предпочитая действовать молниеносно, я частенько "включала" мозги уже после, прокатывая ту или иную ситуацию, вспоминая тысячи мелких фактов, незначительных деталей и событий. Но сегодня, картинка в голове никак не складывалась, даже после обмена мнениями с Никитой. Слишком мало было у меня информации, слишком разрозненными были факты, и, что самое неприятное, я совершенно не представляла, каким боком к убийствам отношусь я сама? Несмотря на духоту, я поежилась, чувствуя себя ребенком, заглянувшим в замочную скважину спальни, но вместо привычной картинки уютного семейного гнездышка, увидел двух отчаянно совокупляющихся взрослых, хрипящих от страсти и истязающих свои тела в неестественных позах. Слишком страшной казалась мысль, что сейчас, в эту самую минуту, когда я, издергавшись, валялась на диване, кто-то страшный с тонкой лисьей усмешкой на изуродованном лице, наблюдал за мной. Мысль о скрывающемся в складках портьер убийце была настолько сильной, что я, не выдержав, встала и подошла к окну. За шторами, естественно, никого не оказалось. Чувствуя себя полной дурой, я вытащила из сумочки шокер и отправилась на разведку, заглядывая во все шкафы, под кровать и даже, что было невероятной глупостью, на антресоль в прихожей, поскольку ни одни маньяк туда бы не забрался. И только я, слегка успокоившись, решила выпить чаю, как зазвонил телефон.

Я подпрыгнула от неожиданности. Телефон трезвонил, не умолкая. Вспомнив, что Никита ждал моего звонка, я схватила трубку.

— Привет, солнце мое, — весело заорал в ухо Валера. — Ты соскучилась по мне?

Каменная жаба, топтавшаяся скользкими лапами на моем сердце, недовольно квакнув, убралась прочь. Едва не разревевшись, я сунула шокер между подушками дивана и завопила в трубку с энтузиазмом.

— Конечно! Когда ты приедешь?

Муж выдержал недобрую паузу, которая мне сразу показалась подозрительной.

— Я… пока не знаю. С этим дурацким кризисом все очень долго решается, Юля. Участок под строительство спорный, ввяжемся, а потом его к чертям снесут как в "Речнике".

— Почему снесут? — глупо спросила я. В голове пронеслось — Валера газет не видел, иначе начал бы орать так, что перепонки полопались.

— Ну, мало ли. Я документы видел, рядом парковая зона. Если кому-нибудь из чинуш взбредет в голову объявить наш участок природоохранной территорией, плакали наши денежки. Я на одних только взятках разорюсь.

— А в другом месте что, не получится?

— В другом месте не будет такой бойкой торговли. Тут же центр города.

— А ты парк не трогай…

— Юль, да кто его трогает? Здесь пустырь и помойка, но кто его знает, не входит ли он в реестр охраняемых земель. Я вчера полдня просидел в архиве — там два разных плана города, как хочешь, так и трактуй… Ладно, как там у тебя дела?

— Нормально, — осторожно произнесла я. — А что?

— Ничего, просто интересно, что делает любимая супруга… Чего тебе привезти?

— Пальмовую веточку и ракушек, — традиционно ответила я с облегчением.

— А батарейки для транзистора? — серьезно спросил муж.

— И батарейки… Да, кстати, я к маме пока перееду, так что туда звони теперь.

Муж насторожился. Я внутренне собралась, как перед броском, чтобы выйти из положения с наименьшими потерями: то бишь и себя с потрохами не сдать, и подозрений не вызвать. Неизвестно, что бы у меня получилось, если бы одновременно с вопросом мужа в трубке не донеслись странные отголоски.

— Чего это ты к маме переедешь? — недовольно спросил Валера, но я перебила, поскольку на заднем плане отчетливо услышала женский голос, обратившийся к мужу по имени… Не "Валерий Яковлевич", а фамильярно — Валерочка…

— Это кто там рядом с тобой? — грозно осведомилась я.

— Никого, я в архиве опять, — излишне быстро ответил муж, но я, естественно, не поверила.

— Что-то я не поняла, — напустив в голос меда со льдом, осведомилась я, — ты по полдня сидишь в архиве, а рядом, я так полагаю, ветхие старушки, которым ты годишься во внуки? И они, умиляясь, зовут тебя Валерочкой?

— Не Валерочкой, а Валерием Яковлевичем, — строго поправил муж. — Вечно ты слышишь звон, и не знаешь где он…

— Да неужели?

— Ужели… Ладно, мне уже убегать пора. Целую в шейку, рыбка моя!

— Привет курортной передай! — рявкнула я в трубку и швырнула ее на диван. Позабыв, что надо перезвонить Никите, я быстро переоделась, схватила в охапку кота и клетку с попугаем и бодрой трусцой направилась к выходу. Нет ничего приятного в подглядывании и подслушивании. Вот и я немедленно поплатилась спокойствием из-за случайного голоса в трубке. Переменчивые ветра вполне могли исказить отголосок, а дама, возможно, действительно сказала "Валерий Яковлевич". Только я до приезда мужа, и многие дни позже мучалась бы от мысли: кто был рядом, в опасной близости, фамильярно нашептывая нежные слова, якобы случайно прикасаясь к его длинным пальцам? Показалось мне, или муж солгал? Нервно повернув ключ, я распахнула входную дверь и ойкнула, отпрянув от неожиданности.

На пороге, протянув руку к звонку, стояла Земельцева, в дешевенькой трикотажной кофте мышиного цвета с глухим воротом, темной юбке, держа под мышкой облезлый портфельчик. Ее сумрачно-невыразительное лицо с темными подглазницами, обрамленное сальными волосами, на сей раз выглядело слегка удивленным и даже испуганным. Однако, она быстро взяла себя в руки, и через мгновение ее тонкие губы искривились в презрительной ухмылке.

— Уезжаете? — вместо приветствия осведомилась она.

— Не ваше дело, — ответила я грубо. Церемониться с ней совершенно не хотелось, а страха перед следовательницей я не испытывала. В конце концов, каяться мне было не в чем.

— Ошибаетесь, это как раз мое дело, — парировала Земельцева. — Позволите войти?

— Проходите, — досадливо ответила я и посторонилась. Клетку с попугаем я оставила у порога. Кот, недовольный присутствием постороннего, фыркнул и улегся на пороге кухни, всем своим видом выражая, что к миске гостья подойдет только через его труп. Земельцева огляделась и решительным шагом направилась в зал, но я схватила ее за руку.

— Обувь снимите, — потребовала я, глядя на черные куски грязи, отвалившиеся со стареньких туфель образца середины прошлого века. Земельцева поджала губы, но туфли сняла. Ступив босыми ногами на белый ковер, следовательница оглядела комнату с плохо скрываемой завистью. На фоне бело-персиковой гостиной Земельцева смотрелась помоечной крысой, застигнутой в кондитерской за поеданием торта. Хотелось сказать "кыш", но, пересилив себя, я жестом пригласила ее присесть.

— Чай, кофе, кисель, коньяк? — небрежно предложила я, вспомнив об обязанности хозяйки.

— Кисель — это, видимо, верх вашего гостеприимства, — усмехнулась Земельцева. — Сомневаюсь, что в такой квартире он водится.

— Зря сомневаетесь, — отбила я усмешку, — держу специально для малоимущих гостей, дабы не комплексовали.

— А вы хамка…

— А вы — нет?

Земельцева снова улыбнулась, и от этого стала еще менее симпатичной. Я с легкой брезгливостью оглядела ее с головы до ног.

Сегодня Лариса была без формы, но это ее совершенно не украсило. Весь облик следовательницы вполне соответствовал понятию "синий чулок". Не знаю почему, но я вдруг отчетливо поняла — она одинока. И дело даже не в ее сексуальных пристрастиях. Думаю, у Земельцевой давно умерли родители. Возможно, она жила с мамой, и теперь осталась одна в старой хрущевке, такой же неухоженной и необустроенной, как сама Лариса. В ванной течет кран, подтекает бачок унитаза, в кухне из стены вываливается розетка, а о прорванный линолеум со стершимся рисунком она спотыкается ежедневно, когда по утрам ставит чашку с остатками растворимого кофе в раковину. В трехрожковой люстре одна лампочка не горит, и ее некому сменить, по углам висит бахрома паутины, а ободранная дверь закрывается только на один хлипкий замок, потому что от второго ключи давно потеряны. На какой то миг я стала понимать ее лучше, но симпатии к этой худой женщине, пахнущей потом и чем-то тошнотворно сладким, так и не возникло. Более того, я почувствовала, как зачесались ладони, к щекам прилила кровь. В голове же запульсировало стойкое желание выгнать гостью на улицу.

— Юлия Владимировна, чем вы руководствовались, дав это интервью? — Земельцева вынула из портфеля смятую газету и, как она думала, эффектно швырнула ее на журнальный столик. Газета, скользнув по гладкой поверхности, сбила маленькую стеклянную фигурку не то крысы, не то мангуста. Фигурка упала на пол и прощально звякнула. Я перевела взгляд на пол. У крысы-мангуста отвалился хвост. Земельцева покраснела.

— Простите, — с трудом процедила она.

— О, не стоит беспокойства, — улыбнулась я. — Это всего лишь сто десять долларов…

Земельцеву перекосило, за чем я наблюдала с искренним удовольствием. Фигурку я купила в супермаркете за сорок рублей, но выглядела она эффектно, так что в мое вранье следователь поверила безоговорочно.

— Я заплачу вам, — невнятно прошелестела она.

— Ну что вы… такая мелочь, право слово… У меня если что, есть и богемский хрусталь… Хотите туда пошвырять газетами?

Земельцева стиснула зубы. Я ухмыльнулась и встала.

— Чувствую, что разговор у нас будет долгим. Пойду, поставлю чайник…

Осторожно подняв фигурку, я отнесла ее в кухню и выбросила в мусорное ведро. Жаль, конечно, одинаковых крыс-мангустов там не было, я выбирала самого симпатичного. Вначале, я хотела сварить кофе, но потом передумала. Перебьется. Чаю попьет, из пакетика. Она и воды из под крана пока не заслужила.

К моему приходу Земельцева успокоилась и освоилась. Я застала ее у стеклянного стеллажа, где стояли семейные фото, кои Лариса разглядывала с нескрываемым интересом. Ну, еще бы… Валера увлекается фотографией, а я всегда под рукой… Иногда не совсем одетая…

— По поводу этой статьи… — напомнила мне Лариса, села на диван рядом и, отхлебнув из чашки с шумом деревенской бабы, обожглась и поморщилась.

— Я не давала этого интервью.

— Но здесь написано…

— Мало ли что здесь написано… Миронов действительно приходил ко мне, мы беседовали, а затем явился Сахно. То, на чем он основал свою статью — мои личные домыслы и заметки на листке бумаги. Но я с ним ими не делилась. Свою версию я расписала в виде схемы на листке бумаги, бумагу выбросила, а он стащил ее из мусорной корзины.

— Что-то не верится, — презрительно усмехнулась Земельцева.

— Так проверьте. Сахно всегда страхуется и пишет все беседы, потому что из двенадцати месяцев восемь проводит в судах. Пусть предъявит вам мое интервью, если сможет. А это вряд ли, потому что все, что у Вити есть — исчерканная бумажка.

— Зачем же вы чертили эту схему?

— А это противозаконно? За мысли у нас вроде бы только при Сталине карали. Откуда я могла предположить, что он начнет копаться в мусоре?

— Откуда тогда взялись одиннадцать трупов? — сощурилась Лариса.

— Понятия не имею. Хотя… Я черкалась на макете полосы, а это была, дайте вспомнить… ну да, психология, а значит одиннадцатая полоса. В верхнем углу я еще раньше написала "одиннадцать", обвела кружком и поставила три восклицательных знака.

— Зачем?

— Затем, что полоса спорная. На ней должна быть реклама, а ее так и не принесли. Вот я и поставила себе такую напоминалку. Обычный рабочий момент… Еще чаю? Вы плохо выглядите, Лариса.

— Да, — со странной интонацией в голосе ответила Земельцева. — Давление, знаете ли… наверное, дождь будет. Если вас не затруднит, добавьте в чай ложку коньяка, иначе я боюсь, не дойду до дома…

— У меня нет спиртного в доме, — улыбнулась я, как вежливая барракуда. — Мы с мужем не пьем… Так вам еще чаю?

На самом деле в баре, скрытым в гигантском глобусе, было немало алкоголя самого разного градуса, а в холодильнике стояла водка. Не говоря уже о подаренной Жанкой бутыли с вином. Но угощать Земельцеву мне не хотелось… Вот еще…

— Я почему-то так и думала, — сказала Земельцева и вынула из портфельчика плоскую стеклянную бутылочку с коньяком. Я долила Ларисе чаю.

Когда она потянулась за чашкой, я обратила внимания на ее пальцы: короткие, толстые, сильные… Неухоженные руки мужчины, способного и грядку вскопать и жертву задушить без особых усилий. Ее глаза, темные, как засохшая вишня, колючие и неприветливые, окруженные сеточкой ранних морщин, смотрели на меня с неприятным вожделением. У висков плохо прокрашенных волос виднелась седина. И вот сейчас, когда она, с посеревшим от напряжения лицом, смотрела прямо в глаза, становилось как-то не по себе.

— А ничего, что вы пьете на службе? — сладко поинтересовалась я. Только сейчас до меня дошло, чем от Земельцевой пахло. Она уже приложилась к бутылочке, а потом зажевала запах чем-то сладким, что слегка разбавило алкогольные пары.

— Фактически рабочий день уже закончился, — невозмутимо ответила Земельцева. — А то, что сейчас я пью чай с коньяком, так это в лечебных целях.

"Ну да, — подумала я, — а то, что ты полшкалика по дороге сюда выкушала, это в профилактических целях".

— Юля… Ничего, что я так, по-простецки?… Так вот, Юля, с чего вы решили, что так называемый Джокер, выбрал в жертвы мэра и губернатора? — вкрадчиво спросила Лариса.

— Я так не думаю.

— Но Сахно отчего-то подумал иначе? В вашей схеме мэр и губернатор рассматривались в качестве потенциальных жертв?

— Ну да. Но только потому, что я не знала, с кем еще могу ассоциировать короля и туза. Не думаю, что Джокер выберет мэра и губернатора. По-моему, он нападает только на беззащитных.

— А про карты вам, конечно же, Миронов рассказал? Что же вы замолчали? — Земельцева рассмеялась, но в голосе было больше пьяного злорадства, чем торжества. — С чем я его и поздравляю. Ему теперь грозит служебное расследование, если только…

— Что? — не поняла я. Земельцева поставила чашку на стол и подвинулась ко мне ближе. Запах несвежего белья, потного тела и алкоголя ударил мне в нос. Я поморщилась.

— Миронов ведь твой любовник? — горячо зашептала Лариса и потянулась к моей коленке. Это был не вопрос, а скорее утверждение. — Я угадала?

— Нет, но мне вас, похоже, в этом не убедить. И вообще, не могли бы вы дышать в другую сторону? Мне вредно сидеть на сквозняке.

— Смелая, да? — оскалилась Земельцева. — Ну, ничего, я люблю таких, смелых… Они в койке вертлявые, сучонки, так извиваются… Любо дорого…

Глаза у нее были страшные. Зрачки расширились до предела, словно два ствола, готовые оскалиться выстрелом картечи. Пересохшие губы подергивались, а руки тряслись, как в припадке.

— Хахаля твоего мы от дела отстраним, чтобы под ногами не путался… А тебя в одиночную камеру, как соучастницу… Чтобы никто к тебе не приходил… Только я…

Минутный ступор, в который я впала, прошел. Подскочив с места и оторвав сморщенные ручки-лапки, я заорала, что было мочи:

— Пошла вон!

Удар в челюсть уронил на диван. Земельцева накинулась на меня, как пантера, разрывая блузку, и рыча, как зверь. Я попыталась оттолкнуть ее от себя, но Лариса снова ударила меня, угодив в ребро. Одной рукой она вцепилась мне в горло, а другой срывала с меня юбку, не прекращая рычать и странно всхлипывать. Я отчаянно брыкалась, но она знала, куда надо ударить, чтобы подавить мое сопротивление.

Треснула по шву и улетела куда-то юбка. Следом отправились трусики. В полуобморочном состоянии, я вдруг поняла, что меня буквально кантуют и усаживают на диван, как тряпичную куклу. Смутно, как в тумане, я видела, как Лариса срывает с себя блузку и припадает тонкими сухими губами к моей груди, облизывая сосок. Ее рука мяла вторую грудь, другой рукой она освобождалась от остатков одежды. Вяло, как надоедливую муху я отталкивала от себя ее горячее, дурно пахнущее тело. Влажное прикосновение языка оставляло на коже ядовитый след, словно по нему прополз космический слизень-убийца, заражавший все живое своими отвратительными выделениями.

Лариса сместилась вниз и, раздвинув мне ноги, устроилась между ними на полу. Кончик ее языка пополз вниз, с хищным напором вонзившись в пупок. Разбросав руки в разные стороны, я накренилась вбок и, наверняка упала бы, если бы Земельцева, на миг оторвавшись от созерцания моей промежности, не придала мне вертикально-сидячую позу. Моя рука, оказавшаяся между диванных подушек, нащупала нагретую пластмассу.

— Карамба! — раздался сверху истошный вопль. Земельцева подскочила от неожиданности, и в этот же момент я ткнула ее шокером в живот.

Лариса перелетела через журнальный столик и рухнула на пол с громким стоном. На люстре раскачивался и хлопал крыльями перепуганный попугай, который мастерски открыл дверцу клетки и выбрался наружу в самый нужный момент. Пока Лариса корчилась на полу, я метнулась в спальню. Там, в прикроватной тумбочке, лежала до сих пор неиспользованная "оса". Пистолет муж купил давным-давно, когда травматические пистолеты еще не были под запретом, а регистрировать его все было недосуг. Трясущимися руками, я зарядила пистолет и, накинув халат, вернулась в комнату.

Земельцева пришла в себя через десять минут. Охая и держась за голый живот, она ненавидящим взором уставилась на зажатый в моей руке пистолет.

— Я тебя убью, — прошипела она. — Сучка…

— Убирайся! — заорала я в ответ. — Или я тебя сейчас полголовы снесу.

— Из этого? — Лариса постаралась презрительно ухмыльнуться, но получалось плохо. Губы тряслись, с нижней текла кровь.

— Из этого, — подтвердила я и подняла ствол повыше. — Не думай, что промахнусь. Пошла вон!

Больше мы не проронили ни слова. Земельцева, морщась и вскрикивая, собрала одежду, ползая на четвереньках, взяла портфельчик и нашла в углу свой штопаный лифчик. Я открыла ей дверь, не опуская пистолета. В дверях, она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Я тебя все равно посажу, — сказала Лариса. Вместо ответа я ударила ее кулаком в нос. Захлопнув дверь, я сползла по стене. Тут же раздался звонок.

— Отдай туфли, сволочь, — заорала Лариса из подъезда. Натолкнувшись взглядом на грязные башмаки, я схватила их и с яростью швырнула с балкона вниз.

Полчаса я, совершенно отупевшая, сидела под дверью, ревела и тряслась. Испугавшийся шума кот наконец-то вылез из невидимого убежища и начал истошно мяучить, лезть на руки и лизать лицо. Его появление вдруг стало каким-то якорем, стабилизировавшим меня на этой земле. Сбросив халат, я почти бегом пролетела до ванной. Там меня долго рвало. Бока, помятые Ларисой, болели, челюсть саднило, кожу исполосовали следы ногтей. Я залезла в ванну и включила холодный, почти ледяной душ, смывая с себя боль, кровь и грязь этих липких объятий.

Холодные струи отрезвили меня, вернув способность соображать. Земельцева не оставит меня в покое. Чего доброго, и правда упрячет в камеру. Значит, действовать нужно сейчас. Валерию знать о моем унижении не нужно, иначе он наломает дров, да и примчаться сюда он не успеет. Никита? Его помощь потребуется, но позже… Кстати, где он? Миронов? Он и сам в двусмысленном положении из-за того, что выболтал нам со Шмелевым. Здесь нужно заступничество кого-то посильнее… Ну да, разумеется… Неуклюже выйдя из ванной, я нашла мобильный.

Городской прокурор Егор Бобрин в этот момент веселился в загородном коттедже, и моему звонку не слишком обрадовался. Но когда я вкратце описала ему ситуацию, матерно выругался.

— Юля, ты где сейчас? Дома? Никуда не уходи, я еду…

— Гоша, я боюсь, — прервала я. — Она ведь не остановится. А если она в этот момент выписывает ордер на арест? Пока ты доедешь, она упечет меня в кутузку.

— Я к тебе кого-нибудь пришлю, — сказал Егор, но я снова не дала ему договорить.

— Как я узнаю, что это твой человек? Гоша, она же ненормальная… Напишет там, что у меня в квартире оружие или наркотики, вызовет силовиков, они меня вместе с дверями вынесут.

— Тогда сматывайся, — приказал Егор. — Ехать ты в состоянии?

— Да, — мрачно ответила я.

— Садись в машину и уезжай, только не к родителям, там тебя найдут. К подруге, на съемную квартиру — куда хочешь, только скройся на ближайшие три-четыре часа. Я приеду через полтора часа, вызову ее, ты должна быть под рукой. Напишешь заявление, снимем побои… Тебе сильно досталось?

— Порядком.

— Хорошо… В смысле, плохо, конечно, но для дела это полезно. В квартире ничего не трогай, там должны остаться ее следы. Все, я еду. Где тебя искать?

Я продиктовала номер второго мобильного, прикупленного по случаю специально для того, чтобы прятаться. Этот номер знали немногие.

— Ты намерена возбудить дело? — осторожно спросил Егор. — Просто… знаешь, многие жертвы насилия…

— Я хочу, чтобы в моей жизни Земельцевой больше не было, — жестко сказала я. — И поэтому готова на все.

— Тогда уходи из дома и держи хвост пистолетом. Я скоро буду.

Слезы, которые я сдерживала на протяжении всего разговора, хлынули в самый неподходящий момент. Подсознательно понимая, что на истерику у меня нет времени, я упала на пол и, свернувшись клубочком заревела, уткнувшись носом в коленки… Спасительное время застыло в сахарном сиропе. И когда я подняла голову, подумав, что провалялась так не менее пары часов, обнаружила, что прошло всего десять минут. На улице зажгли фонари, на город падала раскинувшая крылья птица-туча, черная и страшная. Схватив в охапку кота и сумку, я бросилась вниз, запихала все в машину, и уже усевшись за руль, вспомнила, что оставила в квартире своего спасителя попугая. Чертыхнувшись, я побежала обратно, косясь вверх. Небо уже плевалось редкими каплями дождя. Но вымокнуть было меньшим из зол.

В подъезде почему-то не горели лампочки. Наверное, вырубило свет. У нас такое случалось иногда, поэтому я не сделал попытки вызвать лифт. Не хватало еще застрять в нем. На площадке было темно, как в известном месте афроамериканца. Осторожно, стараясь не упасть, я поднималась по лестнице, держась за перила. У двери выронила слабо звякнувший брелок и долго искала его на полу. И уже повернув ключ в замке, почувствовала, что на лестнице не одна.

Лимит криков на сегодня был исчерпан. Поэтому я успела лишь выдохнуть, когда черная тень рванулась ко мне.

Олег

Я с любопытством огляделся вокруг. Прежде мне еще не приходилось так вплотную соприкасаться с теми, кого я считал картами, уже выброшенными из колоды. Да, конечно, был Валет, но это совсем другое дело… Квартира Валета ничем не отличалась от грязных подворотен, подъездов и улиц, песчаных карьеров и заполненных водой котлованов, где я ждал в засаде. Жилище Дамы было иным.

Странно, но я никогда раньше не думал, что берлоги могут создавать настроение. Исключение составляла лишь моя нора, убежище, место, где я зализывал раны. Но это место… да, оно создавало нужный настрой.

Прежде всего, меня удивили простыни. Две бельевые веревки, державшиеся на гвоздях, крест накрест пересекали комнату, и на них, как в моем счастливом детстве сушилось постельное белье. Такое варварское великолепие в век стиральных машинок со встроенным интеллектом встречалось нечасто.

Простыни напоминали паруса, и почему-то облака, комковатые и несвежие. Я подошел ближе и прижался к ним лицом, вдыхая забытые ароматы. Влажная ткань пахла чем-то свежим, химическим, морозным. Даже кожа, казалось, покрылась мелкими стрелочками инея, от воспоминаний, еще совсем недавно вызывавших слезы…

"…Ты видишь, Малыш, это жулики… и они замышляют злодейское преступление на крыше… Тебе страшно?"

Мне — нет…

Когда-то давно, пока была жива мама, она тоже развешивала белье дома, правда, только зимой, принесенное с мороза, какие-то минуты твердое, стоявшее колом, неподатливое, но так упоительно пахнущее зимой. У нас с Игорем была пластмассовая обезьянка оранжевого цвета, с лапками-крючками, и мы цепляли ее за веревку. Так она и висела, в этих тряпичных джунглях до самого утра, пока мама не начинала снимать белье. Веревки тряслись, и обезьянка падала, но мы убеждали себя, что ей не больно.

"…А сейчас ты увидишь настоящее приведение… Дикое, но симпатичное…"

А мне не страшно. Нисколько.

Я повидал столько призраков, что перестал их бояться. Они приходили ко мне во снах. Я помню лишь нескольких. Грустное мамино лицо с вертикальными складками, усталое и изможденное, ни в чем не упрекавшее, утомившееся жить. Другая женщина была ужасна, с синим лицом висельника, обожженной кожей и узловатыми пальцами-крюками, как у оранжевой обезьянки, которую она безжалостно сожгла в печи. Призрак спившегося синерожего мужичка и вовсе вызывал у меня лишь презрительную ухмылку. Даже в кошмарах он просил подаяния, на сто грамм дешевой водки. Я не боялся никого, даже тех, кто начинал приходить недавно. И только один призрак продолжал пугать меня.

Он всегда поднимался из матовой черной воды, мучительно кашляя и отплевывая мутную жижу из провала рта, протягивая ко мне скользкие щупальца. Его щеки проели черви, глаза сожрали рыбы, но он всегда меня видел, и всегда находил. На рубище, сгнившем в мертвой воде, гроздьями висели раковины речных моллюсков, а некоторые из них впивались в синюю кожу, войдя внутрь наполовину, и продолжая двигаться.

"… Тебе страшно?"

Да…

Я оттолкнулся от простыни, как от гладкой поверхности, покрытой глянцевым мрамором, и закружился на месте, разведя руки в стороны. Простыни закрутились узлами, слетев с веревок, превращая меня в героя древнегреческих мифов. Я стал Икаром, и летел к Солнцу, дерзнувшему состязаться со мной в красоте. Увешанный белыми тряпками, я нелепо взмахнул руками, и на миг представил себя в кабине планера. Когда-то давно я летал, потому что совершенно не боюсь высоты. Летать — это не падать. Смерти нет, нас просто зовут чайки.

Скоро забава мне надоела, и я, стряхнув с себя мокрое тряпье, продолжил осматривать квартиру. На древней стенке лежала ее расческа, грязная, с застрявшими прядями темных волос. Я осторожно понюхал ее, а потом причесался.

От расчески пахло сладковатой гнилью. В этой квартире все пахло так. Даже в ванной, где Дама валялась на полу, освежитель воздуха был с запахом давленного винограда Изабелла, приторно-кисловатым и пошлым. Повертев расческу в руках, я сунул ее в карман куртки. Оставлять настолько четкие следы я не собирался.

За стеклом, среди рюмок и салатниц, стояли две фотографии в простых деревянных рамочках: Дама с пожилой женщиной, застывшие в неестественных позах, и Дама соло, в безвкусном вечернем платье и пародии на прическу. Пожилая женщина гордо вытягивала провисший подбородок, на ее впалой, висящей груди, были приколоты ордена и медали. Я открыл шкаф и поворошил белье. Возможно, мне показалось, но из деревянного нутра несло той же приторной сладостью. Я долго не мог понять, чем провоняла эта квартира, похожая на гроб, а потом сообразил — сырость, удел всех квартир на первом этаже, выходящим на север.

На крохотной кухне было не лучше. В мойке опасной башней кренилась грязная посуда. Остатки завтрака так и не убрали со стола. Сковородка с недоеденными котлетами и макаронами, была безжалостно сдвинута в сторону. В одной котлете, надкушенной и неаппетитной, торчала забытая вилка, на которой сидела довольно потирающая лапы муха. На краешке стола стояло зеркало в пластмассовой раме зеленого цвета, загаженное насекомыми. У зеркала валялся открытый тюбик губной помады. Я взял его и понюхал, а затем, повинуясь минутному порыву нарисовал сердечко на новом двухкамерном холодильнике, торчащем на кухне инородным телом. Недолго думая, я открыл дверцы и произвел ревизию. Найдя в морозилке банку с клубничным мороженым, я взял ложку и, отламывая от затвердевшей розовой глыбы по кусочку, начал есть по пути в спальню.

Спальня не радовала ни розовыми простынями, ни рюшечками. Здесь не было ничего женственного, словно на узкой кровати спал солдат. Недорогое синее покрывало резко диссонировало с желтыми обоями, которые давно пора было переклеить. У потолка бумажные полосы уже отставали друг от друга. На деревянном комоде стояли две фотографии: Дама сольно и Дама в компании с молодой, красивой брюнеткой с неожиданно затравленным взглядом. Я заскучал, сунул в рот ложку с мороженым, а остальное вывалил на ковер. Яркая розовая кучка выглядела празднично и нарядно. Я довольно ухмыльнулся и сунул ложку в карман.

Я уже выходил, когда увидел это. На стуле, с навешанными на спинку тряпками, сидела кукла. Обыкновенная пластмассовая кукла, с кустарно размалеванной мордашкой, ненатурально грудастая, с торчащими темными патлами. На кукле был странный наряд, отлично сочетавшийся с ее раскрашенным под шлюху лицом. Пластиковое чудовище обтягивал неумело сшитый кожаный комбинезончик. Краска на вульгарном личике оплыла и размазалась. Я взял куклу и понюхал. Да, так и есть, гуашь… Хозяйка Барби, в данное время отдыхавшая на полу, любила очень странные игры.

Вода в ванне уже давно набралась и лилась через край, прямо на безвольное тело, спеленатое скотчем, словно коконом. Дама приходила в себя и странно дергала головой, пытаясь уклониться от струй воды. Из носа вырывалось тяжелое дыхание, рот был заклеен липкой лентой, словно дупло. Я улыбнулся.

Поднимать ее с пола было тяжело и неудобно. Дважды я ударил ее головой о раковину, хотя совершенно не хотел. Свободного места в этой крохотной ванной было мало. Подтащив ее к бурлящей купели, я с трудом перевалил Даму через чугунный край.

Холодный поток хлынул на пол. Дама мгновенно пришла в себя и ошалело уставилась темными глазищами, готовыми выпрыгнуть из орбит, мне в лицо. Я улыбнулся и помахал ей рукой, с зажатой в ней картой.

— Привет!

Дама завозилась и постаралась разорвать узы, но у нее, естественно, это не получилось. Нет пут надежнее нескольких слоев скотча, слипшегося между собой. Ее лицо посинело от напряжения, а глаза заметно налились кровью. Кажется, она попыталась освободить рот, так ведь и голову я тоже обмотал несколько раз. Я закрутил кран.

— Ты ведь знаешь, что это? — я помахал перед ее глазами картой. — Ну? Знаешь?

Молчание, и ужас во взгляде. Я протянул вперед руку и зажал Даме нос. Она забилась и выгнулась дугой, стараясь выбраться из воды, но я придержал ее.

— Знаешь, что это? — спросил я, разжав пальцы. Дама закивала с ожесточением. В темных цыганских глазах вспыхнула ненависть.

— Отлично, — обрадовался я. — Значит, объяснять не придется. Твоя вина лишь в том, что оказалась такой дурой. Что тебе стоило пошевелить мозгами?

Она снова затрясла головой и приглушенно закричала, зажмурившись. Я вздохнул.

— Знаешь, я против тебя ничего не имею, — честно признался я. — И вообще, ты у меня идешь вне плана, хотя, какого черта? Ты бывала в Америке?

Дама затрясла головой и, собрав брови домиком, зарыдала, захлебываясь, пытаясь откашляться.

— И я не был. Но по слухам америкосы — деловые люди. Очень деловые. Им нашей души не понять. Но в одном они правы. Бизнес — есть бизнес. Но не бойся. Ты слышишь? Это чайки…

Беззвучный крик ударил мне в ладонь, когда я вдавил ее голову туда, под толщу воды, в зеленоватую тишину и покой. Она боролась изо всех сил несколько секунд и почти вырвала из пут одну руку, но потом ее трепыхания стали все слабее и слабее, пока не прекратились вовсе, с прощальными пузырьками и красноватыми разводами.

Я устало поднялся и с вялой усмешкой оглядел себя. Моя одежда была совершенно мокрой. Но это не имело значения. На улице шел ливень. Мне осталось только одно, последнее дело.

Не имело значения, что кто-то настойчиво звонил в дверь пару часов назад. На телефоне было семнадцать пропущенных вызовов. Мир чего-то хотел от Дамы, плавающей в собственной ванной, со сломанным носом и почти освободившей одну руку. Но, увы, она ничего не могла ответить. А я мог.

На часах было четыре утра, когда я набрал хорошо знакомый номер.

Юлия

— Миронов, ты идиот, — удрученно констатировала я. — Я из-за вас чуть заикой не осталась.

— Сама хороша, — язвительно парировал он. — Говорили же тебе, никуда не выходи одна. Нет, блин, поперлась…

Я стиснула зубы и промолчала. В принципе, он прав. Не уехали бы мы с Никитосом, не поставив в известность Миронова, не было бы у меня такой головной боли…

Головной ли?

Закрывая дверь квартиры, я услышала шорох за спиной. Верный оруженосец Семенов каким-то чудом проскочил в подъезд в тот момент, когда я утрамбовывала в машину багаж, и меня не заметил. Пролетев с разбегу мимо квартиры (мы все забываем прикрутить номер), он забежал на площадку выше и увидел меня, возвращающуюся за попугаем, и, по какой-то идиотской причине не стал меня окликать, а подкрался сзади. Как я не умерла на месте — не знаю.

Узнав, что случилось, Семенов вызвал шефа. Вести машину я была не в состоянии и доверила руль Семенову, но через пару сотен метров я оклемалась, увидев, как он разворачивается. Управлять моим оранжевым танком надо уметь, поэтому я согнала Семенова с водительского кресла и помчалась прочь от дома. Кирилл встретил нас во дворе, забившись в арку между домами, ежась, как мокрый воробей. И как только я вкратце рассказала ему о происшедшем, в голове выключилось слабенькое напряжение в шестьдесят ват.

Очнулась я на диване, завернутая в плед. Высокая блондинка участливо погладила меня по плечу и принесла чай. Откуда-то доносились два мужских голоса. Блондинка удалилась, в комнате мгновенно появился Миронов, говоривший по моему телефону.

— Прокурор, — сказал он. — Будешь говорить или пусть он сюда приедет?

— Пусть приедет, — тупо согласилась я. Двигаться не хотелось, как и думать. Волна адреналина, поддерживавшая меня последний час, схлынула, уступив место унылой апатии и жалости к самой себе. Чай стыл на журнальном столике. Я сделала попытку отхлебнуть из чашки, но быстро поставила ее на место. Руки тряслись так, что содержимое выплескивалось на пол. В комнату пару раз заглянул Семенов с невероятно красными ушами. Вид у него был очень виноватый.

Егор приехал не один. В качестве поддержки, он прихватил с собой супругу. Марина быстро растолкала мужиков по углам, и, позвав на помощь блондинку, оказавшуюся женой Кирилла, привели меня в более-менее божеский вид.

— Юля, — тихо спросила Марина, — ты в больницу поедешь?

Я поехала. Стиснув зубы, я выдержала унизительный медосмотр. Толстая заспанная тетка вертела мною, как хотела, недовольно бурча под нос, что, мол, надо дома сидеть, а не искать приключений на мягкое место. Мне еще досталось, что я, как дура, смыла часть следов под душем. Я терпела недолго. Сперва доходчиво объяснила, что изнасилования не было, была лишь попытка, затем в красках расписала, что я думаю о профессионализме здешних медиков. Закаленная борьбой с капризными пациентами, тетка пыталась что-то возразить. На звуки повышенных голосов прилетела Марина, начала размахивать красными корочками, грозить всеми небесными карами. Я возвысила голос, и вместе с подругой мы в два счета уделали врачиху.

— Сучка, — подытожила Марина, когда мы оказались в приемном покое. — Ни грамма сочувствия.

— Ей по должности не положено сочувствовать, — мрачно отозвалась я. — Ты же слышала: дома надо сидеть, порядочных женщин не насилуют.

— Видимо, она думает, что с ней такая история никогда не случится.

— Нет, конечно. Она ж не женщина, а этот… плазменный андроид.

Марина улыбнулась.

— Оклемалась?

— Что-то вроде того, — пожала плечами я. — Мне и похуже доставалось. Посмотри, синяк на лице будет? Эта тварь меня вот сюда ударила…

— Ну да, припухла щека и уже вроде наливается… надо примочку сделать. Пойдем, наши мужики там уже извелись. Да… Юль, мужу то скажешь?

Я отрицательно покачала головой.

— Ну, оно и понятно, — вздохнула Марина. — Я бы тоже не сказала, наверное.

В итоге, я все равно оказалась дома. Вызванная Егором бригада снимала отпечатки пальцев, упаковывала в прозрачные мешочки порванное белье, а сам он сидел рядом со мной на кухне, хмурый и раздраженный.

— В прокуратуру Земельцева не приходила, наряд не вызывала, — доложил он. — Это значит, что заводить на тебя дело не рискнет. На звонки не отвечает.

— Дома ее тоже нет, — негромко сказал Семенов. — Я только что оттуда. Свет выключен, в квартире тихо, на звонки и стук никто не реагирует. Она, что, одна живет?

— Да кто ее знает, — отмахнулся Егор. — Давайте хоть чаю попьем что ли?

Я попыталась встать, но Марина удержала меня и сама споро приготовила чай, вытащила из холодильника кое-какую снедь. Какаду, сидевший в клетке на холодильнике, получил крекер и довольно щебетал, время от времени откусывая от него по кусочку. Недовольный кот валялся на подоконнике, нервно дергая хвостом. Ну да, я бы тоже предпочла покоя и тишины. Я вновь рассказала всю историю, опустив подробности нападения.

— Почему ты ее впустила? — раздраженно спросил Кирилл.

— А что я должна была делать? Да и не собиралась я ее пускать, мы в дверях нос к носу столкнулись. Кто же знал, что она с придурью? А вы тоже хороши…

— Мы во всем виноваты, да? — едва не заорал он. — Говорили тебе, не высовывайся, одна не ходи…

— Миронов, заткнись, — посоветовала Марина. — Юлька права. Откуда ей было знать про эту… Земельцеву…

— Да знала я, что она лесбиянка, мне Жанка рассказала, — возразила я. — Но предположить, что она на меня нападет, никак не могла. И одна я никуда выходить не собиралась. Меня Никита до дома проводил, и забрать должен был, только у него телефон выключен…

Я забеспокоилась.

— Кстати, где он?

— В районе твой Шмелев, — скривился Кирилл, — успокойся. Звонил он на твой мобильный. Зачем-то понесло его в Тимирязево, а по дороге машина встала в луже. Там гроза страшенная, да и место такое — низинка, связи не было, короче говоря, вот он до вечера там и куковал.

— В Тимирязево? — удивился Егор.

— Ну да, а что?

— Ничего. Просто Земельцеву к нам из Тимирязево перевели. Она в районной прокуратуре там сидела.

— Шмелев, это такой худенький мальчик с умными глазками? — осведомилась Марина. Я кивнула. — А, ну тогда понятно… Уж не за подноготной ли мадам Земельцевой он отправился?

— Ты его знаешь что ли? — удивилась я.

— Ну, как знаю… С тобой видела, да и в прокуратуру он таскается к нам без конца. Он очень нашим девочкам из секретариата нравится. Культурный, вежливый…

— Культурный, вежливый, — ехидно передразнил Миронов. — Они вместе с этим культурным лезут, куда их не просят. На фига интервью дала?

— Я не давала.

— А кто давал? Пушкин?

— Миронов, заткнись, — устало сказала я. — У меня и без того голова раскалывается.

— Юль, — вмешался Егор, — заявление сейчас напишешь? Не таскать же тебя в прокуратуру в таком состоянии. Или завтра придешь?

— Давай сейчас напишу.

— Пиши. Подробненько, по пунктам, как она пришла, чего хотела…

Я взяла ручку.

— Что свое роскошное тело предлагала, писать?

— Пиши, — кивнул Егор.

— А что я ей ответила, надо?

— А что ты ей ответила?

— "Пошла вон, бабушка, пусть тебе тимуровцы минет делают", — мрачно ответила я.

Стены кухни содрогнулись от дружного хохота. Марина пороняла на пол печенье, Семенов тряс головой, зажимая рот руками, налившись свекольным соком, Миронов хохотал не стесняясь, и даже серьезный Егор подхихикивал.

Следственная бригада управилась быстро. Я написала заявление, отдала Егору, тот кивнул и, сложив листок вчетверо, сунул его в карман.

— Завтра к себе эту сучку вызову и устрою ей сладкую жизнь. Служебное расследование Земельцевой как минимум обеспечу, даже областной прокурор не поможет… Кстати, действительно странно, что она через мою голову к нему пошла.

— Егор, там явно серия, — устало сказал Миронов. — Ну, сам посуди, все жертвы — утоплены, или удушены, и впоследствии сброшены в водоемы. На каждом трупе найдены карты, причем из одной колоды. И самое любопытное, что каждую жертву можно привязать к номиналу карты.

— Дело это у Земельцевой я заберу, — пообещал Егор. — У вас есть хоть какие-то соображения?

— Почти ничего. Единственный подозреваемый — Олег Муроенко, был приятелем одной из убитых, но причастен ли он к делу — неизвестно. Где живет — неизвестно, работает дизайнером и, будучи фрилансером, на работе не показывается.

— И что? — раздраженно буркнул Егор. — Вы не можете его найти?

— Пока не получается. Телефон выключен, причем хорошо так выключен…. Пеленгатор не берет, значит, даже батарейка вынута. Единственный родственник — родной брат, живет на съемной квартире. Семенов сегодня караулил его весь вечер — тоже ноль. Не появился там Муроенко. Мы даже к программистам сунулись, послали Муроенко заказ на разработку рекламного проекта, думали, вдруг по IP-адресу определим местонахождение. И тут по нулям.

— Кредитки, камеры слежения? — бросив на меня быстрый взгляд, спросил Егор.

— За последний месяц деньги с кредитных карточек он не снимал, — вздохнул Семенов. — В поле действия камер не попадал, междугородних билетов на поезд, самолет и даже автобус не покупал. Брат, скорее всего, знает, где он, но нам не говорит. Земельцева на его разработку санкций не давала.

— Ну, так я дам, — подытожил Егор. — Берите брата в оборот. Наружку приставьте, не мне вас учить. Юлькин телефон на прослушке?

— А толку? — вздохнул Миронов.

— Разве вы не можете определить, откуда он звонит? — забеспокоилась я. — Ну, давайте, если он еще позвонит, я продержу его на линии столько, сколько нужно для обнаружения. Кстати, это сколько? Тридцать секунд?

Мужчины посмотрели на меня, как на дуру. Я обиделась.

— Я что-то не так сказала?

— Юля, — снисходительно, как маленькой, пояснил Миронов. — Не смотри голливудских боевиков, это вредно для мозга. Если сейчас любой мобильник номер определяет, неужели наша техника должна ждать тридцать секунд, чтобы запеленговать автора звонка? Не такие мы отсталые. Ты же была у нас в ЦОНе*, видела, на что мы способны… Не в этом проблема.

— А в чем? — спросил Егор.

— Да наш маньяк, в принципе, не очень-то и прячется. И номер скрыть не пытается. Только каждый раз он звонит с номеров жертв. И телефон использует всего один раз. Ищи-свищи его…

— Кроме этого… как его… Муроенко, у вас фигуранты есть?

— Нет, — вздохнул Кирилл. — Жертв отрабатываем, но ничего общего между ними так и не нашли. Единственная зацепка нами выявленная, то, что жертвы живут в пределах хождения автобусного маршрута номер пять.

— Вами выявленная? — ехидно поинтересовалась я.

— Ну, вами, — согласился Миронов. — Когда Шмелев мне об этом сказал, я проверил — так и есть. Трупы действительно находили по кольцу, по этому же кольцу жертвы и жили ранее. Да и на Муроенко надежда хилая. Ну, знал он Тыртычную, и что из этого? Я с ее сестрой разговаривал. Тыртычная замуж хотела, но не убивать же ее из-за этого. Тем более, что беременной она не была, вскрытие показало. В общем, уперлись мы в тупик. Похоже, это действительно маньяк, и убивает он бессистемно.

— Ну, какая-то система в его действиях есть, — покачал головой Егор. — То, что мы ее не видим, не значит, что таковой нет. Ладно, завтра с утра на доклад, и все документы мне на стол.

— А с областным прокурором чего делать? — спросил Кирилл.

— Ничего. Мы ему пока не скажем. Этот пенек старый мечтает только о том, чтобы на пенсию уйти благополучно. Юля, может, ты к нам поедешь?

— Да, Юль, поехали, — сказала Марина, отчаянно зевавшая уже с полчаса. — Не сидеть же тебе дома одной?

— Нет, я лучше дома, — слабо улыбнулась я.

— Одна? Ты с ума сошла!

— С ней Семенов останется, — вмешался Кирилл. — Останешься, Семенов?

Семенов покраснел и быстро-быстро закивал. Не могу сказать, что я обрадовалась компании. Несмотря на мерзость пережитого, страх и неуместное чувство собственной ущербности, я предпочла бы остаться одна. И уж в ком-ком, а в утешителе с щенячьим восторгом в глазах точно не нуждалась. Но возражать не стала. В конце концов, не постель же мне с ним делить? Переночует в гостиной, куда я после пережитого не хотела даже заходить. На мгновение я почувствовала волну отвращения: как же я буду жить в этой квартире, смотреть телевизор, сидеть на том самом диване? А потом пришла спасительная мысль — переклею обои, переставлю мебель, сменю диван. Никаких бело-персиковых тонов, сделаю комнату лаймово-зеленой, выпрошу у мамы фикус, и будут у меня собственные джунгли. Попугай точно обрадуется. Вот Валерка-то удивится…

Мысль о муже погасила слабый луч моего хорошего настроения. Не уехал бы он в командировку, не попала бы я в такую ситуацию. Может, именно поэтому я излишне сухо попрощалась с гостями, чувствуя страшную слабость и невероятную обиду. Без лишних церемоний я достала из шкафа постельное белье, сунула его в руки оторопевшему Семенову и без объяснений ушла в ванную, где пролежала в горячей воде около часа, выплакавшись вволю.

Когда я, красная после ванны, отлакировав вколотое мне в больнице успокоительное дозой ново-пассита вышла из ванны, Семенов еще не спал, и сидя на диване, в брюках и майке, настороженно смотрел на меня. Телевизор беззвучно разевал рот, на экране мельтешили гангстеры, паля друг в друга из бесшумных пистолетов.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи, — ответил Семенов, которого вообще-то звали Сашей. В его голосе было что-то большее, чем участие. А может, мне это только показалось?…

Я ожидала, что промучаюсь всю ночь без сна, или, что хуже, меня добьют кошмары, где оскалившаяся вампирскими клыками Земельцева разорвет мое горло. Но едва оказалась в постели, как поддерживавший меня, несмотря на двойную дозу лекарств, шквал адреналина, превратился в легкую зыбь. Я уснула через пару минут, и ничего мне так и не приснилось до того момента, пока не запели флейты брошенного на тумбочку телефона.

Часы показывали четыре утра. С трудом разлепив глаза, я вырвала себя из тяжелой дремы, зажгла лампу и приложила телефон к уху. За миг до того, как в трубке раздался голос, затуманенный разум рассекло предположение, нет, черт побери, твердая уверенность, что сейчас я услышу знакомый голос.

— Здравствуй, детка, — вкрадчиво сказал он, после моего "алло". Я на миг замерла, а потом, прикрыв микрофон ладонью, заорала что было мочи:

— Семенов!!!

Из гостиной послышался грохот. Семенов влетел в спальню с взъерошенными волосами и безумным взором. В его руке был зажат пистолет. Он понял все мгновенно, едва только увидел мое лицо и телефон в ладони. Я убрала руку от микрофона.

— Я слушаю.

— Ты скучала по мне?

Голос был тухлым, как мертвая рыба, без интонаций и жизни, голос, лишенный черт, серый, как пустая коробка, куда можно было положить любой сюрприз.

— Безумно, — выдохнула я. Семенов убежал на кухню, откуда донесся его приглушенный голос. Спустя мгновение, он снова прибежал ко мне. Голос рассмеялся сухим, дробным смехом. Жизни в нем было не больше, чем в сыплющейся по ступеням щебенке. Я нажала на кнопку громкой связи.

— Тебе не страшно?

— Я должна тебя бояться?

Снова смех. В глазах Семенова стояли два знака вопроса.

— Нет. Уже не должна.

— Почему — уже?

— Потому что твое место заняла другая. Я этому даже рад. Ты тоже обрадуешься.

Семенов покрутил в воздухе пальцем, словно ручку проектора. "Говори, говори…". Подойдя вплотную, он на мгновение посмотрел на высветившийся номер и снова достал из кармана мобильный.

— Откуда тебе знать, что меня обрадует?

— Ты не рада тому, что осталась жива? Почему ты не боишься?

— Я удивляюсь, — медленно ответила я, растянув губы в улыбке. Веселья не ощущалось, но когда ты улыбаешься, притворно или по настоящему, голос звучит по-другому. Почувствует ли он это? Почувствовал.

— Ты ведь многое поняла, да? Иначе бы не дала это интервью.

— Ты меня знаешь? — отбила я подачу. Собеседник рассмеялся.

— Может, да, может, нет. Сегодня такая волшебная ночь. Я слышу голоса чаек. А ты?

— Что ты имеешь в виду?

— Слишком много вопросов. Ответы будут позже, моя милая. Хотел бы пожелать тебе спокойной ночи, но, боюсь, ты не уснешь. Как бы ты не храбрилась сейчас, тебе страшно. Но успокойся, мы не встретимся больше.

…Не встретимся больше… Что-то мудрое шевельнулось у меня в голове, но соображать в четыре утра я была не в состоянии, и о чем говорить еще, попросту не знала. Я надолго замолчала, а когда открыла рот, мой собеседник, устав ждать отключился. Короткие гудки колючими иглами ударили в ухо. Я швырнула телефон на кровать, точно он был раскален. Лицо Семенова было совершенно зеленым, челюсть отвисла.

— Ну ты даешь, — восхищенно сказал он. — Тебе надо в разведку идти… Как ты с ним…

— Поработаешь с мое, научишься иметь дело со всякими психами, — раздраженно ответила я. — Чего уставился? Номер же высветился, причем городской.

— А, да, — спохватился Семенов и нажал на кнопки своего сотового. — Это я, — бодро доложил он. Пробили номер? И чей? Чей???

Семенов медленно опустил руку, уставившись на меня, как на призрака.

— Ну? — нетерпеливо выпалила я. — Что?

— Это телефон Земельцевой, — прошептала Семенов, а потом сел на краешек кровати и обхватил голову руками.. — Мама дорогая, что сейчас начнется…

Кирилл

Под ногами хлюпнуло. Я непроизвольно подернул штанины вверх и встал на носки, точно ступал по болоту, а не полу стандартной двушки. Входная дверь открыта настежь, по ступенькам стекает вода.

Где-то наверху уже шевелилась жизнь. Люди вставали на работу, повинуясь требовательному звонку будильника. Вспыхивали газовые конфорки, шипел кофе, плевался кипятком чайник. Гулко урчали водопроводные трубы, преувеличено-бодро перебрасывались репликами теле- и радиоведущие. Рядом за стеной плакал разбуженный ребенок, которого раздраженно успокаивала мать. Ее визгливый голос спокойствия явно не добавлял, и ребенок молчать не собирался. Я вздохнул. Надо бы, пока люд не сбежал на работу, быстро обойти квартиры, хотя бы ближайшие.

Семенов ввалился в подъезд и бахнул дверью так, что у меня отдалось в голове. Вид у него был совершенно чумной.

— Быстрова где? — спросил я, протянув ему руку.

— Дома. Я ей велел к телефону не подходить, и двери не открывать. В общем, затаиться.

— Правильно, — похвалил я вполголоса. — Прокуратура уже в курсе. Областной лично пожаловать обещал. Городской вот-вот будет. Давай-ка быстренько по квартирам пройдись, хотя бы на этом этаже и этажом выше. Хреновая ситуация, однако…

— Хреновая, — сокрушенно кивнул Семенов. — И для Юли она осложнилась.

— Почему?

— Ну, как же, заявление она написала, и тут же ее недоброжелательницу убивают. Маньяк звонит ей. И, хотя я лично при разговоре присутствовал, это сильно смахивает на заговор.

Признаться, с этой стороны на ситуацию я не смотрел, оттого на Семенова уставился с восхищением. Да, этот парень далеко пойдет.

— Надо городского дождаться, — медленно сказал я. — Надеюсь, заявлению он не дал ход еще. Черт, Юлька сейчас вляпается по самые уши…

— Шеф, — возбужденно зашептала Семенов, оттаскивая меня в сторону. — Не подумайте плохого, но что-то тут нечисто. Он ведь не просто так звонит Быстровой. Он ее знает! И сегодня должна была умереть она, но что-то пошло не так. Он сам сказал. Наш дружок заменил Быстрову на Земельцеву. И тому должна быть причина.

— Какая?

— Не знаю. Но Земельцеву он тоже выбрал не случайно. У меня есть теория, что он был свидетелем нападения на Юлю….

Семенов замолчал и уставился в пол, сдвинув брови к переносице. Мне показалось, что я слышу напряженную вибрацию его мыслей.

— И что? — подтолкнул его я.

— Не знаю, — медленно сказал Семенов. — Не могу ухватить. Шевелится что-то в голове такое….

— Может, вши?

— Ха-ха три раза! Может быть… может, он думал, что его жертва… ну… осквернена?

Я обалдело вытаращил глаза. Семенов обиженно опустил уголки губ.

— А что такого? Я в кино видел… Он наметил Юлю в жертвы, тут пришла Земельцева и почти надругалась над нею. Наш маньяк разозлился и убил ту, кто сломала его игрушки.

— Очень любопытная версия, — похвалил я. — За небольшим недостатком. Откуда он знал, что произошло между ними?

— Подглядел, — опрометчиво выпалил Семенов.

— А как? — не сдавался я. — У Юльки квартира на четвертом этаже, окна гостиной выходят во двор.

— Там дом напротив…

— Пусть так. А кто такая Земельцева он откуда узнал? Или же он понятия не имел, что именно она ведет это дело?

— Мог и не знать, — возразил Семенов. — Юля выбросила ее туфли с балкона. Земельцева стояла и ругалась. Он видел и проследил за ней. Легче легкого.

— А у брата Муроенко мы во сколько были?

— Примерно в это же время. Он физически не успел бы доехать. Значит, если на Земельцеву напал кто-то из Муроенко, то это не Игорь, а Олег, ведь с ним мы так и не увиделись.

— Юлька по телефону его не узнала?

— Нет… Сказала, голос незнакомый. Думаешь, темнит?

Я отрицательно покачал головой. В причастность Быстровой к этому преступлению не верилось. Слишком уж она была утонченной, здравомыслящей и в маниакальную историю никак не вписывалась. Но что-то в словах Семенова такое было.

В открытую дверь просочился Милованов со своим неизменным чемоданчиком. Поздоровавшись за руку, он тяжело вздохнул и начал клянчить сигарету.

— Ох, грехи наши тяжкие, — сокрушенно выдохнул он. — До чего докатились. Следователей мочат направо и налево, в собственных ваннах. Упокой, Боже, ее душу грешную, хотя и стервой она была порядочной…

— Чего там, Жор? — спросил я. — Я ж мельком только глянул.

— Да все то же самое. Утоплена, нос сломан. Гематомка прижизненная на затылке. Я там девочке этой новенькой все рассказал, можете квартирку обшмонать…

— Жор, ты чуть подробнее про гематомку и прочее…

— О, господи, — Жора закатил глаза. — В общем, долбанули вашей дамочке по голове, потом аккуратненько обмотали скотчем, затолкали в ванну. Там дама, по всей видимости, очухалась и попыталась вырваться, но ее сунули под воду. И все, конец истории.

— А нос чего сломан?

— Да пес его знает, что я тебе, святой дух? Может, упала на него, может, убивец наш ее пытал, может, когда сопротивлялась, ударилась.

— А следы? Есть что-нибудь?

— Есть, как не быть. Отпечатки ног, я уже все срезал и упаковал. Наследил наш маньяк на ковре. Но я бы сильно не рассчитывал на удачу. Подошвы не те, что на прошлых покойниках. Размер совпадает, а следы другие. Похоже, обувь он каждый раз меняет.

— А человек в обуви один ходит, или нет? — вмешался Семенов. Я вспомнил о нем и повернулся на голос.

— Давай на поквартирный обход.

— Сейчас. Так один человек или разные?

— Да нешто я знаю? — изумился Милованов. — Это я тебе только после экспертизы скажу, да и то не факт. Но размер ноги у него один и тот же, отсюда надежда, что это один и тот же человек. Подробности позже. Поеду я отчет писать, а вы там по квартире походите, — Милованов хихикнул. — Непростая дамочка эта Земельцева была, ох, непростая…

В мрачной квартире было сыро. В воздухе висел какой-то противный сладкий запах, ассоциировавшийся у меня со склепами. Покойница лежала на полу, наполовину упрятанная в пластиковый мешок. Около нее суетились медики, устало зевавшие, равнодушные к чужой смерти. Лицо Земельцевой было отрешенно-спокойным, как будто она уснула в собственной постели, а не была утоплена в ванне. Когда санитар поднял труп за шею, чтобы расправить мешок, изо рта Земельцевой потекла струйка воды. Я отвел взгляд от некрасивой мертвой маски, испытав что-то вроде отвращения смешанного с жалостью.

Пол был залит водой, частично подсохшей, образовавшей отдельные лужицы разной формы. В детстве я, получив свою тарелку супа, обожал соединять ложкой плавающие кругляши жира. В тарелке это получалось неплохо. Масляные круглые капли постепенно сливались в более крупные, захватывая монополию тарелки до тех пор, пока мать, улицезрев, чем занят ее сынуля, не отвешивала мне подзатыльник. Здесь же, на давно не крашенном полу, капли воды образовывали те же островки, пока кто-то не ступал на линолеум и не растаптывал их, заставляя растекаться и размазываться. Я вытянул ногу и соединил носком ботинка две лужицы, заставляя слиться в одну. Сидевшая на диване следователь, молоденькая девушка с остроносым личиком, посмотрела на меня с недоумением. Я ничего не сказал.

Телефон Земельцевой лежал на столе, и, судя по всему, прокурорская девочка его еще не осматривала, занимаясь переписью всего, что находилось в сумочке. Я даже ничуть не удивился, когда под номером "одиннадцать" в протоколе значились "трусы женские, хлопчатобумажные". Видимо, убегая из дома Юли, Земельцева не нашла времени натянуть их на свою тощую задницу. Трусы были дешевыми и довольно грязными, как будто их владелица не меняла их как минимум две недели. Девочка подцепила трусы ручкой и с отвращением затолкала в пакетик, стараясь не прикасаться руками.

— Можно? — спросил я, кивнув на телефон. Девочка кивнула.

В истории вызовов дешевенького "LG" за сегодня значились семнадцать вызовов, включая входящие и исходящие звонки. Областному прокурору Архипову Земельцева звонила почти сразу же после нападения на Быстрову. Но разговор, тем не менее, не состоялся, интересно, почему? А вот потом Архипов перезвонил ей, но и Земельцева не ответила. Скорее всего, потому, что уже не могла говорить.

Несколько номеров я сразу отмел, как несущественные. Это были городские номера прокуратуры, их я знал наизусть. Следом за Архиповым Земельцева позвонила некоему абоненту, или, скорее, абонентке, значащейся как "Киска". Любопытно…

Тем не менее, разговор с Киской тоже не состоялся. Ларисе она не ответила. А вот накануне они проговорили почти десять минут. Киска позвонила Земельцевой в полночь. Интересно, о чем они разговаривали? О женском белье? Что предпочтительно носить в такую погоду? Ограничиться дешевым, но практичным хлопком, или же одеть кружевные стринги? Чем порадовать партнершу? Как изнасиловать строптивую журналистку?…

Поправка. Как изнасиловать строптивую журналистку и выйти сухой из воды?

Нападение на Юлю мне не нравилось. В поединке Быстрова-Земельцева неизвестно кто одержал бы верх. Земельцеву, насколько мне было известно, кроме областного прокурора, никто не поддерживал. Уж очень не любили ее ни оперативники, ни эксперты, ни другие следователи. За спиной якобы незащищенной Быстровой стоял мощный журналистский клан, способный растерзать зазевавшегося тираннозавра. Плюс к этому дружба с городским прокурором и тыл в лице обеспеченного супруга. Не понимать этого Земельцева не могла, и, тем не менее, полезла на рожон. Зачем?

Вожделение. Доступная пониманию версия. Быстрова, что ни говори, красавица, вон у Семенова сразу слюна побежала. Земельцева, с ее сексуальными пристрастиями, тоже могла поплыть… Но чтобы так сразу у опытного следователя скособочило башенку при виде неземной красоты? Не верилось…

Неприязнь и попытка привязать ее к преступлениям. Спорно. Предъявить Быстровой было нечего, и Земельцева это наверняка понимала. Она вела сразу несколько дел, объединяемых общим методом убийства, отсутствием видимого мотива, если исключить версию маньяка… Единственным связующим звеном была Юля.

Кстати, почему Земельцева так не хотела объединять эти дела? Почему версия действия маньяка приводила ее в панику до такой степени, что потребовалась поддержка прокурора области? Боялась не потянуть? Вполне вероятно. Логику психопата вычислить сложно, а Земельцева ассом расследований не была. Ее уровень — кража белья с веревок.

И все равно связываться с Быстровой резона не было. Юлька следствию помогала, информацию не скрывала, и прятаться не пыталась. По меньшей мере, странно было пытаться ее сделать соучастницей… особенно учитывая железное алиби.

Тогда что? В чем причина столь активной нелюбви к Быстровой?

Я нажал на пару кнопок и вошел в папку видеозаписей. Собственно, в телефоне их было всего две. Первая запечатлела Быстрову. Юля выходила из здания типографии, зябко ежась и прикрываясь зонтом. Изображение было нечетким, смазанным, дергалось как в припадке, да и камера в телефоне была скверной. Картинку сопровождал треск и шорох. Но это явно была Быстрова. Через девять секунд запись завершилась.

Вторая запись длилась двенадцать секунд. На дисплее возникло изображение голой женщины, валявшейся на постели, прикрывающей локтем верхнюю часть лица.

— Скажи "привет!", — прокряхтел искаженный динамиками голос Ларисы. — Киса, скажи "привет!"

— Ну, чего ты меня снимаешь, я же просила, — невнятно пробубнила женщина и свободной рукой закрыла камеру. Изображение остановилось.

— Скажи "привет", Киса, — пробормотал я.

— Капитан, — сказала вдруг девочка-следователь. Я обернулся.

Она уже не сидела на диване, а стояла около шкафа, держа в руках открытую потертую косметичку, в виде кожаного сундучка. Я заглянул и криво усмехнулся. Мадам Земельцева… точнее, мадемуазель… преподносила все новые и новые сюрпризы.

Внутри косметички лежали одноразовые шприцы и крохотный мешочек с белым порошком. Внутренний голос настойчиво вещал, что это не пудра. Вот она, причина резкой агрессии.

— Вы когда труп осматривали, следы уколов не находили? — спросил я. Девочка сконфузилась.

— На руках нет… А вот на ноги я не посмотрела. Может, она в ноги кололась? Или еще куда… Говорят, наркоши даже в пупок колются…

— Где это все лежало?

— В трельяже. В самый угол было задвинуто, — ответила девочка. Я открыл рот, чтобы о чем-то спросить, но вопрос так и не оформился. Дверь бахнула. Приготовившиеся к выносу тела санитары отшатнулись. В квартиру влетел Семенов, шлепая по мокрому полу.

— Прокуроры приехали, — зловещим шепотом сообщил он. Я повернулся к девочке.

— Быстренько, посмотрите на ее ноги.

Девочка кивнула и шагнула к трупу. Долго возиться ей не пришлось.

— Под коленом сплошной синяк, — сообщила она. — Точно, ширялась она.

— Молодец, — похвалил я девочку. Дверь бахнула вторично. Архипов, сопровождаемый мрачным Егором, вошел в квартиру, брезгливо поднимая ноги, словно породистый кот. На его лице было написано возмущение, вперемешку с болью. Ни на кого не глядя, он опустился на колени перед телом Земельцевой, прямо в лужу, не обратив на это никакого внимания. Умный Семенов оттащил Егора в сторону и что-то зашептал ему в ухо. Тот нахмурился, потом покачал головой. Успокоенный Семенов соединил указательный и большой палец, маякуя, что все в порядке. Значит, заявлению Быстровой хода еще не дали…

Архипов поднялся и двинулся к выходу, сутулясь и натыкаясь на вещи. В проеме он обернулся и уставился прямо на меня.

— Найдите его, — прошипел он срывающимся голосом. — Хоть из под земли….

Юлия

Никита сидел напротив, сгорбившись, обхватив обеими руками кружку с горячим чаем. Из кружки, с коричневым рисунком и надписью "Алания", шел пар. На столе, рядом с конфетницей, лежал диктофон, откуда доносился странный, булькающий голос, неприятно растягивающий гласные, постоянно теряющий нить повествования, время от времени направляемый другим голосом в нужное русло.

Никита выглядел усталым. Под глазами залегли глубокие тени, и даже буйная копна темно-русых волос как-то съежилась, безжизненно улеглась, хотя обычно непокорные вихры вели себя, как им заблагорассудится.

После той памятной ночи я все-таки переехала к родителям, выслушав от матери кучу нотаций, предостережений, пережив слезы и пообещав никуда больше не лезть. Папенька вообще перестал со мной разговаривать, ходил мимо, как тень отца Гамлета, насупленный и сердитый. Наверное, переживал, что мне уже не пять лет, и надавать по заднице будет проблематично. Мой кот, нервно забившись в угол, уже второй день отказывался от еды, утробно выл и по ночам спал у меня на шее, не давая дышать. Хорошо себя чувствовал только попугай, щебетавший среди маменькиных фикусов. "Инфинити" я загнала во двор, где он сразу занял почти все место, так что теперь к родительскому порогу приходилось пробираться, плотно прижавшись к стене.

Нападение Земельцевой и ее внезапную кончину от родителей я скрыла, моля бога, чтобы об этом не пронюхал Сахно или еще кто-нибудь из коллег. После убийства Ларисы прошли сутки. На следующий день ко мне приехал Никита, воспользовавшись отсутствием родителей.

— Собственно, она только поначалу хмурилась и не хотела разговаривать, — негромко сказал Никита, протянув руку и нажав на пару кнопок диктофона. — А потом, увидев бутылку сразу подобрела. "Заходите, гости дорогие, а если совсем совести нет, то и ночевать оставайтесь".

В серебристой пластмассовой сигаре что-то пискнуло, загорелась зеленая лампочка, откуда-то издалека донеслись голоса: Никиты и какой-то женщины, сварливой и неприветливой.

— А чего вы там застряли то? — спросила я, подливая чаю. Пока из диктофона ничего интересного не слышалось: так, шумы и отдельные, ничего не значащие фразы.

— Да, блин, ты в этом Тимирязево давно была вы последний раз?

— Давно.

— И я давно. Да и водила попался тоже какой-то непуганый нашими дорогами. На обратном пути нас грозой накрыло. Едем, а впереди лужа.

— На шоссе?

— Окстись, откуда в Тимирязево шоссе? На проселке, естественно. Ну, этот Шумахер решил ее вброд форсировать, места, видите ли, мало было объехать. Въехали мы в самую середину, и там забуксовали. Дождь, гром, телефон сеть не ловит, из дверей вода течет… Так до ночи и просидели. Хорошо еще случайный мужик на ЗИЛе нас выдернул. Пока до города доехали, уже светать стало. Ты вне зоны, я Мироову позвонил, велел передать, что задерживаюсь… Кабы я знал, что у тебя там такие события, спать не поехал бы, сразу примчался… Во-во, слушай, сейчас она самое главное будет рассказывать…

Я послушно замолчала. В динамике, сквозь посторонние шорохи подвыпившая мать Ларисы Земельцевой рассказывала о судьбе своей непутевой дочери.

— Я ведь поначалу дояркой работала в колхозе, — плаксиво поведал голос в диктофоне. — А когда забеременела, председатель перевел меня на легкий труд.

— Это куда же? — спросил из динамика Никита.

— Кочегаром в котельную. Надышалась я этой пыли угольной, ну, и чтобы ребеночек здоровый родился, я все укроп ела… Ларка то и родилась у меня вся зеленая.

— Да ладно…

— Вот вам крест, зеленая, в пленке какой-то, как эти уроды, что по телевизору показывают… На меня тогда страх напал, когда акушерка ее показала. Как чуяла, беда с девкой будет… Наливай, сынок… Ой, горе горькое….

Бульканье, тяжелый вздох… звяканье, резкий выдох…

— Ох, хороша зараза…. Вот, огурчик возьми… Ага…. Вкусный? То-то, у вас в городе таких нету…

— Ой, не говорите, Елена Сергеевна, — льстиво промяукал диктофонный Никитка. — Так, почему вы считаете, что с Ларисой беда будет? Она вон, до каких чинов дослужилась, меня бы из редакции не послали, если бы она не была важным человеком.

— Важным? — после недолгой паузы фыркнула женщина. — Это да, важной она с самого детства была. "Уеду, — говорит, — в город, что мне тут в грязи сидеть?". Сколько горюшка я с ней хапнула, это же уму непостижимо. Одно грело — училась она хорошо, в институт поехала поступать… Здесь только на выходных появлялась. Завалится на диван и спит, нет, чтоб матери по хозяйству помочь…

Дальше запись прервалась, Никита протянул руку и нажал на кнопку.

— Она там мне фотоальбом показывала, грамоты Ларисы… Словом, ничего интересного. Бутылочку она выкушала почти в одно рыло, а потом у нее язык развязался еще больше. Не любила она доченьку, сильно не любила… Слушай…

Голос в динамике стал другим. В интонациях проскальзывала пьяная истерика, язык женщины заплетался, периодически уводя повествование в сторону, и если бы не жесткие рамки, в которые загонял собеседницу Никита, вряд ли я смогла бы что-то разобрать.

— …А потом у нас по соседству Маринка Велючинская поселилась. Откуда взялась — никто не знал… Вон тот дом… Ага, с красными воротами, что завалился почти. Он и тогда почти такой же был, бабка там жила глухая, слепая, Соня… Вот Маринка ей кем-то приходилась, не то племянницей, не то внучкой двоюродной. Из-за этой сучки все и случилось тогда…

— Что случилось?

Бульканье и звон стекла друг о друга. Выдох и довольное кряканье.

— Вторая бутылка, — пояснил Никита. Голос что-то пробубнил. Звякнула не то ложка, не то вилка. Снова зажурчала наливаемая в сосуд жидкость.

— Ларка с Маринкой сильно сдружились, хоть я и говорила — не водись ты с этой цыганщиной…

— Цыганщиной?

— Ну да. У Маринки отец вроде бы цыган был. Она сама из себя такая чернявая, глазищи в пол-лица, волосы до пояса… И ходила всегда в юбках до полу, чтобы в брюках или там в коротком чем-то — никогда… Лариса здесь работала, в прокуратуре… И я ведь, дура старая, не замечала сперва ничего такого. Ну, дружат девки, ну ночует там Ларка, а Маринка у нас — чего такого? А однажды я с посева вернулась раньше времени… Мне же от государства двадцать пять гектар начислено было как передовику… Сейчас грамоты покажу…

— Не нужно, я верю… Так вернулись вы с поля — и что?

— Как — не нужно? Нет, я покажу… А что вы спросили?

— Вы вернулись с посева — и? Что увидели?

Что-то снова звякнуло, а потом женщина потихонечку заплакала тоненьким голосом. Я поежилась.

— Ой, да за что мне такая беда? Я ж на нее, сучку окаянную, всю жизнь положила, а она… Да разве ж я знала, что мне на старости лет такое увидеть придется? Да кабы я подумать такое могла, я б ее еще в колыбели удушила…. Муж, покойник, не дожил, слава богу, не узнал позора такого…

Запись снова прервалась. Никита залпом допил остывший чай.

— В общем, она полчаса плакала, жаловалась на жизнь, непутевую дочь, и потом призналась, что застукала Ларису с Мариной, когда те трахались. Мамаша хоть женщина деревенская, но не совсем темная, сразу поняла, почему доченька до сих пор в девках ходит, и почему Лариса с Мариной так сдружились. Марину из дома выгнали и велели больше на глаза не показываться, но Земельцева продолжала с ней встречаться, но уже на ее территории. А потом случилось вот это…

— …Почту у нас ограбили, — тягучим голосом продолжила женщина. Это прозвучало как "огра-а-а-абили-и-и". — В день, когда пенсию привезли. Кассиршу убили, прямо в кассе застрелили из обреза. Милиция тогда шерстила всех, и быстро нашла грабителей. А Маринка соучастницей оказалась. Снюхалась с цыганом одним, он тут мелькал то и дело, все на мотоциклах гонял. Деньги у Маринки в избушке и нашли… ты вот, закуси, сынок… Ларка это дело и вела. Как же она тогда убивалась, орала как резанная, в припадках билась. Она же все Маринку вытащить хотела, как свидетельницу провести, и наверняка смогла бы. Только Маринка велела и полюбовника своего вытащить.

— И что?

— Что? А… ну да… полюбовника. Это цыган был. Он тут все ездил, ездил…

— Вы говорили. Лариса не согласилась его из тюрьмы вытаскивать?

— Кого? Ах, цыгана этого?… Нет… Пришла она как-то черная вся, губы дергаются…"Мама, у нас водка есть?" — говорит. Я налила… Кстати… а, да, да… вот чуть-чуть… хорош… Маринка сказала, что цыгана любит, а если Ларка ей не поможет, то она скажет, что Ларка ей про сигнализацию разболтала, и она как соучастница пойдет… Посидела тогда Ларка, поплакала, и к отцу кинулась…

— Как — к отцу? — послышался настороженный голос Никиты. — Он же умер?

В динамике что-то снова звякнуло. Молчание затягивалось.

— Я Ларку от Лешки Архипова родила, — неохотно сказала женщина. — Это он теперь большой человек. А когда мы с ним гуляли, он только школу закончил. В общем, случилась у нас любовь на сеновале, а потом уже он в город уехал. Я когда поняла, что обрюхатил меня Лешка, долго горевать не стала. За мной Игорек Земельцев вьюном ходил, я за него замуж и вышла, и Ларку на него записала.

— Он знал, что она не его дочь?

— Я не говорила. Сказала, что семимесячная она родилась.

— А Архипов?

— Что Архипов?

— Он знал?

— Про что?

В динамике послышался глубокий вздох. Все-таки терпение у Никиты железное. Я бы уже точно орать начала.

— Архипов знал, что она его дочь? И Лариса знала?

— Знала. Я ей после смерти Гоши рассказала. Она долго меня корила, что раньше молчала. Орала даже, что у нее вся жизнь по-другому сложилась бы. "Не сидела бы, говорит, в деревне этой, а большими делами бы занималась". Поехала она, с отцом познакомилась… Только он ее официально так и не признал…сучонок скользкий… Он и по молодости гадом был.

— Он Ларисе помог выпутаться из истории с ограблением?

— Помог. Чего-то он там такое сделал, я уж и не знаю. Но Маринку на десять лет посадили… или на пятнадцать, не помню уже. Лариса к ней ездила, вроде как на следствие. Только, наверное, все равно вытащить ее хотела…

Запись снова прервалась, и Никита убрал диктофон в карман. Я снова согрела чайник, приготовила бутербродов и уселась, закутавшись в старую мамину шаль. На улице было прохладно, хорошо хоть дождь не шел.

— В общем, больше ничего интересного она не сказала, а через полчаса вообще забыла, кто я такой и зачем приехал, — с деланным равнодушием сказал Никита. — Тетка зашибает сильно. Дома свинарник. И на дочку сильно обижена, за то, что бросила, да за позор.

— Думаешь, в деревне знали, что Лариса — лесбиянка?

— Это же деревня, Юль. Там все всё знают. Елена Сергеевна мне, в общем, прямо сказала — Лариса ее перед соседями опозорила, людям было стыдно в глаза смотреть. Причем, это было сказано в таком контексте, что я понял однозначно — соседи знали.

— Значит, прокурор Архипов — ее отец, — медленно произнесла я. — Ну, теперь, собственно все понятно. И как она в городе оказалась на неслабой должности "важняка", обладая, скажем так, не самыми блестящими способностями, и почему он ее прикрывал все это время, и почему она Миронову грозилась.

— И еще понятно, почему она на тебя так запала, — хмуро продолжил Никита. — Ты, видать, на ее любовь похожа. Вот крыша то и уехала.

— Тебе ее не жаль?

— А тебе?

Я помолчала. А потом нехотя произнесла:

— Знаешь, нисколько. Как вспомню этот кошмар… Ручки эти костлявые, запах изо рта… перегар с ментолом… Я после нее отмокала в ванне полдня… А еще этот придурок позвонил…

— Кстати, о придурке, — оживился Никита. — Ты его не узнала по голосу? Менты ведь Олега подозревают.

— Я не знаю, — пожав плечами, ответила я. — Я с Муроенко разговаривала в последний раз полгода назад, если не больше. К тому же он по телефону говорил как робот. Без интонаций почти. Как я могу узнать его в таких условиях?

— Жаль. Разговор ты не записала?

— Нет. У меня в телефоне нет такой функции. Хотя, может и есть, только я пользоваться не умею.

— Что делать думаешь? — с любопытством осведомился Никита. — Витюша тебя подставил круто своей статьей… Кстати, я тут знаешь чего подумал? Причина, почему маньяк выбрал Земельцеву на роль дамы, а не тебя может быть тривиальна. В статье говорилось, что "следователь Лариса Земельцева от комментариев отказалась"… ну или что-то в этом духе, я дословно не помню. Понимаешь? Витя сказал, кто ведет это дело. Иначе грохнуть могли бы тебя.

— Спасибо, утешил…

— Я серьезно, между прочим. А теперь ты ему не нужна, у него король на очереди.

— Думаешь? — с сомнением протянула я.

— Уверен. Хотя фиг его знает… Но до сих пор он придерживался строгой хронологии. Дай колбаски?

Я подвинула Никите тарелочку с нарезанной колбасой и задумалась.

— Не верю я, что это Олег, — сказала я. — Какой из него маньяк?

— Ну, я его почти не знаю, так что ничего сказать не могу, — невнятно произнес Никита, пережевывая бутерброд. — Только ментам его ни в жизнь не найти. Может быть, попробуем мы? У него же брат есть, так? Брат ментам не сказал, а нам скажет. Ты привлекательная, я чертовски привлекателен, на кого-то из нас он непременно клюнет, если только он не зоофил.

— Или некрофил, — в тон ответила я.

— Ну, в некрофилии есть плюс, — захихикал Никита. — Покойники — они, знаешь ли, бывают только двух полов.

Часть 4. Крестовый король

Игорь

Когда на дворе промозглая слякоть, в голову лезут темные мысли. Это закон.

В этом году было особенно тяжко, потому что лето как-то обогнуло город, оставив в сырости, отдав на растерзание бесконечным дождям. В такую погоду хорошо задернуть шторы, включить электрокамин и смотреть телевизор до одури, не высовывая носа на остывшие улицы. В это время не ходят по гостям, и к себе не приглашают. Бездомные прячутся в подворотни, псы забиваются в будки, кошки не высовывают носа из подвалов. Счастливчики пьют горячий чай c толстым кружком лимона, радуясь, что им не нужно мокнуть.

Я пил вторую кружку чая с лимоном, но счастливым себя не ощущал. В пальцах неприятно зудело, щеки горели, а в сердце расползалось черной кляксой неприятное чувство вины, как будто я был в чем-то виноват. Чая в кружке становилось все меньше, а стылая тоска по давно утерянным семейным узам крепла. Больше всего сейчас мне хотелось поговорить. С Олегом, с соседкой, с почтальоном или работником электросети. Пара фраз, ничего особенного… Привет… Как дела? У меня тоже все хорошо. И ледяная стенка непричастности к этому жестокому миру разбилась бы, оставив место слабой иллюзии человеческой теплоты.

Мои желания, как правило, не исполняются, но в этот самый момент дверной звонок затрещал простуженным кузнечиком. От неожиданности я подскочил на табуретке, а потом, с внезапной радостью бросился к дверям. Кто бы не пришел в такую погоду, буду ему рад.

Парочка, стоявшая на моем пороге, напоминала кошек, выпрашивающих свою долю "вискаса". За притворным дружелюбием трущегося о ноги животного всегда скрыто нетерпение и чувство собственничества. Это моя миска, еды, мой дом, и эти ноги, на которых я оставляю шерсть — тоже принадлежат мне. Ахтунг! Не трогать! Мое, твое, наше? Нет, мое. Только мое. Всегда было моим.

Девушка была красива. Она смахивала даже не на кошку — на сытую Багиру из старого мультфильма. Дай ей волю, и она растечется по постели уютной черной лужицей, откуда будут блистать только огоньки ленивых глаз. Попасть в лапки такой пантеры — мука. Женщина беда, женщина погибель… Вязкая, как болотная топь, такая же опасная и непредсказуемая в своей кажущейся безобидности. Таких дам берут штурмом, поют серенады под луной, бросают под ноги розы и меха. Все, что угодно за победу…. За победу, или за беду…

Ее спутник понравился меньше. Худенький паренек среднего роста, с хищным лазерным взглядом ищущего дозу наркомана. Он смахивал на дикого кота, заметившего беспечную пичужку. Даже улыбка была недоброй, неприветливой и холодной.

— Нам нужен Олег, — сказала Багира.

Уже тогда я подумал — добром эта встреча не кончится, но выпроводить их почему-то не решился. Девушка улыбалась так, что в сердце что-то заскреблось коготками, спина вспотела, а руки непроизвольно распахнули хлипкую дверь. Спустя мгновение мы сидели в кухне, пили чай с печеньем. Печенья и конфет дома много, это, в конце концов, моя профессия, предлагать людям сладости.

Девушку звали Юлией, парня — Никитой. И пока она рассказывала мне совершенно дикую историю, Никита осматривался, даже не пытаясь делать это незаметно. Взгляд у него был неприятный.

— Не думаем, что у Олега неприятности, — мягко сказала Юля. — Но ситуация складывается не в лучшую сторону. Олег, скорее всего, стал свидетелем преступления, и сейчас прячется. Ты давно его видел?

— Да не прячется он, — досадливо отмахнулся я. — Вчера приходил. У бабы он на даче, пока муж той где-то в командировке. Роман века, и все такое. А что? Он у нас комфорт любит, а баба эта из богатеньких.

— А дача где? — быстро спросил Никита.

— Да фиг его знает. Меня не приглашали.

— Игорь, — сказала Юля и положила свою ладонь на мой локоть. — Олега надо найти. Вы же продолжаете общаться, не так ли? Позвони и попроси с нами встретиться.

От ее прикосновения по коже побежали мурашки, но локоть я не убрал. Это было приятно. Девушки давно не трогали меня… так…

— Юль, — осторожно ответил я, — Олег появляется, когда ему хочется, и передо мной не отчитывается. Он даже на звонки не отвечает, я скидываю сообщения на автоответчик. Хочет — приходит, не хочет — не приходит.

— Но не все время же он на даче? — спросил Никита с заметным раздражением. Я пожал плечами. — Его же менты искали. Он что-то говорил об этом?

Я отвел глаза. Говорил, конечно, еще как говорил. Вчерашняя памятная ссора произошла как раз из-за этого. Тяжелый комок беспокойства за Олега крутился у меня в голове все время, с того самого момента, когда парочка милиционеров вышли из квартиры, а один остался караулить во дворе. Сквозь пыльное стекло подъезда молоденького мента было очень хорошо видно.

— Ты что, не видишь, что тебя пасут? — набросился я на Олега, едва тот вошел. — Во что ты вляпался?

— Не ори, — недовольно буркнул брат. — У меня и без того башка болит, как будто шар там катается бильярдный. Чего хотели то?

Я рассказал Олегу, но это его ничуть не взволновало. Он почти не слушал, мечась по квартире в какой-то подозрительной лихорадке, натыкаясь на стены, хватая и сразу выпуская из руки разные предметы: одежду, ручки, бумажки, словно ему было важно во что-то вцепиться на мгновение, ощутить реальность этого мира. Поначалу я даже испугался, поскольку все это напоминало панику загнанного в угол зверя. Потом наши взгляды встретились.

На лице брата блуждала странная злорадная улыбка. Глаза светились угольками, выпавшими из дьявольского очага. Что бы сейчас не происходило в его голове — это были гадкие, мерзкие мысли. Мысли-волки, мысли-убийцы. Клыки за мягким бархатом.

— Что ты сделал? — дрогнувшим голосом спросил я.

— Я все улажу, — промурлыкал брат.

"Я все улажу".

О том, как Олег умеет "улаживать", мне было известно с самого детства. Принимать решения в семье давно приходилось ему, независимо от желаний других ее членов. Их согласия никто и не спрашивал. Хочешь что-то уладить — обращайся к Олегу. Пиф-паф, ой-ой-ой, он все устроит в лучшем виде. Мои родные это знали как нельзя лучше. Она точно знала…

— Уладишь, как с Ариной? — ехидно осведомился я. Это стало моей ошибкой.

Схватив за горло, Олег ударил меня о стену так, что в ушах зазвенело. Вцепившись в жестокие хищные руки, я старался оторвать их от шеи, разевая рот, как дурацкая рыба, вытащенная на берег. От напряжения перед глазами замелькали красные точки, зудя и сплетаясь в багровый хоровод.

— Заткнись, — прошипел Олег. — Я все улажу, ясно? Тебя не касается, как я это сделаю…

Слова доходили до меня, как из-за толстого слоя ваты. Красный хоровод медленно чернел, свет гас, сужаясь до одной тусклой точки. В ушах уже не звенело — бухало, словно в набат. Реальность улетала прочь сдувающимся воздушным шариком.

Мне снилось… мерещилось… Не могу описать творящееся в голове во время обморока… Я видел залитый солнцем пруд. На берегу с визгом носилась детвора. Степенная мамаша внимательно следила за малышом, плавающим у самого берега на лягушачьей глубине в надувном круге. Ребенок залез в круг так, что в воде находилась только его попка, а руки и ноги свободно болтались по разные стороны. На маленьком пляже девочка с косичками сосредоточенно строила из песка замок. Стены сооружения были кривоватыми, но она этого не замечала. Срывая пушистые одуванчики, девочка втыкала их в основание башни, образовывая воздушный белый пояс.

Двое мальчишек, неотличимых с первого взгляда, на небрежно сделанном плоту гребли к противоположному берегу, чувствуя себя свободными. Солнце медленно ползло к западу, но сейчас оно стояло еще достаточно высоко, чтобы согревать воду и поджаривать плечи мальчишек. В воздухе носились чайки.

— Давай поиграем в пиратов? — говорит мне Олег. Я киваю, с опаской глядя на зеленоватую воду. Олег плавает лучше и называет меня боякой, потому что когда вода попадает мне в нос или рот, я в панике бросаюсь к берегу, отплевываясь и отфыркиваясь, а потом долго кашляю, посинев от напряжения.

— Я — капитан Флинт! — вопит Олег, и встает на плоту во весь рост.

— Осторожнее, — кричу я, но плот переворачивается. Мы падаем в воду. Небо смещается вниз, в зеленоватую тьму. Отчаянно брыкаясь, я плыву вверх, выпуская из стиснутого ужасом горла армаду пузырей. В воде страшно открывать глаза. На мне нет ни очков, ни маски, вода мутная, но я все равно вижу, как из глубины ко мне несутся длинные, продолговатые щупальца. В ужасе, я удваиваю усилия. И когда искрящаяся поверхность оказывается от меня всего в одном гребке, теплые руки брата смыкаются на моих лодыжках и тянут вниз…

Я не видел, как Олег ушел, бросив меня, скорчившегося, хватающего ртом воздух, на полу, даже на мгновение не задумавшись, что я могу сдохнуть. Дежуривший милиционер его тоже не испугал. Из дома можно было выйти и другим путем. Очнувшись почти под утро, я бросился в ванную, где извергнул содержимое желудка в старый вонючий унитаз. В болевшем горле было противно и сладко. Я закашлялся и вытер испачканные губы тыльной стороной ладони. Беда подкрадывалась незаметно, спрятав когтистые лапы в мягком бархате.

Нетронутый чай остывал в щербатой чашке. Глядя в глаза этой роскошной девушки, я осознал — прошлому каюк. Родственные связи лопнули порванными струнами в тот момент, когда мой единственный брат едва не задушив, бросил меня на произвол судьбы, как делал это уже не первый раз. Мои собеседники либо лгали, либо просто не понимали, как опасен Олег в своем стремлении улаживать проблемы. Я поежился, вспомнив тонкую улыбку на его злом лице.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросила Юля. Я кивнул.

— Помогу. Кажется, я знаю, где его можно найти.

Мы, к сожалению, не выбираем родственников. И сегодня, отчетливо понимая, что брат выбрал темную сторону, я поступил наоборот. Перестав прятать свои мрачные мысли от зловредного мира, я переступил черту, отделявшую от привычных правил мимикрии. Хватит делать вид, что все в порядке. Выбирая путь, я чувствовал себя голым, потерявшим всяческие ориентиры, словно разделившись на две части, как будто Бог изначально не сделал этого с нами. И хотя где-то глубоко пускал корни первобытный страх, сворачивать с дороги я уже не хотел.

Кирилл

Семенов сиял, как тульский самовар. Впрочем, я его отлично понимал, и, выслушав доклад, поймал себя на том, что завидую этому молокососу. Все у него хорошо. И голова на плечах, и родители обеспеченные, вон каких подарков на именины надарили… А здесь должность вечного капитана, с вялой перспективой стать начальником отдела, развалившаяся тачка, крохотная квартира, куча кредитов, и жена… Нет, жена, пожалуй, единственное белое пятно в беспросветной жизни.

Вчера у Семенова был день рождения. Так что мы довольно неплохо гульнули в небольшом ресторане "Ганс" с тихой музыкой, приличным меню, вышколенным персоналом и, как выяснилось позже, неприлично высокими ценами. Семенов кабак оплатил, не моргнув глазом, пообещав утром отчитаться о проделанной работе. Изрядно пьяный, я не сразу вспомнил, что еще на прошлой неделе заставил его искать все, что касалось семьи Муроенко.

Утром Семенов прибыл на работу на новенькой "Ауди". Добрые папа с мамой презентовали чаду машину, любимая девушка преподнесла смартфон. Чувствуя, что с похмелья разрывается голова, а от зависти лопается лицо, я погнал Семенова в аптеку за алкозельцером. Семенов с удовольствием поехал, хотя аптека была через два дома, но сам факт, что за ним из окна наблюдает весь личный состав ОВД, вдохновил его на подвиги. Спустя пять минут Семенов вернулся, неуклюже припарковал свою машинку на месте начальника, и влетел в кабинет, совершенно довольный жизнью.

— Докладывай, — велел я, опустив мятое лицо к стакану, где с шипением растворялись спасительные таблетки.

— Дом по улице Степана Разина, тридцать шесть сгорел девять лет назад, — бойко начал Семенов. — Причина пожара — неосторожное обращение с огнем. Возгорание пошло от печки…

— От печки? — хмыкнул я и вкусно булькнул содержимым стакана.

— От печки.

— Хорошо. От печки и начнем плясать… Что дальше?

— Дальше… А, да. В общем, тогда в доме нашли обгоревший женский труп, опознанный Андреем Сергеевичем Муроенко, как его сожительница Арина Сутюшева.

— Причина смерти?

— Отравление угарным газом. Отцу Олега и Игоря повезло, он был пьян до такой степени, что упал в сенцах, где и проспал до того момента, как дети вытащили его на улицу. По их показаниям, войти в дом и спасти Сутюшеву они уже не смогли.

— Бывает, — равнодушно сказал я.

— Бывает, — согласился Семенов. — Правда, на дворе лето стояло. С чего бы они печку стали топить?

— Может, прохладно было, — осторожно произнес я, вцепившись в голову, как в спасательный круг.

— Не было, — помотал головой Семенов. — Вот справка из метеоцентра. Они погоду фиксируют уже пятьдесят лет. Дом сгорел шестого июня, на дворе стояла двадцати восьмиградусная жара.

Я покосился на Семенова, не в силах сдержать восхищение. Мне бы и в голову не пришло идти за метеосправкой. Однако, что-то в его тоне настораживало. Семенов ерзал на стуле от нетерпения.

— А чего это ты вдруг за справкой пошел? — подозрительно спросил я и внимательно посмотрел на лежавшую на столе бумажку. Справка была датирована вчерашним числом.

— Сам не знаю, — пожал плечами Семенов. — Но в связи с нашими делами, я начал посылать разные запросы. И по совету Еркена пошел в архивы. И кое-что нашел.

— Ну?

— После пожара Муроенко в городе долго не жили, исчезли в неизвестном направлении, хотя по месту жительства не выписывались. Четыре года о них не было ни слуху, ни духу, а потом в городском военкомате в деле призывника Олега Муроенко, уклонявшегося от воинской службы, появилась справка: негоден к строевой службе.

В голосе Семенова был еле сдерживаемый триумф.

— Причина? — негромко спросил я, хотя уже догадывался, в чем дело. Учитывая немалое количество покойников. Семенов довольно кивнул.

— Шизофрения. А самое любопытное, шеф, что справочка была выдана психушкой города Павлодара.

— Это где? — полюбопытствовал я.

— Это в Казахстане. Вот там Муроенко и осели на несколько лет. Как я понял, там какие-то родственники были у них. А вот еще справочка, что Андрей Муроенко, совершил кражу и был осужден там же, в Павлодаре. Срок не отсидел — скончался на зоне через два года от туберкулеза.

— А Игорь?

Семенов притормозил и посмотрел недоумевающе.

— Что Игорь?

— Ну, с отцом мы разобрались, Олег у нас в дурке отдыхал. А где был его брат все это время?

Семенов смутился и покраснел.

— Честно говоря, об Игоре сведений мало совсем. Возможно даже, что он в Казахстан не уезжал, потому что в то время, как Олег наблюдался в психоневрологическом диспансере в Казахстане, Игорь проходил призывную комиссию здесь, но тоже не прошел по состоянию здоровья.

— Тоже шиза?

— Нет, подозрение на туберкулез. Похоже у них это семейное. Мать умерла от туберкулеза, когда близнецам было по пять лет. Диагноз Игоря не подтвердился, но все же он регулярно ходил отмечаться. Потом в город вернулся Олег, братья поменяли паспорта, и это последний четкий след. Прописались они по старому адресу, не знаю, почему никто не проверил, что дома уже нет. Вроде бы времянка стояла какая-то. Впрочем, участок остался на месте. Может быть, они собирались его продать. Но пока он даже не приватизирован.

Я задумался. Семенов замолчал, но, судя по его нетерпеливому раскачиванию на стуле, он сказал еще не все.

— А с каким диагнозом Олег лежал в клинике? — спросил я.

— Вот! — торжествующе воскликнул Семенов, нервно дернул рукой и уронил на стол новенький смартфон. — Я думал, ты не спросишь. Диагноз — прогрессирующая шизофрения…

Семенов демонстративно замолчал.

— Сейчас как дам больно! — предупредил я. — Не томи, мне и так худо!

— Тут много чего написано, — предупредил Семенов, доставая из кармана сильно мятую бумажку. — Термины, названия, списки…

— Ты своими словами, как для идиотов…

— Шеф, ты невероятно самокритичен….

— Семенов!

— А я что? Я ничего… так, ля-ля-ля… это неинтересно… Вот. У больного Муроенко Олега наблюдаются признаки гидрофобии, а также яркие признаки аблутофобии. Как тебе это, шеф?

Гидрофобии… очень интересно…

За окном нетерпеливо взвыл клаксон. Я привстал и посмотрел вниз.

— Семенов, ты бы тачку свою убрал. Там начальник на свое место встать не может.

Семенов ойкнул и бросился к дверям, вторично выронив свой смартфон и поймав его у самого пола. Когда он был в дверях, я крикнул ему вслед:

— А что такое аблутофобия?

Вылетевший в коридор Семенов сунул в кабинет голову и назидательно сказал:

— Аблутофобией, шеф, страдают люди, боящиеся плавать! Это каждый дурак знает!

— Иди уже, профессор, — фыркнул я.

Юлия

Избежать скандала не получилось. Кто-то (либо Егор, либо Марина) все же сообщил мужу, о происходящих вокруг меня событиях. Валера позвонил в половине восьмого утра, когда я совершенно спокойно спала в родительском доме под неусыпным контролем сержантика Семенова, сладко посапывавшего на раскладушке, которую мы заботливо поставили для него на веранде. От вопля в трубке я проснулась моментально, но дезориентированная и напуганная поначалу не могла даже оправдаться.

— Ты там что, совсем с ума сошла? — орал Валера. — Разве тебя можно хотя бы на день оставить?..

— Так не оставляй, — ядовито возразила я, сообразив, на каком свете нахожусь. В конце концов, по телефону гнев супруга не так страшен, как наяву. Хотя, наяву я его вообще не боялась…

— …стоит мне уехать, как ты непременно во что-то вляпаешься. Приеду, сперва твоему Шмелеву голову оторву, а потом тебе! — прорычал муж, не обратив внимания на мою реплику.

— А Никитке-то за что? — ахнула я. — Он тут вообще ни при чем!

— Ах, ты его еще защищаешь?

— А я что, должна кого-то обвинять? Я не отвечаю за всех психов в городе. Ну, звонил мне какой-то дурак, так я под надежной охраной. Вон, милиционер в ногах спит…

— …Потому что вы как идиоты вечно несетесь куда-то, выпучив глаза. Первым же самолетом лечу домой, и молись, чтобы с тобой ничего не случилось. Потому что я тебя лично удушу, дуру…

Последнее предложение выглядело несколько нелогичным. Зачем мне беречься, если все равно паду от рук дорогого супруга. Утешает только, что возможно, мучиться не придется. Я фыркнула. Муж, захлебнувшись последней фразой, ненадолго замолчал, а потом спросил странным голосом.

— Кто, ты говоришь, у тебя в ногах спит?

— Милиционер, — сладким голосом информировала я. — Практикант Миронова. Ты же Кирилла помнишь? Ну, вот… Он его тут мне и подсупонил. Молоденький, хорошенький, слов нет. Глазки, как пуговки, щечки как яблочки… Гляжу на него и с трудом подавляю в себе инстинкт настоящей женщины.

— Это какой, интересно? — недобрым голосом осведомился муж.

— Как это — какой? — обиделась я. — Самый, что ни на есть первобытный. Хочется запереть его в доме и…

— И?

— И накормить.

Валера замолчал. Я отчетливо слышала, как скрежещут шестеренки в его голове. Судя по всему, мой нейтральный голос его успокоил. Муж привык, что я ежедневно вываливала на него свои проблемы: недобросовестных верстальщиков, идиота начальника, жадных рекламодателей, коварных подруг, не подошедшего платья… Обходные маневры были мне чужды. Валера наверняка понял: что бы сейчас не происходило- я не напугана, и, скорее всего, ничего моей жизни и здоровью не угрожает.

— Ладно, — уже более миролюбиво сказал муж. — Так и быть, сразу душить не буду. Тебя точно охраняют?

— Точно, — подтвердила я. — А тебя?

Судя по звукам, Валерка чем-то подавился.

— От кого? — удивленно спросил он.

— Откуда мне знать? В последний раз тебя усиленно оберегали от напастей окружающего мира прямо в архиве.

— Что за чушь ты несешь?

— Она блондинка, наверное?

Муж помолчал. Шестеренки снова заскрипели. Ну да, дорогой, это тебе не шашни с провинциалками крутить. Утром муж соображал туго, я же включалась сразу. Только в этот раз моя атака пропала зря. Валера меня знал, как облупленную, и быстро догадался, в чем дело.

— Понятно. Значит, все-таки нашкодила? Решила вести бой на территории противника? Не выйдет, рыбка моя. Я сегодня же прилечу…

— Я вся трясусь, — не сдавалась я. — Молодухе привет!

— Поговори мне еще… Все. Готовься к жестокому наказанию. Ты, я так понял, не дома еще? Ну и ладно. Тесть с тещей, думаю, в этот раз впрягаться не будут. Ладно, солнце, я побежал. Билеты куплю — позвоню. Сиди дома, никуда не выходи. Чао!

— А… — начала было я, но муж уже положил трубку. Сообщить ему, что сегодня, несмотря на все запреты мужа, у меня был запланирован выход в свет. Теоретически, я совершенно спокойно могла игнорировать этот светский раут, но за несколько дней добровольного заточения, я уже настолько одичала, что была рада даже в логово тигра ринуться, лишь бы оказаться в хоть каком-то коллективе. Сегодняшний вечер обещал быть веселым. Наш союз журналистов собирался на ежегодную пьянку, где акулы пера льстиво улыбались друг другу, пряча за спиной ножи и вилки. Подобное мероприятие позволяло держать себя в тонусе. Журналисты обиженно всхлипывали, когда коллеги получали премии и ценные подарки, в то время как их талант оставался неоцененным. Мы с Никитой всегда были в лагере обделенных. Он — как вечный оппозиционер, я — как супруга "олигарха".

— Эх, Киса, — посетовал в прошлом году Никита, когда ему не досталось даже завалящей почетной грамоты. — Мы чужие на этом празднике жизни.

Я пожала плечами. Мне тогда тоже ничего не досталось, кроме восторженных аханий девчонок, бившихся в нервных припадках при виде моего платья и украшений.

— Нет, Юлия Владимировна, это даже как-то не честно, — ныл Никита. — Как банды разоблачать, так Шмелев и Быстрова. Как машины получать, так Зуев. Где справедливость?

— В Караганде, — оригинально ответила я. — Зуеву уже на кладбище прогулы ставят. Он тридцать лет народной власти лижет зад. Дай ему насладиться последними годами жизни.

— Да он всех нас переживет, — отмахнулся Никита и звонко стукнул своим фужером о мой. Стекла весело дзинькнули, подняв со дна стайку мелких пузырьков. — Вот увидишь, в следующем году губернатор ему даст квартиру.

— Тебе то что? Можно подумать, что сам в шалаше живешь…

— Да? — заныл Никита. — Мне бы тоже квартира не помешала. Ты так говоришь, потому что живешь как жемчужина в ларце…

Последние слова Никита протянул дурным писклявым дискантом, скосив глаза к переносице. Я засмеялась, подавившись шампанским.

— Ну, честно говоря, я тоже от квартиры не отказалась бы. Только кто же нам ее даст?

— Никто и никогда, — с сожалением, констатировал он. — Напьюсь я с горя… Чтобы еще раз меня в этот серпентарий принесло… Один хрен Синичкина только своих выдвигает.

Никиту я была склонна поддержать. Вчера, напомнив мне о мероприятии, он торжественно клялся, что ни на торжественную часть, ни в ресторан не пойдет. У него было куда более интересное занятие. Вместе с Игорем Муроенко Никита собирался навестить его брата. Я же, несмотря на неуемное любопытство, предпочла ресторан. Премия не светит, может, завистливые обмороки утешат мое раненое самолюбие.

Переговоры с Валеркой мою охрану не разбудили. Семенов безмятежно спал, сбросив плед на пол. Трусы стояли колом, а на губах блуждала легкая улыбка. Я фыркнула: хоть кому-то хорошо.

У изголовья Сашки затрясся смартфон. Он завозился на раскладушке, нащупал пластмассовый прямоугольник и, не глядя начал на что-то нажимать. Смартфон истошно орал. Семенов открыл глаза, заткнул противный механический голосок чуда-техники, почесал промежность и столкнулся с моим взглядом.

— Доброе утро, — вежливо сказала я и перебросила Сашке его джинсы. Он зарделся и потянул на себя краешек пледа.

— Д-доброе, — запинаясь, произнес он.

— Чайник сейчас закипит. Одевайся, умывайся. Сегодня у нас выход в свет, — оповестила я и ушла на кухню.

Такого терпеливого спутника, как Семенов, я давно не встречала. Он безропотно таскался со мной по магазинам, где я выбирала платье, отсидел четыре часа в салоне красоты, без интереса разглядывая женские журналы. Правда, увидев меня в новом платье, в туфлях на десятисантиметровой шпильке, он несколько обалдел, и робко предложил доверить мою "Инфинити", мол, на каблуках управлять машиной неудобно. Вспомнив, как он припарковал свою "Ауди", взгромоздившись на клумбу с петуньей, я решительно отказала.

Валера позвонил, когда мастер жужжал феном над моей головой, и огорошил новостью, что из-за отсутствия билетов приедет завтра поездом, поэтому экзекуция откладывается на неопределенное время. Несчастный Сашка маялся на улице, курил и без конца заглядывал в салон.

— Семенов, — ласково спросила я. — У тебя есть приличный костюм?

— Есть, — оторопело сказал он. — А зачем?

— На бал пойдешь, Золушка, — хмыкнула я. — Мне же нужна охрана? Вдруг враги нападут? И потом, я всегда мечтала побыть хоть немножечко звездой. Представляешь, приду на бал с личным телохранителем, и как спою им голосом Уитни Хьюстон… А тут ты, выпрыгиваешь из-за кулис и спасаешь мое бренное тело…

Семенов захихикал.

— Костюм у меня дома, — сказал он. — За ним надо заехать. И рубашку погладить. Только костюм у меня не от Кардена.

— Не парься, — успокоила его я. — Половина мужиков там вообще будут в джинсах. Так что ты мог бы ограничиться рубашкой, но под ней не спрячешь пистолет.

— Так я без пистолета, — огорчился Сашка.

— Да? Какая неприятность! Ну что ж. Пойдешь в рубашке, как лох ливерный. Давай, показывай, как к тебе проехать, а то нас на ковровой дорожке заждались уже…

Семенов снова захихикал и объяснил, как проехать к его дому. Я поначалу вознамерилась остаться в машине, но Сашка начал возражать с невероятным энтузиазмом, мол, кругом враги, и если я буду сидеть у всех на виду, на меня непременно нападут туземцы. Я пожала плечами и поднялась вместе с ним на третий этаж блочной пятиэтажки.

В квартире Семенова царил хаос. Среди старенькой мебели инородным телом выделись новенький жидкокристаллический телевизор, шикарный компьютер, странно смотревшийся на облезлом столе, роскошное кожаное кресло, совершенно не гармонировавшее с вытертым линолеумом и продавленным диваном. Постель была не убрана, на столе стояла грязная чашка с остатками чая. Семенов смутился, хотел было отправить меня на кухню и, внезапно передумав, усадил в кресло. Краем глаза я увидела, что в крохотном пищеблоке как Мамай прошел.

— Извини, — сконфуженно произнес Семенов. — Я гостей не ждал. А прибираться в последнее время некогда.

— Ничего-ничего, — милостиво кивнула я. — Это ведь в какой то степени из-за меня. Собирайся, не торопись.

— Музыку включить?

— Давай.

Семенов включил компьютер и открыл плэй-лист проигрывателя.

— Вот, сама выбирай, чего слушать, — произнес он, словно ненароком касаясь меня горячим плечом. — А я в душ пока.

— Давай, я тебе рубашку поглажу?

— Не надо, я сам…

Я пожала плечами. Сам так сам. Да и гладить — самое мое нелюбимое занятие, хуже даже, чем мытье посуды. Дома посудомойка имелась, а вот гладить приходилось вручную. Хорошо еще, что Валерка свои брюки гладил сам, у меня никак не получалось сделать идеально ровную стрелку… При мысли о муже я невольно загрустила и даже вздрогнула, когда из динамиков запели знакомые флейты, а грустный женский голос взмыл ввысь.

Эта ночь слишком затянулась,

Мне нужны силы, чтобы двигаться дальше…

Я больше не чувствую боли, я парю…

Сквозь дымку я вижу лицо

Ангела, зовущего меня по имени….

И вспоминаю, что ты — причина, по которой я должна остаться….

Семенов, в опоясывающем бедра полотенце, стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. С мокрых волос падали капли.

— Мне тоже нравится эта песня, — негромко произнес он. — Когда слушаю, на душе становится очень грустно…

Я предпочла не ответить. В его глазах плясали черти. Сделай я хоть одно движение навстречу, и дело кончится изнасилованием. Грустная песня подбивала на непристойные танцы, и, судя по всему, Семенов был готов пуститься в пляс. Я нервно дернула мышью, и из динамиков заорала разудалая украинская проводница, уверяя, что все будет хорошо.

— Саш, ты давай быстрее, — с легким раздражением попросила я. — Нам уже ехать пора.

Феерия в глазах Семенова сменилась унылой повседневностью. Сгорбившись, он подхватил сползавшее полотенце и удалился с глаз долой. Я облегченно перевела дух: только эротических сцен мне тут не хватало…

В ресторан мы прибыли с получасовым опозданием, надутые и расстроенные. Лично мне виделось: всем мужикам только одного и надо. Догадываюсь, что Семенов тоже был не в настроении. Представляю, что он обо мне думал… Но, тем не менее, в зал мы вошли вместе, как молодожены, вызвав нездоровые пересуды, поскольку Валеру тут знали хорошо, а вот Семенова видели впервые.

— Юлька, привет, — налетела на меня Катя Назарова. — Представляешь, Зуеву дали квартиру!

— Да ладно? — вяло удивилась я. — Можно подумать, для нас это такая неожиданность. А где?

— В новостройке, по Пушкина. Знаешь, напротив аптеки. А почему ты не представляешь своего молодого человека?

— Ох, прости, — сконфузилась я. — Это Саша Семенов, мой хороший друг. Вызвался сегодня меня сопровождать. Рекомендую. Не женат, морально устойчив, отличная гетеросексуальная особь, что в нашем богемном мире — редкость.

— Очень рада, Катя, — хищно улыбнулась Назарова и протянула ему руку. Семенов сильно покраснел и отвел глаза. Я фыркнула. Катя, воспользовавшись моментом, оттащила меня в сторону.

— А где твой муж? Вы что: того?..

— Кого? — не поняла я.

— Поссорились?

— Ничего подобного. Валерка в командировке, вернется завтра.

Катька с сомнением посмотрела на настороженно шевелящего ушами Семенова.

— А чего ты с ним? Вы же со Шмелем ходите вечно, как Шерочка с Машерочкой, а тут такой самец… молоденький… Сейчас наше бабье тебе все кости перемоет. Он тебе кто?

— Никто, — отмахнулась я и, памятуя, что сегодня за рулем, взяла стакан с соком.

— Никто? — Катя критически осмотрела Семенова сверху вниз. — Странно. А смотрит волком.

— Ему по должности положено.

— Как это?

— Так это. Мент он. Я же после всех событий одна не хожу, мало ли что… Вот, он меня и охраняет.

— Ну, надо же, — восхитилась Катя. — Прямо как в кино!

— Видела бы я это кино в гробу, в светлой обуви, — проворчала я. — Не дай бог такой сценарий…

— Слушай, — возбужденно зашептала Катя, — он правда не женат? Ничего, если я за ним слегка поухаживаю?

— Да ради бога, — согласилась я. — Садись с нами за столик. Можешь даже потом к себе Сашку пригласить.

— Ну да, у меня дочка дома, куда я ее дену… Скажешь тоже. Но за предложение спасибо…

— Здравствуй, Юленька, — послышался у меня за спиной до приторности сладкий голос. Я обернулась и вздохнула.

— Здравствуйте, Милана Ренатовна, — вежливо ответила я. Милана, облаченная в сокрушительно безвкусное платье леопардового колера, торчала посреди зала, как пенек, заставляя новоприбывших огибать ее. В ответ она притворно рассмеялась, отчего ее некрасивое лицо расплылось в стороны.

— Ну, что ты меня все по отчеству, да по отчеству. Здесь же все свои. Да и знакомы мы столько лет… Как муж? Здоров? Ты с ним?

— С мужем все в порядке, — с ледяной улыбкой отбила я показное радушие. Милана шарила глазами по залу, выискивая Валеру. Семенов, атакованный Катей, наконец, оторвался от нее и шагнул в нашу сторону. При виде Миланы он несколько оторопел, прилипнув взглядом к ее роскошному бюсту, выставленному на всеобщее обозрение. Милана тоже застыла, а потом криво усмехнулась.

— О, так ты сегодня не с мужем? Может, познакомишь со своим кавалером?

Я продолжала улыбаться, не сделав ни одного движения. Время застыло, как вмерзшие в лед пузырьки воздуха. У Миланы никогда не хватало терпения, а вот мне было его не занимать. Этому фокусу я научилась давно. Неудивительно, что Милана через полминуты почувствовала себя дура дурой.

— А я здесь с мужем, — нервно сказала она и замахала рукой куда-то в толпу. — Толя, Толя! Я тут!

Вопль получился излишне громким. Лысеющий полноватый шатен повернулся в нашу сторону от бара и скривился. С лица Миланы сползла улыбка. Не извинившись, она отошла в сторону, сделав вид, что ее кто-то позвал.

— Это кто? — спросил Семенов.

— Да, овца одна, — отмахнулась я. — Когда-то давно ухлестывала за моим мужем. Валерка отказал, вот она и бесится.

— Понятно, — задумчиво произнес Семенов и, нахмурившись, отошел. Я не препятствовала. Милана испортила и без того скверный настрой. Пожалев, что не могу выпить, я села за столик, мрачная и обиженная на весь белый свет.

Тем не менее, вечер удался. Через пару часов, когда коллеги перестали петь друг другу льстивые дифирамбы, ди-джей включил заводную музыку, и мы пустились в пляс. В пылу веселья я потеряла из вида Семенова, но ничуть не сожалела. В конце концов, не маленький, когда надо будет — найдется, а одна я все равно никуда не пойду. Краем глаза я увидела в холле ресторана, как Милана ожесточенно спорит с мужем, жестикулируя и брызгая слюной. Супруг моей несостоявшейся соперницы отвечал односложно, но, судя по побагровевшей лысине, явно был зол. Наконец он, оттолкнув жену, рванулся к дверям и выскочил наружу. Милана с минуту тупо смотрела на двери, а потом, пьяно качнувшись, нетвердым шагом пошла куда-то вглубь ресторана.

Приблизительно через полчаса я, прихватив сумочку, отправилась в туалет. В небольшой уборной, с двумя кабинками, сидя на унитазе, горько плакала Милана, размазывая по лицу остатки макияжа. Выглядела она жалкой. На чулке спустилась петля, протянувшись через всю ногу рваной дорожкой. Платье на груди было залито вином. Одна туфля валялась на полу, забросанным скомканной, вымазанной тушью и помадой туалетной бумагой.

На меня Милана посмотрела, как на Гитлера и с раздражением захлопнула дверь кабинки. Я почувствовала себя неловко и решила уйти, но в то же время бросать ее тут одну было отчего-то жалко. Помаявшись с минуту, я все же сделала шаг к дверям.

— Ты, наверное, меня презираешь? — глухо пробубнила Милана из закрытой кабинки.

— Вовсе нет, — фальшиво возразила я.

— Да брось, — устало сказала Милана. — Презираешь. Об этом все знают. Ты же знаменитость… Звезда, мать ее за ногу…

— Ну, чего ты чушь несешь?

— О, теперь мы уже на ты… Спасибо, снизошла… Ну, да, кто я такая, чтобы с тобой тягаться?..

Дверь открылась. Милана шагнула вперед и ухмыльнулась пьяной, страшной улыбкой, превратившей ее чумазое лицо в гротескную бесформенную маску.

— Красавица, — протянула Милана и сунула голову под кран, уничтожая замысловатую прическу, от которой, впрочем, и так мало что осталось. Воспользовавшись тем, что Милана на меня не смотрит, я скрылась в кабинке, бесшумно закрыв дверь.

— Да, — сквозь шипение воды, пробурчала Милана. — У таких как ты все хорошо. Дом, семья, работа… Муж на руках носит, коллеги восхищаются… А кто я? Кретинка, решившая превратить "боевой листок" в гламурное издание за свой счет. Куда было тягаться с тобой…

Вода снова заглушила ее голос. Отсиживаться в кабинке больше не было возможности. Я вышла и с деланным равнодушием подошла к раковине и вымыла руки. Милана, с мокрыми волосами, вымытым лицом, похожим на застиранное полотенце, наблюдала, как я подкрашиваю губы.

— Думаешь, ты всегда останешься молодой? — насмешливо спросила она. — Погоди, придет время, когда твой Валерочка повесит тебя на гвоздик и будет бегать по молоденьким. Вот тогда я посмеюсь…

— Тебе-то что за радость? — съязвила я. — Он же по молоденьким побежит, тебе один хрен ничего не достанется.

Милана не нашлась, что ответить, а потом снова всхлипнула. Если до сего момента какой-то слабый проблеск жалости к ней и шевелился на корке подсознания, то теперь и он улетучился. Я с отвращением смотрела на пьяную бабу, кликушествующую у забрызганного мыльной водой зеркала.

— Умеют же некоторые устраиваться, — воскликнула она. — Я вот уже третий раз замужем, а все не то. Ни любви, ни бабьего счастья. Устала я, Юлька, ой устала… Будто все против течения гребу…

Я хотела ответить, что тоже устала слушать этот бред, но не успела открыть рот. В сумке Миланы запиликал сотовый. Она сунула руку внутрь, долго раздраженно искала телефон, а потом нервно вывалила все содержимое прямо в мокрую раковину, куда хлестала вода. Схватив телефон, она мельком взглянула на номер.

— Да! — рявкнула она, покосившись на меня. — Нет! Нет, я еще тут побуду. Да! Мне тут нравится! Можешь ложиться без меня!

Я взяла свою сумочку и пошла к дверям.

— Вот урод, — пробубнила Милана. — Мало того, что весь вечер испортил, так еще бросай все и езжай домой… Как же…

Окончания этой тирады я не услышала, устремившись в танцевальный зал. Семенова нигде не было видно. Катька танцевала в центре небольшого круга из сильно пьяных людей и вроде намеревалась снять юбку. У меня же все веселье пропало. Пока я пробивалась к выходу, изрядно поддатый директор медиа-холдинга втащил меня в бешеный хоровод и закружил в танце. Вырваться удалось только спустя четверть часа. Семенов торчал в холле, демонстративно поглядывая на часы. Я кивнула ему и пошла прощаться. Одновременно со мной к выходу потянулся наш фотограф Вадик Борисов, на котором висела Милана, с мокрыми, зачесанными назад волосами.

— Вадик, ты же отвезешь меня домой? — развязным голосом попросила она. Тот скорбно кивнул, а потом, повернувшись ко мне, закатил глаза. Я рассмеялась. Милана повернулась ко мне и оттопырила средний палец.

— Пошла ты… — заплетающимся голосом выдала она. Вадик вытащил ее на улицу. Семенов робко кашлянул.

— Домой?

— Да, — досадливо сказала я. — Хватит с меня на сегодня веселья…

Всю дорогу мы молчали. На беседы не тянуло. Не знаю, как Семенов, но я мечтала только о том, чтобы скинуть каблуки, встать под душ и завалиться спать. Так что, въехав к себе во двор, я поручила Семенову закрыть ворота, а сама отправилась в летний душ мыться. Войдя в дом, я увидела, что мама и Семенов пьют чай.

— Спокойной ночи, — буркнула я и ушла спать, не дождавшись ответа. Ноги приятно гудели от усталости. Оказавшись под покрывалом, я с наслаждением сунула под голову подушку, не думая ни о чем и мгновенно уснула.

Часы показали, что поспать мне удалось что-то около получаса. В телефоне пели флейты. Несмотря на то, что звонок вырвал меня из сна, я сразу сообразила, кто мне звонит так поздно… наверное, потому что подсознательно была готова к этому. В трубке что-то здорово трещало, но этот голос я узнала сразу.

— Здравствуй, красавица, — вкрадчиво сказал он. — Ты скучала по мне?..

Игорь

Город с его суматохой, отступил назад. Здесь, в частном секторе, на высоком берегу реки, цивилизация отступала прочь, не забывая оставить в первозданном теле природы зияющие раны. Стихийные свалки, понатыканные мачты электропередач с гудящими проводами, столбики, торчащие из земли, как грибы и незавершенная стройка из белого кирпича смотрелись здесь нелепо. Полуразвалившийся домик-будку непонятного назначения, аборигены, шедшие к дачному поселку через мост, использовали в качестве туалета. Рядом валялся мусор: рваные пакеты, смятые газеты, бутылки из пластика и стекла, использованные презервативы, и прочий хлам. На берегу, свесив ножки с крутого обрыва, сидел какой-то алконавт и вкушал дешевую водку прямо из бутылки.

— И почему люди не летают, как птицы, а бухают, как свиньи? — меланхолично бросил в пространство Никита.

Я покосился на него, но ничего не ответил. Сейчас нам следовало спуститься к мосту и перейти через него на другой берег реки, но как назло по узкому железному полотну медленно двигалась какая-то баба, толкая вперед нагруженную тачку. Обойти ее не было никакой возможности, поэтому мы терпеливо ждали. По темнеющему небу неслись рваные грозовые тучи, темные снизу, с лохматым белым кантиком. Где-то далеко отчетливо виднелась золотая маковка церкви, ловившая последние солнечные лучи. Над черной водой носились жирные чайки, выискивая зазевавшуюся добычу.

— Красиво тут, — мечтательно сказал Никита, всматриваясь в торчавший из-за деревьев золотой купол. — И город рядом, не надо париться с транспортом.

— По-моему, это не очень удобно, — возразил я, мотнув подбородком на ползущую, как улитка, женщину. — К поселку с этой стороны можно только через мост пройти, а он, как видишь, довольно неудобен. Общественный транспорт туда тоже не ходит. Так что всю рассаду дачникам приходится таскать на себе.

— Откуда ты знаешь?

— Так я по всему городу езжу, товар предлагаю. Там, в поселке, тоже магазин есть, маленький, но регулярно делающий заказы. Пиво очень хорошо идет, лимонад, мороженое… Правда, мороженым я не занимаюсь… Магазин прямо у дороги стоит, но ехать туда не на чем, если сам не водишь. Поэтому я, к примеру, когда заказы принимать иду, всегда доезжаю сюда на автобусе, а потом пешком через мост.

Никита почесал нос и с тоской обернулся на город.

— Юлька, наверняка уже в кабаке гуляет. Это же рядом, если я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Если дворами, так и вовсе в двух шагах, — ответил я

Баба наконец-то съехала с моста и остановилась, перевести дух, с сомнением глядя на крутой подъем. Никита шагнул на мост и, пройдя несколько шагов, недовольно нахмурился, увидев, что я, подхватив тележку, помогаю женщине подняться наверх.

— Спасибо, сынок, — с благодарностью выдохнула женщина. — Быстро же ты в город вернулся.

— Когда? — не понял я, а потом, озаренный, поставил тачку на землю и бросился вниз, к нетерпеливо ожидавшему Никите.

— Она видела Олега, — выпалил я. Никита округлил глаза.

— Сегодня?

— Видимо, да. Значит, Олег сегодня точно был у своей бабы. И мы его найдем.

— Ты звонил?

— Телефон выключен. Идем?

Никита ходко потрусил по мосту. Его шаги гулко отдавались в железном покрытии. Я поспешил следом, чувствуя неприятный холодок. Целеустремленность этого парня мне не нравилась. Никита напоминал взявшую след ищейку, готовую вытащить из норы и растерзать зазевавшуюся лисицу, как бы та не путала следы. В голове назойливо зудела мысль: правильно ли я поступаю, отдавая брата на заклание? С одной стороны — Олег явно перешел все границы. С другой… Зов крови, от которого никуда не деться…

Я вспомнил холодные пальцы, вцепившиеся в мое горло, и сомнения отступили. Никита почти бежал по мосту, забыв о том, что дороги к даче не знает и ему все равно придется подождать меня. Перейдя мост, он остановился и дернул подбородком, мол, куда дальше. Я не ответил, так что назойливому журналисту пришлось потерпеть.

— Далеко дача? — нетерпеливо спросил Никита. Я почувствовал волну раздражения.

— Да шут его знает. Я там всего раз был пару месяцев назад. Только бы дождь опять не ливанул. Там дорога ужасная, сплошная глина…

— Ну, так пошли… — Никита приплясывал на месте. — Как дом хоть выглядит?

— Нормально он выглядит. Небольшой, капитальный, из красного кирпича. Ворота из листового железа, вроде бы тоже красные. Найдем. Тут таких домов немного. Я еще помню, там с одной стороны какая-то развалюшка, а с другой царские хоромы. И еще за ними сразу лес начинается, больше домов нет.

— На краю поселка что ли?

— Вроде того. Тут поселок подковой выстроен. Интересующий нас дом где-то слева…Или справа…

— Так слева или справа? — раздраженно переспросил Никита.

— Да не помню я, чего ты пристал. Я в прошлый раз сюда со стороны шоссе попал, меня привезли. А уходил я через мост. Так что могу и перепутать…

Я с сомнением посмотрел на разделявшуюся на две части тропинку. Никита замолчал и уставился в темнеющий лес. Где-то неподалеку застрекотали сороки, взвыл мотор большой, тяжелой машины. Комары истерично пищали в ушах, лезли в глаза и нос. Я сломал ветку и начал отмахиваться от насекомых.

— Ну? Идем или как? — осведомился Никита. Его голос хрустел ледяной коркой, да и взгляд бы нехороший.

— Направо, — махнул я рукой. — Точно. Я оттуда вышел. Там еще дерево должно быть поваленное.

Никита кивнул и свернул вправо, но теперь он уже не торопился, зорко всматриваясь в окрестности. Я же неожиданно для себя почувствовал невероятную ярость. Собственно, почему я должен отчитываться перед совершенно незнакомым мне человеком, поправ все законы собственной семьи? Руки против воли сжались в кулаки, а взгляд то и дело спотыкался об узловатые сучья, валявшиеся вдоль тропинки. Бильярдный шар, запутавшись в ребрах, вдруг резко взлетел вверх и ударил по темени изнутри с такой силой, что казалось, этот звук услышал и Никита. Он вдруг резко обернулся и с подозрением уставился на меня.

— Ты чего?

— Голова болит, — пожаловался я. — Иногда прямо такие приступы мигрени бывают, будто шар по всему телу катается…

— Шар? — со странной интонацией сказал Никита. — Шар… да, мигрень, это серьезно. У меня друг от мигрени мучается, хотя совсем еще молодой. Даже коньяк пить не может. Ты… это… вперед иди. И дорогу будешь показывать, и, если вдруг свалишься, я тебя успею подхватить. Все равно нам на тропинке двоим не поместиться…

Глаза у него были голубые-голубые, и очень честные… как у змеи…

Я пошел вперед. Путь много времени не занял. Довольно быстро я увидел и поваленный клен — сорное деревце, по слухам, завезенное зловредными американцами. От Америки вообще один вред. Они подарили нам кока-колу, колорадского жука, Макдональдс и американский клен, растущий где угодно, если там находилось хоть немного почвы. Небо темнело с невероятной быстротой. Тучи сталкивались и слеплялись в одно тяжелое ватное месиво чернильных оттенков. Устрашенное этим могуществом солнце отступало к западу, стыдливо краснея. Птицы замолкали, не было слышно и кузнечиков, предусмотрительно спрятавшихся от стихии.

Улочка поселка была практически пуста. Лишь поодаль у водозаборной колонки стоял мужик с ведром. Уже более уверенно я шагал вперед, пока не остановился у трех домов. Посередине находился ухоженный домик из красного кирпича с выкрашенными в красно-коричневый цвет воротами. Слева от него притулилась наполовину разваленная избушка с повалившимся штакетником. Справа нависал настоящий замок, отделанный керамической плиткой под камень. И этот богатый дом почему-то вызывал смутное беспокойство.

Ни в одном окне этих трех домов не горел свет.

Я медленно подошел к воротам и протянул руку к звонку, но Никита перехватил ее и зашипел как ошпаренный кот:

— Ты что? Хочешь его предупредить?

— А что ты предлагаешь? — возмутился я. — Вломиться в дом? А если он там со своей ненаглядной трахается? Давай еще группу "Альфа" вызовем…

— "Альфу" звать не будем, но и от звонков воздержимся. Может, в доме нет никого? — серьезно сказал Никита. — Черного хода, я так полагаю, там тоже нет? Вот и отлично… Попробуем войти. Постучим в окно, когда будем во дворе.

— Ворота-то заперты. И калитка, — возразил я, почувствовав, как на голову упала тяжелая капля. За ней еще одна.

Никита посмотрел на меня, как на ребенка. Тучи оскалились молнией, а потом нарастающий гулкий громовой раскат рикошетом ударил по верхушкам сосен.

— Игорь, так кто в ворота-то попрется? Нормальные герои всегда идут в обход.

Я открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Никита ласточкой взлетел на забор и спустя мгновение уже отпирал мне калитку.

— Вуаля, — победно сказал он. Я шагнул во дворик, и тут же пошел дождь. Холодные капли становились все чаще. Втянув голову в плечи, Никита решительно направился к дому и постучал в окно. Ответа не было. Он постучал сильнее, потом подошел к двери. Натянув на голову куртку, я встал под козырек крыльца.

— Заперто?

— Да, — с досадой сказал Никита. — Вымокнем сейчас, как суслики. А там что за строения?

— Там баня. А почему как суслики?

— Ты что, в детстве не выливал сусликов из нор? Находишь нору и ухаешь туда ведро воды. Если суслик не сбежит через другой выход, то его можно сцапать. Пошли в баню, там переждем.

Мы наперегонки бросились к бане. В тот момент, когда Никита уже схватился за дверную ручку, в небесах бахнуло так, что мы на мгновение оглохли и зажмурились.

— Ох, ни фига себе! — воскликнул Никита, и тут дверь бани распахнулась. Выскочившая темная фигура с силой толкнула Никиту в грудь. Не удержавшись на мокром крыльце, он нелепо замельтешил в воздухе руками, вцепился в меня, и мы оба грузно повалились в грязь. Фигура одним махом перепрыгнула через заборчик и скрылась в лесу.

— Олег! — заорал я вслед. Олег даже не подумал остановиться. Никита, грязно ругаясь, бросился было следом, но зацепился за штакетину и полетел мордой вниз. Когда он поднялся, то выглядел как чучело. Я невольно расхохотался.

— Чего ржешь, дурак, — обиделся он. — Ты на себя посмотри! Блин, мы его упустили… Он чего в бане-то делал? Мылся в такой дождь?

— Так дождь только что пошел, — философски заметил я. — И потом, какая разница, когда мыться? Пошли внутрь. Мы его уже не догоним, а там хотя бы тепло и сухо. Одежду состирнем, иначе нас менты заберут…

В бане действительно было тепло. Мы прополоскали одежду и развесили ее на веревках вокруг котла. Правда, делать все пришлось в темноте. Никита нашел выключатель, несколько раз щелкнул им, но свет так и не зажегся.

— Наверное, из-за грозы, — сказал я. — Тут такое бывает.

— Откуда ты знаешь?

— Девчонки из магазина жаловались, что выбивает эту линию постоянно, а у них же витрины, ну и товар портится. Как-то целый холодильник мороженого пропал, и пельмени там всякие…

— Надо такси вызвать, — сказал Никита. — Не ночевать же нам в бане? Тут и лечь негде. На лавке мы вдвоем не поместимся, пол мокрый, да и остынет она к утру.

— Одежда мокрая еще, — возразил я. — Да и денег на такси у меня нет.

— Ничего, у меня есть. По крайней мере, мы никого сейчас уже не напугаем. Я звоню?

— Звони, — согласился я. — Оно и к лучшему. Все равно пока мы дойдем до остановки, автобусы уже перестанут ходить.

— Так всего ж десять вечера…

— Сюда только два маршрута ходит. И они в девять уже прекращают ходить.

— Ладно, — сказал Никита. — Сейчас такси вызову… Какой тут адрес, ты не заметил там на табличке?

— Кленовая, семь, — ответил я и пошел снимать одежду с веревки. Все было насквозь мокрым, но, по крайней мере, в такой одежке таксист не сбежал бы от нас со всех ног… Или колес?

Ждать такси пришлось около получаса. За это время мы успели одеться и даже прибрались в бане, чтобы хозяева не высказали нам претензий. Таксист, угрюмый детина с усами махновца, не выказал ни малейшего удивления, что мы так поздно возвращаемся с дачи. Никита любезно довез меня до квартиры.

— Надо Юльке позвонить, — сказал он, доставая мобильный. — Ох, черт, батарейка села… У тебя есть мобильник?

— На нем денег нет. Пойдем, из квартиры позвонишь, — предложил я. Никита сунул таксисту деньги.

— Подождите меня пять минут, я сейчас. Пойдем скорее…

В квартире было прохладно. Сунув Никите телефон, я быстро скинул с себя всю одежду. Нестерпимо хотелось в туалет.

Когда я вышел из ванной, Никита уже стоял в дверях.

— Позвонил?

— Нет. Выключен у нее телефон. Ладно, поеду я.

Я закрыл за ним дверь и, поеживаясь, залез в постель. Минут через пятнадцать, согревшись, я встал и пошел закрывать форточку. Деревянная фрамуга билась о стену и не давалась в руки. Укладываясь на прежнее место, я со смутным беспокойством отметил, что в комнате что-то изменилось. Списав все на пережитое приключение, я сунул под голову руку и приготовился спать.

Но сон не шел. Беспокойство все сильнее охватывало меня, долбясь в голове полоумной мухой. Не выдержав, я встал, завернулся в одеяло и включил свет. В комнате, казалось, все было по-прежнему, однако неприятное ощущение не проходило. Я прошелся по квартире, стараясь не поддаваться смутной, ни на чем не основанной панике. Измучившись, я сел на диван и посмотрел на сервант. В этот момент меня охватило жаркой волной. Я понял, что изменилось с момента ухода Никиты.

Фотография, на которой были запечатлены мы с Олегом, исчезла.

Кирилл

Торопились мы совершенно напрасно. К моменту прибытия опергруппы все было кончено. Дама в платье из мертвого леопарда пьяно выла в углу, неуклюже отталкивая докторов, пытавшихся сделать ей укол. В громадной лохани, задуманной дорогим дизайнером как бассейн, лицом вниз плавало тело грузного мужчины. На дне вяло колыхался щупальцами полипов утонувший пиджак.

Затылок мужчины выглядел скверно. Не нужно быть экспертом, чтобы определить, куда его стукнули. Вокруг головы расплывалось бурое пятно. Женщина продолжала всхлипывать, но уже не так часто и громко.

— Живут же люди, — завистливо сказал Жора Милованов, задирая голову к потолку. — Вот это квартирка… Два уровня, бассейн, гараж… Что тут еще есть?

— Зимний сад, — хмуро ответил я.

— Ну, зимним садом меня не удивить. У меня за окном — зимний лес, — хихикнул Жора. — Это вдова, я так полагаю?

Женщина осоловело обвела комнату глазами и начала отчаянно зевать.

— Вдова, — кивнул я. — Она нас и вызвала, за десять минут до звонка Семенова. Жор, тебе жмурку-то достать?

— Доставайте… Ох, грехи наши тяжкие… И воду в бассейне спустите. Гляди, там на дне блестит что-то…

— Где блестит? — удивился я. — Там, похоже, только пиджак его.

Жора нетерпеливо подтащил меня на свое место и ткнул пальцем куда-то в угол.

— Вон туда смотри. Видишь, что-то темное, но блестящее в то же время?

— Вижу, — приглядевшись, ответил я. — На пепельницу похоже. Или на вазу какую.

— Вот эту штуку мне тоже достаньте. Возможно, орудие преступления. И пошевеливайтесь, мне надоело по ночам ездить. Когда вы уже этого придурка поймаете…

Двое наших оперов неуклюже вынимали тело из бассейна. Один, не удержавшись, полетел в воду с громким всплеском. Вынырнув, он, матерно ругаясь, побрел к бортику. Вода доходила ему до шеи, так что утонуть опер не рисковал.

— Колюня, — ласково сказал я, — раз уж ты все равно вымок, нырни-ка вон за той штукой, что в уголке валяется. И мешок возьми, вдруг, чем черт не шутит, хоть какие то пальчики на ней вода не смыла.

Мое предложение энтузиазма не вызвало, но Колюня, бурча себе под нос, пошел в угол и, зажав нос, опустился на дно. Провозившись там не более десяти секунд, он, отплевываясь, аккуратно положил на край бассейна граненую пепельницу из зеленого стекла. Второй опер, недавно перешедший к нам, пыхтя, затаскивал тело на бортик, где его уже ждал хмурый Милованов.

— Аккуратнее, аккуратнее клади, — командовал он. — Господи, да чему вас только в школе милиции учат, бестолочи!

— Да уж не покойников таскать, — прокряхтел опер.

— А зря, — назидательно парировал Жора. — Хоть какая-то польза была бы. Ладно, иди уже отсюда, не путайся под ногами…

— Жор, я дом осмотрю, — сказал я. — Ты, пока я тут, в карманы глянь, может, у него документы есть.

— В штанах нету, — быстро ответил Жора. — Вы воду все-таки спустите, может там на дне еще что-то, помимо пиджака есть. Пепельница-то, я смотрю, очень к ране подходит…

Мельком взглянув на застывший, оскалившийся полупрофиль мертвеца, я осторожно пошел на второй этаж, оставляя за собой грязные следы. Топтать великолепные ковры было даже немного стыдно, но с другой стороны у меня, как у всякого комплексующего пролетария, замордованного борьбой с бытом, смерть холеного буржуина вызвала непонятное злорадство. В этом доме все было чересчур. Слишком большой, помпезный, не похожий на большинство строений нашего города. В доме было всего два этажа, рассчитанных на шесть квартир. То, что шикарную новостройку втиснули между городским домом культуры и кукольным театром, администрацию не волновало. Участок был дорогущим, и в этот дом селились только богатеи, которым некуда было девать деньжищи. Лично меня такая перспектива не прельщала. Из окон дома-уродца, с вычурными колоннами, золочеными стоками и кипарисами в кадках, виднелись унылые стены кукольного театра и ДК, давно нуждавшиеся в ремонте. Выйдя на балкон, я выглянул наружу. Да, местечко для убийства идеальное. Вечером ни в доме культуры, ни в театре нет народа, улочка тихая, засаженная деревьями. Жилых домов рядом нет. А здешние соседи вряд ли привыкли соваться в дела друг друга. Это тебе не бабки-сплетницы у подъезда хрущевок…

В громадной, как аэродром, спальне, на туалетном столике, рядом с пузатой вазой, стояла фотография в рамочке. Некрасивая грудастая блондинка обнимала скалившегося лысенького мужичка с железной фиксой во рту. Если мне не изменяло зрение, именно этого гражданина мы только что выудили из собственного бассейна. Я порылся в тумбочке, но документов не нашел. Следующим на очереди стал кабинет хозяина этой милой берлоги. Тяжелый дубовый стол, массивное кресло из черной кожи было под стать мужчине, натужно улыбавшемуся с еще одного семейного фото. На нем грудастая блондиночка, заснувшая после укола Жоры, замерла позади сидевшего в этом самом кресле мужа. Ее ухоженная рука лежала на его плече, выставив на всеобщее обозрение перстенек с крупным камнем.

Поворошив документы в столе, я нашел два паспорта: Ерохина Анатолия Ивановича и Ерохиной Миланы Ренатовны. С фотографии паспорта хмуро смотрел покойный, тяжелым, неприятным взглядом. Впрочем, супруга на паспорте тоже на Дженифер Лопес не тянула.

На лестнице послышались торопливые шаги. В кабинет ввалился запыхавшийся Семенов, не сразу нашедший меня. Да и не мудрено это было. В таком кабинете целый детский сад мог с успехом играть в прятки.

— Ну, что? — с жадным любопытством спросил он. В руке Сашка держал пакетик с цветным прямоугольником. Нетрудно было догадаться, что у него там такое.

— Король? — вместо ответа, спросил я.

— Ага. Крестовый. В бассейне нашли. Он в сток попал. Вот… Жора сказал, что пальчиков на нем нету.

Я бегло взглянул на карту, но в руки не брал. Чего ее брать, карта как карта, в любом ларьке таких куча. Вместо этого снова я вышел на балкон. Из кабинета попасть на него было проще простого. Справа виднелась полукруглая крыша крытого теннисного корта. Над его дверями горел фонарь.

— Семенов, — негромко позвал я. — В таком доме должен быть этот… как его… привратник. Здесь есть привратник?

— Нет, — помотал головой Сашка. — Здесь же не общий вход, а свой у каждого. Это ко всем воротам надо человека ставить. На… привратнике (это слово Сашке далось с трудом) явно сэкономили.

— А въезд же у них общий, — не унимался я. — Что там с воротами?

— Пульт, — отрапортовал Семенов. — Нажимаешь кнопочку — дверки открываются.

— Камера есть над воротами?

Семенов пожал плечами.

— Не заметил. Сходить, посмотреть?

— Пошли, вместе посмотрим. Потом по жильцам пройдем, хотя, сомневаюсь, что они что-то видели в такой час.

Спустившись вниз, мы прошли мимо дежурного следователя, уже знакомой нам девицы, осматривавшей труп Земельцевой. Кивнув ей, я уже хотел было выйти на улицу, как вдруг был остановлен Жорой.

— Киря, смотри-ка, чего тут у него, — позвал Милованов. Я подошел ближе и уставился на руку покойника. На безымянном пальце виднелась татуировка перстня с крестовым тузом.

— Да у нас тут крестничек, — обрадовался я. — И за что, это мы такое сидели? Судя по наколочке — за кражу.

— У него еще черт с мешком на плече, — захихикал Жора. — С опытом человек. Я вот уже Леночке объяснил, что сия наколочка значит.

— Все капиталы в итоге построены на преступлении, — философски заметила следователь Леночка и задорно мне улыбнулась. — Вы мне карту отдадите?

— Нате, — вежливо ответил я и, отобрав пакет у Семенова, сунул его Лене.

— Вам, наверное, будет интересно узнать, что Земельцева на героине не сидела, — сказала вдруг Лена. Я притормозил и с интересом посмотрел на нее.

— Это вам вышестоящее начальство так рекомендовало сказать?

— Нет, начальство тут не при чем. Земельцева стояла на учете, как диабетик. Себе под колено она колола инсулин. Не знаю, почему, видимо, не хотела, чтобы ее подозревали в наркозависимости. Следы уколов трудно скрыть.

— А в квартире мы тогда что нашли?

— Тут все верно — героин. Только на косметичке ни одного отпечатка. Не сама же она от себя шифровалась, верно? — улыбнулась Лена.

— Занятно, — медленно произнес я. — Выходит героин ей подбросили, а сама она наркотой не баловалась?

— Я бы сказала, что баловалась, — возразила Лена. — Но не героином. Что-то более легкое: амфитамины, галлюциногены, экстази… Мы потом в квартире нашли тайник. Там как раз с ее отпечатками все в порядке. И в сумочке следы порошка.

— Она могла накидаться этой дрянью и напасть на человека? — внезапно спросил Семенов.

— Теоретически могла, — удивилась Лена. — Почему вы спрашиваете?

— Чисто гипотетически, — быстро сказал я и вытолкал Семенова на улицу, пока он не выболтал наших секретов. Семенов упираться не стал и суетливо засновал по двору, разыскивая видеокамеры. Я же напрямую отправился к воротам.

— Камера есть, — крикнул я. — Вот только где могут быть записи с нее? Дом на охране стоит у какой-нибудь фирмы? Семенов, посмотри, нигде наклеек не видно?

— Нету, — глухо крикнул откуда-то Сашка. — А должны быть. Неужели он не на сигнализации даже? Не поверю.

— Думаю, изображение с камеры идет прямо в квартиры, — предположил я. — Хозяева видят, кто к ним едет, и отпирают ворота. Или это же делает охранник или вахтер, но ни того, ни другого мы не обнаружили.

— Здесь есть помещение для охраны, — доложил Сашка, появляясь из кустов. — Только оно почему-то заперто на ключ, и внутри пусто. Кстати, там, на дверях была наклейка какого-то охранного агентства, возможно, "Барс", но ее оторвали.

— Как ты понял, что внутри пусто, и почему решил, что дом охраняли "барсики"?

У "Барсов" эмблема остроконечная. Помещение охраны с застекленными дверями, — исчерпывающе пояснил Семенов.

— Молодец, — похвалил я. — Дуй в дом, попробуй узнать, куда поступает картинка с камер, а я на корт схожу. Их камера как раз на ворота этого домика смотрит.

Дверь корта мне открыл заспанный охранник. Суету у дома напротив он благополучно пропустил и теперь, встревоженный, был готов к немедленной помощи, вот только проку от него было немного. Сам он ничего подозрительного не видел, так как весь вечер смотрел по ящику футбол, на улицу не выходил даже покурить из-за моросившего дождя, а главная моя надежда на камеру видеонаблюдения провалилась.

— У нас тут камеры скверные, — пожаловался охранник. — Так, висят для проформы. Днем еще куда ни шло, а вот вечером, да еще в дождь ничего не разберешь.

— Но вы хотя бы записываете? — недовольно осведомился я.

— Пишем, конечно, дня четыре храним, потом стираем и пишем заново на те же диски. Диски изнашиваются, мы их выбрасываем…

— Сейчас сюда следователь придет, он все у вас аккуратно изымет, — пообещал я. — А пока давайте быстренько прокрутим сегодняшнюю ночь.

Охранник не стал возражать и проводил меня в дежурное помещение. С трудом разобравшись, на какие кнопки надо нажимать, мы уставились в монитор компьютера. Ускоренная запись почти не менялась. За вечер в ворота дома въехало всего три машины. Одна — светлый "Понтиак", была замечена мною во дворе, и принадлежала кому-то из соседей Ерохиных, поскольку стояла с другой стороны дома, даже не в гараже. Ерохин приехал на черной "Тойоте". Я зафиксировал время и позже отметил время, когда на маленьком "Форде" привезли изрядно пьяную Милану Ерохину. Машина во двор не въезжала, шофер тоже не вышел. Милана отперла калитку ключом и вошла внутрь. Я открыл блокнот и посмотрел на время вызова наряда. В милицию хозяйка квартиры позвонила через десять минут.

— Отмотай назад, — приказал я. — На время приезда "Тойоты".

Охранник повиновался. На этот раз я смотрел внимательно, хотя видно было плохо. Ерохин въехал во двор, ворота закрылись…

Что-то было не так….

— Еще раз, — потребовал я. Картинка вернулась на прежнее место. Я смотрел в монитор, не понимая, что мне так не понравилось.

— Вот оно, — сказал вдруг охранник и ткнул пальцем в экран. Тут и я увидел то, что не мог уловить.

Прежде чем ворота закрылись, внутрь метнулась бестелесная тень. Кто-то очень хотел незамеченным проникнуть в дом Ерохиных.

Юлия

Валера приехал рано утром. Я честно хотела его встретить, но, издерганная ночными звонками от неизвестного недоброжелателя, напилась ново-пассита и приезд дорогого супруга бездарно проспала. Семенов после звонка маньяка улетел на место происшествия, не сказав мне, кого убили на этот раз. Вот только лицо у него было какое-то странное… Многозначительное… Продиктовав ему высветившийся номер, я съежилась, когда он, выслушав ответ дежурного, посмотрел на меня взглядом, исполненным подозрения. Мысль, что сейчас грохнули кого-то незнакомого, мне даже в голову не пришла. Проводив Семенова и заперев за ним дверь, я заранее почувствовала себя виноватой. Морщась, отпила спасительного лекарства прямо из горлышка пузырька и уже через пятнадцать минут спала, как убитая, без снов, забыв обо всем.

Валерий первым делом поехал домой, убедиться, что я все еще у родителей, а также оставить багаж. Удостоверившись, что "Инфинити" в гараже отсутствует, муж выгнал из стойла своего серого "мерина" и помчался к теще и тестю, застав меня в постели, тепленькую, и готовую к употреблению.

Время, которое муж доказывал мне, как скучал, пролетело как одно мгновение. В чем прелесть частных домов, так это в возможности не сдерживаться. Если тело содрогается от оргазма, и вы одновременно взрываетесь на пике блаженства, что вам за дело до подслушивающих за стеной соседей? Валерке это было до лампочки, а вот я всегда старалась заглушить рвущиеся наружу крики, особенно после едкого замечания соседки снизу.

— Я уж милицию хотела вызвать, — ядовито заметила она, когда я, разомлевшая от утренней страсти, спускалась по лестнице, унимая блудливую улыбку. — Как же ты визжишь, Юленька… А ведь у меня дети…

Каждый раз, когда мы решали предаться пороку с утра, я старалась прошмыгнуть мимо соседской двери, как мышь, но почти никогда мне это не удавалось. С завидным постоянством я сталкивалась с ней на лестнице, во дворе, в магазине. Теперь она, облаченная в не снимаемые халат и жуткие бигуди, ничего не говорила, лишь смотрела с укоризной и плохо скрываемым презрением.

— Да плюнь ты на нее, — весело фыркнула Валерка, когда я пожаловалась, что от пристального внимания врагов теряю былую форму. — Когда я в этот дом переехал, она мне все глазки строила, на что-то, видно, надеялась… А тут ты, да с таким аккомпанементом… Завидно бабе, ее ж уже лет десять ни одни мужик не касался….

— Так ее младшему сыну лет десять, — возразила я.

— Ну, вот с тех пор и не касался, — хрюкнул Валерка и свалил меня на кровать…

Сегодня сдерживаться не приходилось. Желающих подслушать не было. Кто мог сказать что-то против? Нашу ничем не сдерживаемую любовь сопровождал только гул столбов, да звенящий шепот проводов-сплетников… Провода тоже могут подслушивать, передавая новости друг другу через птиц-соглядатаев, притаившихся наверху. Птицы — это антенны, они ловят все новости, что бегут по стальным жилам.

Валерка признался, что дико хочет есть, когда мы, потные и довольные лежали, обнявшись на кровати. Спохватившись, что муж, вообще то только что с поезда, а дома, куда он заехал переодеться и сбросить багаж, даже холодильник был выключен, я бросилась на кухню в чем мать родила, сопровождаемая звонким шлепком по заду. После такого бурного утра давешние страхи казались мне чем-то далеким и нереальным.

— Чем угощать будешь? — мирно осведомился муж, появившись передо мной в трусах веселенькой расцветки.

— У нас на первое суп-болотце, на второе котлетка, ну и чайку попьешь…

— Болотце? — скривился Валера. — Чего-то не хочу я болотца… Теща поди варила? Давай котлету лучше. Или две…

— Хоть три, — усмехнулась я. — Суп мать готовила, конечно. Отец же других не признает…

"Болотцем" величался куриный суп с вермишелью и картошкой. Ни я, ни мать, и уж тем более Валера его не переносили. Я супы вообще не любила, мать предпочитала уху или борщ, ну а муж ел, соответственно то, что я готовила. Поэтому в меню нашего дома пресные супчики не водились. Отец же, напротив, предпочитал "болотце" всему остальному.

— Давай-ка, рыбка моя, расскажи, что тут у вас в городе происходит, пока я ем, — сурово приказал муж. — Почему это тебе всякие уроды звонят?

Я рассказала. Валера мрачно жевал, сдвинув брови к переносице. На всякий случай, я решила умолчать о Ларисе Земельцевой, благоразумно решив похоронить эту историю. Если Валерке не донесли, то он и не узнает… Оказалось, не донесли, чему я очень порадовалась.

— Номер сменишь, — хмуро сказал Валера. — Если менты не чешутся, это не значит, что им надо потворствовать.

— Предпочитаешь, чтобы этот придурок звонил на домашний? — вяло возразила я.

— Нашего номера в справочнике нет.

— Мобильного тоже не было, но ведь он его нашел…

Валера отодвинул пустую тарелку и уставился мне в лицо тяжелым взглядом.

— Все равно, номер сменишь сегодня же. Не понимаю, почему ты этого раньше не сделала.

— Менты просили. Маньяк ведь только мне звонит…

— Менты ее просили, — взорвался муж. — Да мне по хрену их просьбы! Отдай им сим-карту, пусть они с ним и беседуют! А ты — собирай манатки, завтра же уедем в Испанию на две недели. Надеюсь, к тому моменту все уже будет кончено.

— Вряд ли мне разрешат выехать, — рассеяно сказала я. — Хотя подписки у меня никто не брал…

Что-то странное послышалось мне в словах мужа. Заварив свежий чай, я уселась за стол и наморщила лоб. Что-то промелькнуло в его фразе…

— Ты чего? — насторожился Валера. Я немедленно сформулировала вопрос, не дававший мне покоя.

— Послушай, а ведь ты прав… Почему они просто поставили мой телефон на прослушку, а не забрали его себе? Ведь тогда возможностей для вычисления преступника было бы больше.

Мы ненадолго задумались.

— Скорее всего, тебя тоже подозревали, — медленно сказала Валера. — Не исключали возможностей, что ты каким-то образом связана с убийцей.

— Так ведь это глупость, — возмутилась я. — Если маньяк связан со мной, зачем сообщать об его звонках ментам? Сидела бы тихо…

— Если это маньяк, то причины могут быть разные. Например, слепая любовь к нему. Тебя надо хорошо знать, чтобы понять: ты на это ради любви не пойдешь. Да и вообще, приносить жертву во имя слепой страсти — не твоё. Ты могла организовать информационный повод, чтобы в городе возникла сенсация, а ты вознеслась на ее волне…

— Тогда, выходит, у меня тоже шариков не хватает, если я для собственного пиара полгорода решилась укокошить? — усмехнулась я.

— Ну, мало ли, — пожал плечами Валера. — Я не в курсе ситуации, что в голове у ментов. Но причин придумать можно кучу. Последней погибла эта следователь, которая явно тебя не любила. Эта смерть мне не нравится больше всего. Остальные с тобой никак не связаны, разве что эта девушка, подружка Никитоса. Шмелев твой друг, девочка — его пассия… при желании можно связать вас вместе, но это уж очень под вопросом. Не в Москве живем, а вас с Никитой вообще полгорода знает, если не лично, то понаслышке. Помнишь, как в Венеции мы встретили твою одноклассницу? Мир тесен… Так что лично я не верю, что тебя как-то можно привязать хоть к одной из смертей, кроме, разве что, прокурорши…

— Однако, он звонит мне, — покачала я головой. — Я всю голову уже сломала — почему? И объяснение напрашивается только одно: он меня знает лично. Возможно, я его тоже, но он меня — точно.

— По голосу ты его не узнала? Может, это действительно Олег этот… как там его?

— Муроенко? Да фиг его знает! Я с Олегом раза два всего по телефону разговаривала за последние два года, так что голоса его не помню. Хотя мне совсем не верится в такое.

— Не верится или не хочется?

— Не верится. Мы мало знакомы, чтобы я испытывала к нему какие-то чувства. Но поверить, что он способен на убийство, не могу, хоть убей. Он же дизайнер — мышь компьютерная! По-моему, если за городом атомная бомба рванет, компьютерщики умрут, не заметив этого, а он, из таких.

— Юль, — поморщился Валера, — не делай скоропалительных выводов, и уж тем более, не рисуй психологический портрет малознакомого человека. Тебя эта история абсолютно не касается.

— Как же не касается, если он звонит мне? — возмутилась я.

— Не касается, — с нажимом повторил муж. — Я понимаю, что неуемное любопытство не дает покоя, но больше в эту историю ты не вмешиваешься. Завтра мы купим тур в Испанию или Грецию и будем отдыхать на солнышке. А то что-то в этом году лето нас обошло.

Я пожала плечами. Собственно, возражений не было. Заграничные турне всегда поднимали настроение, а то, что муж, предпочитавший лыжные курорты, и соответственно, отдых зимой, тащит меня в субтропики, даже радовало. В конце концов, Валера прав: разбираться с маньяком — не моя обязанность.

Из спальни донеслась веселенькая мелодия. Муж встрепенулся и понесся к мобильному. Я не спеша убирала со стола, прокручивая в голове план предстоящего турне, с воодушевлением загадывая: куда поедем в этот раз, и какие достопримечательности лучше посмотреть. В Греции я еще не была, и очень хотела увидеть знаменитый Акрополь. Учась в школе, я какое то время хотела стать археологом и потому зачитывалась мифами Древней Греции, а уж богов знала если не в лицо, то поименно. Но потом мы стали проходить историю Древнего Рима, и страсти подувяли. Римских богов я считала пиратскими копиями греческих, и оттого особого уважения к ним не испытывала. Впоследствии страсть к археологии прошла, когда я узнала, что на раскопках приходится пахать до седьмого пота. Для меня даже посадка картофеля на родительском участке была подвигом, от которого я отмахивалась всеми конечностями. Отец, жалея меня, копал землю сам, я только ведра с клубнями таскала, но все равно уставала и потому ковырялась в земле без энтузиазма.

Мечтая лично увидеть место спора Афины и Посейдона, я замечталась и не прислушивалась к голосу мужа. Однако, когда я сделала шаг в сторону спальни, до меня долетел его голос, шипящий, с плохо скрываемым раздражением.

— …Я же сказал — не звони мне. Нет. Нет… Хорошо… Все. Пока.

Я шагнула в кухню и сделала вид, что ничего не произошло. Нехорошее предчувствие змеей шевельнулось в груди. Память услужливо подсунула недавнюю историю: муж звонит из архива, а рядом кто-то называет его по имени тоненьким, чирикающим голоском. Подавив в себе желание немедленно выяснить у Валерия, с кем он беседовал, я, вопреки характеру, решилась действовать хитростью.

— Валер, — позвала я. — Накорми собаку. Вон, на плите кастрюля с кашей. Только все не отдавай.

Ничего не подозревающий муж схватил кастрюлю и, так и не надев штаны, отправился на улицу, встречаемый довольным повизгиванием пса. Я метнулась в спальню, схватила телефон и набрала входящий номер последнего абонента. Трубку сняли после двух гудков.

— Валерочка, ты уже соскучился? — проворковала из динамика глупая пичужка. Я нажала на отбой и трясущимися от ярости руками положила телефон на стол. Мокрая скользкая жаба прыгнула на сердце и довольным голосом квакнула.

Валера с кастрюлей в руках появился в дверях. В тот момент, когда он водрузил ее на плиту, телефон ожил и завозился на столе. Муж вздрогнул и повернулся на звук, а потом посмотрел на меня. С легким злорадством я отметила, что он испугался.

— Звонила твоя курортная, — ехидно сказала я. — Просила передать, что, кажется, спалила тебя.

Валера не ответил, и только тяжелым взглядом смотрел на мобильный. Телефон надрывался.

— Ты не ответишь? — любезно осведомилась я. — Может, мне подойти?

— Ой, не начинай, — скривился Валера, взял телефон и ткнул в красную кнопку. — Это совсем не то, что ты думаешь.

— Да, да, — кивнула я. — Мой бывший тоже мне это говорил, когда я его застукала в койке с моей же сестрицей.

— Юля, прекрати, — строго сказал муж. — Это баба одна из архива. Мне никак не давали копии документов. Там вовсю конкуренты потрудились, а тут она, зажатая, скучная, старый синий чулок. Пара комплиментов и ужин в ресторане — и у меня все срослось.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулась я. — И как у вас срослось? Судя по ее голосу — дело не ограничилось только рестораном.

— Перестань! — зло бросил муж. — Я забочусь о нашем будущем…

— Хорошенькая забота, — перебила я. — Это ведь низко, понимаешь? И по отношению ко мне, и даже к ней, если ты не врешь. До бабы этой мне нет дела, но даже если у вас ничего не было, выходит, ради интереса дела ты бы мог затащить ее в постель?

— Юля…

— Что — Юля? Разве я не права? В администрации ты амуры крутил, в архиве ты пассию завел и все это с заботой о нашем будущем? Ты уехал черт знает куда, в то время как за мной носились маньяки, и строил глазки "синим чулкам", когда я тут умирала от страха!

— Да откуда я знал, что тут происходит? — взорвался муж и даже стукнул кулаком по столу. Ты мне сказала? Надо было взять тебя с собой, чтобы ты тоже по архивам таскалась и чиновников улещала. Так нет же, тебе покойники милее родного мужа… Знала, что по шее получишь, вот и молчала. Не так?

Я открыла рот, чтобы достойно ответить, но в этот момент снова зазвонил телефон. Валера потянулся за ним, но я была быстрее и, ринувшись на мобильник, как тигрица, выхватила его из под носа мужа и включила громкую связь.

— Валерочка, — прочирикал в трубке голос, — ты чего трубку не берешь? Что-то случилось?

— Это не Валерочка, — светски ответила я и даже придала голосу какой-то намек на любезность. — Это его жена. Ему что-то передать?

В трубке ойкнули, потом что-то стукнуло, и в ухо полетели короткие гудки. Муж округлил брови и, грустно улыбаясь, покачал головой.

— Ну, и что? — осведомился он. Вместо ответа я швырнула в него телефон.

Если бы я целилась, то снаряд однозначно пролетел бы мимо. В школе на уроке физкультуры я однажды попала учебной гранатой по темечку физрука, стоявшего в совершенно другой стороне от заданного вектора. Сейчас произошло примерно то же самое. Попадать в мужа я совершенно не собиралась. Однако телефон угодил Валере точно между глаз. Муж охнул, схватился за лоб и зажмурился. Когда он отнял руку, по лицу и пальцам текла кровь. Я перепугалась, но от испуга не смогла даже шагу сделать.

— Дура истеричная, — пробурчал муж и вышел на улицу.

Валера вернулся только через полчаса. Все это время я наблюдала через окно, как он умывается из железной бочки, стоявшей на огороде, потом нервно курит на крыльце, поглаживая ошалевшего от такого внимания пса. Войдя в дом, Валера, не говоря ни слова, прошел в спальню и начал одеваться.

— Собирайся, — буркнул он. — Домой поедем. А завтра в Испанию.

— Мне и тут неплохо, — дрогнувшим голосом ответила я. — Никуда я с тобой не поеду. Звони своей архивной, с ней и езжай.

— Тебя волоком тащить?

— Попробуй. Я тебе тогда голову чайником проломлю.

— Ты можешь, — досадливо сказал Валера, подходя к дверям. У порога он наступил на многострадальный телефон, протестующее хрустнувший под его ботинком. Немного подумав, муж поднял его и швырнул в мусорное ведро.

— Ладно, — миролюбиво сказал он. — Поорали, и хватит. Поехали.

Я отрицательно покачала головой, стиснув зубы, чтобы не разреветься. Валера пару минут смотрел на мое ожесточенное лицо.

— Хорошо, — холодно сказал он. — Оставайся.

Дверью он бахнул так, что она едва не слетела с петель. Замерев в полном ступоре, я услышала, как на улице завелся мотор "Мерседеса". Когда машина отъехала, я с трудом оторвала ставшие неподъемными ноги от пола, вынула из мусорного ведра телефон, вытерла его тряпкой и, положив на стол, разрыдалась.

* * *

Никита пил чай и мрачно глядел в окно. Я, выплеснув на лучшего друга произошедшее в семье, тоже замолчала. За окном, как на грех, разгулялась погода, сидеть дома не хотелось. Милиция безмолвствовала, и даже верный Семенов не показывался и не звонил, полагая, что теперь меня от всех вражеских набегов будет защищать муж.

— Ты, мать, только горячку не пори, — негромко сказал Никита, отодвигая от себя пустую чашку. — А то знаю я тебя: начнешь громы и молнии метать, потом и сама у разбитого крыта останешься, и мужику жизнь испортишь.

— Так ему и надо, — мстительно возразила я.

— Ой, прекрати. С каких это пор ты стала такой моралисткой?

— С тех самых, как вышла замуж. Вот, где он сейчас? Мне, между прочим, маньяк звонит раз в три дня, а муж и в ус не дует. Наташка вчера звонила, интересуется, почему это муж покупает путевку в Испанию только для себя… Нормальный муж бы не ушел…

Я задохнулась и замолчала. Поведение мужа казалось непростительно жестоким. Никита пожал плечами.

— Ну, ты ж и святого доведешь до нервной почесухи, — меланхолично протянул Никита. — Особенно после того, как башку ему раскроишь мобильником. Он же звал тебя в Испанию, чего не поехала?

— Я с изменщиками никуда не езжу.

— Ну и зря. Я бы съездил, да никто не зовет, и уж тем более не проплачивает. Юль, он нормальный мужик. Пусть даже он тебе изменил, что, кстати, не факт. Ну и что? Мало ли что там было…

— Ты мне сейчас что предлагаешь? — раздраженно осведомилась я. — Броситься к его ногами и крикнуть: "Вернись, я все прощу?"

— Ты бросишься, как же, — фыркнул лучший друг. — Если не остановить сейчас, ты таких дров наломаешь.

— Наломаю, — согласилась я. — Потом жалеть начну. Честно говоря, уже жалею…

— Поэтому перекинь свои мысли на что-то другое. К примеру, на нашего маньяка. Тем более, я к тебе не просто так заявился. Обсудить кое-что надо.

Никита в подробностях рассказал про визит на дачу любовницы Олега, и как тот сбежал у них прямо из под носа. Я в ответ поведала о бале прессы, стычке с Миланой и ее истерике в туалете. Никита задумался.

— Ты не заметила, когда ушел ее муж?

— Около девяти, наверное. Еще светло было. Мы уходили примерно в одиннадцать, одновременно с Миланой. А что?

— Менты приехали на вызов в двенадцать. По моим сведениям, супруга Миланы Ренатовны прихлопнули между десятью и одиннадцатью. Миронов проболтался, что убийца зашел следом за Ерохиным и через полчаса вышел. В это время мы с Игорем были на даче, отмывались в бане и упустили кого-то.

— Кого-то? — удивилась я. — Разве это был не Олег?

— Игорь сказал, что Олег, но я не разглядел, если честно. Удирал он довольно шустро. Это несколько поколебало мою свежую версию…

— Ты о чем? — не поняла я.

Никита выразительно поглядел на чайник. Я зажгла газ и сунула чайник под кран с водой. Никита дождался, когда чайник закипит, и только потом, грызя печенье, продолжил рассказ.

— Не нравится мне этот Игорь, — негромко сказал он. — Понимаешь, с самого начала этого мутного дела получалось, что все замыкается на Игорьке, Олега же никто не видел. У него нет адреса, зарплату он получает по карточке, к тому же они близнецы. Нет никакой уверенности, кто перед нами в данный момент. Мы когда к даче подходили, очень я засомневался, что там кого-нибудь встретим и, честно говоря, даже испугался. Однако теперь моя стройная версия летит в тартарары.

— Почему испугался? — не поняла я.

— По двум причинам. Во-первых, мне не понравился его взгляд. Дурной и мутный. Я его даже вперед пропустил, чтобы он по башке не шарахнул чем-нибудь. А во-вторых, он пожаловался на плохое самочувствие. Сказал — ощущения такие, как будто бильярдный шар катается в теле. Угадай, какого заболевания это симптомчик?

— И какого?

— Шизофрении. А точнее, раздвоения личности. Потому я был почти уверен — братьев не двое, а всего один, но тут мы видим второго на даче. Дальше — Ерохина убивают в тот момент, когда Игорь находится со мной рядом. Очень не хотелось отказываться от версии, поэтому я напросился в гости, стырил его фото и залез в "Одноклассники". Нашел его класс и кое-что выяснил.

— Ну? — нетерпеливо воскликнула я.

— Гну. Братьев действительно двое. Я нашел как минимум шесть человек, которые помнили братьев Муроенко. Учились они, кстати, не в школе, а в железнодорожном интернате. Отец их на железной дороге работал, вот и сунул их туда. По словам одноклассников, Олег всегда был бойким, временами агрессивным, забияка, короче говоря. Игорь, напротив, тихоня, учился хорошо, в скандалы не ввязывался. Особо между собой братья не дружили. У Олега была компания таких же разгильдяев, как он сам, Игорь держался особняком. После пожара, Муроенко исчезли. По мнению одноклассников — они куда-то переехали.

— И все?

— Нет, не все. Один из парней вспомнил: у Муроенко была дача, в том же самом поселке, куда мы ездили с Игорем. Однако он мне про это ничего не сказал. Я выяснил адрес. Оказалось, это совсем не та дача, где он встречался с любовницей.

— Ну и что? — не поняла я. — Ты же сам сказал, что это была ее дача, а не его.

Юль, — терпеливо пояснил Никита, — я в такие совпадения не верю. Мы долго с Игорем болтали. Он неплохо знал поселок, объяснив это тем, что ездит туда по работе. А если врал? Он хорошо там ориентировался, потому что там изначально была их дача.

— Но Игорь никак не мог быть одновременно в двух местах, — возразила я. — Когда убили мужа Миланы, он был с тобой, если ты время не перепутал.

— Ничего я не перепутал, — обиделся Никита. — Со мной он в бане сидел. И, как говорил Миронов, они его пасли, когда убили Земельцеву. Игорь сидел дома.

— Не всю же ночь они его пасли, — с сомнением протянула я. — Его вроде Семенов караулил, а потом остался со мной… Блин, как все запутано…

Я потерла виски и задумалась. Никита пил чай и помалкивал. Судя по его нахмуренному лбу, в голове происходила напряженная мыслительная деятельность.

— Понимаешь, — раздосадовано сказал он, наконец, — все опрокидывают три факта. Муроенко действительно двое, это подтвердили одноклассники. Из бани перед нашим носом кто-то удрал, весьма на Олега похожий. То бишь, это явно был не бомжара, а молодой парень схожего возраста и телосложения. И, наконец, менты ищут Олега. Значит, он не миф и не выдумка, раз они все осторожно прощупывают. Вопрос только в том, где Олег?

— А что, собственно, опрокидывается? — усмехнулась я. — Твоя версия, что маньяк — это Игорь, у которого раздвоение личности?

Никита пожал плечами, подвинул к себе плоскую сумку на ремне и, пошарив в ней, вынул фото братьев Муроенко.

— Где же ты теперь? — угрюмо спросил он и бросил фото на стол. Я подвинула фотокарточку к себе и всмотрелась в лица братьев. Делала я это долго, чувствуя внутри неприятное жжение.

— Что? — вскинулся Никита.

— Не знаю, — медленно произнесла я. — Вот что, поехали к Светке. Надо мне с ней посоветоваться.

Светлана была моей подругой. Мы познакомились с ней, когда я еще только начинала свое восхождение по тернистому пути отечественной журналистики. Мы работали в одной газете: я репортером, она — верстальщиком. Спустя несколько лет Светлана основала собственную полиграфическую фирму вместе с тогдашним мужем. Год назад, сбросив с плеч ярмо каторжного труда и никчемного супруга, Светлана стала дизайнером-фрилансером. К сожалению, отстоять фирмы ей не удалось. Муж оказался более прытким, и супругу подвинул настолько мастерски, что она с трудом отстояла квартиру.

Света оказалась дома — моделировала сложную вывеску для развлекательного комплекса. Нам она обрадовалась и даже предприняла попытку вынуть из шкафчика коньячок, но я эти поползновения пресекла и сунула под нос фотографию.

— Света, глянь-ка сюда. Что ты тут видишь?

Подруга бросила на фотографию беглый взгляд.

— Что ты хочешь услышать?

— Объективное и беспристрастное мнение, — терпеливо сказала я. — Посмотри внимательно и скажи — что ты на ней видишь?

— Подделку, — спокойно ответила Светлана. — Я даже удивилась, чего бы это Муроенко из себя ангела и демона строил.

— Ты уверена, что фото ненастоящее? — влез Никита.

— Конечно. Подделка мастерская, но это заметно, если знать, куда смотреть.

— То есть?

— Ой, Никит, мы, люди, испорченные фотошопом, всегда смотрим в первую очередь на качество фотографии, а уж во вторую очередь на ее изображение. Смотрите, — Света ткнула пальцем в лица мнимых близнецов, — мы имеем дело с разными источниками света. Освещение падает примерно одинаково, но все же точки разнятся, поэтому тени на лицах не совпадают. Теперь вот, обратите внимание на волосы. Положительного персонажа добавить на это фото было сложнее — у него обычная прическа. В отличие от него второй герой сидит с зализанными гелем волосами — то есть у него ни одна волосинка не торчит. Вот тут, и тут по краям видно — первоисточник персонаж положительный, а готичного Муроенко добавили сюда позже.

— Черт побери, — вырвалось у меня. Никита повернулся и с любопытством уставился прямо в лицо.

— Ты как догадалась? Я ничего не заметил.

— Потому что ты газетчик, — пожала плечами я. — А мы делаем полноцветный журнал. Когда я это фото увидела, то что-то похожее на предчувствие шевельнулось. У Муроенко, при всех его талантах, просто не оказалось качественных фотографий, сделанных с одной точки, вот он и слепил это фото из того, что было. И это значит…

— …что моя версия не так уж безнадежна, — подхватил Никита.

— Ребята, что происходит? — тревожно осведомилась Светлана.

— Мы тебе потом расскажем, — пообещала я и сорвалась с места. — Ты адрес его дачи помнишь?

— Помню. Съездим?

— Давай. Посмотрим, что и как…

Уже в машине, когда я сворачивала на мост, ведущий к поселку, Никита осторожно предложил:

— Давай, я один схожу? Это может оказаться опасным делом.

— Один ты не пойдешь, — возразила я.

— Юль, ты девушка, конечно, героичная, и я где-то понимаю твое желание отвлечься, но все-таки тактично напоминаю: мы имеем дело с маньяком.

— У меня "оса" в сумке, — сказала я. — И на рожон мы лезть не будем. Просто посмотрим. Может, его там нет.

Никита вздохнул, но возражать не стал. И правильно, между прочим, сделал. Состояние депрессивного отчаяния сменил охотничий азарт, за который я цеплялась всеми силами. Впрочем, рисковать я действительно не собиралась.

Найти улицу Садовую оказалось делом сложным. Аборигены поочередно отправляли нас в разные стороны, мы совершенно измучились, разыскивая ее, пока совершенно случайно не наткнулись на узкий проселок с косо прибитой табличкой. Семнадцатый дом стоял у самого берега, в отдалении от других. Объяснялось это тем, что расположенный рядом пятнадцатый дом давно был разобран, и даже фундамент выкорчевали из земли.

— Идем? — спросил Никита. Я кивнула, чувствуя, как с меня слетела вся бравада. Нашарив в сумочке пистолет, я проверила, заряжен ли, и сунула его в карман. Вокруг было тихо. Из семнадцатого дома не доносилось ни единого звука. Все замерло вокруг, словно враг притаился в засаде и ждал, когда неосторожная жертва сделает первый шаг.

Мы проторчали у дома около получаса, обойдя его по периметру. Наконец, Никита, не выдержав, дернул на себя калитку. Она оказалась не заперта. Я побежала следом и догнала у дверей. Никита решительно постучал в дверь, прислушался, потом затарабанил в окно. Что-то забренчало позади. Увлеченный делом Никита не обратил на звук никакого внимания. Я обернулась и замерла. Громыхая цепью, к нам шла серая тень с недобрым взглядом желтых глаз. Я схватила Никиту за рукав.

— Что? — испугался он, а потом увидел. — Юль, ты чего? Собаки испугалась?

— Я собак сроду не боялась, — сказала я и осторожно вынула пистолет. — Только это не собака. Это волк.

Кирилл

Я уныло смотрел прямо перед собой, на свежий номер местной газеты. Борзописец Виктор Сахно накатал очередной шедевр, раскритиковав ведение расследования сотрудниками правоохранительных органов в пух и прах. Ловко жонглируя фактами и предположениями, журналист накатал целую полосу под громким названием "Смертельный пасьянс". Начальство вызвало меня на ковер и, долго имея на ковре, потребовало сделать выводы. Лично я выводы давно сделал и не преминул поделиться ими с вышестоящими: Сахно кто-то постукивал из наших, возможно из пресс-службы, а может, кто-то из знакомых оперов.

"…Беспомощность сотрудников милиции просто поражает. Трупы множатся, как кролики весной, они же и в ус не дуют. Только сейчас городской прокурор догадался объединить все убийства в серию, хотя с самого начала было понятно — в городе действует маньяк, помешанный на покере. Широко известная журналистка Юлия Быстрова, раньше всех догадавшаяся о происходящем, теперь никаких комментариев не дает и вообще находится под домашним арестом. По имеющейся информации, милиция наконец-то взяла Юлию под охрану. Неизвестно, сколько бы Быстрова еще подвергалась опасности быть убитой маньяком, но последние события ход расследования переломили. Последней жертвой таинственного Джокера стала следователь по особо важным делам Лариса Земельцева. Именно ее, расследующую это страшное дело, убийца выбрал на роль Дамы пик…"

Я раздраженно отшвырнул газету. Сахно был в ударе. Вроде бы и не соврал, и правды не сказал. Буквально вчера я имел жесткий разговор с нашей пресс-службой, однако это не помогло. Сотрудники, выпучив глаза, клялись, что ничего Сахно не сообщали, и вот, пожалуйста, свежая статья с животрепещущими подробностями…

На улице, похоже, наконец-то наступило лето. В кабинете было жарко, даже душно. Я сидел в гордом одиночестве. Семенов куда-то умотал с самого утра, состряпав на лице загадочную улыбку и гордо сказав: "По делу". Я не препятствовал. Версии сыпались одна за другой. Изрядно подгадил Никитка, потащивший с собой Игоря Муроенко. Хотя, теперь мои сомнения рассеялись: в деле явно был замешан Олег Муроенко. Только где его искать?..

Не придумав ничего лучше, я отправился в морг. Вскрытие Анатолия Ерохина обещали сделать в кратчайшие сроки, поскольку начальство стояло на ушах, и за ходом расследования следило, аки коршуны. Поскольку моя верная машинка благополучно дала дуба, я поехал на общественном транспорте. Нюхая потные подмышки разморенных нежданным зноем горожан, я возненавидел свою работу. Семенову хорошо: богатенькие предки, весь в шоколаде с детства… Сейчас мотается по своим делам на машинке с буржуйским кондиционером в салоне. Надо было его не отпускать и заставить прокатиться со мной…

В морге стояла тишина. Мертвая, если хочется каламбурить. Я ткнулся в прозекторскую, где застал Милованова, который с невинным видом ел салатик из баночки неподалеку от вскрытого трупа, из которого торчали медицинские инструменты.

— Салют, — поздоровался я и покосился на покойника.

— Чего тебе? — недовольно спросил Жора.

— Да вот, ехал мимо, думаю, дай зайду, вдруг салату предложат, — миролюбиво сказал я.

— Самим мало, — проворчал Жора. — Ехал мимо — вот и езжай дальше. Ходят тут всякие…

— Не нуди. Ты Ерохина вскрыл?

Жора кивнул и сунул в рот полную ложку салата. Жирная майонезная капля потекла по подбородку. Жора смахнул ее рукавом.

— Заключение готово? — без особой надежды осведомился я. Как я и предполагал, Жора поставил баночку на стол и замахал на меня руками, выпучив глаза.

— Я вам что, вертолет? Уже эта девочка прокурорская звонила. Вчера городской домогался. А я тут, между прочим, совсем один второй день. Мне поспать некогда!

Я сочувственно покивал и поставил на стол нагревшуюся бутылку водки. При виде любимого напитка Жора закатила глаза, схватил бутылку и сунул ее в холодильник.

— Георгий, я тебе искренне сочувствую, — произнес я, стараясь вложить в голос как можно больше чувства. — И зная твою занятость, о заключении даже не мечтаю. Ты мне на словах скажи. Ну, чтобы я знал, в каком направлении искать.

— Да, мне и сказать почти нечего, — подобрел Жора, с любовью поглядывая в сторону холодильника. — Наш покойничек прибыл домой в изрядном подпитии, что странно. За рулем ведь был. Или же дома накатил, но сразу после банкета, об этом содержимое желудка говорит. Получил по голове тупым предметом, та пепельница, что вы из бассейна вытащили, к ране идеально подошла. От удара потерял сознание, был сброшен в воду, где и захлебнулся. Вода в легких хлорирована, так что он ею в этом бассейне и нахлебался.

— Он не сопротивлялся?

— Ни малейших признаков. Удар был нанесен сзади с немалой силой.

Я вздохнул и уселся на стул. Милованов с хитринкой поглядел на меня.

— Что? Тяжко?

— Тяжко, Жора. Тогда из экспертов кто с тобой был? Серега вроде?

— Ну да, Дуров. Только его сегодня нет. Но я тебе кое-что интересное скажу и без него. Он все равно отчет еще не писал, а говорить мы с ним говорили.

Я насторожился. Жора усмехнулся.

— О, как глазки у нас загорелись. В общем, я тебя ненужными детальками грузить не буду. Скажу только то, что дактокарты с мест происшествия разные.

— Не понял.

— Чего ты не понял? — рассердился Жора.

— Как это — разные?

— Так, разные. Я сравнил с убийством Земельцевой, а также предыдущих жертв. Во всех случаях убийца был один, а вот Ерохина грохнул кто-то другой. На трупе и в доме другие следы остались.

— Ты уверен?

— Киря, я ни в чем не был так уверен. У меня ваш маньяк уже в печенках сидит. По описанию вроде все совпадает, но микрочастицы принадлежат другому человеку, следы ног иные, хотя он носит обувь того же размера. Но Земельцеву и прочих убивал некто без дефектов, а вот Ерохина — человек слегка косолапый. Он сильно стаптывает внутреннюю сторону обуви. Скорее всего, у него плоскостопие. Ходит он иначе, понимаешь? А это как почерк, у каждого свой.

— Это что же, — медленно произнес я. — У нас имитатор?

— Во-о-от! — веско сказал Жора. — Ты вдовушку уже допрашивал?

— Нет. Она же пьяная была в зюзю. А потом сразу отбыла в больницу. Нас к ней даже не пустили. Клиника крутейшая, охрана, как в Букингемском дворце. Жор, а сама она не могла его грохнуть? Чисто теоретически?

— Ну, если теоретически, то ей нужно было очень постараться. На момент вызова покойничек уже пару часов в воде пролежал, об этом его состояние говорит. Так что сама она вряд ли бы успела. И потом, она хоть дама не маленькая, но вряд ли смогла бы так раскроить ему черепушку. Ищите мужика. Следы мужчина оставил, а не баба.

— Возможно, любовник, — задумчиво произнес я, думая о своем. Сразу вспомнились слова Игоря Муроенко, что брат живет на даче у своей ненаглядной. А не Милана ли это Ренатовна?..

— О чем задумался? — с участием осведомился Жора. — Чайку хочешь?

— Нет, спасибо, — отказался я, нервно оглядываясь на выпотрошенный труп. — Я вот понять не могу, Жора. Предположим, что у вдовы хахаль есть, и он же муженька прихлопнул. Но тогда, если верить тебе и экспертизе, маньяк и хахаль — разные люди?

— Что значит — "если верить"? — обиделся Милованов. — Я тебе говорю, всех убивал один человек, а Ерохина — другой.

— А карта? Она из другой колоды?

— Это к Сереге, я не знаю. Может из другой, может, нет. Это не моей компетенции вопрос. Точно чаю не будешь?

— Не буду. Тогда что у нас получается? Мухи отдельно, а котлеты отдельно? Есть маньяк, есть кто-то еще?

— А был ли мальчик? — философски заметил Жора. — Потряси вдову, Киря, не спешите сваливать все на маньяка. Это, конечно, дело ваше, но, судя по домику, Ерохин был совсем не беден. Дамочка вполне могла от муженька избавиться, тем более, с таким криминальным хвостом. За что он сидел то?

— Воровал по крупному еще при социализме, — рассеянно ответил я. — Две ходки было. Восемь лет отсидел, попал под амнистию.

— Здорово. А что крал?

— Золото-бриллианты, — ответил я и встал. — Ладно, Жора, пойду я. Спасибо. Ты мне сильно помог.

— Нема за що, — отмахнулся Жора и шаркнул ножкой. — Обращайтесь.

* * *

Двухэтажное здание дорогой клиники, размещенной в старинном особняке, давило своим пафосом. Все здесь было чрезмерно преувеличено. Хотя я этому и не удивился. По моим сведениям, клиника на шестьдесят процентов принадлежала семье Ерохиных. Именно в ней Милана Ренатовна решила подлечить расшатанную нервную систему. С момента смерти Анатолия Ерохина прошло уже три дня, но безутешная вдова не спешила забирать тело мужа из морга. Зато адвокат семьи, пронырливый мужчинка скользкой наружности, уже подал жалобу в прокуратуру на неправомерность действий сотрудников МВД. По его заявлению, подписанному, почему то советом директоров холдинга "Ренессанс" выходило, что в милиции намерено затягивают дело и не отдают тело безвременно почившего бизнесмена. Милана Ренатовна в сваре не участвовала, от звонков уклонялась, вызовы на допрос игнорировала.

— Прошу вас, будьте с ней повежливее, — трагически попросил главный врач клиники, когда я явился с нижайшей просьбой побеседовать с Ерохиной. — Милана Ренатовна пережила сильный стресс, и до сих пор вынуждена принимать сильные успокоительные. Я буду наблюдать за вами. По первому сигналу вы уйдете, ну, вы понимаете…

Я придал лицу соответствующее скорбное выражение и торопливо закивал. Довольный врач препроводил меня не в отдельную палату, как я предполагал вначале, а на застекленную террасу внутреннего дворика, где под пальмой в большой кадке, сидела Милана Земельцева и курила. На пластиковом столике перед ней стояла недопитая чашка кофе, уж очень не вязавшаяся с успокоительными. На меня Милана посмотрела косо и скривилась, что очень не шло ее вытянутому лошадиному лицу.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я. — Как вы себя чувствуете?

— Чего уж в нем доброго, — мрачно ответила Милана. — Вы из милиции?

— Да, моя фамилия Миронов, зовут Кирилл Андреевич. Разрешите присесть?

Милана сдернула с второго стула пуховую шаль и накинула ее на плечи, зябко поежившись при этом. День был душным, но я все же решил дать вдове шанс. А вдруг она и правда переживает, нервничает, оттого и колотит ее дрожь… От подобных мыслей мне самому стало так смешно, что я едва не фыркнул и спешно опустился в предложенный стул.

— Я вас где-то видела, — тусклым, равнодушным голосом произнесла Милана.

— Возможно, у вас дома, — миролюбиво сказал я. — Я выезжал на место происшествия. Скажите, вы в состоянии ответить на мои вопросы?

— Спрашивайте, — равнодушно ответила она. — Все равно рано или поздно придется отвечать, почему не сейчас. Он ведь… не мучился, правда?

— Нет, — солгал я. — Ваш муж умер быстро. Скажите, у него были враги?

Милана искоса посмотрела на меня и быстро отхлебнула кофе.

— Враги? Были. Но какое это имеет отношение к делу? Ведь его убил этот… как его… Джокер.

— Мы вынуждены отрабатывать все версии, — мягко сказал я, краем глаза заметив маячившего за стеклянной дверью доктора. — Так, кто мог желать ему зла?

— Да кто угодно, — пожала плечами Милана. — Муж был непререкаем в делах. Часто спорил с партнерами. Недавно у него вышел крупный скандал с Петром Гловой, заместителем мэра. Чего-то они там не поделили. Муж приехал взвинченный, злой… на меня наорал. Да и в бизнесе у него не ладились в последнее время дела. Мы собирались строить еще одну клинику, деньги вложили, и тут такая оказия произошла — наш партнер неожиданно скончался, ну и денежки то тю-тю вместе с ним. Слышали, наверное, Володя Мержинский…

— Да-да, — рассеяно сказал я. Дело о смерти Владимира Мержинского наделало в городе много шума, а у меня в анналах осталось нераскрытым висяком. Тогда бандюки трясли вдову, актрису нашего театра Алису Мержинскую, пару раз нападали на нее и даже убили по ошибке ее подругу. А потом Алиса исчезла без следа. Скорее всего, красотка уже лежала в сырой земле…

— Ну вот. Глова очень был зол, как будто мы виноваты в этом. Мержинский ведь в этой самой клинике лечился. Но спасти его так и не смогли. За три дня до смерти Толя ругался с ним по телефону. Кажется, Глова ему угрожал…

Я сделал соответствующую пометку, хотя сильно сомневался, что мне придется беседовать с Гловой. Хотя чем черт не шутит. Начальство церемониться не станет, а заместитель мэра тоже подозреваемый, и еще какой. А уж учитывая, что в колоде Джокера остался еще и туз, так, глядишь, и мэра, не дай бог, прихлопнут…

— Милана Ренатовна…

— Да просто Милана, — отмахнулась она

— Хорошо… Милана, а в каких отношениях с мужем были вы? — улыбаясь, спросил я. Врач за дверью дернулся и даже хотел выскочить к нам. Милана злобно ухмыльнулась.

— Думаете, это я его?

— Милана Ренатовна, мы всего лишь проверяем все версии. Вы — люди обеспеченные, а среди богатых случаи, когда муж избавляется от жены и наоборот — совсем не редкость. Мы знаем, что на балу прессы вы с супругом поссорились…

— Ну, еще бы, — фыркнула Милана и даже очень неприятно, истерически рассмеялась. — Эта сучка Быстрова вам уже настучала?

— При чем тут Быстрова? У нас там сотрудник был, между прочим…

— Знаю я ваших сотрудников, — проворчала Милана. — Да, мы поссорились с мужем. Я, признаться, слегка выпила, ну и хотела потанцевать… да, чего греха таить, выпендриться хотела. В кои то веки хотелось уесть Быстрову… Это женское, вы не поймете…

— Ну, отчего же, — поддел я. — Юлия Владимировна — девушка видная, понятно, что на нее обращают внимание…

— Вот именно, — зло сказала Милана. — И муж обратил. А это мне совсем не понравилось. Я устроила сцену, дурацкую, ненужную… Он разозлился и потребовал, чтобы мы поехали домой, а я отказалась. Сказала — веселиться хочу. Он и уехал…

Милана зашмыгала носом и отвернулась. Я терпеливо ждал. Врач вышел наружу и укоризненно покачал головой.

— Да, ладно, нормально все, — пробулькала Милана. — Просто, если бы я поехала вместе с ним, ничего бы не случилось…

— Или в вашем доме нашли бы два трупа, — возразил я. — Так, все-таки Милана Ренатовна…

— Я же просила, просто Милана…

— …Милана, вы с вашим мужем часто ссорились?

— Да, в общем-то, нет, — пожала плечами Милана. — Как все. Толик — мой третий муж. Женаты мы уже девять лет. Жили спокойно, без особых проблем. Опять же, общий бизнес…

— А теперь кто будет руководить бизнесом? Вы? — невинно осведомился я. Милана ухмыльнулась.

— Кирилл… вы позволите просто вас по имени называть? Так вот, Кирилл, ваши намеки очень понятны, но, уверяю вас, это мимо кассы. Вы в курсе, что мой муж был судим?

— Да.

— Так вот: бизнес, дом…. все было записано на меня. Бизнесом действительно руководил в основном муж. На мне была так, мелочевка, баловство, вроде журнала. Но при этом официально все это — мое. Пожелай муж развестись — ушел бы нищим. То же самое с его смертью. Мне не было нужды убивать его, чтобы получить то, что и так принадлежит мне. Если бы наши отношения всерьез накалились бы настолько, что жить стало невмоготу, я бы развелась и забрала все, что смогла. Убивать его бессмысленно.

— Вы — его единственная наследница?

— Детей у Анатолия не было, — отрезала Милана. — И опять же, по закону все мое, так что прекратите намекать на мое участие в этом деле.

— Милана, когда вы вошли в дом, ничего подозрительного не заметили?

Милана пожала плечами.

— Я ведь напилась тогда в стельку. Помню, как ревела в туалете, помню, как домой ехала. Меня еще по дороге стошнило прямо в салоне… Зашла домой… А, сигнализация была выключена… Помню, дверь открыла и сразу к пульту пошла, а он отключен…

— Это нормально?

— Да, если дома кто-то есть. Я и подумала, что Толя уже лег спать. Я пошла наверх. В спальне его не было. Тогда мне не показалось это странным. Я еще подумала, что он в ванной. Помню, что пошла в душ, увидела, что в ванной его нет… Свет нигде не горел. Я стала искать мужа, вошла в бассейн и тут….

Милана замолчала и стала нервно терзать зажигалку. Врач закатил глаза к небу и провел ребром ладони по горлу, мол, закругляйся. Я кивнул.

— Муж плавал в бассейне, — глухо сказала Милана. — Я не сразу поняла, что он мертв. Несколько минут стояла и смотрела на него, даже позвала… А потом сообразила, что смотрю на него уже несколько минут, а он все время болтается на воде лицом вниз.

Милана закурила и с шумом выдохнула дым.

— Вы не пытались его достать? — тихо спросил я.

— Нет. Он был мертв, я это поняла. Голова разбита, крови полный бассейн. Я сразу в милицию позвонила.

Врач решительно шагнул вперед.

— Все, разговор на сегодня закончен, — сказал он. — Уходите…

— Минутку, — сказал я, одним жестом отодвинув его в сторону. — Милана, у вас есть дом в Заречном поселке?

— Да, — кивнула Милана. — А что?

— А Олега Муроенко вы знаете?

Милана наморщила лоб.

— Муроенко? А, дизайнера? Ну, лично не знакома, но слышала. А он тут с какого бока?

— Да так, — уклончиво ответил я. — Спасибо за беседу. Выздоравливайте.

— Мне тело отдадут? — хмуро спросила Милана. — Куда обратиться с этим?

— В прокуратуру, — посоветовал я. — Сразу к городскому прокурору. До свидания.

— Всего доброго, — буркнул врач и буквально вытолкал меня за дверь. Я ушел без сопротивления. Теперь было необходимо проверить слова Миланы. Но пока у меня было еще одно неотложное дело. Вытащив мобильный, я позвонил криминалисту Сергею Дурову.

— Дуров в эфире, — мрачно донеслось из трубки. — Кто бы вы ни были, вам не рады.

— Это Миронов, — осчастливил я эксперта.

— Я в шоке от счастья, — нелюбезно буркнул Дуров. — Чего тебе, Миронов?

— Да так, мелочи. Серега, ты карту смотрел с последнего трупа?

— Ну.

— И что там?

— Пальцев нет. Если это все, я пошел обедать, — сказал Дуров. Опасаясь, что он бросит трубку, я завопил:

— Серега, а карты из разных колод или из одной?

— Из одной. У тебя все?

— Точно из одной?

— Точно. У них по канту дефект типографский у всех. Могу я пожрать пойти?

— Серый, с меня шоколадка, — вздохнул я. — Иди, обедай, конечно.

— Дождешься от вас, — сказал Сергей и повесил трубку. Я же уставился в небо и глубоко задумался.

— Это что же получается, господа-товарищи, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Маньяков у нас два, а карты из одной колоды? И как сие понимать?

Юлия

Чудовище, гремя цепью, не отрываясь, смотрело на нас желтыми глазами. Нос периодически задирался вверх, собираясь в гармошку, обнажая крупные зубы. Из пасти донесся глухой гортанный рык.

— Отходим, — тихо сказал Никита. — Туда, за дом, он не достанет…

— А если цепь не привязана? — спросила я. — Или чересчур длинная?

— Пошли…

Я попятилась, не опуская руки с зажатой в ней "осой". Волк неотступно следовал за нами, пока цепь не натянулась до предела. Оказавшись вне пределов досягаемости, мы перевели дух.

— А обратно как? — жалобно спросила я. Никита огляделся по сторонам и ткнул в сторону забора.

— Вон там перелезем. Надеюсь, ты еще не отвыкла это делать?

— Очень удобно мне в юбке будет по заборам лазать, — проворчала я. — Чего я, дура, брюки не надела?

— Ну, если хочешь, можешь идти мимо волка, — фыркнул Никита. — Откуда он, кстати, его взял? Ты слышала вообще, чтобы у нас волки водились?

— Никогда. У нас их отродясь не было. Рыси были, а вот волков не было. Это я точно знаю, у нас даже в краеведческом музее чучел нет. Я как-то материал делала на эту тему. Так вот…

— Давай без лекций, — нетерпеливо прервал Никита. — Делать что будем?

— А что мы сделаем? — плаксиво протянула я. — В дом нам не войти, там этот… хищник… Олега дома точно нет, иначе бы наверняка вышел…

— Не факт. Вдруг он затаился. Проверить бы не мешало.

— Как?

— Ну… — Никита выразительно посмотрел на окно, в котором предательски похлопывала форточка. Я рассердилась.

— Тебя давно по башке не били? А если он и правда в доме? Шибанет топориком, и что я буду делать?

— Отстреливаться, — серьезно ответил Никита, но в глазах плясали черти. — Старайся попасть между глаз…

— Ну тебя в пень… — отмахнулась я, но друг не послушался и пошел к окну. Подставив валявшийся рядом ящик, в коем когда-то, по всей видимости, выращивали помидорную рассаду, Никита дернул форточку. Гнилая рама треснула, форточка осталась у Никиты в руке.

— Ой, — сказал он.

— Ой, — передразнила я. — Это уже проникновение со взломом. Брось ты это дело, пошли отсюда!

— Сейчас-сейчас, — успокоил меня Никита и дернул окно еще раз. Створки затрещали и отворились. Никита удовлетворенно фыркнул и влез внутрь. Я нервно огляделась, но вокруг было тихо. Где-то за деревьями фырчали машины, похоже, что шоссе было поблизости, мы же проблудили почти час, в то время как желаемая цель была под носом.

Никита чем-то громыхнул внутри, я встревожилась и подошла ближе.

— Кит, чего там?

— Залезай сюда, — сказал он и подошел ближе. — Ты должна это увидеть. Не бойся, тут нет никого. Дверь на замке.

Заинтригованная его тоном я, забыв о недавних страхах, неуклюже полезла в окно, мгновенно зацепившись юбкой о торчавшие гвозди. Ткань затрещала, но меня это совершенно не волновало. Я даже мельком подумала, что теперь точно выброшу к чертям эту юбку, которая надоела до мозга костей. Никита втащил меня внутрь. Я с любопытством огляделась по сторонам и сразу увидела то, что вызвало такой интерес моего друга.

Обстановка внутри крохотного домика была спартанской, что, собственно не удивляло. Это была обычная советская дачка, с одной комнатой, в которой можно было спать, если вынести грабли. Вся обстановка состояла из кровати, застланной синим солдатским одеялом, грубо сколоченного стола, на котором стояла пустая банка из-под шпрот, используемая как пепельница, валялась грязная вилка, стоял стакан. Но не это привлекло наше внимание. Стена над кроватью была увешана фотографиями. Я уставилась на них, чувствуя, как шевелятся волосы на моей голове.

Себя я узнала сразу. Собственно, я украшала эту композицию, будучи в самом центре. Мое фото, вырезанное из журнала, было тут в одиночество. А вот другие люди были представлены в большем разнообразии. Фотографии объединялись в группы, запечатлев одного и того же человека в разных ракурсах и разное время. К каждой группе были прикреплены игральные карты: шестерка, семерка, восьмерка, девятка, десятка, валет, дама, король…

— Смотри, вот Земельцева, — сказала я и ткнула пальцем в фотографии Ларисы. На фотографиях Лариса выходила из здания прокуратуры, на другой мокла на улице под зонтом, на следующей стояла на берегу реки, разговаривая с Мироновым…

— Интересно, — протянул Никита. — Выходит, он стоял в толпе и фотографировал? Почему же его не срисовали?

— Никто внимания не обратил. Смотри, фото мутноватое. Скорее всего, телефоном снимал.

Никита не ответил, уставившись на другие фото. Я пригляделась. На снимках была запечатлена молодая, вульгарно накрашенная девушка. Одна фотография была сделана в тот момент, когда она нагибалась к окну темно-синего "Фольксвагена". И хотя блики света мешали разглядеть лицо водителя, я была уверена, что за рулем сидит Никита.

— Это Машка Тыртычная, — хмуро сказал Никита. Я сжала его руку, но он выдернул ладонь из моей и продолжил разглядывать снимки.

— Я больше никого не знаю, — сказал он. — Валет, это, я так полагаю, Боталов. Мы туда ездили. Дама — Земельцева. Шестерка — некий Курочкин, восьмерка — Кутепова. А кто вот эти люди?

Никита по очереди ткнул в фотографии трех мужчин, значившихся под семеркой червей, девяткой пик и крестовым королем. Я внимательно осмотрела фотографии и вздохнула. Теперь нервозность Семенова была понятна.

— Я знаю, кто такой король, — неохотно сказала я. — Это муж Миланы, Анатолий Ерохин. Последняя жертва. Он был на балу и ушел сразу после ссоры с дражайшей супругой. Вот почему Семенов на меня смотрел с суеверным страхом.

— Еще бы, — рассеяно сказал Никита, приблизив лицо к стене настолько, что едва не стал елозить носом по снимкам. — Странно, что ты, подруга дорогая, до сих пор на свободе. Земельцева тебя обидела — ее и уконтропупили. Милана тебе досадила — грохнули ее мужика. Признавайся, может, маньяк это все-таки ты?

— Конечно, я. А ты — моя следующая жертва… Пошли отсюда, мне тут не по себе…

— Сейчас… Юль, а тебе ничего в этих снимках не кажется странным?

Я снова вгляделась в фотографии.

— Нет, — решительно сказала я. — А что?

Никита зябко поежился и нахмурил брови.

— Да что-то мне в них не нравится, не могу ухватить. Что-то… не знаю, как выразить. Что-то общее есть…

Я снова уставилась на фотографии. Чем дольше я на них смотрела, тем меньше мне казалось, что мой друг прав. Да и сам Никита спустя минуту махнул рукой.

— Не вижу я в них ничего такого, — решительно сказала я. — Все, пошли отсюда. Миронову позвоним из машины. Мы и так все за него сделали — поймали таки голубчика!

Никита поднес телефон ближе к стене и сделал несколько снимков. После этого он вдруг посмотрел на меня и криво усмехнулся.

— Юлька, а где туз?

— Что?

— Туз. Здесь есть все карты, кроме туза. Неужели, король последний? Ты в это веришь?

Я на мгновение задумалась, а потом махнула рукой.

— Это не мое дело. И не твое. Пусть менты хоть что-то сделают сами. Уходим, пока нас тут не застукали.

— И тебе не интересно?

— Мне — интересно. Но дедуцировать я предпочитаю на безопасном от маньяков расстоянии, например, дома.

— Ладно, — сдался Никита. — Давай выбираться. Сдается, мы сами тут ничего не найдем, а времени жалко.

Сделав шаг к окну, Никита споткнулся о половик и едва не упал. Замерев на месте, он уставился на пол и вдруг резко откинул старую дорожку в сторону. В полу торчала железное кольцо, служащее крышкой погреба. Дернув за кольцо, Никита открыл дверцу и заглянул внутрь.

— Темно там, — недовольно заметил он и посветил вниз фонариком, встроенным в мобильный. Слабая лампочка лишь слегка рассеяла мрак.

— Я туда не полезу, — предупредила я.

— Не лезь, сам полезу. Может, там найдем что-то интересное?

— Давай, не будем?

— Давай будем? — скривился друг и осторожно наступил на деревянную лестницу. — О, тут лампочка есть. Поищи выключатель.

Я отошла к стене и по очереди нажала на три кнопки. Сперва загорелся свет в комнате, манипуляция со вторым выключателем никакого видимого результата не произвела, наконец, свет зажегся и в погребе. Никита облегченно вздохнул и начал спускаться вниз. Я подошла ближе и заглянула в мрачный зев подполья.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила я. Никита стоял внизу и озирался по сторонам.

— Ничего, — разочаровано сказал он. — Погреб как погреб. Если покойники не зарыты в гнилой картошке, то я совершенно напрасно сюда спускался. Банки вон стоят с огурцами, и, похоже, уже несколько лет… пылищи тут…

— Там точно огурцы? — забеспокоилась я. — Не пальцы отрубленные? Не головы?

— Огурцы, — успокоил Никита и еще раз все внимательно оглядел. — Ладно, я вылезаю.

Я отошла в сторону, давая ему возможность выкарабкаться наружу. И в тот самый момент, когда макушка Никиты показалась над полом, случились две вещи. Под его ногой треснула ступенька, а на улице стукнула калитка, и послышался довольный визг волка. Никита с матерным проклятием скатился вниз. Я испуганно выпрямилась, не в состоянии даже предупредить друга. Острое чувство надвигающейся опасности застало меня врасплох. Холодная капля пота потекла между лопаток. Никита возился внизу, приглушенно бурча под нос. На крыльце послышались шаги, затем повернулся ключ в навесном замке. Никита, услышав приближение хозяина дома, с удвоенным усердием полез наверх, но и он и я понимали — скрыться мы не успеем…

Дверь распахнулась, впустив в себя поток света. Сковавшая мышцы паника внезапно отступила, трусливо ретировавшись под натиском холодной решимости.

Это лицо я видела всего несколько раз, но теперь с него слетала вся благовоспитанная шелуха. В глазах хозяина дома была слепая ярость и что-то дикое. Муроенко сделал шаг вперед, растопырив крючковатые пальцы. Я подняла пистолет и выстрелила.

Часть 5. Червовый туз

Олег

Два дня предчувствие неотвратимой беды преследовало меня днем и ночью. Тугое отчаяние накатывало проволочной спиралью, давило грудь, не давая вдохнуть. Желудок сводило суровыми спазмами. Каждую ночь я просыпался, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, думая, что умираю. Паника волнами билась в голове. Доходило до того, что я стал шарахаться от людей, хотя еще совсем недавно считал себя всемогущим.

Я ничего не понимал.

Отлеживаясь в снятой квартире, я проснулся рано утром с четким осознанием — игре конец. В груди, под ребрами, свившая гнездо ласка грызла внутренности, впиваясь в них мелкими острыми зубками. Иногда она отхватывала смачные куски, и тогда я корчился от боли, кусая подушку, чтобы не кричать.

Воздух был наполнен зловонием. Сколько бы я не давил на кнопку освежителя воздуха, ароматная струя лишь на мгновение отбрасывала к стенам жуткий запах паленой шерсти, преследовавший меня уже несколько дней. Жирная зеленая муха кружила по комнате, с размаху долбясь безмозглой головой о стекло.

Вот мой мир, вот мой дом… Съемная квартира, где кроме меня единственным живым существом была помойная муха, отвратительная, тупая, с крутящимся внутри моторчиком вечного голода. Ее неуемный полет раздражал, не давай сосредоточиться на простых вещах, в одночасье переставших быть простыми.

Раньше — да, раньше все было понятно. Детство, такое же, как у всех, не слишком шикарное, с вечно пьющим отцом, утомленной матерью, и братом — твоей точной копией, в котором чуть-чуть не хватало решимости и… внутреннего стержня что ли? Я всегда был заводилой, Игорь шел следом. Мы прыгали с заборов, строили шалашики из веток сорного американского клена, называя их "балаганами", стреляли с чердака из проволочных рогаток по прохожим, и где-то там, на периферии сознания скакала ярмарочным шутом мысль, что так будет всегда.

Так и было. А потом быть перестало.

Я не помню, как умерла мама. Точнее, не помню самого этого момента. Нам было лет по семь или восемь. Мы уже учились в школе, не то в первом, не то во втором классе, и однажды отец — пьяный, мятый и какой-то испуганный, забрал нас с третьего урока. Мы пошли домой, полные гордости, провожаемые завистливыми взглядами одноклассников. Вот мы какие! У нас событие. Даже отец, который никогда не посещал школу, сам пришел за нами и потом долго ждал, пока мы одевались в раздевалке, толкаясь и привычно переругиваясь. И только вышедшая следом учительница смотрела на нас со странной жалостью. Отец был непривычно тихим и даже не ругал, когда мы залезли в лужу и промочили ноги. И только дома было темно, странно и страшно, на зеркалах висели простыни и темные тряпки, по комнатам ходили заплаканные тетки, а мамы не было. Нас быстро собрали, сунули в руки портфельчики и спровадили к тетке, сестре матери, где мы с братом-погодкой играли в машинки, удивляясь, почему тетка, как сомнамбула мерившая шагами комнату, не обращает внимания на врезавшиеся ей в ноги автомобильчики. Это была первая смерть в моей жизни, самая легкая и почти незаметная, словно мама, поцеловав меня на ночь, просто ушла, чтобы никогда не возвращаться.

Арина появилась в нашем доме через три месяца после маминого ухода. Мы долго не могли свыкнуться с мыслью, что мамы нет, и так будет теперь всегда. Появление в доме коренастой, горластой тетки с выкрашенными хной волосами, железным зубом впереди и веснушчатыми руками шпалоукладчицы ни меня, ни Игоря не порадовало. Мачеху мы ненавидели, она в ответ ненавидела нас и почти ежедневно, поблескивая злобными крысиными глазками, желала нам сдохнуть. Отец пил и ничего не замечал, а может, не хотел замечать. Теперь у него была компания, в которую мы с Игорем не вписывались. Наша тетка, забрав сыновей, уехала в Казахстан, откуда звонила всего пару раз, а потом пропала.

Я не помню, когда это все началось. События тех лет до сих пор путаются у меня в голове. Иногда я не могу сообразить: что было раньше? Прокручивая назад пленку случившегося, осознание, что пожар был после той ночи, приходит с трудом. Все путается, воспоминания сплетаются в клубок, сталкиваясь друг с другом, слоясь и расщепляясь. И иногда ты совершенно не понимаешь, когда ты в последний раз пошел на реку, а когда, стиснув зубы, задвинул вьюшку на трубе и разбросал тлеющие угли по сухому полу. Где та грань, за которой реальность столкнулась со своей противоположностью и когда началась кровь?

Игорь уже тогда беспокоил меня. Нам было по четырнадцать или пятнадцать лет. После смерти мамы он стал совсем другим: замкнутым, озабоченным и истеричным, периодически срываясь в бесполезных скандалах. Я хорошо учился, рисовал, выпускал стенгазеты и даже оформлял актовый зал. Игорь плыл по течению, ловил тройки и двойки, на экзаменах "плавал" и просил выручить его, жалуясь срывающимся тенорком на нездоровье и затянувшуюся хандру. Тот день был самым обычным. Мы вернулись со школы. Мертвецки пьяный отец спал на диване. Арина, нетрезвая и злая шаталась по кухне в дырявой комбинации поверх жирного, сального тела, омерзительная и отталкивающая. Ее тяжелый взгляд поверх дымящейся сигареты смотрел прямо на Игоря.

Наверное, это все-таки случилось впервые. Иначе Игорь не был бы так напуган. Я хорошо помню эту ночь, освещенную порочной розоватой луной. Время сдвинулось и застыло в усмешке, но я все помнил. Как бы мы жили дальше, если бы все сложилось иначе? Если бы он не проснулся, и не увидел нас?

Тогда Игорь, натужно кашлявший, простудившийся в неприятную ноябрьскую погоду, попросил меня поменяться кроватями. Моя стояла у печи. Мне не хотелось это делать, но Игорь все бубнил и бубнил, виляя взглядом, что никак не может согреться, а от окна дует. В итоге скулеж мне надоел, и я улегся на его кровати, не задумавшись, чем это может кончиться.

Я помню, как сейчас, что потное тело скользнуло ко мне под одеяло, навалившись своим весом, а потные руки начали шарить по телу, стаскивая трусы. Липкие, слюнявые губы мусолили мочку уха, оглушая свистящим дыханием. Даже во сне смрад перегара ударил мне в ноздри. Еще ничего не понимая, я вытаращил глаза, инстинктивно отталкивая рукой прижимающееся ко мне тело с обвислой грудью.

— Давай, — прошипели губы, а потная ладонь схватила меня за руку и потянула куда-то вниз, во влажную лохматую влажность, скрипевшую от пота. — Давай, мой хороший…

Я подскочил в кровати, но сильные руки толстой сорокалетней бабы снова уложили меня на место, придавив к матрацу.

— Ну, что же ты, мальчик мой, — вкрадчиво промяукала Арина, растягивая гласные с пьяной развязностью. — Давай… Сделай мамочке хорошо… Иди ко мне…

Она взвыла и внезапно запрокинула голову, отпустив меня. Ее руки бестолково мельтешили в воздухе. Игорь, почти неразличимый в темноте, с исказившимся лицом тянул ее от меня, вцепившись в рыжую сальную гриву. Я оттолкнул Арину, и она упала с кровати на пол…

Арина, визгливо ругаясь, ушла в комнату к спящему отцу, которого небрежно обозвала "козлом" и "старым импотентом", а мы, прижавшись друг к другу, слушали, как она передвигается по комнате, что-то двигает и бренчит бутылками. Потом заскрипели пружины дивана, недовольно заворчал, завздыхал отец, не слышавший ничего такого, что могло бы показаться неестественным.

Вся кошмарность была в том, что, по сути, деться нам было некуда. Нам никто не поверит, а если и поверит, то это все равно ни к чему не приведет. Да и кому мы могли рассказать?

Я хорошо помню эту ночь, всю, до последней минуты перед рассветом, где мы сидели, завернувшись в одно одеяло на двоих, уютный "балаган" из свалявшейся шерсти и драным пододеяльником. А потом под шерстяным куполом родилась мысль, естественная и страшная одновременно. И всего через пару минут руки подростка задвинули вьюшку печи, и открыли дверцу печи, где догорала вчерашняя порция угольков. Тогда впервые воздух наполнился смертью и запахом жженой шерсти, не то привидевшейся, не то от подпаленного одеяла, в котором мы выскочили из дома…

Муха врезалась в стекло и застыла на нем, почесывая задними лапками тугие слюдяные крылья. Теперь ее не заботило, вылетит она на свободу или нет. Перед ней был целый мир, отделенный тонким стеклом — застывшая реальность, притягательная и нежеланная одновременно. Оглушенный внезапной тишиной, я встал с дивана и подошел к окну. Рядом валялся журнал с глянцевыми целлулоидными красотками, чьи роскошные тела правил силикон и фотошоп. Пустые, ярко накрашенные глаза смотрели в мир со снисходительным презрением. Я потянулся за журналом, безжалостно скатал красоток в трубочку и ударил по стеклу. Мертвая муха, оставив зеленоватый комок внутренностей на безукоризненном модельном лице журнальной богини, шмякнулась вниз. Тупо глядя на нее, я вдруг почувствовал себя заживо замурованным в темной клетушке хрущебы. Там, на даче, мне легче думалось. Особенно сейчас, когда понятные события вдруг перестали таковыми быть.

Лобо бросился навстречу, радостно поскуливая, подставив лобастую голову под руку. Я почесал его за ухом и пошел к крыльцу. Ключ скользнул в замочную скважину, дужка громко щелкнула, высвобождаясь из рабства. Я снял замок и открыл дверь. Волна свежего воздуха из открытого окна ударила мне в лицо.

Она стояла посреди комнаты: напуганная, взъерошенная, с опасно сверкающими темными, восточными глазами. Люк в погреб был раскрыт, и в нем копошилось что-то живое, издающее непонятные звуки. Две грязные ладони вынырнули из темноты и схватились за края лаза, следом показалась вихрастая макушка. Вспышка ярости ослепила меня. Они нашли мой дом! С глухим рыком я рванулся вперед, не обратив внимания, что красавица-брюнетка подняла руку.

Бенц! Что-то грохнуло впереди. Оконное стекло веранды брызнуло осколками, разлетевшись с противным звоном. Бенц! Тяжелый шмель ударил мне в грудь, отшвыривая обратно к дверям. Я неуклюже рухнул у порога. Странный кургузый пистолет в руке брюнетки испускал удушливое пороховое облако. Скривившись от боли, сплюнув кровь с разбитой губы, я вывалился из дома, скатившись по крыльцу. Бенц! Что-то врезалось в столбик ворот с такой силой, что он возмущенно загудел. Лобо рычал и яростно дергал цепь, пытаясь добраться до темного силуэта в дверях, палившего в меня из травматического пистолета.

Я бросился бежать, не разбирая дороги. Пронесся мимо оранжевой "Инфинити", пламенеющей как пожарная машина, с запозданием сообразив, что четверть часа назад прошел мимо нее, не сообразив, кому она может принадлежать. Ветки кустарника царапали щеки. Шок, вызванный попаданием заряда, медленно проходил, отчего боль становилась просто невыносимой, не давай двигаться и дышать. Я оступился и упал лицом вниз в узкую канаву, заполненную мусором и грязной водой. Захлебываясь в вязкой жиже, я бился раненой птицей, в панике набрав полные легкие мутной воды, кашляя и отплевываясь. Натужно хрипя, я полез наверх, ломая ногти о скользкие края, обдирая ладони о колючую траву.

Холодные скользкие пальцы вцепились мне в лодыжку и потянули назад. Я заорал и съехал вниз, плюхнувшись в воду. Взбаламученная моим барахтаньем вода не давала возможности увидеть, что скрывается там, под тонкой пленкой мазутной радуги. Но пальцы все еще удерживали меня за ногу, словно собираясь похоронить в этом ужасном месте. Паника ударила в темя. Я вновь рванулся вверх, скользя по крутым склонам канавы.

Безжалостная рука вновь потянула меня вниз. Я успел ухватиться за торчавший куст и в ужасе обернулся, чтобы мельком увидеть бледные, скрюченные пальцы, вцепившиеся мне в ботинок. А ниже, со дна медленно, поднималось синюшное лицо Игоря, с запавшими глазницами, черными губами и темным ореолом колыхающихся в воде волос. Я заорал и начал дергать ногой, стараясь вырваться из смертельного захвата мертвого брата.

Кисть мертвеца с треском обломилась, и я, освобожденный, взвился вверх, воя и скуля, стараясь отползти от опасной ямы как можно дальше. Пальцы держались на ботинке мертвой хваткой. Упав навзничь, я еще долго кашлял, отплевываясь, и боясь пошевелиться. Если ты дернешь рукой или ногой — чудовище схватит тебя и утащит к себе, в вязкую жижу небытия. Это всем известно… И пока мое тело сотрясали судороги, я старался вжаться в спасительную землю, стараясь остаться незамеченным. Главное — не шевелиться… Не дышать… Молчать…

Перепуганные птицы снова устроили привычный гвалт. Я осторожно пошевелил ногой. Оторванная рука мертвеца с шелестом заскользила по траве, не отпуская меня. Я поднял голову и повернулся.

Щиколотку обвивала скрученная невероятным узлом проволока. Она запуталась в шнурках и залезла под штанину, впиваясь в кожу. Наверное, с полминуты я пялился на алюминиевый узел, забыв вдохнуть, и только с шумом выпустив воздух, почувствовал, что легкие готовы были взорваться. Медленно, соскальзывающими от напряжения пальцами, я размотал проволоку. Вода и жидкая грязь стекали с меня потоками. Убеждая себя не быть идиотом, я пополз на четвереньках к краю канавы, заранее приготовившись, что взлетевший со дна труп, разбрызгивая воду и кровь, вцепится мне в горло.

Мутная вода сонно колыхалась. Блики играли на толще в такт, весело переливаясь и пуская солнечных зайчиков вверх. Посредине плавала гнилая тыква с выеденным или выломанным боком, отвратительная, наполовину сгнившая, покрытая плесенью. Капли с моих волос падали вниз, почти беззвучно, почти незаметно, умирая среди бесчисленных двойников. Влажный пласт под руками пополз вниз, и я едва снова не рухнул обратно в воду. Отпрыгнув в сторону, я повалился на спину и захохотал, подвывая и повизгивая в накатившей истерике. Наверху стрекотали сороки.

Вид у меня был самый затрапезный. Я не отважился вызвать такси или поехать общественным транспортом. Деньги в кармане слиплись в грязный влажный ком. Сигареты промокли. Телефон не работал, дисплей пересекала тонкая трещина.

Я побоялся ехать в квартиру Игоря, тем более, что после сегодняшней встречи меня там наверняка ждали. Опасные глаза роковой брюнетки сулили беду. Поэтому я решил вернуться в съемную квартиру, выждав время, когда на улице сгустится сумрак.

Когда я вернулся, на дворе стояла ночь. Мертвая муха валялась на полу, рядом с изогнутым волной журналом. Сбросив с себя грязную одежду, я встал под душ, смывая горячей, почти обжигающей водой назойливый ужас, въевшийся в подкорку. Там, под мощной струей, я смог убедить себя в том, что мне все лишь померещилось. Не было никаких призраков, вцепившихся в мою ногу, Игорь спокойно сидит дома и смотрит телевизор. Но что-то темное, крутящееся в голове, настойчиво теребило подсознание и бубнило ядовитым фальцетом, что мои дни уже сочтены, а такая замечательная игра проиграна, потому что план полетел в тартарары, а на сцену вышел Джокер, карта, бьющая даже козырных тузов.

Часы на втором мобильном, куда я вставил свою сим-карту, показывали три часа ночи. Обычно в это время я звонил ей, роковой красотке. Но сегодня, морщась и трогая пальцем синяк на груди, я позвонил Лане, потому что в стройный план вмешался кто-то иной, готовый поломать нам всю игру.

— Это я, — прохрипел я в трубку в ответ на ее сонное "алло?" — Что-то происходит. Я ничего не понимаю…

Кирилл

Я перестал носиться по кабинету, сделал глубокий вдох, потом схватил чайник и, наполнив стакан, напился мерзкой, теплой кипяченой воды. В животе противно булькнуло, напоминая, что сегодня я еще не обедал. От осознания столь печального факта, я разозлился еще больше и обратил свой взор на сладкую парочку, смотревшую на меня с показным раскаянием.

— Какого хрена вы туда полезли? — рыкнул я. — Ну ладно, этот балбес, у него вечно в голове ветер играет. Но ты-то… Мало того, что Муроенко тебе звонил?

Юля сконфуженно опустила ресницы и начала меланхолично ковырять пальцем столешницу. Никита смотрел в пол, делая вид, что страшно расстроен. Притворялись оба довольно бездарно, что просто выводило из себя. Семенов, примостившийся в уголке, смотрел на эту сцену с тихим ужасом.

Молчание затягивалось. Отвечать на мои реплики никто не хотел. Пока бригада осматривала дом Муроенко, Шмелева и Быстрову под конвоем доставили в отдел, дожидаться меня, промариновав в кабинете четыре часа. Я же, вернувшись из Заречного, обрушил на их головы все громы и молнии.

— Ну, и чего молчим? В Зою Космодемьянскую хотите поиграть? Я внимательно интересуюсь — какого хрена вас понесло в дом Муроенко? Не могли мне позвонить?

— Ой, ладно, — отмахнулся Никита с кислой миной. — Вы бы нас туда никогда не пустили.

— И правильно бы сделали, — возмутился я. — Это не ваше дело…

— Кирилл, не рычи, — холодно произнесла Юлия, в глазах которой сверкнула злость. — Мы и так сделали за вас половину работы. Я могла после первого же звонка сменить номер и вообще не ставить вас в известность о его словах. Однако пошла следствию навстречу. И что получила от этого? Подозрения в причастности к убийствам, не говоря уже…

Юля замолчала и покраснела. Я вспомнил о нападении на нее прокурорши и почувствовал себя довольно глупо.

— С нами, непосредственными участниками этого дела, вы информацией не делитесь, — добавил Никита с невероятным ехидством. — Однако конкурентам кто-то из вашей конторы постукивает с завидным постоянством. Мы же вынуждены действовать вслепую. Кто вам мешал пошарить в "Одноклассниках"? Никто. Вы же, имея кучу технических приспособлений, не можете найти Муроенко. Почему вы не засекли его по мобильному?

— Не смогли, — негромко ответил я.

— Не финти. Не надо мне говорить, что не смогли отследить его передвижения. По зоне покрытия со спутника запросто это сделать.

— Говорю тебе — не смогли, — рассердился я. — Выяснилось, что телефон, зарегистрированный на Олега Муроенко, уже почти месяц не работает. Последнее место, где он выходил на связь зафиксировано, но нам оно ничего не дает. Это обычная улица, неподалеку от магазина "Росинка". Юле же он звонит с чужих телефонов, забирая их у жертв.

— Но ведь брат с ним как-то общается? — недоверчиво вмешалась Юля.

— Общается. Но как — нам неизвестно. Он как-то почти при нас ему звонил, вот только с какого номера, мы не в курсе. Наверное, у них еще пара сим-карт есть, зарегистрированных на посторонних людей.

— Сапожники, — фыркнул Никита.

— Но-но, — грозно сказал я.

— Что — "но-но"? Вам имя убийцы назвали, к логову привели, а вы его найти не можете. У брата он, конечно, не появлялся?

— Знаете что, — прошипел я с яростью, — Идите-ка вы по домам. Без вас забот хватает.

— Да ради бога, — фыркнула Юля. — Ключи от машины верните. Или конфискуете, как улику?

— Забирай. А пушку свою оставь. Она у тебя, конечно, не зарегистрирована?

— Конечно…нет. Вот еще, тратить время на идиотизм, — Юля вынула из сумочки "осу" и толкнула ее по столу ко мне.

— Ты в него хоть попала? — на всякий случай осведомился я.

— Вроде бы, да. Кажется, куда-то в плечо угодила. А что вы с волком сделали?

— Застрелили животину, — неохотно сказал я. — Он же на нас кидался, как зверь.

— Так он и есть зверь, — пожал плечами Никита. — И вот еще: вы, надеюсь, проверили, не его ли зубки оставили следы на теле Машки? Если да, то это значит, она в доме была. Может, даже отпечатки пальцев остались…

— Без ваших советов обойдемся, — грубо сказал я. — Валите отсюда. Надоели.

Никита и Юля переглянулись. Я насторожился, почувствовав недоброе. Ох, сомнительно, что эта парочка-твикс тихо и мирно займутся своими делами. Никита надулся, а Юля раздраженно поджала губы.

— Ну, хорошо, — холодно произнесла она. — Мы уходим. Ведите свое расследование как хотите. Больше я вам ни слова не скажу…

Она двинулась к дверям, но бдительный Семенов загородил ей дорогу по моему сигналу. Недоумевающая Быстрова повернулась ко мне. Никита насторожился и замер, словно готовясь к прыжку.

— Сим-карту отдай, — приказал я. — Больше он тебе звонить не будет.

Юля раздраженно вытащила из сумки телефон, с остервенением рванула крышку, отчего "Нокия" едва не разлетелась на части и, выдернув сим-карту из гнезда, швырнула ее на стол.

— Свободны, — милостиво кивнул я. Никита покачал головой и пошел к выходу. Юля стояла в дверях, как монолитная скала, мешая выйти, и презрительно мне улыбалась.

— Последний вопрос, Миронов, — сказала она. — Ты "Трех мушкетеров" читал?

— Кино смотрел. С Боярским и еще какое-то американское. А что?

— Ничего. Кино — это другой вопрос. Так вот: был там такой персонаж — лорд Винтер. Мушкетеры написали ему письмо, когда заподозрили миледи в покушении на убийство Бэкингема. Рекомендую обратить внимание на его последнюю фразу.

Семенов вдруг встрепенулся и посмотрел на меня странным взглядом.

— И что там было написано? — ехидно осведомился я, поскольку загадки мне надоели до чертиков. Юля лишь улыбнулась: недобро и холодно.

— Там было написано: "Прочтите прошлое на ее левом плече", — процитировал Семенов. — Или на правом. Не помню точно.

— И что? — обозлился я.

— Дурак ты, Миронов, — устало выдохнула Юля. — Я бы на твоем месте поехала к Игорю Муроенко и попросила предъявить туловище к осмотру. Ведь в кого-то я стреляла. И у этого "кого-то" на теле должен был остаться обширный синяк.

— Премного благодарен за разъяснения, — расшаркался я. — А так же за просвещение глупого меня в литературном творчестве. Только вот Игоря Муроенко нет дома. Мы в его квартире засаду оставили, и пока вестей не поступало. Так что вам туда соваться не советую. В квартире группа захвата сидит, они про мушкетеров не читают, они больше по поэзии, Блок, там, Пастернак…

— И где же Игорь? — искривил бровь Никита.

— На работе, — вежливо ответил я, хотя внутри все клокотало. — С утра появился и пошел по объектам.

Юля и Никита снова переглянулись и сигнализировали что-то только им понятное бровями, словно муравьи усиками.

— Ну, ладно, — фальшиво-бодро сказал Никита. — Пожалуй, мы и правда тут засиделись. Поздно уже, пойдем мы по домам.

— Семенов тебя проводит, — сказал я Юле, но она помотала головой.

— Я в вашей охране не нуждаюсь.

— А тебя и не спрашивают. Ты сегодня в маньяка стреляла. Кто его знает, что там у него в голове. Вдруг мстить придет? Так что без разговоров. Семенов переночует у тебя. Ближе к ночи я еще патруль к дому отправлю. А вообще, было бы замечательно, если бы ты и правда уехала из города. Пожалуй, я поговорю с твоим мужем…

Юля вспыхнула и рванула на себя дверь. Никита укоризненно посмотрел на меня, покрутил пальцем у виска и бросился следом за Юлей. Семенов нерешительно топтался на месте.

— Чего стоишь? — хмуро спросил я. — Дуй за ними. Домой не пустит — на улице будешь караулить. Если еще ее грохнут, нас с потрохами сожрут.

Семенов вздохнул и потрусил следом за журналистами. Я с сомнением посмотрел на часы, потом на пустой стакан и, махнув рукой, вытащил из стола запрятанную там бутылку водки.

Юлия

По дороге домой мы словом не обмолвились. Никита ерзал рядом, поглядывая на меня, но обсуждать произошедшее при соглядатае не стал. На заднем сидении посапывал Семенов, мучавшийся насморком. После каждого громогласного "апчхи!" Никита дергался, раздраженно поджимал губы, но мужественно молчал. Доставив друга по адресу, я развернула "Инфинити" и отправилась домой. Там Семенов без излишних разговоров начал разбирать раскладушку, я напоила его чаем и завалилась спать.

Утром, выпроводив Семенова, я отправилась по делам и к досаде своей обнаружила, что за мной всюду ездит патрульная машина. Менты, видимо, были приставлены для охраны. Действовали они с прохладцей, да и я особенно не наглела, скорость не превышала, исчезнуть из поля видимости не пыталась. Обзвонив всех нужных людей со второго телефона, я заехала во двор к Никите и припарковалась у подъезда, вызвав нездоровую зависть у владельца допотопного "Москвича", ковырявшегося в моторе своей колымаги. Рядом с его проржавевшим корытом, надменный лоснящийся оранжевый танк смотрелся вызывающе роскошно. Судя по лицу хозяина рыдвана, ему страсть как хотелось нацарапать на дверце "Инфинити" слово как минимум из трех букв. Он даже с сомнением посмотрел на въехавших во двор ментов и, с сожалением распрощавшись с идеей о вандализме, снова полез под капот. Друг позвонил и жалобно заныл в трубку, что только что залез в ванну, но я была даже рада возникшей паузе. В голове царила сумятица.

Никита вышел из дома через четверть часа, с мокрой головой, свеженький, и счастливый. Сопровождаемый любопытными взглядами бабулек у подъезда, Никита демонстративно чмокнул меня в щеку, отчего бабки чопорно поджали губы и одновременно засудачили, осуждая современную молодежь.

— Ты с эскортом? — спросил друг, покосившись на милицейскую машину. Сидевшие в ней зевали с риском вывихнуть челюсти.

— А что делать? — пожала я плечами. — Я важная птица теперь. Не дай бог чего случится… Куда поедем то?

— Давай-ка на работу к Игорю. Знаешь, в том, что ты вчера сказала, есть здравая мысль. И если бы не его железное алиби, я мог бы даже поверить в твои слова.

— Да уж, — вздохнула я, трогаясь с места. — Сам посуди: двое близнецов, один — известная личность… Ну, по крайней мере в наших кругах…. Второй держится в тени, его никто не знает. Фотография поддельная, вместе их никто не видел. Плюс твои слова о возможном раздвоении личности…

— А был ли мальчик?

— А был ли мальчик… Если бы не тот факт, что в момент убийства мужа Миланы Игорь отмокал в бане вместе с тобой, я была бы уверена, что нас дурят, и Муроенко всего один.

Никита посмотрел в зеркало заднего вида на следовавшую за нами машину и недовольно поморщился.

— Едут… Ишь ты… Пинкертоны недоделанные. Им все на блюдечке принесли, а они морду кривят… Юль, ты права. Что-то мне не нравится. Не могу ухватить эту мысль, но чего-то я там такое увидел…

— Где?

— В доме. Что-то такое, непонятное… Вроде бы знакомое, но никак не пойму.

Я обогнала автобус цыплячьего колера и остановилась на светофоре. Автобус недовольно загудел, едва не зацепив мой бампер.

— С какого момента появилось это ощущение?

— С того, как увидел эти фотографии… Вот, я распечатал снимок, полночи на него пялился, аж голова заболела. Так ничего и не нашел. Может, ты чего увидишь?

Я мельком бросила взгляд на лист бумаги и тронулась с места, благо загорелся зеленый. Автобус позади утробно рыкнул.

— Потом посмотрю. Сунь в бардачок.

— Не забудешь?

— Нет. Куда нам ехать?

Никита покрутил головой по сторонам.

— Так, на следующем повороте направо, на Красноармейскую. Потом скажу, не помню точно… На месте сориентируемся. Ты вроде тоже хотела что-то узнать?

— Я? А, ну да… Знаешь, мне бы очень хотелось узнать, в которого из братьев я стреляла.

Нас снова задержал светофор. Никита опустил стекло, выбросив фантик от жвачки. Рядом притормозил автобус.

— Между прочим, — заявил Никита, — если свернуть вот тут, можно напрямик выйти к пляжу, где убили курьера.

Я рассеяно кивнула. Загорелся зеленый. Автобус рванул с места и обогнал меня с ехидным превосходством. Я двинулась следом и свернула на Красноармейскую.

— Вон их фирма, — сказал Никита. — Паркуйся тут и пошли. Черт, после твоих слов я не удивлюсь, если выяснится, что Игореша на работе сегодня не появился…

Я приткнула оранжевый танк прямо к воротам одноэтажного здания, выкрашенного в ужасный фиолетовый цвет, от которого зубы сводило, заблокировав выезд "газели". Водитель что-то беззвучно проорал, показав неприличными жестами, что он думает о моей манере вождения. Я стиснула зубы, сдала назад, неудачно припарковавшись на клумбе с чахлыми петуниями. Никита закатил глаза и вышел из машины. Под его руководством я все же смогла припарковать автомобиль без ущерба для себя и других. За маневрами с удовольствием наблюдал развалившийся на трубах теплоцентрали бомж с багрово-синей рожей. Тоже мне, нашел развлечение…

Никита приплясывал у входа. Галантно приоткрыв дверь, он пропустил меня вперед. Менты настороженно взирали на нас из своей тарантайки.

— Добрый день, — вежливо сказал Никита охраннику со скучным лицом, читавшему спортивную газету. За спиной охранника висел стилизованный под семидесятые рекламный плакат сока, с восторженно-дебильным лицом рабочего передовика, на котором кто-то ловко пририсовал усы и щетину. Под плакатом кто-то не менее остроумный нацарапал "Мухин — чмо". -Нам бы поговорить с кем-нибудь, кто ведает персоналом.

— Прием на работу будет после обеда, — равнодушно ответил тот. — Можете оставить резюме здесь, я передам.

— Мы не насчет работы, — вступила я, откашлявшись. — Нам по другому поводу. У вас тут кто занимается торговыми агентами?

Охранник насторожился и отложил газету.

— А что?

— Понимаете, — вдохновенно соврал Никита. — У нас свой магазинчик. Вчера приходил ваш торговый агент, мы договорились о поставках кондитерских изделий, а его так и нет…

— Ну, так придет еще, — махнул рукой охранник. — У нас доставка только после обеда.

— Нет, вы не поняли, — вмешалась я, сообразив, что нас попросту не пустят дальше порога. — Он поговорил с нами и ушел, а потом мы хватились, что пропала сумка с ноутбуком. Дело под вечер было, больше в помещении никого…

Охранник задумался. От непривычной работы на лбу прорезались глубокие морщины, напоминавшие рытвины и ухабы. Видимо, мыслительный процесс особых результатов не дал, поскольку он снял трубку телефона и потыкал пальцем в кнопки.

— Ирина Борисовна, здрасьте, это Мухин с вахты. Тут люди пришли, говорят наш торговый представитель у них что-то украл… Ага… Ага… Сейчас… Пройдите в четвертый кабинет, по коридору направо, — велел он нам.

В кабинете нас ждала дородная седовласая дама, которой не мешало бы вымыть голову. В душной комнатушке до потолка заставленной коробками, кроме нее сидела молодая девица с крысиными глазками и жирной кожей. В воздухе пахло потом и дешевым алкоголем.

— Здравствуйте, — встревожено сказала дама. — Я вас слушаю…

Никита пересказал ей нашу историю, украсив ее животрепещущими подробностями. Я восхищено примолкала, когда друг с соответствующей миной, прерывающимся от сдерживаемого гнева голосом поведал, как важен ему этот ноутбук, сколько в нем ценной документации, и если вдруг он попадет к конкурентам — амба! Конец бизнесу, а там глядишь и нищета подкрадется незаметно… Ирина Борисовна сочувственно заохала, девица за соседним столиком недоверчиво хмыкнула.

— Понимаете, — продолжал врать Никита. — Мы хотели в милицию. А потом подумали: вдруг он вовсе не ваш сотрудник? Зачем же причинять людям лишние неприятности?

Девица снова фыркнула. Ирина Борисовна часто закивала.

— Конечно-конечно, я вас понимаю. Но что вы хотите от нас?

— У вас же есть их личные дела? — вкрадчиво спросила я. — Мы бы посмотрели фотографии и сказали — ваш человек или нет. А там уже по-тихому решили бы вопрос…

— Ну, личных дел у нас нет, — смутилась Ирина Борисовна. — Но есть резюме с фотографиями. Это вас устроит? Он не представился?

— Нет, — быстро сказала я. — Он молодой, лет двадцати- двадцати пяти, брюнет.

— У нас большинство агентов молодые, — сказала Ирина Борисовна. — Работа такая, много бегать надо… Так… Где у нас агенты?

Женщина полезла куда-то под стол, достала большую коробку из-под печенья и начала рыться в ней. Бросив на стол стопку разнокалиберных листков, она подвинула ее нам и вздохнула. Мы алчно набросились на них, и очень скоро искомая личность была найдена.

— Похоже, это он, — нерешительно произнесла я, глядя на маленькую черно-белую фотографию. — С ним можно поговорить?

— Ну, что вы… Он будет только к вечеру, когда сдаст заказы.

— А на работе сегодня он был?

— Не знаю, — смущенно призналась Ирина Борисовна. — Я только к двенадцати подошла… Посидите, я сейчас узнаю…

Едва за ней закрылась дверь, как девица, скривив губы в презрительной усмешке, заявила.

— Ну, и что вам на самом деле нужно?

— То есть? — округлила брови я.

— Ой, да ладно. Менты с утра Муроенко искали, просто наша клуша не в курсе. Они с Мухиным… ну, тот, что на вахте, на другой территории были. У нас еще один склад есть для оптовиков. А вы, — девица ткнула пальцем в мою сторону, — Быстрова. Я вас узнала. Чего вы от Игорька хотите?

— Дурацкая история, — сконфуженно улыбнулась я. — Стыдно признаться, но он и правда ноутбук спер, только не в магазине, а у меня дома. Игорь — мой случайный знакомый…

— Поня-ятно, — хихикнула девица. — И чего?

— Ну, я поначалу ментов и вызвала, а потом подумала, я же замужем, дознается благоверный, с кем я вечера провожу — из дома вытолкает взашей, машину отнимет…

— Ваша? — девица кивнула в сторону окна, в котором виднелся бок "Инфинити".

— Моя.

— Ну да, такую жалко потерять… Чего ж вы при таком муже по мужикам пошли?

— Старенький у меня муж, — ехидно ответила я. — Не справляется. Так был Муроенко сегодня на работе?

Ответить девица не успела. В кабинет вернулась раскрасневшаяся Ирина Борисовна, задыхаясь и прижимая руку к сердцу.

— Вы знаете, его сегодня не было. Им милиция уже интересовалась… Вы все-таки обращались?

— Ну что вы, — возмутилась я. — Конечно, нет. Возможно, он еще что-то спер.

— А где у вас магазин?

— Э-э-э… На Университетской, как раз напротив третьего корпуса, — соврала я.

— На Университетской? Странно, — покачала головой Ирина Борисовна, мельком глянув на непонятную пометку в резюме. — Вообще-то центр — не его район. Он у нас по окраине работает.

— Скажите, — вмешался Никита. — У торговых представителей ведь нет какого-то четкого графика работы? Они просто бегают по маршруту?

— В принципе, да, — согласилась Ирина Борисовна. — Они приходят к девяти утра, берут маршрутные листы, согласовывают прошлые заказы… А потом появляются только к пяти вечера, да и то не все, а самые добросовестные. Многие только наутро приносят заказы.

— А торговых представителей развозят?

— Ну, что вы, где нам столько машин набрать. Заказы развозят потом мерчендайзеры, а торговые представители бегают ножками. Мы им проездные выдаем. Странно…. Игорь очень хороший работник… Тихий, ответственный… Он у нас уже несколько месяцев работает, никогда жалоб не было… Правда, он бывает несколько дней болеет, но все как положено, приносит справку…

— А что с ним? — навострил уши Никита.

— Диабет. Поэтому ему трудно у нас работать. Он сладкое любит, а ему нельзя. Ну, срывается…

— Диабет, — с непонятной интонацией повторил Никита. — Знаете, мы наверное пойдем. Вдруг ноутбук еще найдется…

— Погодите, — засуетилась Ирина Борисовна, — вот вам подарок от фирмы… Ничего особенного, шоколадки, конфеты, печенье, вино… Извините, что так получилось. Право, нам так неудобно… Может, вам адрес Игоря дать?

— Спасибо, мы уже переписали, — произнес Никита. — Будем надеяться, что все разъяснится…

— Ох, какая же неприятность… — запричитала Ирина Борисовна, но мы, прихватив пакет с подарками, поспешили к выходу. Никитка хмурил брови, дважды споткнулся, садясь в машину, и на меня не смотрел. Я тронулась с места, ожидая, что он все-таки чего-то скажет. Ехать домой через весь город не хотелось, потому я решила свернуть на объездную, проходящую по набережной. Движение там было меньше. Пропустив очередной желтый автобус, я неспешно покатила по дороге, сопровождаемая милицейским "жигуленком".

Никита хмуро смотрел в окно. Когда мы проезжали мимо плотины, он заговорил, хриплым голосом.

— Угадай, какая болезнь может вызвать шизофрению, граничащую с раздвоением личности?

— Диабет?

— Диабет. Я сейчас вспомнил, как Игорь на меня смотрел там, в поселке. Вот нутром чувствовал, что он мне по башке какой-нибудь палкой даст. Потому и пропустил его вперед. И стреляла ты, скорее всего в него.

— А Олег?

— А что Олег? Он — фрилансер. Мы видели компьютер в квартире. А у Игоря нет рабочего графика. Он может быстренько обежать магазины и сесть дома за работу.

— Но братьев Муроенко все-таки двое, — возмущенно возразила я. — Ты сам сказал. И не забывай, что когда убивали Ерохина, ты с Игорем шастал по Заречному.

Автобус тормознул на остановке. Поскольку навстречу неслась целая вереница машин, я остановилась за ним. Никита что-то пробурчал себе под нос.

— Это убийство мне все карты путает, — угрюмо сказал он. — Игорь физически не мог совершить это убийство. Да и когда убивали Земельцеву, Семенов караулил около его дома. Значит Олег? Ты не думаешь, что они оба ненормальные и сбрендили на почве убийства?

— Кто его знает…

— Вот именно. — Никита мотнул головой вправо. — Мы вон только что проехали мимо плотины, там Машку нашли. А Заречный на другом берегу.

Автобус тормознул на светофоре так резко, что я едва не врезалась в него.

— А, зараза, да сто чертов твоей маме, — заорала я, подняла голову и уставилась на номер. А потом дрожащим голосом спросила:

— Мы там установили, что убийца действует на пути следования пятого маршрута?

— Да, а что? — не понял Никита. Вместо ответа я ткнула пальцем в лобовое стекло, где виднелся желтый тыл автобуса. На его ветровом стекле была приклеена бумажка с громадной цифрой "пять".

Не знаю, почему, но открытия меня не порадовали. Скорее, даже расстроили. Теперь, когда мелькавший всю дорогу перед глазами автобус усилил мои подозрения о причастности к преступлениям, скорее отнюдь не Олега, а Игоря Муроенко, я скисла. Осознание, что меня провели, как последнюю дуру, оптимизма не добавляло. Сама мысль, что возможный убийца стоял рядом, а я, в глубине души мнившая себя тонким психологом, этого не поняла, была противна. Никита выскочил на полдороге, заявив, что у него какие-то неотложные дела. Я позвонила Жанке, но не застала ее дома. Светка тоже была на работе. Пришлось ехать домой. Патрульная машина сидела на хвосте, как приклеенная.

Дома было тихо. Кот с комфортом устроился под яблонькой в тени, завалившись на изнывающего от жары пса. То, что по природе они должны враждовать, обоих совершенно не волновало. Даже сидевший в клетке попугай, на миг открыв глаза, снова погрузился в сладкую дрему. Родители были на работе. Я осталась одна, отчего настроение испортилось окончательно. Конечно, можно было позвонить кому-нибудь из подруг, смотаться на работу, но везде пришлось бы объяснять, что происходит в жизни, кто преследует меня по ночам своими звонками, и главное, куда пропал муж. При мысли о Валере, я совсем пала духом, нашла в аптечке успокоительное, выпила две таблетки и завалилась спать.

Разбудил меня Семенов, явившийся к шести вечера, чтобы сменить дежурных милиционеров. Несмотря на недавнее желание не оставаться в одиночестве, я была совсем не рада компании молоденького мента.

Его навязчивое внимание раздражало. Что бы я ни делала, Семенов торчал за спиной, уставившись телячьим взглядом, в котором кроме служебного рвения горело извечное мужское желание. Все, что он делал, вызывало странную агрессию. Подавая ему ужин, я с трудом сдерживала желание сказать что-нибудь гадкое. Объяснить это можно было только одним: я тосковала по мужу. В такие моменты женщины частенько чувствуют желание уткнуться в сильное плечо, выплакаться. Но я твердо знала: сперва ты в плечо плачешь, а потом очнешься под случайным мужиком с раздвинутыми ногами. Во всяком случае, так мы в своем журнале писали. А я хоть и не очень то верила в силу глянцевого печатного слова, испытывать это на собственном опыте не желала. Попытайся Семенов перейти к активным действиям, я бы, разумеется, его отбрила, но его пассивное слепое обожание меня обезоруживало и очень злило.

Пес во дворе гулко залаял, а затем над дверью затрещал звонок. Кто-то, невидимый за глухими воротами жаждал увидеть хозяев. Я отреагировала быстрее и легкомысленно вышла во двор, позабыв о возможной опасности. И пока Семенов путался в выставленной у крыльца обуви, я приблизилась к воротам. В этот момент щеколда резко дернулась вверх, а в проеме показалась чья-то рука.

Семенов бросился к воротам, выхватив пистолет, демонстративно, как в ковбойских фильмах. От чрезмерного усердия, он уронил пистолет, поймав его у самого пола, чудом не нажав на спусковой крючок. Учитывая, что ствол в этот момент был направлен на меня, я закатила глаза и повертела пальцем у виска. Семенов сконфузился и покраснел, но геройски заслонил меня, не давая разглядеть пришедшего. Пес рвался с цепи, мешая приоткрыть калитку. Отогнав собаку, я подошла ближе. Навстречу, из тени раскидистого куста сирени шагнуло белесое приведение.

— Здравствуйте, — сказало оно грустным женским голосом. — Простите, вы Юлия Беликова?

— Добрый вечер, — холодно ответила я, почему-то заранее решив, что встреча не сулит мне ничего приятного. — Да, только я Быстрова. Беликов — это мой муж, если вы его имеете в виду.

Привидение приблизилось. При рассмотрении женщина оказалась совершенно невыразительной и уж точно не страшной. Однако Семенов нахмурился и сделал героически-серьезное лицо, хоть плакаты рисуй. Точно так америкосы изображают Супермена — выставленная вперед челюсть, суровый взор и локон-завиток у лба. Как бы то ни было, женщины меня все же пугали меньше, кроме, разве что покойной Земельцевой. Пришедшая ко мне мадам страха не вызывала. Скорее, она сама выглядела испуганной. Я быстро оглядела ее сильно помятый костюм якобы от Тома Кляйна, давно похороненного в мире моды, объемный саквояжик в руках, торчащие из похожего на крысиный хвостика волосы, и почему-то решила — дама приехала издалека. Не знаю, почему, возможно из-за какой-то неприбранности, а, может, оттого, что интонации в голосе гостьи были насквозь не нашими. Так окали в соседней губернии, куда уехал Валерка.

Приглашать в дом незнакомку не хотелось. Я решила, что репутация выдержит недовольства незваной гостьи. А не выдержит, я и это переживу.

— Да, я вас не такой представляла, — неожиданно произнесла женщина. Признаться, подобного заявления не ожидала и оторопело захлопала ресницами. Я почему-то сразу подумала, что передо мной — счастливая соперница. Ревность мгновенно взвилась вверх. Я тут же припомнила голос в трубке на заднем плане, раздраженно признав их схожесть. Одного понять не могла — почему муж опустился до такой застиранной мыши, и отчего она явилась с баулом, в котором явно было что-то тяжелее зубной щетки и ночной рубашки. В голове промелькнула невеселая мысль — дамочка уже готова на переезд и пришла за ключами от квартиры. Оттого мой ответ прозвучал неприязненно.

— Какой — не такой?

Женщина тихо рассмеялась и поставила баул на землю.

— Ну… не такой. Я когда с Валерием познакомилась, сразу подумала, что жена у него молоденькая… такая, знаете ли… Барби. Обязательно блондинка, с глупыми голубыми глазками в пол-лица, нарощенными ногтями и ресницами… Сработал стереотип. А потом стала сомневаться, когда случайно услышала его телефонный разговор. Не вязался он с образом туповатой куколки, с прорехой в голове. Знаете, вам очень повезло…

— Неужели? — язвительно осведомилась я. Семенов топтался рядом, недоуменно переводя взгляд с женщины на меня. Она, наконец, заметила его, потом опустила глаза на зажатый в его руке пистолет и слегка побледнела, что было заметно даже в неверном свете уличного фонаря.

— А-а-а, — начала она, выпучив глаза. Я подняла брови в деланном удивлении, обернулась на Семенова, а потом небрежно махнула рукой.

— Не обращайте внимания. Это всего лишь милиционер. Меня, знаете ли, маньяк преследует. Так в чем мне повезло?

Присутствие Семенова повергло гостью в ступор. Она таращила глаза на него, косилась на меня, и топталась на месте, словно стреноженная лошадь, решая, не пуститься ли в бега. Я могла бы ее добить, но почему-то в глубине сердца шевельнулась жалость, смешанная… ну, не знаю… с женской солидарностью что ли? Поддавшись минутной слабости, я потянула калитку на себя, игнорируя предостерегающий взгляд Семенова.

— Входите, не на улице же нам разговаривать. Еще соседи увидят.

— Минуточку, — вмешался Семенов. — Позвольте ваши документы.

— Семенов, не начинай…

— Пожалуйста, — торопливо перебила меня женщина и полезла в баул. Вынув паспорт, она протянула его Сашке. Семенов придирчиво осмотрел документ, сравнил фотографию с перепуганным оригиналом, вынул и едва ли не на зуб попробовал торчавший за обложкой железнодорожный билет и, наконец, нехотя вернул паспорт владелице.

— Что? Даже отпечатки пальцев не возьмешь? — съязвила я.

— Ты чего возмущаешься? — насупился Семенов. — Мало неприятностей?

— Ничего я не возмущаюсь. Надоели вы мне, хуже горькой редьки… Пойдемте в дом, чаю попьем…

Женщина подняла баул и опасливо последовала за мной, поглядывая на не желавшего пропустить такое развлечение пса. В доме я стазу поставила чайник, турнула усевшегося за стол Семенова. Сашка обиделся и удалился на веранду, получив свою чашку чая и конфетку. Судя по мельтешившей в проеме тени, он явно подслушивал.

При ярком свете соперница выглядела еще хуже. Высокая, нескладная, с тонкими, почти прозрачными руками и сухими пальцами, бледной, несмотря на лето, кожей и огромными серыми глазами с сеткой ранних морщин вокруг. Ей было около тридцати пяти лет. Светлые волосы безжалостно стянули узлом за затылке, упаковав их в некрасивую коричневую махрушку. От женщины пахло чем-то кислым: такой запах привязывается ко всем, независимо от пола и возраста, если они провели в поезде больше восьми часов. Я с презрительным превосходством отметила, что женщина скорее всего спала прямо в костюме, оттого он так помят, а память услужливо подсунула воспоминание: до города, где Валерий надумал строить магазин два часа на самолете и одиннадцать в поезде… Неужели, она все-таки оттуда?

— У вас милый дом, — вежливо сказала гостья. Волна раздражения ударила в голову, а по венам побежало жидкое пламя, разгоняя застоявшееся болото апатии. Я пожалела, что пригласила ее войти, потому что чувствовала, как чешутся руки, предвкушая меткий бросок чайника в голову соперницы.

— Да, это дом моих родителей, — любезно ответила я, разливая чай. — Родовое гнездо, так сказать. Валерий не говорил вам, что мы из столбовых дворян?

— Нет, — удивленно сказала женщина. — Надо же… Как интересно…

— Да. Мой папенька из старинного рода, дальний потомок князя Быстрова, служившего еще при дворе Екатерины Второй.

Семенов за стенкой издал такой звук, как будто чем-то подавился. Я невозмутимо разлила чай и уселась напротив.

— Вы не представились. Как вас зовут?

— Я?… А, верно. Меня зовут Алла, я работаю в архиве… Мы там совершенно случайно познакомились с вашим мужем…

Я холодно улыбнулась. Напротив лежала вилка. Ткнуть бы ею в глаз этой белесой дуре…

— Знаете, Юля, я вам очень завидую, — вкрадчиво произнесла Алла, наклоняясь ко мне. — Валерий Яковлевич — редкий мужчина. Такие как он — один на миллион.

— Спасибо. Это значит, у меня хороший вкус.

— Вот вы смеетесь, а зря. Понимаете, я, наверное, всю жизнь ждала именно такого. На работе тоска смертная, ни одного стоящего мужика. Сидим мы с нашими бабами, я самая молодая, про жизнь сплетничаем, да книжки читаем. А за окнами жизнь идет мимо… Вы понимаете, о чем я?

— Нет, не понимаю, — отрубила я. — У меня очень подвижная жизнь, наполненная разными событиями. Если вы похоронили себя заживо в архиве, это ваш сознательный выбор.

— Да, наверное… — Алла повертела в руках чашку. — Какой красивый фарфор…

— Да, я привезла его из Англии, — нагло соврала я. — Так что вы там говорили про моего мужа?

Алла вздохнула и поставила чашку на место.

— Мы ведь все мечтаем. Жить лучше, красивее, чтобы встретился на пути настоящий принц… Эта чертово желание вечной Золушки… А годы идут. И поневоле начинаешь поглядывать на посетителей, потому что в родном коллективе никого подходящего не встретишь… И тут появляется Валера… С его обворожительной улыбкой, галантными манерами. У него были проблемы, и когда нужные документы не могли найти, я решила помочь, потому что сразу поняла — это тот, кого я ждала всю жизнь…

На лице этой идиотки появилось мечтательное выражение. Я спрятала под стол трясущиеся от ярости руки. Алла молчала, наверное, с минуту, а потом сурово посмотрела на меня.

— Вы его недостойны.

— Что? — возмутилась я.

— Простите, я не так выразилась. Вы для него слишком сложная натура. Многогранная. Понимаете, как яркая колибри…

— Вы мне сейчас не Маргарет Митчелл цитируете? — усмехнулась я. — Тогда следующей фразой будет, что его бы устроила обычная курица. Это не про вас?

Глаза Аллы яростно засверкали. Семенов снова завозился на веранде и даже засопел. Или мне померещилось…

— Я ему нужна, понимаете, — веско сказала Алла. — Потому что я — глоток свежего воздуха. Ему тяжело рядом с вами, душно… Вы как пыльное облако, не даете вдохнуть. Женщина должна быть мягкой, уступчивой, а что он видит, придя домой? Амазонку. Карьеристку. Аристократку в десятом поколении, перед которой нужно держать спину ровно. А это тяжело…

— Это он вам так сказал? — усмехнулась я. Алла взвилась с места, опрокинув чашку. — Осторожнее, милочка, вы мне так весь фамильный фарфор перебьете.

— Да как вы смеете!..

— Будете орать, позову милиционера из соседней комнаты. Спорить с ним не советую. Он чемпион по карате и пистолет имеется.

Алла села на место. Ее грудь вздымалась от гнева. Надо же, какие страсти! А с виду и не скажешь…

— А вы — жестокая, — ядовито подытожила она. — Это вам от предков-аристократов передалось?

— Вы о чем? — вежливо улыбнулась я.

— Да о вашем пра-пра-дедушке, графе или кто он у вас был….

— Среди моих предков не было аристократов.

— Но вы же только что…

— Я соврала, — рассмеялась я. — А сервиз в супермаркете куплен. Он вроде бы китайский.

Алла недоумевающе хлопала блеклыми ресницами.

— Но зачем?..

— Зачем женщины врут? Да ни зачем. Просто так. Лучше скажите мне, как вы оказались тут? Это ведь дом моих родителей, а не наш. Откуда у вас адрес?

— В документах был, — машинально ответила Алла. — Я тогда лишнюю копию отксерила. По месту прописки никого не было, вот я сюда и поехала…

Скорее всего, она не врала. Когда Валера брал кредит, то указывал отца как совладельца бизнеса. Не знаю почему, но на этот раз мужу потребовался поручитель, хотя раньше мы спокойно обходились без этого. Так что ее появление в доме родителей можно объяснить. Тяжелая жаба, сидевшая на груди с момента ухода мужа, безоговорочно капитулировала, сдав позиции. Глядя на Аллу, потерянную, помятую и жалкую, я отчетливо поняла: ничего у нее с моим мужем не было, да и быть не могло. Стареющая тетка придумала себе принца, примеряя этот светлый образ на всех входящих, а муж, безошибочно выбрав союзницу, получил нужные документы. Возможно, дело ограничилось чашкой кофе в ближайшем кафе, может быть, даже рестораном, и только.

Или нет?

Под этой помятой шкуркой вполне могла прятаться коварная тигрица, пожирательница чужих сердец, покорительница плоти, безжалостно топтавшая сердца неопытных самцов. Вон как на меня кидалась… Может быть в постели она вытворяет что-то такое, на что неспособны самые матерые куртизанки. А я в показательных упражнениях на бревне могла уступить мастерам.

Как бы то ни было, присутствие в моем доме гастролирующей Мата Хари явно затянулось. Я поднялась из-за стола, всем видом показывая, что дорогим гостям пора бы закругляться. Алла тоже поднялась, вторично перевернув чашку.

— Где Валера? — глухо спросила она. В ее голосе была слышна плохо сдерживаемая истерика, и стылая сырость подступающих слез.

— Уехал по делам, — холодно ответила я. — Пойдемте, я проведу вас мимо собаки. А то порвет в лоскуты…

— Никуда я не пойду, — взвизгнула Алла и даже уселась на стул. — Вы врете. Я подожду его здесь!

Я вздохнула, а потом зычным голосом позвала Семенова. Судя по грохоту, он перевернул там что-то из мебели, и появился как пресловутый Сивка-бурка, полный служебного рвения и энтузиазма.

— Дама уходит, — сурово сказала я. — Проводи.

— Не пойду, — угрюмо сказала Алла и выдернула локоть из руки вцепившегося в нее Семенова.

— Не пойдет — отправь ее в каталажку, посоветовала я и прислушалась. Где-то вдалеке надрывался мобильный. Я бросила испуганный взгляд на Семенова. Тот подобрался и настороженно пошевелил ушами. Я бросилась на поиски телефона, совершенно забыв о том, что сим-карту отдала Миронову, и теперь у меня совершенно другой номер. Сотовый валялся на кровати. На дисплее показалась надпись "Никита вызывает…". Я высунулась из спальни и успокаивающе махнула Семенову, вцепившегося в локоть Аллы. Увидев, что все в порядке, Саша потащил гостью к дверям. Пес забился в истерике. Я успела злорадно подумать, что если он тяпнет любого из них, плакать точно не буду, и нажала на зеленую кнопку.

— Юлька, — проорал Никита. — Та бумажка с фоткой у тебя?

— В машине, — сказала я. — Сейчас принесу и перезвоню тебе.

— Давай. Только никому пока не говори.

Голос Никиты мне не понравился. В нем слышалось лихорадочное волнение. Я бросила телефон на стол и выскочила во двор, где Семенов взашей выталкивал за ворота цеплявшуюся всеми конечностями Аллу. Гостья причитала. Убедившись, что Семенов еще несколько минут будет занят, я залезла в "Инфинити", пошарила в бардачке и нашла свернутый вдвое лист бумаги. Освещение в машине было средней паршивости, поэтому я вернулась в дом, на всякий случай заперевшись в спальне.

— Вот, она у меня, — нервно сказала я, перезвонив Никите. Он снял трубку после первого же гудка. — Что я должна увидеть?

— Понимаешь, мне это еще там в глаза бросилось, только я не сообразил… Смотри, третья фотография слева и первая справа от центра. Ничего странного не замечаешь?

Качество распечатки было скверным. Я несколько секунда елозила носом по двум снимкам, сделанным с одинакового ракурса, но ничего не видела. А потом, поморщившись, отодвинула лист бумаги подальше. Два лица на нем внезапно задвигались, как стереокартинки, скрытое изображение которых я, хоть убей, никогда не могла рассмотреть. Глядя на фотографии, я вдруг почувствовала, что волосы на голове зашевелились.

— Юля, — тихо спросил в трубке Никита, — это то, что я думаю?

— Черт возьми, — присвистнула я.

Игорь

Тяжелая капля упала мне на лоб. Я зажмурился, но даже не пытался пошевелиться. В конце концов, это не имело значения. Раньше имело, а теперь перестало.

В помещении было холодно, сыро. На улице шел дождь. Сквозь прохудившуюся крышу, прямо из трещины в потолке на меня падали капли, холодные и безжалостные, как пули. Лежать на жесткой деревянной скамье было неудобно, но уходить не хотелось. Да и куда?

Тучи скрыли закат. Жаль. Я с удовольствием посмотрел бы на солнце.

Жизнь — штука хрупкая, в неумелых руках ломается, как плитка шоколада. В умелых — бьется, как стекло. Главное, применить сноровку и фантазию. Вот и моя разбилась лет восемь назад… Хотя, почему восемь? Гораздо раньше…

Наверное, все началось сразу после смерти мамы. Куда девалось беззаботное детство, немудреные игрушки, плюшки на пасху и ласка на ночь, пусть мимолетная, но привычная и ожидаемая. Я до сих пор помню прикосновение чуть суховатой руки, нежный голос мамы, увещевавшей расшалившихся близнецов. Теперь, падая в прошлое сбитым летчиком, в двух игравших мальчишках я не вижу себя. Может быть потому, что меня там не было уже тогда. Нет и сейчас.

Тепло моего дыхания не могло обогреть стылый домик-коробку. Все деревяшки я сжег еще накануне. За ночь баня остыла, но больше топлива не осталось. Дрова, лежавшие прямо во дворе, безнадежно промокли, да и спички кончились. Сколько я уже лежу тут? День? Месяц? Год? Время — кусачая гадина, мирно свернулось спиралью, поди попробуй найти в этой ленте Мебиуса начало и конец. Почему меня всегда отбрасывает к истокам?

Истоки.

Обычное слово. Но для меня оно наполнено страшным воспоминанием о ней.

Глубина.

Наверное, я никогда не представлял, на что способен мой брат до того момента, как пьяная Арина залезла ко мне в постели, чтобы сделать ЭТО. До той ночи я по наивности не представлял, что значит этот тяжелый мутный взгляд исподлобья, слюнявые поцелуи по пьяной лавочке и небрежные прикосновения. От мачехи пахло пивом, немытым телом, но хуже всего воняло из-под ее юбки, тухлой кислятиной грязного белья. Когда немытое чудовище с железной фиксой полезло ко мне в трусы, я увидел позади Олега с белыми от бешенства глазами.

— Ее надо убить, — серьезно сказал Олег, когда Арина ушла спать. — Она не оставит тебя в покое никогда.

— Ты сдурел?

— Ничего не сдурел. Она превратит нашу жизнь в ад. Ее надо убить, понимаешь, надо…

Так и вышло.

Я никогда не осмелился бы пойти на это. Меня не хватило даже на попытку. Олег же, с новым, волчьим взором, разбрасывал по кухне злые красные угольки, яростно шипящие, накинувшиеся на добычу с проворством голодного зверя. Задвинув вьюшку, он обернулся ко мне и захихикал.

— Если не пожар, то угар ее точно доконает.

Вид у него был безумный. В голосе выл ветер. Я не осмелился возражать. И только когда дом занялся, мы сообразили, что кроме Арины там остался отец. И если до этого момента я все помнил относительно четко, то потом все стало путаться, расплываться, как отражение в луже, куда бросили камень. Бывает, смотришь на такое вот озерцо в миниатюре, чистое и спокойное, пока не швырнешь туда булыжник горестей и печалей — и со дна поднимается маленький взрыв грязи и черноты. И эта клякса медленно, но верно сжирает все хорошее, что было, а отражавшееся солнце рассыпается на блики, поддергивается мутной виньеткой, становясь просто жирной сонной точкой. Я помню, как на наши крики стали собираться люди, а еще — как бросился в огонь, за отцом, одурманенным водкой и дымом. Мы тащили его вдвоем, окруженные беснующимся адом, треском ломающегося дерева и падающими с потолка огненными каплями, воющими, как ракеты.

Тогда, стоя босыми ногами в холодной осенней грязи, я с тоской и отчаянием понял — то немногое, что оставалось от нашей счастливой жизни, растащили ветер, вместе с сажей, и соседи-мародеры, выискивавшими на пепелище уцелевшие вещи. Ни мне, ни Олегу не пришло в голову, насколько тяжела будет наша жизнь в положении погорельцев. Осознание пришло позже, когда осколки бытия разлетелись по миру, а я с ужасом начал понимать, что мой брат сломал не только нашу жизнь, не только себя, но и меня. Может быть, поэтому сейчас мне не страшно.

Сколько прошло с тех пор лет? С какого момента надо вести отчет?

Наверное, на чужбине, в небольшом казахстанском городке, безумие Олега стало прогрессировать. Он был чужим в новом мире, не желавшем прогибаться под него. Жили мы бедно. Отец не бросил своих скверных привычек, продолжал пить, пока однажды просто не вернулся домой. Тетке, сестре матери, мы были не нужны. Да и вообще мы жили на положении изгоев: бездомных, беспаспортных, безработных… Иногда я просыпаюсь, видя во сне, как пьяный отец шарит по дому — маленькой однокомнатной халупке с крохотным окном, в поисках того, что еще можно продать… Я помню его глаза, налитые кровью, трясущиеся руки и струйку слюны, засохшую в уголке губ.

Наверное, жаль, что я не умер там, на пожаре. Жаль, что мы не умерли оба. Потому что сейчас не пришлось бы мучиться от состояния покорной обреченности. Жаль, что я не умер спустя год или два…

Мое прошлое умерло прекрасным летним днем, на берегу безымянной речушки. Солнце жарило с небес, кожа чернела от загара прямо на глазах, вода манила прохладой. Под кустом в пакете лежали две банки пива и упаковка чипсов. На берегу два парня отталкивались шестами, уплывая на середину реки на самодельном плоту. Тогда жизнь показалась прекрасной на какой-то момент, потому что все плохое случается с людьми только ночью, а до ночи было еще далеко. Лихорадочное волнение, присущее Олегу каждый раз, когда в окна светила полная луна, сегодня прошло стороной. Брат весел, он шутит и сыплет забавными скабрезными анекдотами. Я смеюсь, хотя в голове звенят колокольчики нехорошего предчувствия. Но ведь сейчас светит солнце, что может случиться?

— Сегодня такой хороший день, — восклицаю я, и Олег улыбается в ответ, но уголок его губ подергивается. Холодок пускает корни в моей душе, и я отворачиваюсь, чтобы брат не заметил, как хмурятся мои брови. Я молчу и упираюсь в дно длинной суковатой палкой, чтобы не выдать своих чувств. Ведь там, в глубине души, под гнетущей чернотой лежит осознание момента. Что бы я ни делал, с каждым днем все становится только хуже.

Мы плывем вдоль берега, медленно, лениво, словно в застывающем сиропе. Время скачет вприпрыжку, незаметно сворачиваясь в морской узел. Люди на берегу начинают собирать вещи, выдергивают удочки из воды, мамаши вытирают мокрых детей заранее припасенными полотенцами. Пляж остается позади, мы скрываемся за густым камышом. Эта часть реки безлюдна, берег крут и неудобен до спуска. Закат умирает, его багровая лента гаснет, поражаемая раковой опухолью темноты.

— Как же мы вернемся? — спрашиваю я. Впереди есть пологий спуск, но плот придется бросить. Нам никогда не уволочь его вверх по течению. И в этот момент Олег бросается на меня, схватив пальцами за горло.

Мы летим в воду. От неожиданности я не сразу выпускаю шест, а потом, разевая рот как выволоченная на берег рыба, пытаюсь оторвать руки брата от себя. В горло льется вода, обжигающая, мерзкая, пахнущая кувшинками и смертью. Я кричу, но из горла вылетают только пузыри. Под водой темно, но лицо брата, с белыми зрачками мертвого окуня совсем близко. Я брыкаюсь и бью его ногами, отталкивая от себя вверх, к синей кромке бездны. Нас разбрасывает в разные стороны. Я не тону, я лечу вниз, на дно. Олега швыряет вверх, и он бьется головой о плот.

От недостатка кислорода разрывается грудь. Пузыри-сталкеры плывут вверх, показывая направление. Но следовать за ними уже нет сил. Я тону. Мои глаза открыты, и я вижу, как за мной, растопырив в стороны руки и ноги, морской звездой опускается на дно Олег.

Тишина. Покой. Занавес из водорослей.

Мы сидим на берегу, мокрые, трясущиеся, прижавшись друг к другу, как в далеком детстве. Кто кого вытащил? Тайна, покрытая мраком… Потом лезем наверх по мокрой глине, срываясь и сбивая друг друга. Возвращаемся домой через весь город, мокрые, грязные, вцепившиеся друг в друга не то от братской любви, не то от ненависти, не то из чувства самосохранения. Ночь уже вступила в свои права. Ни одна машина не останавливается, чтобы нас подобрать. Олег всхлипывает, я плачу, размазывая грязь по щекам. Луна, круглая и ослепительно-белая, издевается над нами, посылая вниз призрачный, краденый свет. Добравшись до дома, мы сбрасываем одежду и, не сговариваясь, ложимся в одну постель, как в те счастливые времена, когда была жива мама. Согревшись, я отворачиваюсь от брата, он тоже поворачивается ко мне спиной. Весь воздух пропитан его ненавистью. А я плачу не переставая, сокрушаясь, что не дал себя убить.

Жалеть больше некого, даже себя. Это нужно было делать раньше, пока я был. А сейчас меня уже нет, ни на этом свете, ни на том. Ну… почти нет.

Поэтому я лежу здесь, на скамейке в бане, в том самом доме, где Олег встречался со своей любовницей, месте, куда мы приходили с этим пронырливым журналистом. Почему? Потому что некуда больше идти.

Я останусь тут. Бежать не имеет смысла. Скоро все кончится, к гадалке не ходи.

Я знаю, что Олег меня убьет…

Кирилл

Ночью снова шел дождь. На улицах было сыро, противно. Прохожие старательно обходили лужи, в уличных кафе скучали застигнутые непогодой продавцы. Посетителей под зелеными зонтиками с рекламой пива практически не было. Никто не покупал мороженое, не просил сок и минералку. В такую погоду куда быстрее разбирали бы горячий чай или водку. Но чайники были не во всех кафешках, продавать разливную водку на улицах запрещал суровый закон, да и сидеть на сыром ветру в такую погоду в продуваемом заведении отважились только два идиота.

Одним из них был я. Вторым — излишне настырный журналист Никитка Шмелев, настоявший на личной встрече подальше от родимой конторы. Толстая деваха-барменша, кутавшаяся в шерстяную кофту, с отвращением смотрела на то, как мы пьем пиво. Я ее отлично понимал. Моя кружка стояла нетронутой, мне и смотреть на нее было холодно. К тому же пить на работе — вредно, начальство унюхает, проблем не оберешься.

Никита пиво лишь отхлебнул, скривился и отставил кружку в сторону. Вид у него был совершенно несчастный, что наверняка не соответствовало внутреннему состоянию. Иначе как объяснить, что в льдинисто-голубых глазках плясали хорошо знакомые черти азарта. Я же чувствовал себя полным идиотом. И было от чего.

— Ты уверен? — спросил я тихо. Никита нервно дернул плечами, что, видимо, означало "фиг его знает". Однако, сказал он совсем другое.

— Твердой уверенности у меня нет. Катька не знает, Полина Викторовна сомневается, но и не отрицает. Но, Кирилл, ты же сам все видишь…

Я вздохнул. Возразить было нечего. Глядя на распечатку фотографии, я и сам понимал — таких совпадений не бывает. Оттого вся эта история приобретала совершенно другой оборот. Разбросанные пазлы вдруг сами стали складываться в картинку со смутными очертаниями.

— Юлька знает? — спросил я.

— Знает. Теперь ты понимаешь, почему маньяк звонил ей?

— Понимаю…

Самое неприятное, что я действительно начал понимать, но от этого не становилось легче. Пока основным подозреваемым был Олег Муроенко, мы отрабатывали эту версию, несясь по следу, как гончие за лисой. И, что довольно часто бывает, увлеклись, не заметив, как облаиваем пустую нору, куда юркнула хитрая бестия, выбравшаяся через запасной выход. Впрочем, лисы не охотятся стаей, это волчья прерогатива.

— Прости, что вмешиваюсь не в свое дело, но не было ли у вас сведений, что кто-нибудь из братьев Муроенко наблюдался у психиатра? — осторожно спросил Никита. Я вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Так были сведения?

— Ну, были. Олег Муроенко лечился в психиатрической клинике где-то в Павлодаре. Мы сделали туда запрос, но пока ответа нет. Все же это теперь другое государство, плюс врачебная тайна…

— А психологический портрет преступника вы составили? — перебил меня Никита. Я возмущенно фыркнул, с сомнением посмотрел на кружку с пивом, и, все-таки отхлебнул изрядную долю янтарного напитка.

— Ник, для психологической экспертизы нужен узкий специалист, а у нас только-только с легкой руки городского прокурора дела объединили в одно. Честно говоря, я не в курсе, направляли ли они материалы на экспертизу. Следаки перед нами не отчитываются. Нам сказали — мы делаем. Так откуда ты знаешь про дурку?

— Да ниоткуда не знаю, — отмахнулся Никита. — Догадался. Бегала у нас по редакции Нелька Уфимцева, наша поэтесса придурковатая. Очень не любили ее редакторы, а мы так и подавно прятались, называя некрофилкой, потому что она своей поэзией мертвого бы задолбала. Но если не поставить в номер ее вирши, она обрушивала на журналистов свой праведный гнев. И графоманы мы были, и политические проститутки, и бездари… Телефоны обрывала, даже камнями в окна швыряла.

— При чем тут Нелька?

— Не при чем. Просто у нее такой же взгляд, как у Игоря Муроенко был, когда я с ним на дачу поехал.

— Какой — такой?

— Такой. Внутрь себя. У него глаза, как шары из темно-красного стекла. Смотреть страшно… Ты уверен, что в дурке был Олег, а не Игорь?

— По документам из военкомата — Олег… Хотя… Они же близнецы… Мог и Игорь быть, если паспортом брата воспользовался.

— В том-то все и дело, — мрачно сказал Никита. — Мы не знаем, с которым из них имеем дело. Мы тут с Юлькой обсудили интересную теорию, что Муроенко всего один, а не два. Но это опровергается одноклассниками и соседями. Сюда же железное алиби на момент убийства Ерохина. Уж там он точно не мог быть, я сам свидетель… Мозги уже пухнут от всего этого…

Никита отхлебнул из своей кружки. Я молчал, хотя в голове что-то медленно крутилось, формируясь в слабое понимание… словно в темном-темном царстве забрезжил тусклый луч.

— Витеньке кто-то из ваших постукивает, — глухо сказал Никита, опустив голову. — И это не пресс-служба. Когда я Витеньку расспрашивал, откуда у него столько приватной информации, он очень гадко осклабился. Пресс-служба не в курсе стольких подробностей.

— Ты уверен? — нахмурился я.

— Уверен. Дело в стадии расследования. На последнем брифинге нам сообщали последние новости, причем скрыли убийство Ерохина и никак не комментировали убийство Земельцевой. Витенька разорялся больше всех, сыпал сведениями, как горохом, причем я, будучи в курсе дела, диву давался, откуда он все знает. Зам прокурора половину конференции просидел мрачнее тучи, а потом просто сбежал.

— А ты?

— А что я? Сидел, ветошью прикинулся. Витя не в курсе, или делает вид, что не в курсе, что мне все известно. И, слава богу. Иначе бы и меня приплел. Ему то что, судебным процессом больше, или меньше, без разницы.

Я не ответил. На душе почему-то было пакостно. Мысль о том, что иудушку придется искать в родном коллективе, не грела. Хорошо еще, если здесь просто имела место несдержанность, развязавшийся язык. По большому счету, откровенность с прессой играла с нами злую шутку. Ретивый Витенька действительно выложил почти всю имеющуюся у нас информацию, загнав город в состояние тихого ужаса и паники. Сводки за последнюю неделю показывали, что уровень преступности падает, и это было отнюдь не показателем последних усилений и патрулей, наводнивших город. Да, весь личный состав МВД города, включая канцелярских работников, сотрудников юстиции, миграционной полиции и даже работников паспортного стола приказом начальства отправили в дозоры. Но здесь злую шутку сыграла и паника. Люди, напуганные неведомым маньяком и, как считал Витя, бездействием правоохранительных структур, по вечерам сидели по домам, не выпуская из виду близких. Преступник же, кем бы он ни был, явно был в курсе дел.

Никита крутил кружку на столе, не поднимая глаз. Барменша за стойкой хмурилась, недовольная тем, что мы, сделав столь мизерный заказ, не уходим. В воспитательных целях, девица вышла из-за стойки и принялась протирать от пыли пластиковые столики, демонстративно, с нарочитым шумом, всем своим видом показывая, что мы засиделись. Ее присутствие и маята за спиной раздражали.

— Кирилл, у меня нет возможности это проверить, — негромко произнес Никита, кивнув головой в сторону фотографий. — Должно быть что-то еще, понимаешь? Причина. Не просто так ведь их убили. Ее то уж точно, кому Машка могла помешать? Или ты думаешь, что это все-таки совпадение?

— Не думаю.

— Вот и я не думаю. И если это не совпадение, тогда на всю эту историю надо смотреть в другом ракурсе. Маньяки, трупы, Юльку приплели сюда же… Знаешь что это такое, Миронов? Это сиквел. Те же лица, те же маски, только сюжет другой. И злодей — другой.

— Так ты считаешь, что Муроенко тут совершенно не при чем?

— Ничего я не считаю. Это ваша обязанность. — Никита вздохнул. — Я его боюсь. Он ненормальный совершенно точно. Только который из них? И где второй? Неужели вы его так и не смогли найти?

Я отрицательно помотал головой. Поиски Олега и Игоря Муроенко ни привели к положительным результатам. Олег вообще для меня до сих пор оставался мифом, загадкой, неосязаемым и туманным, словно летучий голландец. Игорь, после появления в дачном поселке (я склонен был думать, что туда приходил именно он) тоже исчез. Не помогали ориентировки, патрульные пристально вглядывались в лица молодых парней на улицах, многих, подходящих под описание, доставляли в отделение, но толку было чуть. Муроенко, оба или один, почуяли опасность и затаились в своем логове.

— Пойду я, корвалолу выпью, — вяло сказал Никита, продемонстрировав вынутую из сумки бутылку коньяка. — Совершенно голова не работает. А ты давай, расследуй, тебе за это бабки платят.

— Я тоже хочу такого корвалолу.

— Тебе нельзя, ты на службе. Ладно, если что, звони в рельсу, я на связи. Может, после "лечения" еще чего-нибудь умного придумаю. Вон, Пугачева подшофе песни пишет, и хорошие. Глядишь, я упьюсь в дрова и раскрою преступление века…

— Иди уже, — раздраженно отмахнулся я. — От твоих идей потом весь наш отдел мается.

— А я чего? Я ничего. Исключительно из лучших побуждений… Эх, как же тяжело на своих двоих бегать, когда же я себе "Ауди Степпенвольф" куплю?..

— Никогда, — безжалостно сказал я.

— Миронов, это был риторический вопрос. Ну тебя в пень вместе с прогнозами о моем светлом будущем. Злой ты, уйду я от вас всех…

Никита поднялся, демонстрируя решительность своих намерений. Так как я его не остановил, он пару секунд помялся рядом со столиком, а потом действительно ушел, прыгая через лужи. Я же, застегнув куртку, отправился на работу, провожаемый суровым взглядом барменши, в котором сквозило облегчение.

Надо сказать, что слова Никиты произвели на меня сильное впечатление. Утром, когда он позвонил на работу и в ультимативной форме потребовал встречи, я заранее ожидал чего-то неприятного. Однако, действительность оказалась другой. И сейчас, когда картина преступления вывернулась наизнанку, я уже не знал, что думать, кому верить, и кого ловить.

Размышляя над загадочным и донельзя опротивевшим делом, я и сам не заметил, как дошел до отдела. Входная дверь открылась мне навстречу. Я притормозил, выпуская из здания женщину средних лет, одетую в скромную черную куртку, наверняка сшитую трудолюбивыми китайцами. Дождавшись, когда женщина перешагнет через лужу, я хотел было войти внутрь, как вдруг ее голос меня остановил.

— Извините, вы ведь Кирилл?

Я повернулся, глядя на смутно знакомое лицо. Видя, что я никак не могу идентифицировать личность, женщина рассмеялась, обнажив мелкие, мышиные зубы.

— Я Ирина Юрьевна. Мама Саши Семенова. Мы с вами на дне рождения виделись.

— А, действительно, — обрадовался я. — Думаю — лицо вроде бы знакомое, а вспомнить не могу. А вы чего к нам?

— Да Санечка уже неделю дома не бывает, я беспокоюсь. Решила на работу зайти, а его и на работе нет. Говорят — на задании.

— Ну да. Он свидетельницу охраняет, — подтвердил я. — Не волнуйтесь. Это совершенно неопасно.

— Как же не опасно, — возразила Ирина Юрьевна. — Думаете, я не в курсе, что вы маньяка ловите? Весь город про это говорит. А Саша наверное, Быстрову охраняет?

Я про себя помянул недобрым словом Витю Сахно, и ободряюще улыбнулся.

— Уверяю вас, ничего страшного нет. Юлию еще несколько оперативников оберегают, так что Саша там, скорее, для наблюдения и контактов, вдруг маньяк снова позвонит. Оперативная необходимость, понимаете?

— Понимаю, — грустно улыбнулась Семенова. — Но он же у меня один. Вот и переживаю. Чего в адвокаты не пошел?.. Мы так надеялись… Сидит сейчас в засаде, поди голодный еще… А я ему пирожков принесла.

— Ну, что вы, — рассмеялся я. — Юля — девушка хорошая, она ему там с голоду умереть не даст.

Ирина Юрьевна лукаво улыбнулась.

— Знаю, что хорошая. Сашенька когда про нее говорит, у него глаза светятся, а голос таким сладким становится, как у кота, наевшегося сметаны. Влюбился, охламон. Только она ведь замужем, правда?

— Да, года на три ваш Сашенька опоздал. Может, мне его выдернуть с дежурства? Пусть домой сходит, отдохнет…

— Нет-нет-нет, что вы, — запротестовала Семенова. — Вот, возьмите пирожки, я утром напекла. Сами покушаете, Сашка поест… Он ведь хороший работник, правда?

— Очень, — похвалил я. — Ответственный, умный. Наверняка сделает отличную карьеру… Вы меня извините, но мне надо бежать…. Вы где машину припарковали?

— Какая машина, о чем вы говорите? Я на автобусе, мы же бюджетники с мужем… Саше передайте, чтобы к нам заехал.

— Непременно, — сказал я, улыбнувшись одними губами. — Спасибо за пирожки.

— Не за что. Кушайте на здоровье, — улыбнулась Семенова и побрела к остановке. Я посмотрел ей вслед и сунул пакет под мышку.

— Павлины, говоришь? — задумчиво сказал я, ни к кому не обращаясь. Едва я потянулся к дверной ручке, как в сумочке на ремне заверещал телефон.

— Кирилл? — осведомился в динамике приятный женский голос. — Это следователь Карбаева.

— Здравствуй, Елена, — вежливо сказал я, вспомним молоденькую девушку, осматривавшую трупы Земельцевой и Ерохина. — Как дела?

— Ты ко мне в прокуратуру не подойдешь? — вместо ответа сказала Лена.

— Сейчас?

— Желательно. Только пока об этом никому не говори, включая начальство.

— У вас что-то есть? — спросил я, чувствуя неприятный холодок.

— Приходи, Кирилл, — коротко ответила Карбаева и отключилась. Я несколько секунд пялился на замолчавший телефон, чувствуя, как начинают трястись руки. Нет, на мою больную голову свалилось слишком многое за сегодня…

Уже у кабинета Карбаевой я сообразил, что не оставил пакет со снедью у себя в конторе. Разозлившись, я ввалился к Елене без стука. Она, оторвавшись на миг от своей писанины, жестом указала мне на кресло. Приткнув пакет в уголок старого, обшарпанного шкафа, я уселся и, закинув ногу на ногу, уставился в потолок. Интересного там ничего не было: посередине змеилась трещина, перечеркивая умеренную белизну, в углу у окна нахально выпирали пятна сырости. Обои, не достававшие до потолка несколько сантиметров, начинали отклеиваться. Я фыркнул и опустил глаза. Оказалось, что Елена наблюдает за мной с дружелюбным интересом.

— Версаль? — спросила она.

— Угу. Лувр. Ты о чем-то поговорить хотела?

Вместо ответа Лена потянула носом и жалобно покосилась в сторону пакета.

— У тебя там какая-то еда?

Дважды намекать мне было не нужно. Вытащив из пакета пару пирожков, я протянул их Карбаевой. Она жадно откусила от одного, потом от второго, словно голодная овчарка.

— Вку-ф-фно, — невнятно прошамкала она с набитым ртом. — Я ф утра нифефо не ела.

Я заулыбался, но комментировать не стал. Было что-то трогательное в том, как Леночка поедала выпечку. К счастью, длилось это недолго. Прожевав последний кусочек, Лена деловито вытерла руки платком и открыла лежащую на столе картонную папку.

— Кирилл, ты ведь знаешь, что дела по маньяку теперь объединили?

— Знаю. Вы раскопали что-то новое?

— Как тебе сказать… Ничего нового, из того, что нельзя было узнать раньше, если бы мы чуть-чуть подумали. Скажите, ты делал запрос на расшифровку телефонных звонков лично или поручал кому-то еще?

— Семенов делал, — медленно сказал я. — Я велел ему запросить данные о переговорах Муроенко, Земельцевой, Тыртычной, Боталова и Ерохина за последние 2 месяца. Ничего интересного там не было.

— Верно, — неприятно улыбнулась Лена. — Я тоже сделала запрос. Только не на два месяца, а на полгода. И выяснила кое-что интересное. Проверка Боталова ничего не дала. А вот остальные…Помнишь, в телефоне Земельцевой последние вызовы были адресованы некоей Кисе? Там еще видео было…

— Помню. И что?

— А то, что в конце февраля эта самая Киса звонила Тыртычной. Всего один раз. Разговор длился… сейчас… девять секунд. Дальше — смотри, в апреле Кисе звонил Муроенко, четыре раза. В конце февраля Тыртычная позвонила Ерохину, разговор длился минуту, сорок секунд. Тоже всего один звонок. На ошибку не похоже. И сразу после этого звонка Киса звонит Муроенко. Еще один звонок. Вскоре мы находим первый труп. Зачем Тыртычная звонила Ерохину? Что общего у Кисы, Муроенко и Земельцевой? Ты можешь объяснить эту свистопляску?

— Могу, — вздохнув, сказал я и положил на стол смятую распечатку фотографии. — Тыртычная — дочь Анатолия Ерохина. Обрати внимание на снимки. Никита Шмелев, приятель Маши, когда забрался в дом Муроенко, сразу почуял неладное. Начал родственников расспрашивать. Тетка Тыртычной с уверенностью опознать Ерохина не смогла, но и такой возможности отрицать не стала. Отчество у Марии — Анатольевна. Скорее всего, отец и дочь встретились через несколько лет. Или не встретились, но, возможно, выяснили отношения. И вскоре пали от руки маньяка.

— Мотив? — хмуро спросила Лена. — Кому это выгодно? Лично у меня только одна кандидатура — Милана Ерохина.

— У меня тоже. Не она ли наша таинственная Киса?

— Трудно сказать. А доказать еще труднее, если не найдем свидетелей встреч Миланы и Земельцевой, Миланы и Муроенко.

— Надо с Быстровой поговорить. Она наверняка знает что-нибудь полезное.

— Да, пожалуй, но, Кирилл, тогда как к делу привязать всех остальных? Они-то каким боком подходят к смерти Ерохина и Тыртычной?

— Скорее всего, никаким. Отвлекающий маневр. Дымовая завеса. После убийства четырех невинных людей вдруг стало ясно, что никто не соотносит преступления друг с другом. И на пятом трупе начинаются звонки Быстровой, с расчетом, что она раздует информационную волну. Кстати, установили тех двоих, что были на снимке?

— Нет. Ни по одной ориентировке не проходят. Скорее всего, люди были одинокие и их никто не ищет, — вздохнула Лена. — Знаешь, в этом есть смысл. Но тогда получается, что Земельцева была в курсе дела.

— Скорее всего — да. Вспомни, в каком виде предстает в ее телефоне Киса. Земельцева — активная лесбиянка. Вряд ли ты в курсе, но прямо перед смертью, она напала на Юльку и попыталась ее изнасиловать. Несколько лет назад Земельцева была замешана в скандальной истории с заключенной. Не знаю, специально ли получалось, что дела попадали к ней, но Земельцева держала руку на пульсе и знала — никто не объединяет эти смерти. А огласка была необходима…

— Кирилл, — вдруг прервала меня побледневшая Лена, — а вы с Ларисой поддерживали контакты?

— Я — нет. Уж больно мерзкой бабой она была, а что?

— Понимаешь, есть по этому делу еще один фигурант. Было два звонка на телефон Кисы. Тоже в апреле. А потом с этого же номера почти ежедневно звонили Земельцевой. Телефон Кисы зарегистрирован на оператора сотовой связи. Они часто на себя номера оформляют, которые в подарок идут вместе с телефоном. А теперь посмотри, кто им обеим звонил.

Лена подвинула мне распечатки звонков. Номер, обведенный желтым маркером, показался мне смутно знакомым. Заранее подозревая ответ, я все же вынул свой телефон и набрал одиннадцать цифр.

На дисплее телефона номер сменился короткой надписью из двух слов.

"Вызывает Семенов".

Семенов ответил после третьего гудка. Лена смотрела на меня во все глаза, стараясь расслышать его слова, доносящиеся из динамика.

— Да, шеф? — бодро гаркнул Сашка.

— Семенов, — прерывающимся голосом, спросил я и закашлялся. — Семенов, ты где?

— У Юли. Собираюсь в отдел. Тут к ней муж приехал, так что она под охраной.

— Муж? Муж, это хорошо. Чего они делают?

— Ругаются, — захихикал Семенов.

— Сильно? Посуду бьют?

— Пока нет.

— Значит, не сильно, — подытожил я. — Ладно, дуй на работу, я скоро подъеду.

Мой голос был бодрым, хотя внутри колыхался противный кисель разочарования, обиды и злости. Кто бы мог подумать, что Сашка Семенов, талантливый практикант, впервые попавший на серьезное дело сразу из школы милиции скурвится в считанные дни. Как человек, еще не обладавший никакими связями, смог попасть в убойный отдел, снюхаться с маньяком и, вероятно, заказчиком и так долго водить за нос опытных оперов и следователей? У меня не было ответа. Лена, глядя на мое угрюмое лицо, молча налила мне чаю и подвинула вазочку с карамельками.

— Тошно тебе? — участливо спросила она.

— Тошно, Лен. Я ж его как родного принял, натаскивал, думал — смена выросла. Семенов сразу показался мне головастым… Кто же знал, что настолько? Ты давно поняла?

— Нет, — отрицательно помотала головой Лена. — Только когда распечатки получила и стала все сверять. Очень уж эти звонки мне не понравились.

— Сегодня к нам его мать приходила, — глухо сказал я, — пирожки вот эти принесла… А он нам врал, что из богатой семьи, что родители машину на день рождения подарили, смартфон… Дома у него плазменный телевизор новенький, компьютер…

— Между прочим, это мысль, — оживилась Лена. — Надо проверить, на какие шиши он купил все это барахло. Может, машину ему подарили? Или он по доверенности ездит. Надо бывшего владельца попробовать установить…. Или она у него прямо из салона?

— Нет, машинка у него не новенькая… Можно попробовать. Только это может ничего не дать, если он ее легально купил…

Лена замолчала. Я задумчиво отхлебывал чай.

— Знаешь, теперь многое становится ясным. К примеру, смерть Боталова. Кто мог знать, что он на зоне ходил с кликухой "Валет"? Либо человек из близкого окружения, либо имеющий доступ к базе данных. У Семенова доступ был. То же самое насчет убийства Ерохина. Если Семенов был связан с Миланой — он мог знать от нее про татуировку. Если же Милана ни при чем — из дела Ерохина…

Мы одновременно протянули руки и схватились за одну конфету. Лена отдернула руку и покраснела. Я по-джентльменски отдал ей трофей.

— Кроме того, сейчас слова моего кореша, акулы пера Никитки Шмелева предстают совсем в другом свете. Возможно, Муроенко и правда один, а не два.

— Тогда как… — начала Лена.

— Очень просто, Лена. Все очень просто. Когда убивали Ларису Земельцеву, Семенов пас Игоря Муроенко. И, по его словам, тот из дома не выходил. А если это ложь? Если тот преспокойно отправился на дело?

— Но когда убили Ерохина, Игорь был вместе со Шмелевым, — напомнила Лена. — Железное алиби. Милана плясала на вечеринке. Выходит, там был второй брат?

— Возможно, — подумав, сказал я. — Но совсем не обязательно.

— Нанятый киллер?

— Тоже вариант. Но мне больше нравится иная версия.

— Какая?

— Да сам Семенов. Надо у Юли поинтересоваться, всегда ли он был рядом или же куда-то пропадал. Никита и Игорь кого-то гнали от бани, и этим кем-то вполне мог быть Семенов. Там же от ресторана по прямой не больше десяти минут бегом, если через мост. Смотри, он сбегает из ресторана и зачем-то приходит в дом, где Муроенко встречается с любовницей…

— Кстати, дача Миланы по соседству, — добавила Лена.

— Именно. Итак, он приходит на дачу, вероятно, чтобы забрать нечто нужное для этого убийства…

— Что?

— Не знаю. Возможно, карту. Неважно. И тут его застукали Никита и Игорь. Семенов удирает, возвращается в ресторан, вертится среди гостей, показывается на глаза Юле. Ерохин ссорится с женой, уезжает. Семенов следует за ним… Кстати, возможно на машине Быстровой, они ведь на ее "Инфинити" туда приехали. Он мог стащить ключи.

— Машинка приметная, — задумчиво сказала Лена. — Надо бы в ЦОН запрос отправить, не проезжала ли там оранжевая "Инфинити"… Но, это ведь не факт?

— Не факт, мог и на такси уехать. Около ресторана куча таксистов пасется, надо бы у них поинтересоваться, не отвозили ли они Семенова.

— А вы не спрашивали? — возмутилась Лена.

— Как не спрашивали? Спрашивали. Только угадай, кто это делал?

— Семенов, — вздохнула Лена. Я кивнул.

— Верно. Итак, Семенов летит следом за Ерохиным, проникает в дом, ступая буквально след в след, убивает, возвращается в ресторан, отвозит Юлю домой…

— И тут ей звонит маньяк, — вмешалась Лена. — Причем звонит с телефона Ерохина. Мы проверили, голос совпадает с голосом звонившего от Земельцевой. Как это объяснить?

— Есть два варианта, — подумав, сказал я. — Возможно, Игорь-Олег, избавившись от Никиты, тоже поехал в дом Ерохина и, найдя его мертвым, позвонил Юле. Но мне этот вариант не нравится, да и по времени не совпадает. Второй вариант — звонил автоответчик. Когда убили Ларису Земельцеву, Юлька раскрутила убийцу на диалог. В последнем случае, он говорил очень монотонно: выдал короткую информацию и заткнулся. Сейчас до черта разных технических примочек. Юльке звонит машина, Семенов находится рядом, Игорь-Олег только что расстался с Никитой и технически не успевает добраться до дома Ерохиных.

— Погоди, — нахмурилась Лена. — Чего-то у меня тут путается… Милана Ерохина нашла мужа за полтора часа до звонка маньяка Быстровой. Вызвала милицию. А Юле звонили с сотового покойного… Телефон мы не нашли?

— Нет.

— Знаешь, я вот думаю, а не Милана ли позвонила? Приехала домой, включила запись, потом устройство выкинула от греха подальше…

— Вряд ли. Она все время была на виду опергруппы. Не уверен, что она стала бы так рисковать. Слушай, давай запрос отправим, пусть отследят зону покрытия. Откуда был сделан этот последний звонок, мы ведь можем хотя бы приблизительно узнать?

— Ну, можем, конечно. Запрос сегодня отправлю. Ты думаешь…

— Я не слишком удивлюсь, если выяснится, что в последний раз сотовый включался в доме Быстровой. Была ночь, Юлька ушла спать, Семенов включил диктофон и набрал ее номер из соседней комнаты. Она ответила, испугалась, позвала Семенова. Он выключил мобильник и прибежал ее спасать…

Мы замолчали. Я снова принялся разглядывать трещину на потолке. Лена пощупала остывший чайник и нажала на кнопку. Спустя пару минут чайник весело плюнул кипятком, подмигнул оранжевым глазом и отключился.

— Сволочи мы все-таки, — неохотно сказала Лена. — А вдруг мы зря его подозреваем? Вдруг это Олег Муроенко?

— Лично я буду только счастлив, — вздохнул я. — Но, Лен, обрати внимание вот на какой момент: по городу ежедневно ходит более двухсот патрулей. Весь личный состав проинструктирован, им вручены фотографии Муроенко, и никто ни разу на него не наткнулся. Олег Муроенко за последний месяц ни разу не снял деньги с кредитной карты, не попал в поле видимости ни одной из наших камер. Ерохины живут в месте, где с двух сторон стоят две камеры, однако убийца, кто бы он ни был, умудрился пройти мимо них и засветиться только в зоне действия плохонькой китайской камеры теннисного клуба, на которой его никак нельзя опознать. Либо ему сам черт ворожит, либо он просто знает, как не попадаться людям на глаза.

— Ты считаешь, что это Семенов всех убивает, а Муроенко просто подставляет? — тихо спросила Лена.

— Не знаю. Лично мне хотелось бы, чтобы наоборот, но… кто его знает? Хреново мне даже думать о том, что этот мальчишка обвел нас вокруг пальца. И если бы не прокол с телефонами, мы бы до сих пор ловили неизвестно кого.

— Но версию с братьями Муроенко мы со счетов скидывать не будем, — решительно сказала она. — Пока у нас нет улик против Семенова. Мало ли кому он звонил? Отбрешется — и концов не найдем. Где вот Муроенко искать будем?

— Знаешь, меня сейчас другое волнует, — сказал я. — За что Милана убила своего мужа и падчерицу, и кто станет тузом.

Олег

Я посмотрел на фотографию и усмехнулся. Вот, собственно, и все. Конец игры. Кто бы мог подумать, что все кончится этим? Лично у меня был запланирован иной финал.

— Скажи, ты меня любишь? — тихо спросила Лана. Голос ее был тухлым, как дохлая рыба, таким же мертвым, как и взгляд. Что я должен был ответить?

Мы валялись в постели. Эта спальня, в ее огромном доме мне никогда не нравилась. Чересчур помпезна, чрезмерно вычурна, слишком аляповата. Рюшечки-подушечки, балдахин, золотые кисти на шторах, позолоченные ножки стульев якобы стиля Людовика XVIII, хотя уверен, гнули эти ножки в Китае… Унитаз с львиными лапами (непременно золотыми, никак иначе!), зеркало в тяжеловесной раме и пошлый фонтанчик с разноцветными лампочками и струящимся аммиачным дымком. Страх и ужас, мечта современного людоеда в пудовом бронежилете… Такого, каким был ее муж.

Мы предпочитали встречаться в соседнем доме, принадлежащем ее подруге. Там не было риска нарваться на супруга-рогоносца, не оставившего привычки возить под сиденьем мощного джипа проверенный временем "Макаров". Подруга дачу не любила, мы пользовались ее удобствами без всякой опаски.

— Ты любишь меня? — с нажимом повторила она. Вместо ответа, я нашарил сигареты, закурил и вышел на балкон в чем был, то есть в одних носках. Вечерний воздух приятно холодил разгоряченное тело. От реки несло сыростью, в садике благоухала невзрачная на вид, но восхищавшая своим ароматом ночная фиалка. Звезды мерцали с небес, подмигивая моей сигарете, светившейся в ночи маячком.

— Почему ты молчишь? — спросила Лана нервным, визгливым голосом. Я повернулся. При свете одинокой тусклой лампочки торшера ее некрасивое лицо казалось демонически прекрасным. Летавший вокруг светильника мотылек колыхал пространство тенями от своих крохотных крылышек, отчего мерещились прячущиеся по углам комнаты демоны.

Или не мерещилось?

В конце концов, мы все, как мотыльки, летим на свет, не понимая, что это — смерть.

— Люблю, — ответил я и полетел на свет. Не все ли равно, как гибнуть? Мотыльки умирают красиво. Ты думаешь, что попал в рай, потом — короткая жаркая вспышка и конец, горстка пепла.

— Ты убьешь его? — спросила Лана. Тухлый взгляд вдруг озарился лихорадочной надеждой.

— Убью, — просто согласился я. Тогда это и правда казалось мне простым. Там, на потных простынях родилось то, что мы назвали Планом.

Холодная расчетливость Ланы дала сбой в самом начале. Никто не старался связать заботливо выставленные напоказ нити. Я злился, скрывая от Ланы собственные страхи, не в силах отказаться от них, потому что вода, темная, пугающая, продолжала действовать на меня, как питон на кролика. Лана не одобрила моих методов, но ей пришлось смириться, ведь больше никто не согласился бы выполнять самую грязную работу. Да и я бы не согласился. Лану я совсем не любил, чего тут скрывать. Вода — другое дело… Но так или иначе, все шло по четкому расписанию, пока Лана не пожелала играть по новым правилам, о которых меня никто не поставил в известность.

Поначалу наш дуэт превратился в трио. Новую подругу Лана скрывала от меня, как могла, но я выследил ее и сразу возненавидел. Лариса была неуклюжа, некрасива, неухожена, производя впечатление помоечной вороны по недоразумению попавшей в клетку к тропическим попугаям. Но в то же время, в ней было что-то пугающее, злобное, истеричное. Иногда такой взгляд, с расширенными до предела зрачками я видел у Игоря, во время приступов, когда он бился в моих руках, обрушивая на многострадальную голову всевозможные проклятия. В такие моменты мне хотелось его убить, но я терпел, хотя с каждым годом это было все сложнее и сложнее. Может быть, потому, что кроме Игоря в моей дрянной никчемной жизни не оставалось ни одной родной души.

Наверное, мне следовало послать к черту Лану и ее желания, но я не мог остановиться, услышав гулкий зов из влажной, искрящейся тьмы. Не мог, даже когда очень хотелось… В конце концов, мы сами выбираем окружение. Летим, как бабочки, на свет, губительный и манящий.

Машу мне было даже жаль. Кто мог подумать, что, подготавливая наш План, я в кои то веки почувствую нечто светлое, на короткий момент подавившее жгучее желание сунуть голову на тонкой шее в кипящую пузырями воздуха воду. Машенька была совсем другой: бесхитростной, наивной и распутной, сочетая в себе гремучую смесь взаимных исключений.

Моя старенькая дача была лучшим местом для любовных утех, даже лучше дома, где мы встречались с Ланой. Сюда, в этот крохотный домишко, почти не доходили звуки извне. Маша прибегала сюда и долго мялась перед калиткой, опасаясь, что Лобо порвет свою цепь и бросится на нее. Я провожал ее в дом, мы пили пиво, иногда разговаривали о будущем, и постоянно занимались сексом. Не знаю почему, но Машка невероятно возбуждала меня. С ней было просто: ни вопросов, ни просьб, только секс, горячечный, болезненный и с каждым разом все более и более притягательный. Лана, с ее маниакальным желанием избавиться от мужа и падчерицы теперь казалась мне гротескной пародией на мачеху Белоснежки, ей бы еще отравленное яблоко в корзинке… Даже вода, что призывно мерцала там, под мостом, уже не звала меня по имени, а лишь шептала что-то в уголке сознания, не позволяя забыть о себе, как вредная соседка, проклинающая тебя из приоткрытой двери.

Бывают такие моменты, когда невидимый бог выключает лампочку, и ты понимаешь: твоя жизнь вовсе не посвящена бездумному, хаотичному мельтешению вокруг сверкающего объекта. Машка на короткий миг стала для меня богом, пока настоящий бог не включил свет.

Лана настаивала на выполнении Плана, а ее новая чернявая подружка, валявшаяся в нашей постели с тарелкой южных вишен, презрительно скалилась, не озаботившись даже тем, чтобы прикрыть свое тощее тело с синюшной цыплячьей кожицей. Наверное, эта встреча и стала той отправной точкой, а может боги (или демоны) действительно посчитали, что игра чересчур затянулась. Но, возвращаясь домой по берегу реки, я, задумавшись, споткнулся о дохлую чайку. Птица валялась на земле, странно вывернув шею и бессильно раздвинув крылья. Вода шумела и звала, наливаясь чернильной угрозой, требуя положенного жертвоприношения. Лампочка в моей голове лопнула с сухим хрустом, между ребрами вниз покатился бильярдный шар, ударяясь о легкие и печень.

Машку я ударил по лицу. Она ждала меня дома и радостно бросилась навстречу, но внутри темные воды шептали с ужасающей настойчивостью: "она совсем не рада тебе, она притворяется. Что она в тебе нашла? Ничего, кроме твоего красавчика, что ты с остервенением загоняешь во влажную пещеру ежедневно, по несколько раз. Ты ей совсем не нужен. А вот она нужна нам всем, в чернильной тьме, пахнущей кувшинками…" Я ударил Машку с садистским удовлетворением отметив, как исказилось ее лицо от боли и внезапного унижения. Я ударил ее еще раз, когда она пыталась подняться, под крики чаек, снующих над домом. Машка упала, но проворно поднялась на ноги с безумным криком. Я попробовал пнуть ее под дых, но она оказалась проворнее, и швырнула в меня пивную бутылку, угодив в голову. Удар на миг ослепил меня, а Машка выскочила на улицу, во тьму, прямо на встревоженного Лобо. Волк вцепился ей в руку. Эту отметину я видел потом, когда стаскивал ее тело в удовлетворенную, бьющуюся в оргазме реку, захлебывающуюся смертельными восторгами.

Дальнейшее было гораздо проще, хотя бы потому, что я больше не желал плясать под дудку Ланы, и ее новой утешительницы. И когда они потребовали убить красотку-журналистку, я решил играть по-своему, потому что сольные игры почти всегда скучны. А вот дуэты — совсем другое дело.

О том, что триумвират перерос в квартет, я узнал довольно быстро. Лана хотела сенсации, громкого расследования, которое обеспечивало ее алиби, и для этого требовалась яркая смерть. Но на ее беду новый союзник предпочел предательство. Я решил — пусть будет яркая смерть, но иная, и Иудушка со мной согласился. Так умерла Лариса, лишняя карта, которую сбрасывают игроки. Но у моего противника в рукаве оказался лишний туз. Кто бы мог подумать, что квартет обзаведется еще одним участником?

Мне следовало все понять много лет назад, в тот злополучный летний вечер, когда Игорь, задыхаясь от ненависти, вцепился мне в горло, свалив в воду. Мои страхи родились тогда, в зеленоватой мгле, когда в горло хлестала разъедающая не хуже кислоты вода, а родной брат ногтями полосовал мое лицо, таща на дно. Все детство я оберегал Игоря от проблем, не понимая, что взращиваю его безумие, вместе с которым пускала корни застарелая ненависть. Даже в те моменты, что я приходил к нему домой, подбросить продуктов, порадовать новым фильмом, просто поболтать под пивко, в его угодливых жестах, словах, в щенячьем взгляде плескалась тьма.

Я не знаю, каким образом Лана вышла на Игоря, и как убедила его помочь в решении проблем. Потому что когда я отправился устранять Короля, все уже было кончено. Игорь с мутным взглядом стоял у края бассейна и смотрел на колыхающееся там тело. Обернувшись, он внезапно улыбнулся, обнажив волчий оскал. Тяжелый шар ухнул мне в желудок. От острой боли меня скрючило так, что я едва нашел в себе силы сбежать.

В доме Ланы холодно и душно. Стеклопакеты не пропускают воздуха, автономное отопление отключено, как его запустить, я не знаю. Я валяюсь на кровати, слушаю плеер и думаю о боли.

Боль, без любви.

Боль, не могу насытиться.

Боль, люблю, когда очень больно,

Потому что лучше чувствовать боль,

чем совсем ничего.

Ты устала от чувства оцепенения,

Но ты такая не одна.

Я возьму тебя за руку

И покажу тебе мир, который ты сможешь понять.

Эта жизнь наполнена болью,

Если тебе не хватает счастья,

Доверься мне и возьми меня за руку —

Когда погаснут огни, ты поймёшь.

Предательство — это тоже боль. Куда более мучительная, чем чернеющий синяк от травматической пули на груди. От физической боли хочется избавиться. От сердечной — умереть. Мне хотелось именно этого. Закутавшись в одеяло, я впитывал струящийся из динамиков хрипловатый мужской голос и смотрел на фотографию, с приколотой к ней скрепкой игральной картой. Червовый туз.

С фотографии на меня смотрело мое лицо. Острые шипы колючей проволоки стягивали ребра, разрывая мышцы шипами. Вытерпеть боль можно, куда сложнее пережить предательство. Особенно если предал родной брат, желающий твоей смерти. Я не знаю, почему Лана так захотела.

Все мы летим на свет глупыми мотыльками, даже если этот свет смертелен.

Юлия

После нашего променада, Никита пропал, прислав прощальное смс: "Уезжаю по делам, приеду послезавтра". Делать мне было абсолютно нечего. Родители скорбно вздыхали, но предпочитали не соваться в мои и без того осложнившиеся отношения с мужем. Я была бы рада все разрулить, забыв о гордости и чувстве собственного достоинства, поскольку всегда предпочитала открытую ссору, а потом примирение затянувшейся холодной войне, вот только у Валеры телефон был выключен. Домашний тоже не отвечал. Я позвонила сыну Валерия от первого брака и беззаботно поинтересовалась, не в курсе ли он, где шляется папаша, но Артем не знал. Со скуки я съездила на строительный рынок и два дня развлекала себя покраской дома. Жанна навещала родственников, Светка завела себе нового кавалера и на мои звонки не реагировала. Компанию мне составлял все тот же Семенов, опротивевший до чертиков. Пока я, зависнув на шаткой стремянке, мазюкала кисточкой по деревяшкам веранды, он валялся в гамаке, глядя на меня, как кот на сметану. По мне с мерами предосторожности менты явно переборщили. Толку от такого телохранителя было мало, особенно если учесть, что я сама была готова раскроить Семенову башку банкой краски.

На следующее утро я с трудом встала с постели — все тело ныло, отвыкшее от физической работы, хотя красить я, признаться, всегда любила. К тому же я, кажется, потянула себе запястье, что неудивительно. Балансировать приходилось на самом верху стремянки, но до верха стены я так и не достала, оставив эту проблему отцу. Оценив свою работу на "удовлетворительно", я покрасила еще оконные рамы и с чистой совестью ушла отдыхать. Семенов неожиданно явился ближе к обеду с ведром свежей клубники. Мы пообедали, а потом я, сославшись на усталость, ушла в свою комнату и завалилась в постель, одолеваемая невеселыми мыслями.

До тех пор, пока руки были заняты работой, голова отдыхала от проблем. Сейчас же тяжелые воспоминания наваливались пыльным мешком, давя на затылок. Я пыталась утешить себя, мол, что ни говори, муж был виноват, хотя бы потому, что дал Аллочке повод. Но все это разбивалось о совершенно другие воспоминания, где мне было хорошо и спокойно.

Пословица "Муж и жена — одна сатана" была придумана про нас. За три года брака мы не поссорились на людях ни разу, хотя поводов хватало. Валера был полной моей противоположностью. Иногда я, валяясь рядом с ним в постели, думала: как такие разные люди могли сойтись и даже быть счастливыми? Он — жаворонок, я сова, он любит рыбу, я мясо. Он предпочитал виски, а я вино. Даже по утрам он пил чай, а я кофе, опаздывая, заливая плиту, в то время как он терпеливо ждал меня у дверей, ни разу не отругав за то, что слишком долго собираюсь, в панике носясь по квартире…

Как мы могли быть счастливыми, если у каждого за спиной по одному браку, не считая, как говорил один небезызвестный король в небезызвестном фильме, легких увлечений? У него сын четырнадцати лет, говоривший ломавшимся голосом, попугай со скверным характером. У меня — флегматичный кот и родители, чуть старше его самого, так до конца и не одобрившие брака…

Что могло быть общего у нас, если даже отпуск Валера предпочитал проводить на горнолыжных курортах, а я у теплого моря. Он ненавидел жару и глупых, амбициозных русских туристов на отдыхе, опоясанных разноцветными браслетами All Inclusive, считающих, что за триста долларов они имеют право давать в морду персоналу отеля. Я до одури боялась спускаться по сверкающему насту на двух узких палках, именуемых горными лыжами, обладая обширным антиталантом по части скольжения.

Как могли сойтись два человека, если он любил советские комедии, романы Дюма и песни Стаса Михайлова, а я — японские ужастики, запутанные романы Жапризо и готический рок?

Самое странное, что могли. Хотя сосуществовать в одной квартире было трудно, временами невозможно. Он педантично раскладывал по стопкам мои служебные бумаги, и я в этой стерильной упорядоченности не могла найти нужного документа. Я переименовывала его файлы и распихивала их по новым папкам, как считала нужным, а он потом искал и злился. И мы ни разу не поругались на этой почве, достаточно было спросить. Разве так можно? Оказалось, можно…

Оказалось, что мы, такие разные внешне — он — пепельный блондин, с глазами цвета осеннего неба, и я — фигуристая черноглазая брюнетка — можем отлично смотреться в паре, именно потому, что такие непохожие друг на друга. Именно он мог вовремя оказаться рядом на вечеринке, отвадив распоясавшегося кавалера. Только я могла "случайно" отдавить каблуком ногу клуше из очередного фонда, решившую воспользоваться моментом и попросить денег для очередной "как бы благотворительной акции". Валера выводил незадачливого кавалера на улицу и, небрежно навешав ему кренделей, объяснял, что приставать к чужой жене не стоит. Я же, вмешиваясь в беседу, сладким голосом осведомлялась у очередной вымогательницы, куда пошли деньги, выпрошенные на прошлую акцию, и не по ней ли плачет прокуратура?

Однажды я нашла мужа по запаху, как собака, случайно войдя в кафе, где тот решил пообедать. Он, уехав в Париж по делам, без примерки купил мне идеально сидевшие платье и (о, чудо!) даже туфли, хотя я каждый раз натирала новой обувью ноги.

Разве могли два человека на протяжении уже трех лет оставаться друг для друга желанными? Как можно было бесконечно таскать друг друга в постель, где все начиналось с поцелуев, до одури, до боли в губах? Валера говорил, что у меня шелковая кожа, а на его ладонях царапались мозоли, но мне это нравилось. Каждый раз, когда он прижимал меня к своему горящему телу, в глазах темнело, а под ребрами что-то сладко сжималось, заставляя сжиматься щупальца нервных окончаний по всему телу. Сердце колотилось, как сумасшедшее, а кончики пальцев раскалялись до предела. Разве можно было за три года не превратить занятия любовью (как я ненавидела пошлое слово — секс) в обыденность, когда каждый раз Вселенная взрывалась, снося все своей неукротимой мощью?

Оказалось, можно, пока во Вселенную не влезла эта набитая дура с мерзкими, как картофельные побеги, блеклыми волосенками…

Вспомнив Аллу, я скисла и с трудом сдержала слезы. В соседней комнате Семенов смотрел новости, приглушив звук до минимума. Телефон молчал. За окном щебетали птицы. Кот, явившийся с улицы, мягко запрыгнул на кровать и завалился рядом, просунув лапы под мою шею. Нещадно терзая подушку когтями, кот тарахтел, словно меховой трактор, впитывая негативные эмоции.

На улице заурчал мотор. Судя по звуку, автомобиль остановился прямо у ворот. Наверное, приехала смена Семенова, хотя я не видела в этом никакого смысла. Толку от этой охраны все равно не было. Маньяк и не думал охотиться на меня, даже после того, как я выстрелила ему в грудь… Пес загремел цепью и с лаем бросился встречать гостей. Семенов направился к выходу. Собака перестала лаять и радостно завизжала, приветствуя кого-то своего. Я подпрыгнула на кровати, напугав кота. Сердце заколотилось в тревожном предчувствии. В коридоре послышались тяжелые шаги.

Валера показался в дверях, глядя на меня настороженно, готовясь к обороне. Вот только нападать я не хотела…

— Привет, — осторожно сказал он. — Ты меня искала?

— Привет, — ответила я. — Куда же ты пропал?

Никита обнаружился на самой дальней аллее парка, неподалеку от колеса обозрения. Встретиться дома не было никакой возможности. После встречи с Валерой мы довольно бурно выяснили отношения, после чего вытолкали Семенова за ворота и принялись мириться с нарастающей интенсивностью. Кот, не выдержав моих воплей, сбежал во двор, где забрался в собачью конуру. Пес выл, задрав голову к небесам, попугай спрятался в клетку, умудрившись запереться изнутри. Судя по их поведению, происходящее возвестило конец света.

После неоднократных примирений Валера взял с меня слово, что я больше не полезу ни в какие расследования, а в ближайшие дни уеду вместе с ним в Испанию. Не моргнув глазом, я тут же пообещала ничего больше не предпринимать, в глубине души полагая, что совру. Так оно и вышло. Никита, таинственно отсутствовавший два дня, позвонил рано утром, потребовав незамедлительной встречи.

— У меня нельзя, — пробубнила я в трубку. — Валерка лютует, грозится голову оторвать тебе и мне, если полезем в это дело.

— А мне-то за что? — возмутился Никита.

— А мне за что? — парировала я. — Сижу себе спокойно, примус починяю, к маньякам не лезу. Но с благоверным не поспорить… У тебя есть новости?

— Есть, конечно, — раздосадовано сообщил Никита. — Не знаю, как сказать… Давно себя не чувствовал таким дураком… Ладно, из дома то ты уйти можешь?

— Могу. Мне по магазинам надо, срочно обновить гардеробчик. Давай встретимся где-нибудь поближе к гипермаркету?

— А чего не внутри? Там столько кафешек, а на улице вон дубак какой, на завтра опять обещали дождь…

— Не внутри, потому что по закону подлости мы там кого-нибудь обязательно встретим, Валерке донесут, и в итоге я опять попаду под раздачу. Давай в парке?

— Давай. Хоть проветрюсь… Ну и лето, сдохнуть можно…

До гипермаркета Валера отвез меня лично, пообещав забрать где-то часа через два, если мне к тому времени надоест сновать по бутикам. Не успел мужний "Мерседес" отъехать от стоянки, как я рванула по пересеченной местности, ежась и кляня себя, за то, что из-за конспирации не надела под курточку что-нибудь потеплее. До парка было рукой подать, но сильный ветер неистово забирался прямо за вырез блузки, продувая ее насквозь. С севера несло холодной сыростью, не предвещавшей ничего хорошего.

Никита сидел на лавочке, защищенный от непогоды павильоном кривых зеркал и жевал мороженое, с таким лицом, как будто ему всучили отраву на палочке. Рядом лежал еще один брикет пломбира. Поглядев на мороженое, я невольно передернула плечами.

— Заболеть хочешь? — осведомилась я. Никита меланхолично пожал плечами.

— А, мне теперь все едино… Хочешь откусить?

— Нет, спасибо, мне на тебя даже смотреть холодно. Ты куда ездил хоть? Рассказывай скорее, иначе я тут дуба дам.

Никита отодвинул мороженое в сторону. Я уселась на скамейку, недовольно сморщившись. Доски были холодными, сидеть на них было неприятно.

— Я ездил в дружественный Казахстан, — невнятно произнес Никита. — Точнее, в город Павлодар. Миронов сообщил, что наш дорогой друг Олежа Муроенко отдыхал там в дурке. И мне удалось разжиться там кое-какой информацией.

— Методом внедрения? — хмыкнула я, глядя, как дернулись вверх брови Никиты. — А что? Это очень действенный метод. Надеваешь розовую пачку и пляшешь танец с саблями на центральной площади. Через пять минут ты по нужному адресу…

— Сейчас умру от смеха, — ядовито прокомментировал друг. — В общем, врачебную тайну там хранят, словно Мальчиш-Кибальчиш. Но доллары и кое-какие дружеские связи в газетах делают чудеса. Помнишь, у нас Лешка Редькин работал?

— Не помню.

— Ну, не суть. В общем, Лешка собкорит в Казахстане, и у него были кое-какие подвязки в Павлодаре. Мы встретились, поговорили кое с кем из персонала, пожертвовали немного денежек в фонд голодающих медиков и выяснили, что лечащий врач Олега Муроенко уже на пенсии. Найти его не составило труда.

— И что? — спросила я, нетерпеливо ерзая на месте. Ветер злобно взвыл, запутавшись в верхушках деревьев. Я обхватила себя за плечи и посмотрела вверх. На лоб упала тяжелая капля.

— В общем, этот Иван Николаевич оказался весьма компанейским мужиком. После двух бутылок коньяка он вспомнил своего бывшего пациента и кое-что интересное о нем поведал. После этой беседы я почувствовал себя невероятно умным и очень тупым одновременно, потому что ничего больше не понимаю.

— То есть?

— Олег Муроенко попал в больницу будучи в невменяемом состоянии. У меня где-то на бумажке был записан диагноз, очень мудреное слово. Впрочем, я половины того, что доктор говорил, не разобрал. Но суть такая: у Олега наблюдалась шизофрения, усугубленная раздвоением личности. Знаешь, что послужило толчком? Он утопил своего брата-близнеца. Тело так и не нашли. Понимаешь, откуда у нашего маньяка страсть к воде?

Я поежилась. Сверху упала еще одна капля. Никита смотрел на меня с торжеством. Зная приятеля, как облупленного, я ни минуты не сомневалась, что он сказал еще не все.

— Молчишь? — одобрительно спросил Никита. — Верно. Сказочка только начинается. Я, признаться, ждал чего-то такого, поэтому слова доктора меня не удивили. Мы с умным видом прикончили бутылочку, и у доктора развязался язык. Он сообщил мне прелюбопытнейшие подробности лечения Муроенко. До самой выписки у Ивана Николаевича оставались сомнения, которого из братьев он наблюдал. Олег рассказывал душещипательные истории, как он заботился о своем брате, оберегал его от всяческих житейских передряг. Оказалось, мачеха домогалась к Игорю, и братцы в итоге вторую мамашу уконтрапупили. Представляешь? Сожгли вместе с домом.

— Весело, — покачала головой я.

— Сейчас еще веселее будет. А иногда в Олеге пробуждалась личность Игоря Муроенко. И тогда он описывал совершенно другую картинку. Он, как выяснилось, брата ненавидел всей душой, и на плоту именно он, Игорь, утопил Олега.

— Черт побери! — воскликнула я.

— Вот именно. Неразбериха с документами вполне объясняется. У Олега-Игоря на руках оказалось сразу два паспорта, свой и брата. Тело второго близнеца не нашли, официально он считается пропавшим без вести, хотя его не очень усердно искали. Кому нужен сын алкаша? Поэтому когда Муроенко приехал обратно, он и был зарегистрирован сразу под двумя именами. Кто их разберет? Они же на одно лицо…

— Но это не доказывает, что второй брат мертв, — возразила я. — Тела ведь не нашли.

Никита сунул упаковку от мороженого в урну и распечатал второй брикет.

— Нашли тело, — сказал он. — Выловили из реки. Только вот никто с уверенностью его так и не опознал. Я разговаривал с приятелем Олега… или Игоря… Блин, запутался, кто из них кто…

— Пусть будет Олег.

— Хорошо, пусть будет. Так вот, приятель Олега тоже хотел вместе с ними в тот день пойти на пляж, но что-то помешало. Когда из реки выловили труп, опознавать его, в общем-то было некому. Тетка Олега на этот момент почти ослепла, двоюродные братья разъехались по другим городам. В итоге в морг поехал сосед. Так вот: этот сосед ничего сказать не смог.

— Почему? Труп так долго был в воде?

— С неделю. Но не в этом дело. У утопленника практически не было лица. Он сказал, менты между собой говорили, что труп волокли по земле мордой вниз, возможно, когда стаскивали в воду. А Иван Николаевич говорил, что Олег-Игорь в своих показаниях утверждал — он вытащил брата из воды, но вот в каком состоянии — не уточнял. Скорее всего, уже мертвым, а потом спихнул обратно в реку, чтобы замести следы. После этого Муроенко слетел с катушек окончательно, начал буянить. Соседи сперва вызвали милицию, а потом его отправили в психушку. Конец истории.

— Его не оставили в больнице? — ужаснулась я. — Но он же убийца!

— Юля, он, прежде всего, гражданин другой страны. Тогда в спешке никто не разобрался, что он россиянин, а потом его должны были передать в какую-нибудь из психиатрических клиник. Иван Николаевич держал его у себя почти два года, потому что понимал: Муроенко опасен. Но потом он сам ушел на пенсию. В больнице сменилось начальство, и новый главный врач посчитал, что держать у себя иностранного больного слишком накладно, особенно учитывая сложности с питанием и все такое, ведь Муроенко — диабетик. Иван Николаевич сказал, что последние полгода Муроенко притих и вполне сознательно себя позиционировал как Олега, но доктор ему не поверил. Он сказал мне, что Муроенко очень хитер и наверняка прикидывался, что выздоровел. Знаешь, чем он отличился в первый же день, когда оказался в психушке? Разбил аквариум в кабинете главного врача.

— Мы ведь предполагали, что Муроенко всего один, — медленно сказала я.

— Вот именно. Поэтому я почувствовал себя очень умным. А дураком — когда начал анализировать ситуацию. Ведь мог бы я догадаться раньше, что все это — постановка.

— То есть?

— Юль, да все просто. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Машку убили, потому что она была дочерью Анатолия Ерохина, и, скорее всего, обоих заказала наша подруга Милана, какого бы алиби у нее не было. Остальные жертвы — это блеф, декорации.

— Думаешь, Милана подставляет Муроенко? А он ни при чем?

— Думаю, что как раз очень даже при чем. Во всех случаях, кроме убийства самого Ерохина. Тогда он физически не мог этого сделать, поскольку был рядом со мной. Милана зажигала на вечеринке. Значит, в дело вмешался кто-то третий. Помнишь, ты говорила, что маньяк как-то странно говорил с тобой в последний раз.

— Ну, не то чтобы странно, просто оттарабанил текст и отключился, — возразила я. — Погоди, но какой смысл Милане убивать Машку? Ладно, мужа, завела любовника, захотела избавиться от благоверного. Но Машка тут при чем, особенно если учесть, что она — незаконнорожденная дочь?

— Незаконнорожденные дети имеют те же права, что законные наследники, если докажут свое родство. Я вспомнил, что недавно Машка как-то странно расспрашивала, останусь ли я с нею, если она из Золушки превратится в принцессу. Я еще посмеялся, что в случае чего пусть фея делает карету не из тыквы, а из баклажана, очень мне хотелось поездить в спортивной сиреневой тачке. Думаю, Машка каким-то образом узнала в Ерохине своего отца и объяснилась с ним. Милана узнала об этом, разыграла спектакль, убила Машку, а потом и своего мужа. На вечеринке она спровоцировала ссору, и…

Никита вдруг замолчал, а потом стукнул себя кулаком по лбу.

— Ну, конечно! Милана спровоцировала ссору, Игорь в этот момент был со мной. Они обеспечивали себе алиби, в то время, как третий пошел убивать Ерохина.

— И кто тогда этот третий? Ты не находишь, что действующих лиц становится слишком много. Просто банда "Кровавая рука" какая-то…

— Не знаю, но если это так, куш должен быть соответствующим. Если наши выкладки верны, Милана очень не хотела расставаться со своим богатством. Думаю, с Муроенко она была в сговоре с самого начала, потворствовала его мании, направляла… Они ведь наверняка знакомы?

— Конечно, знакомы, — подтвердила я. — Олег разрабатывал стиль ее журнала.

— Наверняка стиль они в койке обсуждали. По слухам, Милана Ренатовна очень любит молоденьких мальчиков. Они придумали план, Олег стал убивать. А потом в дело вмешался туз, которого Милана держала в рукаве. В итоге дело сделано, муж в могиле, у вдовы и главного подозреваемого алиби, а менты шерстят город в поисках пропавшего Олега Муроенко, утонувшего в Казахстане десять лет назад. Как все просто.

— Да уж, — протянула я. — Проще некуда. И чего тогда Олег польстился на Милану? Она ведь страшилка. Про нее говорили, что когда Милана выходила на свой участок, ее вороны покусали, за чучело приняли…

Никита рассмеялся.

— Зато у нее грудь пятого размера. А когда у женщины такая грудь, на лицо можно не смотреть.

— Что мы с этим будем делать? Ты к Миронову еще не совался с этим?

— Пытался, но он на меня так наорал, я и половины сказать не успел. По-моему, они чего-то такое знают, но не хотят говорить. Может, с Семеновым поговоришь? Надень платье с декольте по самый пуп, он сомлеет и выдаст все тайны.

— У меня муж вернулся домой, и подобного разврата не допустит. Хочешь, я тебе одолжу платье с декольте по самый пуп? Оно тебе необыкновенно пойдет.

— Не хочу, — серьезно сказал Никита, но в глазах плясали черти. — Это ж еще ноги и грудь брить придется. А погоды вон какие стоят. Озябну я без подшерстка.

В моей сумочке заверещал телефон. Я выхватила мобильник и ласково промурлыкала:

— Алло?

— Юля, я минут через десять подъеду, — сказал муж. — Надеюсь, ты не весь магазин скупила?

— Да я ничего приличного не нашла, — ответила я. — Хотя не везде еще была. Так что не торопись.

— Не везде? Ну, ничего не поделаешь, значит поедешь в старье. Там купим все, что хочешь. Я уже выехал.

— Хорошо, встретимся в кафетерии на третьем этаже, — ласково сказала я.

— Какая-то странная у тебя там акустика, — сказал муж. — В трубке вроде ветер воет.

— Это сушилка для рук, — мгновенно соврала я. — Я вообще-то в туалете. Давай, подъезжай скорее, надоело мне тут шататься без дела. Домой хочу.

— Все, еду, — бодро сообщил Валера и отключился. Я встала, одернула юбку и сунула телефон в сумку.

— Пошли, проводишь меня до перекрестка, потом свернешь, чтобы ему на глаза не попадаться…

— Все женщины — обманщицы, — скорбно сказал Никита.

— А ты думал, — рассмеялась я.

Часть 6. Джокер

Кирилл

Лицо городского прокурора было угрюмым. Да и мы особо счастливыми не выглядели. Лена Карбаева разглядывала сложенные на коленях, как у примерной школьницы, руки. Я глядел в угол, точно там было что-то интересное.

— Вы уверены? — спросил Бобрин. Лена бросила быстрый взгляд на меня, а затем мы синхронно вздохнули.

— Егор Константинович, у нас нет ни одной улики, — ровным голосом сказала Лена. — Ничего, кроме телефонных звонков, но ведь Семенов может легко объяснить их чем угодно.

Бобрин насупился и забарабанил ручкой по чашке с чаем. Мы мужественно терпели.

— По-вашему, он участвовал в этом деле с самого начала?

— Безусловно, — неохотно ответил я. На душе было гадко, точно впопыхах вместо приятного холодненького пивка, я глотнул мерзкой болотной жижи. — Тогда все становится на места. Все, кроме мотива. Смотрите, наш таинственный маньяк, если это Муроенко, ни разу не попался патрулям. Почему? Знал график? Откуда? Ни единого случая, когда его бы засекли внешние камеры, тоже не было. Почему? Потому что точное их расположение знает только милиционер. О судимостях Ерохина и Боталова тоже могло быть известно только сотруднику внутренних дел. Да и вообще весь план… не верю я в то, что его составила Милана Ренатовна. Не производит она впечатления настолько дальновидной особы.

— А мотив? — спросил Бобрин. — Вы думаете, что все смерти, кроме убийства Тыртычной и Ерохина это отвлекающий маневр? Но согласно вашему расследованию, львиная доля имущества Ерохина записана на жену. Она могла уйти с чистой совестью, прихватив с собой все, что нажито непосильным трудом…

— Ерохин прославился как довольно жесткий делец, — перебила Лена. — Всем известно, что делами на самом деле управляет он, а не Милана. Очень сомневаюсь, что она смогла бы отсудить имущество. Скорее всего, после таких действий ее нашли бы в ближайшем лесочке с перерезанным горлом. А то и вовсе не нашли бы, помните, как актрису Мержинскую…

— Хорошо, а при чем тут Тыртычная? — не сдавался Бобрин. — Вы уверены, что она его дочь?

— Уверены, — мрачно подтвердил я. — Соседка вспомнила его и подтвердила, что мать Тыртычной крутила с ним роман. Скорее всего, Мария была опасна, как нежелательная наследница. Кто знает, на что она могла претендовать.

— Ерохин не составил завещания?

— По крайней мере, нам об этом неизвестно, — ответила Лена. — Дома мы его не нашли, а Милане Ренатовне, по ее словам, никто ничего не сообщал. Так что теперь она стала единоправной наследницей всей империи Ерохина, тем более, что все и без того было записано на нее.

Бобрин снова забарабанил ручкой по чашке.

— Ищите, — решительно сказал он. — Ройте землю. Если Семенов был связан с Ерохиной, левые деньги шли от нее. Пробейте его доходы через отдел внутренних расследований, финансовую полицию… Ведь откуда то взялась его машина, квартира, все эти телевизоры, компьютеры и прочие жмурки-пряталки. Может, он все в кредит взял, а мы тут подозреваем честного человека. Мало ли, что там вокруг него крутится… Елена, готовьте запрос, я подпишу.

— Хорошо, — скорбно кивнула Лена. — Но, Егор Константинович, боюсь, что этого будет недостаточно. Предъявить Семенову соучастие в убийстве нам будет очень проблематично.

— Ну, так старайтесь, — вскипел Бобрин. — Если он контактировал с Ерохиной, его с ней могли видеть. Спрашивайте, разнюхивайте. Должны быть какие-то зацепки! Что у вас по Муроенко? Поиски хоть что-то дали?

— Ничего, — буркнул я. — Его нигде нет.

— Его? Или их?

— Его, скорее всего. У нас действительно нет ни одного подтверждения, что из братьев Муроенко живы оба. А ведь я об этом думал, — раздосадовано произнес я, решив не акцентировать внимание на том, что эту ценную мысль внушил мне журналист Шмелев. Слишком уж мы привыкли доверять бумажкам. Сказано в них — зарегистрировано два брата, значит их двое. И мы, как глупая охотничья шавка понеслись по следу, не задумавшись над тем, что зверь просто пробежал по одному и тому же месту дважды. А вот незамыленый глаз журналиста сразу отметил одну несуразицу: братьев уже много лет не видели вдвоем. Только по отдельности. И это должно было насторожить меня, но почему-то не насторожило. Ведь есть документы, учет, паспортные данные и ИНН…

— Кое-что все-таки есть, — медленно сказала Лена и вытащила из папки лист бумаги. — Это, конечно, тоже улика косвенная, но все-таки на сотрудника милиции указывает более четко. В квартире Земельцевой был найден героин, который она не употребляла. Так вот: согласно экспертизе его состав не отличается от партии, конфискованной в наркопритоне полтора месяца назад. В задержании участвовал сержант Александр Семенов.

— Да, он ездил на задержание, — кивнул я. — У меня выходной был. Помню, он еще рассказывал взахлеб о героическом штурме бронированной двери.

— Это где хозяева из квартиры два года вообще не выходили, а наркоту в окошечко продавали? — уточнил Бобрин.

— Ага. Их еще на микроволновке взяли, предложили вместо денег, а она в окошечко не пролазила. Ну, хозяева и открыли… Выходит, Семенов еще тогда поживился…

— Ну вот, — обрадовался прокурор. В этот момент кто-то поскребся в дверь. — Уже лучше… Да-да, кто там? Войдите…

— Разрешите, — спросил радостно оскалившийся Семенов. Мы нервно сглотнули, точно главный подозреваемый застукал нас во время группового секса. — Мне сказали, что Миронов здесь, а это срочно. Вот я и решил доложить….

— Чего у тебя? — невежливо спросил я.

— Я знаю где находится Муроенко, — бодро доложил Сашка. — Я его выследил.

В "Газели" с тонированными стеклами восемь суровых мужиков, упакованных в бронежилеты и каски-сферы хранили хмурое молчание, сосредоточенно пялясь в пространство. Семенов, вольготно разместившийся на сидении рядом с водителем, показывал дорогу. Мне повезло меньше. Стиснутый с двух сторон бравыми спецназовцами, я чувствовал себя балтийской шпротой. Глядя на каменные лица крутых мэнов с пудовыми челюстями казалось, что собственная физиономия вытягивается, чтобы уместиться в овальную баночку, кою так успешно потом те же спецназовцы будут использовать под пепельницы.

Семенов, радостный, как весенний воробей, чирикал без перерыва, не имея ни малейшего представления о тучах, сгустившихся над его головой. Болтовня напарника, которому я уже привык доверять, раздражала, но я мужественно терпел. Городской прокурор, выписав ордер на арест Муроенко (предусмотрительно вписав туда обоих братьев), задержав меня в дверях, шепнул на ухо:

— Муроенко брать живым. Может быть, он нам этого ублюдка сдаст.

Я кивнул. Надежды взять Семенова с поличным не было ни малейшей. Малолетний паршивец хорошо подготовился, и предъявить ему особо было нечего, кроме, разве что наркоты, но и это надо было доказать. Я ничуть не сомневался, что он заблаговременно подготовил себе алиби на все случаи жизни. Кроме, разве что, убийства Ерохина…

Выдернув Семенова от Юльки, я сам поехал к ней вечером. Учитывая, что теперь она была под охраной собственного супруга, Семенов мог ночевать дома. Покидать дом Быстровой Семенову не хотелось. Он скорбно вздыхал, томно смотрел на фотографию в журнале и, как мне казалось, готов был если не рыдать, то точно писать любовные вирши.

Моему визиту Валера не обрадовался и даже сделал попытку вытолкать меня за дверь, чему я решительно воспрепятствовал, помахав у него под носом служебным удостоверением. На мои полномочия Юлькин супруг чихать хотел, и если бы она сама в тот момент не вышла из ванной, в белом халате до пола, с мокрыми волосами, пришлось бы вызывать ее официально. И то не факт, что она пришла бы.

— Кирилл? — удивилась она с ощутимой прохладой в голосе. — Чем обязана?

— Есть у меня пара вопросов, — раздосадовано сказал я, не вовремя вспомнив, как мы с ней попрощались в последний раз. Что ж, Юля имела право злиться. Если даже чаю не предложит, труба дело…

— Кофию хочешь? — спросила она. Я вздохнул, прямо от сердца отлегло.

— Делать нечего, кофием его поить, — проворчал Валера. — Чего приперся опять? Впутаешь ее в историю, головенку то отверну, не посмотрю, что при погонах.

Юля молча разливала кофе, не сделав ни единой попытки вмешаться. Либо в данном случае боялась возразить, что сомнительно, либо считала, что муж прав и идти навстречу правоохранительным органам больше не собиралась. Впрочем, ее обида явно была слабее любопытства, поскольку из дома она меня все же не выгнала. На громадной кухне пахло свежим кофе и чем-то сдобным. На холодильнике важно разгуливал общипанный белый какаду с торчащими из хвоста полосками цветной бумаги. Видимо, природной красоты ему было недостаточно.

Валера уселся напротив меня, сверля неприятным взглядом. Я молчал, как партизан, пока Юля не поставила передо мной чашку с ароматным напитком и не уселась сама, откинув назад мокрые волосы.

— Юля, скажи, когда вы были в ресторане, Семенов всегда находился рядом? Никуда не отлучался минут на сорок? — тихо спросил я, вертя чашку в руках. Горячий фарфор согревал ладони, которым от неприятных мыслей стало зябко и неуютно.

— Я за ним не следила, — не задумываясь, ответила Юля. — Хотя… Припоминаю, что в момент ссоры с Миланой я оглянулась, а Семенова не нашла, еще злилась, что из-за того, что он шоркается где-то по углам, я не могу бросить все и уехать. А что?

— Ничего. Сколько примерно ты его не видела?

— Ну… Как из-за стола в встали и плясать пошли, так он и потерялся. Потом появился, когда Милана из сортира выползла. Почему тебе это интересно?

Я промолчал и отхлебнул кофе. Кипяток обжог мне нёбо, я поперхнулся и часто задышал, закашлялся, разбрызгивая напиток на стену. Валера постучал мне по спине, Юля недовольно оглядела забрызганные светлые обои, протянула мне полотенце, и сделала неудачную попытку оттереть кофе со стены. Внезапно ее рука с губкой замерла на одном месте. Юля обернулась и округлившимися глазами уставилась на меня.

— Не может быть! — ошеломленно произнесла она.

— Сам в шоке, — сдавленным голосом ответил я. Юля бросила губку в раковину и рухнула на стул.

— Кирилл, но это же невозможно. Когда маньяк звонил мне в последний раз, Семенов был со мной…

— В соседней комнате, — услужливо подсказал я. — Из соседней комнаты на мобильный нельзя позвонить?

— Но голос был не его! Я уверена!

— Не его. Но ты, скорее всего, слушала запись. Вспомни, ты ведь сама говорила, что голос звучал неестественно. В прошлый раз ты развела маньяка на диалог, в последний раз беседовать с тобой он не пожелал.

— Ты вела диалоги с маньяком? — грозно спросил Валера. — Та-ак, хорошо… Быстро собирай манатки, едем в аэропорт, а ты выметайся отсюда.

Валера ткнул пальцем мне в грудь. Юля отмахнулась от мужа, уставившись на меня глазищами в пол-лица. Два этих темных омута горели страшным мрачным огнем. Я невольно поежился и где-то в глубине души пожалел Семенова. Пропал, парень, если хоть раз она на него вот так посмотрела… Ох, пропал…

— Ты знаешь, — вдруг медленно произнесла Юля, отмахнувшись от мужа, как от надоедливой мухи, — а ведь они с Миланой знакомы.

— Кто знаком?

— Семенов. Она в ресторане как-то странно на него посмотрела, усмешечка была такая… подленькая. Я еще подумала, что это из-за того, что я с ним, а не с Валерой… И он на нее посмотрел… Так на посторонних не глядят.

— Я не понял, — не унимался Валера, — ты с маньяком ходила в ресторан?

Юля снова отмахнулась и задумалась, сверля взглядом глянцевую поверхность стола. Я допил остывший кофе и встал.

— Уезжай из города, — приказал я Юле. Она недоуменно дернула бровями, подняв их на немыслимую высоту. — Уезжай сегодня же и как можно дальше. Ты свидетельница. Скорее всего, Ерохина убил именно Семенов. А ты можешь подтвердить, что у него нет алиби.

— Какие вы сволочи, — прошипел Валера, с трудом сдерживая желание дать мне в морду. — Вы с самого начала ее подставляли, и в охранники дали убийцу. Пошел вон отсюда, козел! Завтра же тебя выгонят с работы, поверь мне, я это устрою…

— Валера, угомонись, — глухо приказала Юля.

— А ты помолчи! Сегодня же уедем. Иди вещи собирай, а дорогого гостя я сам провожу…

Сейчас, сидя в душной машине, я с горечью думал о том, как опростоволосился. Мне дважды утерли нос. Сопливый пацан придумал хитроумную операцию, разгадать которую я был не в состоянии. Другой мальчишка, легкомысленный с виду журналист, единственный, кто догадался почти обо всем, не имея никакой поддержки оперсостава и криминальной лаборатории. Может быть потому, что ему не приходилось ничего доказывать, все и получилось, но от этого было ничуть не легче. Семенов бубнил на переднем сидении, размахивая руками.

— …И потом, когда я уже совсем отчаялся, то вспомнил про дачу, куда ездили Никита и Игорь. Мне в голову пришла мысль: вдруг он там? Я засел в кустах напротив дачи. Долго ничего не происходило. А потом голубчик показался, в сортир захотел. Знаете, откуда вышел? Он в бане сидел!

Въедливый голос Семенова забирался под корку мозга, звенел там противным колокольчиком, заставляя морщиться.

— Молодец, Семенов, — ядовито похвалил я. — Только какого хрена ты сам в отдел приперся? Позвонить не мог? А если он сбежит?

— Да никуда он не денется в такую погоду, — отмахнулся Семенов. — Далеко под дождем не уйдет. Да и видок у него был такой потерянный. Зуб даю, никуда он не пойдет…

— Смотри, — пригрозил я. — Если уйдет, прокурор с нас шкуру спустит. Он с меня, я с тебя.

Семенов в ответ рассмеялся со странными истерическими нотками. Я отвернулся и стал смотреть в тонированное стекло, по которому струились дождевые капли. Как же так получилось, что еще совсем юный парень, только-только пришедший из школы милиции скурвился до такой степени, что пошел убивать направо и налево?..

Машину опытные спецназовцы остановили поодаль от дачи, приготовившись взять ее в плотное кольцо. Глядя на мощные фигуры бойцов, вооруженных кургузыми, словно игрушечными автоматами, я провел последний инструктаж.

— Муроенко надо брать живым. Он по всей вероятности не вооружен, поэтому стрелять только в крайнем случае и только по конечностям. Всем понятно?

Бойцы синхронно закивали затянутыми в черные маски головами. Я взглянул на часы. Стрелки застыли на десяти вечера. Косматые тучи на несколько минут разметало ветром, проявив в серой вате кусочек темно-синего неба и последние лучи заходящего солнца. Спецназовцы грузно понеслись к даче, окружая ее со всех сторон. Мы с Семеновым крались следом, причем мой юный друг Иуда упорно забирал куда-то в сторону, прямо в мокрые кусты.

Бойцы не успели дойти до ворот, как вдруг дверь бани распахнулась, и на пороге, освещаемый тускнеющими солнечными лучами, показался Муроенко. Не раздумывая ни минуты, он бросился к забору и, мгновенно перелетев через него, скрылся в кустах за баней.

— Вперед, вперед! — орал командир спецназа, здоровый детина, которого бойцы называли Михалычем. — Цепью! Взять его!

Я взвился на забор следом за более прыгучими солдатами, поскользнулся и грохнулся во влажную грязь. Ошалело помотав головой, я пришел в себя и увидел, что Семенов, перепрыгнув забор как антилопа, рванул куда-то вбок, к реке. Недолго думая, я побежал за ним. Ветки били по лицу. Дважды я спотыкался о какие то коряги и падал. По щеке бежала теплая капля. Я смахнул ее рукой, увидев вишневое пятно на пальцах. Кровь… Где-то поцарапался… Впереди трещали ветки, точно по лесу бежал средних размеров слон. Семенов летел вперед птицей, ни разу не запнувшись о многочисленные пеньки.

Я выбежал из кустов, по инерции едва не свалившись в воду. Крутой берег обрывался так неожиданно, что до воды пришлось бы лететь метров десять. Ухватившись за скользкие ветки ивняка, я с трудом перевел дыхание, пообещал себе бросить курить и сразу же увидел улепетывающую фигурку. Муроенко бежал по берегу неправдоподобно-гигантскими скачками, прорываясь к мосту. Спецназовцы летели следом, ломая кусты, но все они выбрали неверное направление, и догнать Муроенко никак не успевали. Как, впрочем, и я. Муроенко подбежал к мосту и, схватившись за перила, помчался вперед, брякая ногами по железному покрытию.

Хлоп!

Муроенко выгнулся, точно его в спину ужалила пчела, и рухнул на колени. Спустя мгновение он поднялся, шатаясь, точно пьяный и сделал два неуверенных шажка.

Хлоп!

Муроенко перегнулся через перила и полетел в воду, не издав ни единого звука. Я рванулся вперед, яростно оглядываясь по сторонам. Не было даже малейшего сомнения в том, кого я увижу с пистолетом в руке.

Из раскидистого куста вышел Семенов с серым от напряжения лицом, держа в руке "Макаров". Неверными шагами он подошел к краю берега и поглядел на черную воду, по которой расходились в стороны круги.

— Здорово я его… — задыхаясь, сказал Семенов. — Ведь ушел бы, гад… Ишь как бултыхнулся…

Я промолчал, стиснув зубы от бессильной злобы, и тоже посмотрел на бликующую полосу реки, надеясь, что на поверхности покажется задыхающийся, отплевывающийся человек с темным прошлым и черной душой, скрывающей много тайн. Но вода, похоже, решила не отпускать свою жертву.

— Надо же, какая неприятность получилась, — весело сказал Семенов. В его глазах плясали черти. Ни малейшего сожаления в голосе не было. Это взбесило меня окончательно.

— Семенов, — негромко спросил я, — скажи, зачем ты его убил? Чтобы он ничего не рассказал?

— Шеф, ты о чем? — игриво спросил Сашка, но ад в его глазах мгновенно заледенел.

— Да ладно тебе… Твоя машина, техника, даже смартфон… Это тебе Милана купила, за смерть своего мужа, ведь так?

— Шеф, ты перегрелся? В твоем возрасте надо следить за здоровьем…

— Не думай, что ты самый умный, Семенов. Ты оставил кучу следов и свидетелей. Юлька подтвердит, что тебя не было на банкете. А Милана, чтобы спасти себя, утопит любого, так что не надейся на ее чувства…

Позади треснула ветка. Я обернулся, увидев выходящего из кустов спецназовца. В этот миг Семенов, с нехорошо исказившимся лицом, с силой толкнул меня в грудь. Я сорвался с обрыва и полетел вниз, хватаясь за колючие кусты и камни. Ухватившись на полпути вниз за сухой корень, я, скривившись от боли в ребрах, увидел, как Семенов бежит по железному мосту прочь.

Олег/Игорь

Утром нам с братом исполнилось двадцать пять лет.

Подходите ближе, дорогие гости! Мы вам рады, потому что сегодня такой замечательный день… Стол накрыт, на нем искрятся хрустальные салатницы. На дальнем конце надменно развалилась жареная курица, утыканная цветными коктейльными зонтиками, сводя с ума своим благоуханием. На другом конце стола в красно-коричневой гуще плавают тефтельки. Рядом бутерброды: обжаренная булка, натертая чесноком, майонез, помидор и шпротина. Тут же разрезанные пополам вареные яйца, фаршированные перетертым с чесноком и майонезом желтком. В чашечке картошечка, облитая маслом, посыпанная укропом. В большой круглой тарелке — казахский бешбармак, аппетитный и высокомерный, глядящий даже на курицу с превосходством борца-тяжеловеса.

Трехрожковая люстра отбрасывает на стену веселенькие круглые пятна. На столе искрятся бутылки со спиртным. Рядом, на чешской стенке стоит батарея из вина и лимонада, которым не хватило места. Ничего, до вас тоже дойдет очередь…Как и до фруктов, позабытых в высокой вазе, стоящей на холодильнике. Сегодня празднуют взрослые, поэтому фрукты и торт со свечками в виде цифр "два" и "пять" пока никого не интересует. Единственные дети на сегодняшнем празднике — мы.

Мама, усталая, но довольная, суетится по дому, не успевая менять тарелки, хотя гостей не так много. Отец, раскрасневшийся, уже изрядно пьяный, благодушно улыбается и смирно сидит в уголке, поднимая рюмки в честь именинников. Мы чокаемся со всеми. Сегодня можно, мы уже совсем взрослые…

За окном пламенеет закат, умирая в багровой агонии. Где-то в кусте сирени свили гнездо неведомые нам пичуги, маленькие, похожие на воробьев, поющие так, что сердце переворачивается. Мама думает, что это соловьи, но мы знаем, что соловьи в наших краях не водятся. Впрочем, пусть будут они, нам все равно, а маме — приятно.

Разомлевшие гости осоловело смотрят в потолок и ведут неспешную беседу. Старуха Кутепова о чем-то нудно бубнит Арине, нарядной, бросающей томные взгляды на папашу… Наверное Кутепова выговаривает той за ее поведение, но Арине уже море по колено. Но сегодня ссоры не будет. Не при маме.

Мужчины выходят покурить. На крыльце на корточках, по тюремному сидит Андрей Боталов и гладит по загривку довольно скалящегося Лобо. Сергей Сергеев, и Искандер Каримов, безликие, и совершенно разные, несмотря на майки одинакового покроя, обсуждают достоинства и недостатки современных автомобилей. Эта тема им близка и понятна. Сергей — таксист, на нем белая майка с красными сердечками и цифрой "семь" на спине. Искандер водит автобус номер "девять", и на его черной майке нарисованы не то шестерки с пузатым пиковым сердечком, не то девятки. Скорее всего, девятки, ведь Антон Курочкин, проработавший всю жизнь на нехитрой должности курьера, стоит поодаль и с подобострастием смотрит на Анатолия Ерохина. Тот ласково глядит на свою совсем взрослую дочь, помогая ей раскачиваться на качелях. Маша заливисто смеется. Она сумела сбежать из скучного женского общества и теперь наслаждается яркими красками умирающего лета. В дверях веранды стоит Лариса Земельцева и улыбается тонкими губами, в один момент почти превратившись в красавицу. Оркестр играет джаз.

Цветы тянутся к солнцу. Их лепестки отрываются, превращаясь в бабочек. Саксофоны нестройно выводят знакомую мелодию. Женщины выходят из дома и приглашают мужчин на танец. Даже мама и отец кружат друг друга под зажигательный ритм. Мы улыбаемся, и не синхронно дирижируем оркестром. Нет ничего приятнее осознания, что ничего не случилось.

Ничего не случилось.

Мы улыбаемся друг другу счастливыми улыбками. Солнце льет на землю золото, одуряющее стрекотание кузнечиков временами перебивает даже невидимый оркестр.

Все будет хорошо. Мы так думаем еще некоторое время, а потом с тревогой переглядываемся, услышав, как где-то вдалеке тоненькими голосами поют флейты. Наши гости еще не слышат. Мама спохватывается и убегает в дом, выходя оттуда через минуту с тортом в руках. Свечи горят и плюются огнем, их пламя чересчур высоко.

— С днем рождения, дорогой, — говорит мама и вонзает нож в толстый слой шоколадной глазури.

"Дорогой"?

Я недоуменно поворачиваюсь и понимаю, что остался совсем один. Брата нет. Свечи плавятся, растекаясь разноцветными глянцевыми лужами. Мама режет торт, и он сминается под лезвием, точно сделанный из губки. Из вишневой прослойки течет темно-красный джем, брызгая на стол. Флейты поют все ближе.

Это я, и таким я останусь навечно —

Один из заблудших,

Без имени,

Без верного сердца, чтобы направлять меня.

Это я, и таким я останусь навечно —

Безымянный.

Эти стихи — последняя попытка

Отыскать утраченную жизнь.

Саксофоны начинают фальшивить, один за другим начиная подхватывать истерику далеких флейт. Я испуганно оглядываюсь по сторонам, в поисках подмоги. Мои гости стоят на крыльце дома и бесстрастно взирают на меня, застрявшего посреди подозрительно зеленой лужайки, посреди которой стоит грубый, наспех сколоченный деревянный стол, с венчающим его раздавленным тортом. Свечи шипят, в бесформенной куче стеарина наверху еще можно узнать пятерку, а вот двойка уже сгорела, плюнув напоследок красным сгустком. Лужайку обрамляют камыши. Я делаю шаг вперед и по пояс проваливаюсь в вязкую жижу.

Флейты поют прямо над головой.

Дом с моими гостями, подобно большому плавучему кораблю медленно уходит к горизонту. Меня засасывает все сильнее и сильнее. Я барахтаюсь в черной грязи, безжалостной и холодной. Гости наблюдают, как я тону с безразличием. Старуха Кутепова вдруг достает из кармана бесформенного плаща платочек и машет мне, улабясь беззубым ртом. Небо стремительно темнеет, заволакиваемое тучами. Саксофоны истерически взвизгивают и затыкаются со странным бульканьем. Восковая пятерка на торте горит, но надолго ее не хватит. Я почему-то не могу оторвать взгляда от этого тусклого огонька. Стол неподвижен, как скала. Мне кажется, что если я успею добраться до него, пока горит свеча, меня что-нибудь спасет. Поэтому я, превозмогая боль в спине от угодившей туда пули, делаю два отчаянных гребка руками, весящими целую тонну. Жидкая грязь, облепившая меня со всех сторон, мешает передвигаться. Но я ползу по ней, словно муха, влипшая в мед, ползу, хотя рот уже черпает вязкую жижу, пахнущую тиной и кувшинками.

Свеча на торте гаснет. Ее тушит сильный ветер, несущий раненых чаек, и вырванный из старческой руки носовой платок.

Моя рука вцепляется в деревянную ножку стола.

Музыка над головой замолкает. Я протягиваю вторую руку, чтобы вытянуть себя на поверхность. В этот момент холодные скользкий пальцы под черно-зеленым слоем глянцево-мазутной жидкости хватают меня за ноги и тянут вниз. И на этот раз я сдаюсь сразу, бросив в небо последний взгляд. Все происходит слишком стремительно, я не успеваю даже крикнуть, не могу в последний раз попросить прощения. Но, может быть, ты услышишь мои мысли? Ты, кто уже более десяти лет сидел в моей голове…

Боль от пулевой раны беспокоит меня гораздо меньше собственной беспомощности, отчаяния запертого в клетке человека.

Олег, прости, за то, что я тебя убил….

Игорь, мне так жаль, что из-за меня ты умер…

Кто же я, темнота? Ответь…

Но вязкий холодный мрак молчит. Он слышит лишь живых, а нас больше нет…

Юлия

Ночью я почти не спала. После ухода Миронова Валерка носился по квартире, натыкаясь на мебель, матерно поминая ближайших родственников Миронова и всех сотрудников МВД. Перепуганный кот на всякий случай забился в шкаф, а попугай заперся в клетке изнутри, где сидел молча, прикинувшись чучелком. У меня же от новостей затряслись колени так, что я не то, что ходить — стоять не могла спокойно. Потому предпочла завалиться в постель, где молча смотрела в потолок, прокручивая свалившееся с неба разоблачение. Мысль, что Саша Семенов, рыхловатый паренек с доверчивым взглядом спаниеля оказался матерым убийцей, никак не укладывалась в голове.

В кухне стукнула дверца шкафа. Затем что-то стеклянно звякнуло, полилось, снова стукнула дверца. Валера показался в спальне с накрытой долькой лимона рюмкой в руке, распространяя вокруг себя аромат коньяка.

— Выпей, — приказал он.

— Не хочу.

— Тебя никто не спрашивает, хочешь или нет. Выпей и все. Иначе всю ночь будешь думать, как это вы с Мироновым проглядели такого хорошего парня…

— Да с чего ты взял? — вяло возмутилась я. Валера фыркнул, погасил ночник и, скинув штаны, залез под одеяло.

— А то я тебя не знаю? Пей, сказал… давай, голуба моя, за папу, за маму, за доброго мужа, который стережет тебя, как верный пес, хотя хочет выпороть, и даже менту этому шею не свернул…. Выпей, иначе не уснешь…

Я выпила коньяк, взорвавшийся огненным шаром в желудке. Горячая волна ударила в горло, я закашлялась, сунула в рот лимон и стиснула его зубами. Кислый сок мгновенно вытеснил вкус коньяка, который я никогда не любила. Муж одобрительно хмыкнул и, обняв меня, почти мгновенно заснул. Судя по выхлопу, сам он принял на грудь отнюдь не рюмку. Оно и понятно, столько нервов…

Вопреки Валеркиному предположению, коньяк не помог. Я проворочалась почти всю ночь, дергаясь от каждого звука, несколько раз вставала и зачем-то проверяла, заперта ли входная дверь. Даже в те минуты, что мы с Никитой весело и задорно обсуждали мою возможную кончину от лап таинственного маньяка, мне не было страшно, как сейчас. Все казалось шуткой, а вера в собственную безопасность была просто безграничной. Разве мог какой-то придурок со свернутыми набекрень мозгами мне навредить? Личность убийцы казалась фантомной, неясной, и оттого совершенно не пугала, в отличии, скажем, от той же самой Земельцевой, с ее безумным взглядом и потными ладонями… Теперь же, когда я понимала, как близко от меня ходило бездушное чудовище, внутри все сворачивалось в густое желе, трясущееся и противное.

Лежа без сна под боком мирно храпящего Валерия я вдруг вспоминала, что подсознательно всегда старалась отстраниться от Семенова. Мне был неприятен его подернутый маслянистой пленочкой желания взгляд, его якобы случайные прикосновения, навязчивое внимание. В те дни, когда он оберегал меня, сидя в доме, я с нетерпением ожидала, когда прикатит патрульная машина, а верный страж уйдет отдыхать. Если тогда я объясняла это как влюбленность Семенова, извечное мужское желание и похоть и хотела избавиться от этого, то теперь моя скрытая неприязнь казалась мне инстинктивным животным страхом, оказавшегося рядом с западней зверя… Зверя, который еще не знает, что бежит прямо в засаду, но нутром чувствующим направленные в палевые бока стволы.

Утром муж развил бурную деятельность, окончившуюся нулевым результатом. Выяснилась печальная деталь — срок действия моего заграничного паспорта истекал. В благополучную Европу меня бы уже не выпустили, как впрочем, и в более лояльную к русским туристам Турцию. Мне досталось не только за то, что я якшалась с маньяками, но и за то, что вовремя не заметила этой детали. Я разозлилась, и в порыве вдохновения вспомнила про Жанку. У той было полным полно знакомых и в паспортном столе, и в посольствах нескольких стран. Недолго думая, я позвонила подруге и слезно попросила помочь.

— Вези мне четыре фотографии, старый паспорт, свидетельство о браке и рождении, — скомандовала Жанна. — Я сейчас сообщу Роману, он быстренько сгоняет в горотдел и все сделает за полчаса. Приезжай, я как раз пиццу пеку…

Одну меня даже к Жанне Валера не отпустил. Подруга быстро просмотрела привезенные документы, сунула их в прозрачную папку и велела Валерию срочно ехать на встречу с Романом, который уже ждал в условленном месте. Жанна снова была дома одна. Детей вывезли погулять счастливые бабушка с дедушкой, подруга, получив передышку, использовала ее для готовки.

Пока пеклась пицца, я рассказала Жанне о коварном Семенове и реакции мужа на эту новость. Договорить Жанна не дала, впрочем, неудивительно. Она никогда не слушала истории до конца, перебивая и высказывая свое мнение. Ну, а поскольку она была весьма горластой, то без проблем перекрикивала любого собеседника.

— Надеюсь, ты не будешь говорить, что муж у тебя сатрап, тиран и деспот? — грозно осведомилась она. — Ты видишь, что он делает? Рванул за паспортом, аж шуба завернулась. Переживает… Вот, к примеру, папаня мой даже с дивана бы не встал, чтобы жену спасти. Сказал бы — все и так утрясется….А твой глазищами зыркает по сторонам, не дай бог кто из-за угла на любимую жену косо посмотрит. Даже у меня в квартире во все углы заглянул, вдруг под кроватью маньяк….

Жанна рассмеялась. Да и у меня от сердца как-то отлегло. Мы обсудили последние сплетни об общих подругах, перемерили все побрякушки, что Жанна купила в Грузии, слопали по куску пиццы, и в этот момент явились наши мужья. Роман сразу полез ко мне обниматься, на что Валера смотрел с усмешкой, а Жанна сурово сдвинув брови. После обязательных объятий, Роман вытащил из шкафчика коньяк и начал нас угощать. Валера выпил, а я отказалась, памятуя о том, что нам еще обратно ехать. После того, как первые тосты улеглись, я спросила, как обстоят дела с паспортом.

— Все готово, паспорт получили, — успокоил муж, — правда в Европу поехать не получится, визу дадут только через две недели. Но я решил, что в данных обстоятельствах и Турция сойдет. Я купил нам путевки, вылетаем завтра утром. Так что дожевывай свою пиццу, и поехали, нам еще вещи собирать.

— Чего их собирать, — отмахнулась Жанка. — Рот закрыли, да поехали. Паспорта главное взять, а барахлишко и там купить можно.

— Нет, мы правда поедем, — засуетилась я. — Спасибо за помощь и моральную поддержку.

— Ну, ладно, — согласилась Жанна и проводила нас до дверей. — Вы уж поосторожнее. Валер, ты ее береги, а то не ровен час, опять полезет, куда не просят.

Муж скорбно закатил глаза, показывая тем самым, что уже который раз терпит мои выходки. Мы расцеловались на прощание, и вышли из квартиры.

Верная "Инфинити" дожидалась во дворе, пламенея, как пожарная машина. Лоснящийся оранжевый бок выгодно выделялся на фоне замызганных серо-бело-голубых авто разномастных пород. Разве что машина Романа, черный зверь "Кадиллак" был под стать.

— Интересно, если поженить наши тачки, то какие у них буду дети? — спросила я, кивну в сторону "Кадиллака". Муж, в голове которого приятно шумел выпитый армянский коньяк, в ситуацию врубился не сразу, а потом рассмеялся.

— Тупорылые в черно-рыжую полосочку. Тигриный колер.

— Красота, — восхитилась я и села за руль. Погода опять была ни к черту. С неба то и дело падала мерзкая морось. Я внезапно поняла, что смертельно устала и от этой неопределенной погоды, и от этого дурацкого расследования, и от постоянного страха и напряжения. Смена обстановки сейчас была бы как нельзя более кстати.

— Надо на дачу заехать, — вдруг сказал Валера. — Договоримся с соседями, чтобы приглядывали. Можно, конечно, и позвонить, но мне так будет спокойнее.

Я не стала спорить и свернула в противоположную от дома сторону. Загородный дом в этом году не пользовался у нас успехом, потому что отдыхать на природе в такую погоду не хотелось совершенно. За два месяца мы были там раза четыре. Поселок хорошо охранялся, соседи бдили, но все-таки нужно было договориться с постоянно живущими соседями, чтобы те приглядывали за нашим имуществом.

Не доезжая до дачи, я свернула на заправку, помня по опыту, что если забуду заправиться, до дома не доедем. У моей оранжевой красавицы помимо достоинств был существенный минус. Бензин она кушала с большим аппетитом.

Солнце почти село. Подъехав к заправке, я обнаружила, что Валера уснул. Я поглядела на него и, не в силах подавить внезапно проснувшуюся нежность, погладила мужа по щеке пальцами. Валера завозился, улыбнулся во сне и тихо мурлыкнул от удовольствия. Я потянулась к его небритой щеке и поцеловала. Ресницы мужа дрогнули, но он так и не проснулся. Открыв дверцу, я выпорхнула наружу.

На забрызганную грязью "Ауди" я не обратила ни малейшего внимания. Заправив автомобиль, я зашла в магазин купить жвачки и минералки. Расплатившись с кассиром, я направилась к выходу и в дверях лоб в лоб столкнулась с Семеновым.

От неожиданности я пороняла все, что держала в руках. Семенов был напуган не меньше меня. каким-то краем сознания я успела отметить, что он весь в грязи, даже манжеты рубашки в черных влажных пятнах. На щеке красовалась свежая царапина, а за ремнем (о, господи!) торчал пистолет.

— Ты?.. — выдохнул он страшным, шипящим голосом. Не сознавая, что делаю, я изо всех сил толкнула его в грудь. Семенов покачнулся и наступил на валявшуюся под ногами бутылку минералки. Оступившись, он врезался спиной в застекленную дверь, свалив на себя проволочный стеллаж со жвачкой, шоколадом и прочей чепухой.

— Вы что делаете! — завопила кассирша, но я не слушала и, перепрыгнув через ноги Семенова, как антилопа, понеслась к машине. Влетев в салон, я грохнула дверью так, что муж, вырванный из сладких объятий Морфея, подскочил на месте, стукнувшись макушкой о потолок.

— Что? — заорал он, но я не ответила и рванула с места так, что покрышки истерически завизжали. Одновременно с этим я увидела в зеркале выскочившего из магазина Семенова вскинувшего руку в нашу сторону, а потом в открытое окно долетел громкий хлопок. Зеркало на правой дверце разлетелось с прощальным звоном.

— О, черт! — взвыл Валера, оборачиваясь. — Это же этот говнюк! Жми на газ, родная! Гони!!!

И я погнала. Никогда прежде мне не доводилось вести машину с такой скоростью. Вдавив педаль газа в пол до упора, я неслась по загородной трассе, как безумная, в панике глядя в зеркало заднего вида. "Ауди" развернулась и рванула за нами.

— Звони в милицию, — крикнула я, в ужасе обнаружив, что машина Семенова нас догоняет. В ее открытом окне показалась рука с пистолетом. Выстрелов я уже не слышала, но лобовое стекло вдруг покрылось сеткой трещин, а в два сквозных отверстия ворвалась мощная струя ветра. Я, ошалев от страха, увидела приближавшийся на бешеной скорости ЗИЛ, груженный железными трубами.

— Сука! — заорал муж, прикладывая телефон к уху. — Алло, милиция?..

Семенов снова выстрелил.

Пуля, очевидно, попала в колесо, а, может быть, я сама наехала на что-то острое. "Инфинити" резко бросило влево. Словно споткнувшись на невидимой кочке, моя машина кувырком слетела с дороги, прямо перед носом пытающегося затормозить грузовика. Небо завертелось перед глазами, меняясь с землей в головокружительном тошнотворном калейдоскопе. Кажется, я кричала, кажется, Валера звал меня. Я слышала только грохот, утонув в выскочившей подушке безопасности. Серая мгла милосердно приняла меня в свои объятия, и я малодушно отключилась, подумав, что умираю.

— Девушка, девушка, очнитесь, — настойчиво бубнил ангел в мазутной спецовке, молотя меня по щекам крыльями. Ощущения были весьма болезненными. Я скривилась и что-то промычала. На голову полилась вода, попала в нос и рот. Я закашлялась и открыла глаза.

Надо мной было ночное небо, утыканное бисером звезд. Венчали это великолепие две луны. Одна была привычная, настоящая, с вечной печалью кратеров на бледном челе. Другая, одутловатая, с торчащими ушами и лохматым чубом, беспокойно взирала на меня глазами-бусинками, и светила как-то неровно. Я потрясла головой и со стоном приподнялась.

Искореженная "Инфинити", смятая в гармошку, была при последнем издыхании. Из под капота струились тонкие струйки дыма. Я вспомнила о Валере и подскочила на месте.

— Там мой муж!

— Нет, нет, я его вытащил, — успокоила меня неправильная мордастая луна. — Вон он лежит…

Я обернулась. Валера, освещенный фарами притулившегося к дороге грузовика, действительно лежал совсем рядом на обочине и вроде бы дышал… Дышал… Я с трудом поднялась, схватившись за грудь. Болело везде. Луна заботливо протянула мне мозолистую волосатую руку и поддержала за талию.

— Вот так, вот и хорошо. Я уже "скорую" вызвал и милицию. Девушка, а вы не могли бы…

Я сделала два неверных шага и свалилась на колени рядом с мужем. Валера открыл глаза и слабо улыбнувшись, протянул ко мне руку. Вторая была вывернута под каким-то странным углом.

— Ты живой? — глупо спросила я.

— Живой, — прошептал Валера. — А ты?

— И я живая, — всхлипнула я, вытерев слезы грязной рукой. — Ты только потерпи, сейчас "скорая" приедет. Вы ведь вызвали?

Я обернулась к луне и вгляделась в нее. Светилом-спасителем оказался коренастый мужчинка в рабочем комбинезоне, чумазый, с испитым лицом истинного шоферюги.

— Вызвал, — сказал мужчина. — Девушка, а вы не скажете, что я ни в чем не виноват? А то такие машины… Сразу видно, люди вы непростые… По судам затаскают… И груз у меня согласно накладной… Откуда же я знал, что так получится… говорил я, не грузите сверх нормы…

— Груз? — рассеяно переспросила я и перевела взгляд на дорогу. Асфальт был засыпан железными трубами. Рядом с ЗИЛом застыла съехавшая на обочину "Ауди", в которой даже в темноте виделось что-то неправильное и несуразное. Я поднялась с места и пошла к машине. Мужчинка затрусил следом.

— Юля, не ходи туда, — прошептал Валера, но я не послушала. Сейчас мне требовалось последнее подтверждение того, что больше нам никто не угрожает.

— Вон оно как получилось, — проскулил шофер. — Вы скажете, что я не виноват?

В лобовом стекле торчала вылетевшая из кузова ЗИЛа труба. Сквозь треснувшее стекло было невозможно разглядеть, кто находился в салоне. Я сделала шаг в сторону и заглянула в открытую дверь.

Семенов, пришпиленный трубой к сидению, стеклянно смотрел вверх закатившимися страшными глазами. Из развороченной груди сочилась черная в темноте кровь. Из ушей и носа текли тонкие бурые струйки. На какое то короткое мгновения я испытала жалость к этому юному мальчишке, прельстившемуся большими деньгами, а потом неверными шагами вернулась к мужу.

— Что там? — прошептала Валера.

— Там — всё, — ответила я и легла рядом. Издалека доносился вой сирен. Мужчинка топтался рядом и, нерешительно кашлянув, повторил:

— Вы скажете, что я не виноват?

— Не волнуйтесь, — успокоила я. — Мы все подтвердим.

Лето как-то обошло наш регион. Я сидела в уличном кафе, уставившись в одну точку. На город падал август, непривычно сырой, холодный, с острыми запахами цветущих астр и бархатцев. Деревья уныло шелестели мокрой листвой. Казалось, дожди утомили даже их.

Кроме меня в кафе сидела только парочка мужичков среднего возраста, хлебавших пиво с обреченной покорностью судьбе. На бумажных тарелках лежали недоглоданные шашлыки сомнительного вида, пепельницы забиты окурками, а у ног красовалась батарея пустых бутылок. Мужики вяло переговаривались, бросая на меня косые взгляды, но подойти не решались, что неудивительно. Несмотря на самые большие темные очки, найденные в моем гардеробе, на лице еще виднелись следы недавней катастрофы.

Никита и Кирилл появились одновременно, но с разных сторон. Никита бодро чмокнул меня куда-то в ухо так, что зазвенело. Кирилл сдержанно кивнул и махнул рукой официантке. Мужики за соседним столиком заметно поскучнели и отвернулись в другую сторону.

— Ты как? — спросил Никита. Я неопределенно пожала плечами.

— Нормально.

— А Валерка?

— Лучше. Полежит еще несколько дней и выпишут. У него три ребра сломано и рука в двух местах. Но все обошлось. Только что от него, судочки с едой носила. До чего у нас жратва в больницах поганая… Лежит он, как пресловутый брат Митька, ухи просит…

Я слабо улыбнулась. Никитка хихикнул.

— А ты чего?

— Наварила. Чего ж я, родному мужу ухи не сварю?

— Машина вдребезги?

— Каюк моей красавице, — мрачно подтвердила я. — Ремонту не подлежит. Ну и шут с ней. Валерка сказал, новую купим, она же застрахована. Сказал, хорошо, что на "Инфинити" поехали, а не на его "мерине".

— Думаешь, на "Мерседесе" было бы безопаснее? — спросил Кирилл.

— Нет, просто мою машину ему не так жалко. Валерка сказал, что в следующий раз купит "Хаммер", чтобы вообще никто не мог соперничать на дороге. Я предложила сразу танк… Ладно, это все лирика…Что там у вас? Милана призналась?

— Фигу она призналась, — злобно фыркнул Кирилл. Подошедшая официантка поставила на стол заказанное пиво и хот-доги и нервно переступила на месте. Никита сунул ей деньги, и повеселевшая девица удалилась. — Явилась с адвокатом, в черном платье, косынкой на голове, прямо таки вдова Корлеоне… Ее допрашивали три часа, но так ничего и не добились.

— И что теперь? — нервно спросил Никита, настороженно поведя ушами. Кирилл отмахнулся.

— Скорее всего, на этом все кончится. Прокурор области решил дело замять, устроил даже скандал, вышестоящим доложил в Москву… Ну, Бобрину пришлось уступить. Маньяк утонул, Семенова списали как жертву ДТП — родителей пожалели… да и веских улик против него мы не нашли, все косвенно. Только не вздумай об этом писать.

— Оно мне надо? — фыркнул Никита, но глаза подозрительно светились. Я же, зная друга как облупленного, предположила — напишет, как пить дать. И разрешения не спросит.

— Чего же Семенов меня со свету сжить хотел? — спросила я. Кирилл потупил взор.

— Да психанул он. Я, конечно, тоже виноват, брякнул ему, когда он Муроенко застрелил, что, мол, ты подтвердишь его отсутствие на вечеринке.

— Козел ты, Миронов, — безжалостно констатировала я. — Мы ведь погибнуть могли.

— Козел, — скорбно согласился он. — Прости меня. Не думал я в тот момент, что он сбежит.

— Так с кем же из братьев Муроенко мы имели дело? — нетерпеливо спросил Никита. Кирилл вздохнул.

— Боюсь, мы никогда об этом не узнаем. Официального свидетельства о смерти у нас нет. Олег, или Игорь, не знаю уж, кто там остался в живых, получил два паспорта и продолжал жить под двумя именами. Мы поговорили с его лечащим врачом, и тот поведал нам, что помимо Олега и Игоря в Муроенко существовала еще одна личность, нечто пограничное, отдающее отчет во всех действиях обоих ипостасей. Ты был прав. Муроенко оказался очень хитрым и если бы он не был знаком с Тыртычной, мы бы его еще долго не нашли.

— А тело вы выловили? — быстро спросила я.

— Нет, — ответил Кирилл после паузы. — Но ты не бойся, он точно утонул. Мы же на берегу проторчали почти сутки.

— Да уж, — недоверчиво покрутила я головой, но Никита перебил меня.

— А Милана была любовницей Земельцевой?

— Да шут его знает, — скривился Кирилл. — Мы хотели провести голосовую экспертизу по записи, найденной в телефоне Земельцевой, когда та снимала свою подружку, но запись была уничтожена. Подозреваю, что ее стер Семенов. Просмотрев кучу фотографий дома и в офисе Ерохиной, мы нашли одну, где Милана и Лариса стоят на заднем плане и о чем-то беседуют. Но это ничего не дает. Это был какой-то светский раут, они могли обменяться дежурными фразами, обсудить погоду или новости. Словом, ничего… Милана Ренатовна оказалась очень осторожной особой…

Миронов отхлебнул пиво и посмотрел на нас с непонятным раздражением.

— А еще вы везде лезли, делу мешали. Мало того, что мы маньяка по городу ловили, так еще о вашей безопасности надо было думать…

— Ну, ты нахал, — возмутилась я. — Здорово вы меня охраняли!

— Без нас вы бы вообще никого не нашли, — разозлился Никита. — Кто вам все на блюдечке преподнес?

— Да ничего вы не преподнесли, — возразил Миронов. — Вы только мешали все время. И вообще, на будущее не смейте вмешиваться в расследование милиции. Не вашего ума это дело!

Миронов встал и уже собрался уходить, как Никита остановил его.

— Чего? — спросил Миронов, насупившись.

— Ничего. Раз мы такие плохие, за свое пиво и хот-дог плати сам. Привыкли, понимаешь, на дармовщинку жрать!

Миронов что-то недовольно пробурчал, пошарил в кармане и высыпал на стол горсть мелочи.

— Пересчитаешь? — сладко поинтересовался он.

— Непременно, — ответил Никита тем же тоном. Миронов чертыхнулся и быстрым шагом пошел прочь от кафе. Никита повернулся ко мне.

— Нет, ну ты видала? Вообще наглеж!

— Да пошел он, — отмахнулась я. — Конечно, ему неприятна ситуация. Дело закрыто, а ощутимого результата нет. Заказчик на свободе, расследование до ума довели два журналиста, а помощник оказался убийцей. Кому это понравится?

— Раз такое дело, я об этом все равно напишу, — решительно сказал Никита. — И только правду, а не так как Витя, по наполовину придуманным фактам.

— Напиши, — согласилась я. — А Милана на тебя в суд подаст, причем я даже не удивлюсь, если выиграет.

— Поучи меня… Хотя, ты права. Эх, плакала моя Пулитцеровская премия и Ауди "Степпенвольф"…Ладно, Юлия Владимировна, чего дальше делать то будем?

— Просто жить, — улыбнулась я. — Без страхов.

— Звучит, как тост, — рассмеялся Никита. — У Жанки еще осталось ее вино?

— Куда ж оно денется? — ответила я. — Поехали, может, пирогов дадут…

Эпилог

Женщина вошла в квартиру, заперла дверь и, швырнув сумочку на предназначенный для разных мелочей ажурный комодик, уселась на мягкий пуфик. Вытянув усталые ноги, она сбросила туфли и вдруг истерически рассмеялась.

Хохот ударил в потолок, отбитый сверкающей люстрой с сотнями хрустальных подвесок. Гулкое эхо подхватило смех, разнеся его по всем уголкам пустой квартиры, запутавшись в листьях юкки, отскочив от кафеля в бассейне, наглухо завязнув в мягкой перине кровати, где теперь женщина будет спать одна… По крайней мере какое то время, пока на смену стареющему мужу не придет новый кавалер, неутомимый, молодой и немного неопытный. Сколько их, юных, неоперившихся воробушков прошло сквозь ее руки? Не сосчитать…

Два последних были просто чудом.

Первого она присмотрела себе давно. Этот шикарный мальчик с тонкими нервными пальцами, падающей на глаза брюнетистой челкой пошел на поводу собственного безумия, как теленок на привязи. Им было несложно управлять: немного ласки, немного допинга, много секса… Странно, что на работе никто не увидел его сумасшествия. Достаточно было посмотреть на его дизайнерские работы, пышущие ненормальным креативом, от которого мозги плавились. Мальчик был настоящим художником… И неутомимым любовником, от которого жаль было избавляться.

Второй оказался тем еще волчонком и едва не поломал всю игру, влюбившись в заклятую соперницу, красотку-журналистку, на мужа которой сидевшая на пуфике дама заглядывалась давно. Ах, какой бы они могли быть парой, если бы волчонок-ментенок не начал свою партию, метая карты с ловкостью профессионального шулера. Журналистка бы сдохла в муках, а несчастного вдовца утешила бы такая же убитая горем женщина, вдова невинного человека… Они жили бы долго и счастливо…

Женщина со стоном поднялась и подошла к зеркалу, пристально вглядевшись в отражение. Некрасивое лицо исказила холодная, неприятная улыбка. Что же, партия сыграна, победитель получается все, проигравшего везут в морг. Женщина повернулась и, раздеваясь на ходу, отправилась в бассейн. Жакет полетел на пол, следом отправилась блузка. Перешагнув через упавшую на пол юбку, женщина расстегнула лифчик и бросила его на перила лестницы. Последними на кафель упали трусики. Качая бедрами как рекламная голливудская дива, женщина шла к ровной глади воды, светящейся изнутри голубоватым светом. Женщина осторожно спустилась по лесенке в бассейн и, оттолкнувшись от бортика разметалась на воде, словно морская звезда. Лежа на спине в колыхающихся волнах, она смотрела в потолок и улыбалась.

Еще четыре месяца назад, она не думала ни о каком убийстве. Жизнь устраивала ее более или менее. Муж придирался в меру, занятый своими делами. Она же развлекалась с любовниками. И казалось, что так будет всегда… сытая жизнь с бессмысленной работой, устроенной для развлечения и поднятия собственного статуса.

Ее все устраивало, но, как выяснилось, у мужа были несколько иные планы. И однажды он огорошил ее известиями о внезапно свалившемся наследстве, исчисляемом гигантскими цифрами, найденной дочери, рожденной от приблудной девки, и своим желанием развестись. И в этот момент бездумные мотыльки в голове женщины превратились в злобных шершней.

Прежде всего, она избавилась от соперницы. Муж так и не узнал, почему красавица-лимитчица раз и навсегда покинула город без объяснений, не сделав ни единой попытки связаться с ним. Если бы супруг спросил об этом свою жену, она могла бы рассказать ему о неприятном разговоре молодого милиционера, крутившего колбу с серной кислотой у перепуганного лица молодой красавицы, решившей, что вытянула выигрышный билет. Но он не спросил, потому что ни на минуту не задумался о возможной роли жены в этом странном исчезновении.

Затем следовало убрать дочь, но так, чтобы связать эти смерти между собой было нельзя. И тогда женщина и ее молодой любовник-милиционер придумали ПЛАН. В городе внезапно появился серийный маньяк-аблутофоб. Выбрав несколько случайных людей, психопат-дизайнер добрался и до внебрачной доченьки благоверного. А через несколько дней любовничек разделался и с мужем. Финита ля комедия…

Конечно, в милиции что-то заподозрили, но, промариновав ее на допросе, доказать ничего не смогли. Королева покера осталась одна, побив жалкие шестерки козырными тузами. Оба ее подельника погибли, доказать причастность женщины к этому делу теперь невозможно. Про наследство никто так и не узнал. Каждый получил что хотел. Милиция — раскрытые дела, маньяк — покой, а она — деньги. Много денег, на которых можно купить самых красивых мужчин мира.

Ей стало холодно, и женщина лениво поплыла к бортику. Выйдя из воды, она накинула халат и отправилась на кухню. Сегодняшний вечер надо было отметить. В холодильнике дожидалось шампанское. Лихо откупорив бутылку (пробка полетела в потолок) женщина залила пузырящимся вином дольки консервированных ананасов и удовлетворенно сделала глоток.

Насладиться моментом помешал какой-то странный звук. Как будто где-то далеко гномы играли на флейтах. Звук шел откуда-то снизу. Женщина поставила бокал на стол и пошла на звук. Флейты пели в свалившейся на пол сумочке.

Телефон тоскливо выводил незнакомую мелодию, которую не должно было содержать его пластмассовое тельце. Номер вызывающего абонента был скрыт. Женщина нахмурила тонкие брови и поднесла телефон к уху.

— Здравствуй, дорогая, — вкрадчиво сказал знакомый голос. — Ты скучала по мне?

Оконное стекло разлетелось вдребезги. В дом впрыгнула темная фигура. Женщина завизжала, увидев, как тонкие нервные пальцы настоящего художника тянутся к ее горлу…

КОНЕЦ

ЦОН* — центр оперативного наблюдения

Content

Ланской Георгий Александрович Танцы мертвых волков

Ланской Георгий Александрович Танцы мертвых волков