Андрей Максимушкин

Бомбардировщики

Глава 1

Дальний аэродром

Всего три дня назад полк перелетел на новый аэродром, обосноваться не успели, а стол уже завален бумагами. Ужас! Похоже, документы, ведомости, бланки заявок и прочие гадости научились самопроизвольно размножаться. Подполковник Овсянников крякнул, разгибая спину, и принялся энергично тереть глаза. С самого обеда без отдыха просидел за канцелярщиной, а работы еще целый воз и маленькая тележка.

Ивану Марковичу больше всего сейчас хотелось смахнуть ворох бумаг на пол и рвануть на летное поле к людям, к летчикам. Знал, что и без него на аэродроме порядок, но хотел лично убедиться, пройтись по стоянкам, поговорить с ребятами, проверить, успели ли солдаты из БАО[1] откатить все машины в капониры и закрыть маскировочными сетями.

Эх, свалить бы всю чернильную рутину на заместителя, да не получается! Майор Иван Чернов вчера утром взял биплан и умотал в штаб дивизии. Сам Овсянников его и услал, с интендантством вопросы улаживать. Вернется Чернов через три дня. Еще ему обещали устроить «учебно-тренировочный» вылет вместе с союзниками. Наше командование настояло, дабы район боевых действий изучить, получить какой-то опыт и взаимодействие наладить. Так что вернется Иван Васильевич полный впечатлений. Будет что рассказать.

— Отдыхаете, Иван Маркович? — скрипнула дверь, и на пороге возник командир БАО майор Вайкулис. — Подпишите наряд-заказ.

— Что там у тебя? — недовольно буркнул Овсянников. Ему казалось, что бумажный водоворот никогда не иссякнет. Все несут и несут.

— Да мелочи, Иван Маркович. Сами знаете, на новом месте обосновываешься, что-нибудь да забудешь. Приходится выписывать.

— Ну и почерк у тебя, Тойво Матисович. Обезьяна в зоопарке и то лучше каракули выводит.

Подполковник был готов подписать бумагу не глядя, но вовремя остановился и принялся внимательно вчитываться в текст. Когда Тойво Вайкулис говорит «мелочи», да еще подчеркнуто вежливо обращается не по уставу, а по имени-отчеству, будь осторожен. Мужик он хваткий и пробивной, несмотря на свое происхождение из одной чудной свежеиспеченной страны, родины невозмутимых рыбаков и погонщиков ездовых черепах, которая только этим летом неожиданно и совершенно добровольно рассталась с незаслуженно свалившейся на нее независимостью.

Было дело, один раз Овсянников подписал заявку не глядя, потом сам же над собой хохотал. Майор Вайкулис вписал между вилками, колючей проволокой, лопатами и прочим хозяйственным барахлом полное собрание сочинений Карла Маркса на украинском языке. Потом сам поехал в интендантство и выбил все в точности по списку. Там он ссылался на подпись командира полка и последнее решение партсъезда.

На этом история не закончилась. Толстенная упаковка книг была торжественно перед строем вручена особисту в качестве подарка на день рождения. Шутка, надо сказать, удалась. Тонко, со вкусом и строго идеологически выдержано — не придерешься. Капитан Гайда, правда, втихаря долго матерился и обещал поквитаться с остряком, но это уже другая история.

— Так, а это что такое? — Овсянников черкнул ногтем по бумаге.

— Что, Иван Маркович?

— Вот это, я спрашиваю. Обмундирования тебе зачем на полторы тыщи человек? Да еще меховые унты две сотни пар?

— Ну, это, — Вайкулис поскреб пятерней затылок, — сами понимаете, сроки к концу подходят, сами же потом меня ругать будете, если кого из бойцов в рваной шинели заметите.

— Вычеркни, недавно же все новое получили, — ругаться не хотелось, и объяснять командиру БАО, что излишки формы будут меняться на водку или что там у местных крепкого найдется, было лишним. Сам же Вайкулис и откроет лавочку.

— Понял, товарищ комполка, все по уставу и нормативам, — когда надо было, Тойво Матисович умел признавать ошибки, за это его и ценили.

Тщательно вымарав лишние строчки в заявке — кроме шинелей, унтов и гимнастерок, там нашлось много чего интересного, видимо, командир БАО основательно подходил к перебазировке на новый аэродром, — Овсянников подписал бумагу.

— На, и смотри, чтобы больше… — фраза осталась недосказанной, в кабинет влетел запыхавшийся посыльный.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться.

В ответ Овсянников устало кивнул, что уж там, дескать, говори, раз пришел.

— Дежурный по полку старший лейтенант Ливанов передает: из штаба телефонограмма пришла, требуют сегодня же провести ночной вылет.

— Как вылет?! — командир полка привстал со стула, его лицо моментально побагровело.

— Ознакомительный, товарищ подполковник. — Молодой солдатик из роты аэродромной охраны вытянулся по стойке «смирно».

— Так бы и сказал, иди уж.

Дав понять, что разговор окончен, подполковник закрыл кабинет и поспешил на КП. Благо здесь все было рядом. Прежние хозяева воздушную базу строили по уму, на века. Вот только воевали они из рук вон плохо, немцы захватили все в целости и сохранности, даже склад ГСМ и сейфы с документами никто сжечь не успел. Вещи, за которые бывших хозяев аэродрома, по разумению Овсянникова, следовало отдать под трибунал, если они в плен не успели сдаться.

Командный пункт располагался в каменном здании на краю летного поля, напротив капониров с затянутыми маскировочными сетями бомбардировщиками. От дома, облюбованного Овсянниковым под штаб, идти до КП чуть больше двухсот метров. На улице уже стемнело, подполковник бросил профессиональный взгляд на небо — облака редкие, светит луна, хорошая ночь для полетов. Самое то для ознакомления с районом.

Овсянников сам, еще по пути на новый аэродром, бомбардировал начальство просьбами дать экипажам хоть по паре тренировочных вылетов без бомб. Командование дивизии до этого момента отказывало, ссылаясь на напряженную международную обстановку и секретность. И вот, как всегда не вовремя пробудились. Хорошо, что Овсянников приказал личному составу держать машины готовыми к вылету и никуда не отлучаться с аэродрома.

— Товарищ подполковник, дивизия на проводе, — дежурный офицер поднялся навстречу Ивану Марковичу.

— Давай, — кивнул тот, хватая трубку, — подполковник Овсянников слушает.

— Подполковник, ты жаловался, что летать не дают? — донесся сквозь треск помех голос комдива.

— Было такое, товарищ генерал-майор.

— Допросился, Иван Маркович, начиная с сегодняшней ночи, выводишь полк на ночные полеты. Сколько экипажей можешь поднять через два часа?

— Так, — подполковник быстро прикинул в уме, 24 экипажа будут готовы, и еще машин 15 примерно через пять часов выпущу.

— Действуй, чтоб твои орлы за неделю район освоили, как своих жен и любовниц. — Склонность генерал-майора Семенова к грубоватым шуткам была хорошо известна всей дивизии. Впрочем, на него не обижались. Мужиком Алексей Михайлович был свойским, с пониманием.

Кладя трубку, Овсянников поймал грустный взгляд Владимира Ливанова. Ребятам полеты, а старшему лейтенанту на КП сидеть, се ля ви. Кто ж знал, что дежурство на такой день выпадет. Молодой летчик искренне любил небо и дальнюю авиацию. Интересный человек, душевный и немного загадочный: молчалив, друзей у него, как подметил Овсянников, мало, девушки вроде нет. Как шутили летчики, бомбардировщик заменяет Ливанову жену, дом и постель. С другой стороны, в самоволке ни разу не поймали, что тоже хорошо. И повоевать старший лейтенант успел, опыт есть.

Первым делом командир полка вызвал зампотеха и отправил ординарца в казарму поднимать людей. Метеоролог и штурман полка майор Савинцев явились сами, шестым чувством доперли, что в полку что-то намечается. За ними потянулись остальные. Постепенно КП наполнялся авиационным народом.

Овсянников вместе с Савинцевым наметили маршрут. Павел Сергеевич предложил трассу вдоль побережья, всего 700–800 километров круг. Недолго думая, Овсянников согласился с предложением штурмана. Пусть ребята береговую черту запомнят, будет полезно, когда работа начнется. Сам же он считал более важным как следует изучить подходы к аэродрому и вписал в задание полчаса маневрирования над летным полем.

Ночью все ориентиры искажаются, кажется, что время идет медленнее. Пусть люди лучше сейчас тренируются, чтобы потом по ошибке у соседей не садились. Позору не оберешься. Будут говорить, дескать, русские Иваны только по солнцу ориентироваться могут.

Аэродром оживал. Знакомая всем предполетная суматоха. К стоянкам и капонирам подтягивались люди. С бомбардировщиков стягивали маскировочные сети. Техники, мотористы и оружейники проверяли машины, готовили их к срочному вылету.

Самолеты первой эскадрильи стояли с подвешенными бомбами. Овсянников в первый же день после перелета на эту базу распорядился держать машины в полной боеготовности на всякий пожарный. Подполковник еще по опыту финской знал — начальство способно на все, в том числе приказать нанести удар по противнику, скажем, через час. К счастью, предосторожность Овсянникова оказалась излишней, и в этот момент оружейники, дико матерясь, снимали с держателей «сотки» и выкручивали взрыватели.

Плохо, приходится готовить машины в темноте. На дворе август, ночи постепенно становятся все длиннее и длиннее. А прожекторов мало, не успели довести и подключить. С одной стороны, это даже хорошо, полк Овсянникова предназначался для ночных бомбардировок, личный состав еще в Союзе прошел соответствующую подготовку, пусть механики вспоминают, как работать в темноте.

Подполковник бросил настороженный взгляд на ночное небо. Не хватало еще по закону подлости попасть под удар вражеской авиации. В этом мире любая пакость возможна, и чем подлее, тем вероятнее. Координаты аэродрома противнику известны с точностью до метра. Могут и наведаться. Капитальный, хорошо оборудованный аэродром довоенной постройки. Вон, до сих пор на краю поля стоят полдюжины английских «Гладиаторов» и «Фейри», брошенных при отступлении. И уж любому ясно — эта воздушная база недолго пустовала. Не мы б ее заняли, так союзники бы обосновались. В преддверии грядущего сражения авиация спешно перебрасывается на запад.

— Иван Маркович, — к подполковнику приблизился помполит, — напутственное слово перед вылетом дадите?

— Подожди, Дмитрий Сергеевич, вылет учебный. Можно и без твоего благословления. — Чего меньше всего сейчас Овсянникову хотелось, так это тратить время на митинги.

— За границей находимся. Мало ли что может случиться, — уклончиво проговорил старший политрук Абрамов.

— Не нужно, — мягко, но настойчиво процедил командир, — ты лучше к первому боевому речь подготовь. А накручивать людей раньше времени не будем.

Ночь разорвал хлесткий грохот винтовочного выстрела. Затем еще и еще, один за другим. Палили на северо-востоке, за пределами летного поля. Судя по глухому голосу карабина, стрелял один из солдат аэродромной охраны. В ответ ударила короткая злобная очередь из автомата, быстро захлебнувшаяся, заглушённая частым ружейным огнем.

На окраине аэродрома разгорелся нешуточный бой. Штурман полка по привычке засек время первого выстрела. Перестрелка шла уже третью минуту. Наконец, точку в разговоре поставила длинная очередь «дегтяря» с пулеметной вышки. Выстрелы стихли, легкий ночной ветерок доносил только обрывки команд, крики бойцов аэродромной охраны и лай собак.

Овсянников весь бой простоял у ближайшего капонира, напряженно вслушиваясь в доносившиеся до него звуки выстрелов и крики. Пытался сообразить: что там? Английские коммандос? Парашютисты? Или повстанцы озоруют?

Особист полка капитан Гайда предупреждал — территория только кажется спокойной, возможны провокации со стороны местных активистов Сопротивления. У немцев уже бывали случаи: исчезали солдаты, машины взрывались. Недавно неизвестные напали на санитарный автомобиль. Врачей убили, а машину отогнали в лес и сожгли. Гестапо пока ушами хлопает, мифический «Золотой интернационал» ищут и богатых евреев потрошат. До реальных повстанцев у чернорунников руки не доходят.

Нет, лично подполковник Овсянников ничего не имел против французского Сопротивления. Они, в конце концов, за свою родину сражаются. Дело благородное. И коммунистов среди повстанцев достаточно, что само по себе говорит в поддержку движения. Иван Маркович просто не любил, когда стреляют в его людей, а это, согласитесь, в корне меняет дело.

Минут через пятнадцать после того, как все успокоилось, откуда-то выскочил мрачный, как туча, насупленный особист.

— Что случилось, Михаил Иванович? — окликнул его комполка.

— Экстремисты. — Гайда, в нарушение всякой субординации, злобно сплюнул сквозь зубы. — Пытались через колючку просочиться, да часовой их заметил. Уроды! С собой взрывчатку тащили… — Капитан постепенно успокаивался. Ему нужно было выговориться.

— Англичане?

— Нет, местные. Я же говорю: экстремисты. Хорошо, ребята не растерялись: двоих бандюков на месте положили, одного раненым взяли. Лейтенант Исмагилов рванул в погоню, может, еще кого прихватит.

— А наши? — озабоченно поинтересовался Овсянников.

— Наши целы, — оперуполномоченный особого отдела криво усмехнулся. — Часовой сразу огонь открыл. Надо бы его к награде представить.

— Пиши бумагу, я подмахну, — подполковник одобрительно хлопнул Гайду по плечу, они были старыми друзьями и могли себе позволить некоторые нарушения субординации, когда никто не видит.

— Хорошо. А сейчас извини, мне бежать надо, пленного допрашивать.

— Давай, тряси его, пока немцы не отняли.

— Пока все не вытрясу, не отдам. А утром с ранья возьму отделение и поеду местного городничего за яйца вешать.

— Добре. — Овсянников вспомнил мэра городка Ла Бурж, прилегавшего к военно-воздушной базе.

Низкорослый, кругленький мужичок с простецкой крестьянской физиономией, этакий колобок с тростью. Приехал на аэродром в первый же день после перелета, знакомиться с офицерами полка. Привез с собой бочонок вина, корзинку фруктов. Затем долго и нудно распинался, уверяя в своей любви и безграничной преданности новой власти, косноязычно восхищался Великим Рейхом и Могучим Советским Союзом. Именно так — все с большой буквы.

Подлец! Овсянникову он сразу не понравился, на роже написано, что за копейку родную мать продаст. Наверняка паук знает все, что в городе творится, чем народ дышит. Днем немецкого коменданта обихаживает и облизывает, а по ночам своих башибузуков на большую дорогу выпускает.

Ничего, сколько веревочке ни виться… Михаил Иванович мужик цепкий, и умом его бог не обидел, быстро из жука всю подноготную вытащит. В крайнем случае, так застращает, что тот в сторону советских солдат и офицеров даже смотреть забоится.

Ночное происшествие нисколько не повлияло на подготовку полка к вылету. В назначенное время первая группа поднялась в воздух. Старшим шел комэск капитан Андрей Иванов. Овсянников наблюдал за взлетом с КП. Машины одна за другой оторвались от полосы, собрались над западной окраиной летного поля и ушли в сторону Бреста. А тем временем наземные специалисты готовили вторую учебную группу. Подполковник в категоричной форме потребовал кровь из носу, но 15 машин во второй волне выпустить.

Глубокой ночью из штаба дивизии позвонил майор Чернов. Извинившись за поздний звонок, Иван Васильевич пообещал вернуться в полк завтра к вечеру и просил включить его в расписание полетов. В ответ на закономерный вопрос Овсянникова заместитель пообещал, что если ничего чрезвычайного не произойдет и погода не подкачает, завтра увидит Остров и передаст пламенный привет империалистам. Союзники обещают на один вылет включить Чернова в экипаж «Хейнкеля».

— Это им за Баку, ублюдкам, — добавил майор.

— Смотри, обратно вернись. ПВО у лимонников сильная. — Овсянников прекрасно понимал своего заместителя. В этом марте жена и обе дочери Чернова погибли во время налета английской авиации на Баку. Шальная бомба с «Бленхейма» попала прямо в летнее кафе с отдыхающими.

— Вот и проверим, так ли они сильны, как хвастают, — не остался в долгу майор.

Что ж, и то хорошо. С заместителем дела быстрее движутся, и всегда есть кому тебя подстраховать. Несмотря на то, что командовать полком Овсянникова назначили всего три месяца назад одновременно с присвоением внеочередного звания в обход Чернова, они быстро сработались. Иван Васильевич не обижался на неожиданно вознесшегося своего бывшего комэска и зампотеха. «Два Ивана», как их в шутку называли сослуживцы, понимали друг друга с полуслова.

Вторая группа ушла ровно в два ночи по Гринвичу. Иван Маркович не удержался и в нарушение всех правил ушел в рейд вместе с ребятами. Ему по-хорошему следовало дождаться на земле возвращения экипажей Иванова, но не усидел, не выдержала душа летчика. Суеверно перекрестившись и сплюнув через левое плечо, Овсянников оставил за старшего помполита и приказал готовить самолет к вылету. Маршрут он проложил в направлении Голландии, пролет над Брюсселем, выход к морю в районе Гронингена, далее по курсу Западно-Фризские острова и над береговой чертой до директрисы на Ла Бурж.

Полет прошел нормально, без происшествий. Ориентировались по радиомаякам, звездам и характерным особенностям местности. Группу дважды запрашивали немецкие посты ВНОС ПВО, но, получив подтверждение, успокаивались. Овсянникову впервые в жизни удалось увидеть Ла-Манш. Холодный, мрачный, будто залитый чернилами, пролив притягивал и манил к себе. Людей всегда тянет и интригует все связанное со смертью. Иван Маркович представлял себе, что вскоре эта полоса воды принесет немало горя и бед. Спасательная служба у немцев работает из рук вон плохо. А многие вообще сомневаются в существовании таковой.

На аэродром заходили со стороны моря, нашли его легко, штурман быстро сориентировался по огням Ла Буржа и лежавшей чуть дальше деревеньки Балле. Посадка тоже прошла без приключений и поломанных стоек.

На земле Овсянникова встретили Абрамов и капитан Иванов. Доложили, что происшествий за время отсутствия командира не было, новости из штаба тоже не поступали. Первая группа вернулась на аэродром в расчетное время, никто не отбился и не заблудился.

— И то добре, — буркнул подполковник. — Подготовьте список экипажей на следующую ночь. Ведущим первой группы будет Ливанов.

Овсянников не зря назначил молодого старлея лидером. Опыт у Ливанова есть, командиром звена не зря поставили. Весной этого года работал в Закавказье по вражеским аэродромам и транспортным узлам. Экипаж у него слетанный и обстрелянный, у стрелка-радиста на счету «Гладиатор» из состава английского оккупационного корпуса в Персии. А то, что Ливанов не отличается общительностью, это только в плюс молодому человеку, если и говорит, так строго по делу, без пустопорожней болтовни.

Глава 2

Странное время

На рассвете всегда бывает немного грустно. Наверное, это накопившаяся за бессонную ночь усталость дает о себе знать. Да еще туман сгущается, незаметно затягивает низины, перекрывает непроницаемой белесой пеленой дорогу в город. Небольшая деревенька в паре километров от аэродрома уже почти утонула в белом молоке, только флюгера и крыша церкви светятся под первыми лучиками солнца.

Раннее утро. Ночные полеты завершены. Самолеты счастливчиков, которым сегодня довелось подняться в воздух, ровными рядами стоят на краю летного поля. Их даже в капониры оттащить не успели. Людей на аэродроме не видно: все давно спят. Не везет только дежурному офицеру, паре солдат из БАО, вынужденных коротать время на КП, да еще ребятам из роты аэродромной охраны.

Скучно и грустно в конце ночной смены. Даже восход солнца не доставляет особой радости. Ну, поднялось, ну, светает, и то добре.

Громко зевнув во весь рот, Владимир Ливанов потянулся, залпом допил холодный кофе из железной кружки и протянул руку к чернильнице. Пора бы закрывать смену.

Старший лейтенант обмакнул перо в чернила и хотел было расписаться в журнале дежурства, но в последний момент остановился. Спешка, говорят, хороша при ловле блох. Неприятности всегда происходят, когда их меньше всего ждешь. Вот как вчерашняя вылазка экстремистов. Нового нападения на аэродром Владимир не боялся. Если кто и попробует взломать периметр, так это будет не кадровая часть, не парашютисты, а местные повстанцы. Гражданские с пистолетами и обрезами, как вчерашние бандиты. Другое дело, происшествие надо будет зарегистрировать в журнале, и обязательно до закрытия дежурства. У нас с этим делом строго.

Вчера Ливанов случайно подслушал разговор особиста с помполитом. Обсуждали, как лучше будет на утреннем построении народ просвещать на предмет вчерашней перестрелки. По долетавшим до Владимира коротким, наполовину матерным фразам капитана Гайды он понял, что в налете участвовали штатские, горожане из Ла Буржа, местные подпольщики Сопротивления. Наши пристрелили пару полудурков, да еще двоих повязали. Интересное дело — вроде с французами не воюем, а они нас взорвать пытались. Такая вот гадость получается. Что дальше будет? Непонятно.

Как Владимир и предполагал, не стоило раньше времени закрывать смену. Не дали ему спокойно подремать на заре. Ничего чрезвычайного, никаких тревог или происшествий. Всё проще и неприятнее — на КП ни свет ни заря заявился помполит собственной персоной. Не спалось ему, видимо.

Старший политрук Абрамов, с одной стороны, мужик нормальный, с пониманием, не выеживается перед подчиненными, с другой же стороны — слишком он серьезно к своей работе относится. Не умеет Дмитрий Сергеевич вести политическое воспитание, подготовку личного состава и тому подобное словоблудие спокойно, без излишнего рвения. Любит он отыскать к каждому человеку подход, залезть в душу.

А Ливанов такие вещи не выносил. Всё, что от меня требуется, выполняю, службу несу, если что и нарушаю, так незаметно, а чтоб наизнанку перед помполитом или еще кем выворачиваться… Увольте. Не ваше дело. Моя душа — огороженная территория, частная собственность с пулеметными вышками над колючкой.

Войдя в комнату дежурного, Абрамов вежливо поздоровался, махнул рукой вытянувшимся солдатам, дескать, без формальностей, и плюхнулся на свободный стул.

— Не спится, товарищ майор? — участливо поинтересовался Ливанов. Старлей пятой точкой чувствовал, что вежливыми фразами сегодня не обойтись, в такое время просто так по аэродрому не бродят.

— Уснешь тут, обложили со всех сторон. Не продохнуть.

Ливанов неопределенно кашлянул в ответ и отвернулся к окну. На разговор он не напрашивался, спокойно выжидал, когда помполит начнет первым. Абрамов же выдерживал паузу, разглядывая висевший на стене график учебных полетов. От политрука тянуло терпким запахом хорошего табака, поэтому самому хотелось курить. Интересно, угостит или нет? Нет, надежды на комиссарский табачок оказались тщетными, а самому лезть за папиросами на дежурстве без разрешения старшего по званию не хотелось.

— Владимир Александрович, что вы думаете о вчерашнем происшествии? — неожиданно поинтересовался Абрамов. Что называется, не в бровь, а в глаз. Прямо и без хождений вокруг да около.

— А что тут думать? — выдал Ливанов. — Нарушение режима охраняемой территории, вооруженное нападение на часового. ЧП, естественно.

— Да понимаю я все. А если не по-книжному? Мне действительно непонятно, что это было: ЧП или нет? Нападение или наоборот? Есть в этом деле и другая правда.

«Интересно тебе, — мелькнуло в голове Владимира Ливанова. — Навязался по мою душу. И не пошлешь — майор ведь, черт побери!»

Солдаты тем временем бочком протиснулись к двери. Старший наряда, парень с простецкой, рябой крестьянской физиономией, бросил на дежурного офицера умоляющий взгляд и кивнул в сторону окна.

— Разрешаю идти. Проверьте летное поле, — Ливанов брякнул первое, что пришло в голову. Пусть валят, если не хотят получить внеочередную политинформацию. Свидетели, они всегда лишние.

— Борцы за независимость, Сопротивление, — гнул свою линию Абрамов. Политрук даже не обратил внимания на закрывшуюся за бойцами дверь, или сделал вид, что не заметил. Человек он умный, знает, когда и что можно замечать, а что нежелательно. — Они не сознательно против Советской рабоче-крестьянской армии выступают, не понимают, что мы не против Франции, а против Англии воюем. И даже не против самой Англии, а с мировым империализмом.

— Это уж особисту решать, сознательно или нет, — усмехнулся Ливанов. Про себя он отметил, что помполит несколько ошибается: в ударе по Баку принимали участие не только английские, но и французские ВВС. И наши в ответ хорошенько авиабазы галлов в Сирии пробомбили. Ливанов помнил запах сгоревшей взрывчатки, смешанный с терпким ароматом пыли над сирийскими аэродромами. Помнил, как плотный строй прущих правым пеленгом краснозвездных бомбардировщиков отбивался от французских истребителей. Тогда нам везло, потерь почти не было, бригада только два экипажа потеряла, и то от зенитного огня.

Вслух же произнес:

— Мы находимся на своем боевом посту, выполняем приказ Советского правительства и партии, что бы об этом ни думали какие-то партизаны. Империалисты первыми напали на Союз, и наша задача — вернуть долг сторицей, пусть не воображают, будто мы не способны противостоять эксплуататорам.

— Эксплуататорам? — Абрамов потер подбородок и поскреб пятерней щетину на щеке. — Один из пленных — рабочий мануфактуры, второй — инженер-путеец. Какие они эксплуататоры?! Такие же пролетарии, как мы. Только классовое чутье не пробудилось. Как думаете? — казалось, помполит разговаривает сам с собой, размышляет вслух.

— Война. Люди заактированы империалистической пропагандой. Не понимают ничего, под собственным носом врага не видят. А что они, собственно, понимают? Им же с детства талдычили: будь ловчее, старайся устроиться в жизни. Пару дел провернешь, глядишь, и сам разбогатеешь. На тебя другие горбатиться будут.

— А что по этому поводу говорил товарищ Сталин? — поинтересовался Ливанов, ему уже начали надоедать словоизлияния помполита.

— А ведь мы деремся не против, а вместе с нацистами. — Абрамов пропустил мимо ушей намек Владимира. — Как такое может быть? Что думаете, товарищ военлет?

— Враг моего врага…

— Мой союзник, но никак не друг, — Дмитрий Сергеевич поднял указующий перст и торжествующим тоном продолжил: — Надо различать временные союзы и постоянные интересы трудового народа. Мы можем заключать договора с империалистами, мы можем разговаривать с эксплуататорами, но при этом неусыпно следить за соблюдением наших интересов и крепить наши рубежи. Именно так и сказал товарищ Сталин в последней статье. Свежую «Правду» только вчера вечером привезли, после дежурства почитаете.

— А что пишут о встрече Молотова и Риббентропа в Берлине? — Ливанов незаметно для себя втянулся в разговор.

— Подписывается новое торговое соглашение. СССР берет у Гитлера крупный кредит на покупку станков, машин и промышленного оборудования. Есть пункты лично нас касающиеся. — Абрамов имел в виду размещенную в Нормандии дивизию ДБА [2].

— Будем вместе с немцами воевать?

— Не вместе с немцами, а против английских империалистов, запомните, старший лейтенант.

— Есть, товарищ старший политрук.

— Я вот что думаю, — помполит неожиданно сменил тему разговора. — Владимир Александрович, человек вы грамотный, газеты читаете, в текущем моменте разбираетесь. Товарищи о вас хорошо отзываются, прислушиваются, — при этих словах Абрамова Ливанов внутренне напрягся. — Не хотите попробовать себя на поприще воспитательно-патриотической деятельности?

— Дмитрий Сергеевич, товарищ старший политрук, я же обычный летчик. Боюсь, не справлюсь. Да и… — Ливанов глубоко вздохнул, — не умею я красиво говорить. Машину сквозь грозу вести — это одно, а, как вы, к каждому человеку подход находите, это особое умение надобно. Нет, не умею я так, не получится, таланта нет.

— А нам не надо красиво. И без тебя болтунов хватает. Нам, наоборот, надо просто и доходчиво.

— Не справлюсь я. — В глазах Ливанова вспыхнул холодный огонек. Переходить на партработу он не собирался, да и в партии пока не состоял. — Если опозорюсь, разве это хорошо будет?

— А ты подумай, — Абрамов поднялся на ноги и шагнул к двери, — время есть, да только потом поздно будет, — с этой двусмысленной фразой помполит покинул КП.

После ухода Абрамова Владимир еще долго сидел, подперев голову кулаком и уставившись в одну точку. Странный разговор. Трудно понять, к чему все это и как дальше быть. Ничего он не надумал, только впал в какое-то странное полузабытье.

* * *

…Над домами и улицами плывет дурманящий, кружащий голову запах цветущей черемухи. Тишина. Солнце закатилось, над горизонтом горит закат. На улице прохладно, тянет сырой ветерок. Володя вспомнил, как бабушка говаривала, — дескать, черемуха и сирень всегда цветут к похолоданию.

Как бы там ни было, а все одно, скоро лето. От этих мыслей, а еще больше от взглядов, бросаемых на сидящую рядом на скамейке Настюшу, грудь распирало. И никакое похолодание не помеха. Кровь-то кипит. Мысли только о будущем и только приятные. Впереди столько перспектив! Заканчивается школа, скоро выпускные экзамены. Получить аттестат, и всё — здравствуй, взрослая жизнь. Право, даже смешно становится немного. Как будто корочка человека изменит. Глупости. Человека жизнь меняет, а не аттестат.

Одноклассники частенько после уроков обсуждают, кто куда пойдет, что после школы делать будет. Гадают, спорят до хрипоты, что лучше. А зачем спорить?! Володя этого не понимал. Все само решится, каждый сам за себя выбирает. Митька Маслов в Москву собирается, он почти отличник, будет в институт поступать. Лена Тарасова, наверное, сразу после выпускного уедет в Минск к дяде. Родня ее звала, говорили, будто там жить лучше, колхозные рынки богаче и жалованье больше платят. Смешно, зачем ехать, если и у нас скоро так же, а то и лучше будет? Директор школы говорил — наш народ с каждым годом все лучше и лучше жить будет. У буржуев кризис, а у нас, наоборот, индустриализация.

Школьный дружок Васька никуда не поедет. Ему не до учебы, семью вытягивать надо. Трое младших по лавкам сидят, отца арестовали год назад. Поговаривают, ревизия у него в магазине много чего интересного нашла, а что надо, наоборот, не нашла, хоть на бумаге и числилось. Придется Володькиному корешу сразу после школы на фабрику идти, рабочие университеты, как Максим Горький, оканчивать. Он и так вечерами в слесарной мастерской подрабатывал, да все одно — денег не хватает. У мамки жалованье небольшое. Младших поднимать надо. Жаль, друзья собирались вместе в Оренбург ехать, да не срослось.

Для себя Володя давно уже все решил. Письмо он отправил, ответ из училища пришел. В аэроклубе рекомендацию дают, Петр Сергеевич обещал все бумаги честь по чести выправить. Все давно готово. Все тыщу раз обговорено. Решение принято. Батька даже обещал сто рублей дать на дорогу и обустройство. Говорит: если в люди выйдешь, не забывай нас, приезжай хоть раз в год. А если не получится, не переживай, возвращайся домой. У нас при советской власти без куска хлеба не останешься. Угол и место за столом всегда найдутся…

В воздухе растекается аромат черемухи. Скамеечка прямо под деревом стоит, в тени у забора. На улице тихо, только с дальнего конца доносится мычание коровы, да изредка с перекрестка слышится дребезжание трамвая. Темнеет. Володя и Настя Соколова сидят на лавочке, прижавшись друг к другу. Ребята молчат. Слова давно уже не нужны. Все понятно и так. Почувствовав, что Настя ежится от холода, Володя снимает куртку и набрасывает девушке на плечи.

— Спасибо, — нежно проворковала в ответ, — а ты сам-то как? Не задрогнешь?

— Мне-то тепло. Не холодно, совсем не холодно, ни капельки, — при этих словах молодой человек распрямляет грудь и потягивается, всем своим видом демонстрируя, что ему жарко, а мурашки на руках — это так, кровь застоялась.

— Смотри, вон там Сириус!

— Где?

— Видишь, вон там. Чуть левее колокольни. Яркая такая, чуть голубоватая, — паренек вытянул руку в сторону звезды.

— Это та, что Павел Сергеич рассказывал? — Настя вспомнила учителя физики, проводившего со школярами ликбез по астрономии.

— А ты не помнишь?

— Да мне тогда не до звезд было, — девушка лукаво стрельнула глазками, — я больше на тебя смотрела. Такой серьезный и красивый мальчик.

— А я и не… — Володя смущенно кашлянул.

Он в то время на девчонок не заглядывался. Не до того было. Казалось, вокруг столько всего нового, интересного, везде надо успеть. Какие уж там девчонки!

— Я первая стеснялась подойти, ждала, когда заметишь. Вот Васька — он другой, простой, понятный. Помнишь, как за Аленкой ухаживал?

— Помню! — бухнул во все горло Володя. Девушка ему вторила звонким, будто колокольчик, заливистым смехом.

В седьмом классе это было. Нежданно-негаданно втюрившийся по уши в девчонку из параллельного класса Вася Наговицын все никак не мог найти к Аленке подход. Она всегда была такой гордой, недоступной, чуточку заносчивой. Обычные мальчишеские ухаживания, например, соседа на глазах девочки поколотить, портфель ее до дома донести, букет нарвать — казались Васе обыденными и недостойными предмета его воздыханий. Хотелось поразить красавицу чем-то необычным, выделиться, да так, чтоб ее сердце сразу растаяло.

Целую неделю Вася ходил, как в воду опущенный, мрачный, задумчивый, вечно нечесаный. Одноклассники гадали, что это с Наговицыным случилось, не заболел ли? Наконец у парня в голове созрел план. К сожалению, не вовремя и не к месту, но это только потом стало понятно. Первоначально план казался понятным и гениальным до безобразия.

Алена Фролова жила на четвертом этаже, и как раз под ее окнами росла старая ветвистая береза. Замысел заключался в том, чтобы нарвать букет и, поднявшись по дереву, положить цветы на подоконник комнаты предмета вожделений. Поделившись задумкой с Володей, Василий рвался немедленно бежать, воплощать идею в жизнь. «Если партия Днепрогэс строит, то чем я хуже?» — заявил он слегка опешившему корешу. Делать нечего, нельзя товарища в беде бросать. Пришлось отвлечься от возни с пойманным накануне ужом и идти подстраховывать приятеля.

Дело было летом. Каникулы. День будний, до обеда далеко. Все взрослые на работе. На беду посоветоваться не с кем, да и не стали бы мальчишки посвящать в свои планы старших — сами с усами. Сказано — сделано. Цветы ребята благополучно нарвали в городском парке. Обошлось без приключений. Никто и не обратил внимания на двух пионеров, воровато оглядывавшихся, обрывая клумбу перед бюстом Ленина.

Правда, у ворот ребятам встретился дядя Степа, при полном параде, в новенькой, отутюженной энкавэдэшной форме прогуливавшийся под ручку с учительницей русского языка Катериной Митрофановной.

— Куда собрались, шкеты? — первым поприветствовал ребят энкавэдэшник.

— Здрась, — машинально кивнул Володя.

— Здравствуйте, Катерина Митрофановна, мы тут гербарий собираем, — нашелся Вася, при этом букет он прятал за спину.

— Гербарий?! — хохотнул дядя Степа, по-другому Степан Анатольевич. — Смотрите из-за зазнобы не передеритесь.

Настроение у него было хорошим. Наверное, погода способствовала, а скорее всего, пальчики молодой незамужней учительницы на его предплечье.

Бочком протиснувшись в калитку, ребята со всех ног припустили по тротуару. Вот и знакомый дом. Вот и береза. К счастью, на скамейке у парадной никого не было. Марья Михайловна, пожилая соседка Фроловых, вечно досаждавшая мальчишкам своим ворчаньем и нотациями, только что скрылась за углом, в булочную собралась. Дворника и других посторонних в пределах видимости не наблюдалось.

С первой проблемой — как получше удержать букет, пока Вася будет взбираться по дереву — справились шутя. Найденным в кармане у Володи куском бечевки цветы перевязали и укрепили на плече Васи. Со второй проблемой, как добраться до нижних веток, пришлось повозиться. Оглядевшись по сторонам, ребята подтащили к дереву скамейку и взгромоздили на нее найденную во дворе старую бочку.

Получилось достаточно надежно. Во всяком случае, сооружение не развалилось под ногами древолаза, пока тот подбирался к нижней ветке. Подтянувшись, Вася взобрался на толстую ветвь, отходящую от ствола почти под прямым углом. Дальше пошло как по маслу. Паренек быстро поднялся по стволу на уровень четвертого этажа. И букет умудрился не потрепать. Осталось проползти по ветке до стены и положить цветы на подоконник.

Володя, отступив к тротуару, с тревогой в глазах наблюдал за товарищем. Вот Васька стоит, прижавшись к стволу. Дерево покачивается, макушка гнется. Видно, что товарищу приходится прилагать немало сил, чтобы удержаться.

— Вот сорванец! — Володя непроизвольно дернулся от прозвучавшего прямо над ухом возгласа.

Он и не заметил подошедшего со спины дворника. Впрочем, Митрич и не спешил поднимать шум, уперев руки в боки, он стоял и глазел на забравшегося на дерево пионера.

Вася тем временем присел и, вцепившись руками в ветку, пополз по ней. До стены он добрался благополучно, несмотря на цеплявшиеся за одежду сучья и мешавшие двигаться ветки. Но когда Вася почти добрался до цели, возникла одна непредвиденная сложность. Под тяжестью паренька ветка прогнулась, и теперь он оказался значительно ниже вожделенной цели. Первым это заметил Володя, Вася, видимо, пока еще ничего не понял, он продолжал упрямо ползти вперед.

— Ветка! — несмело крикнул Володя, опасаясь напугать товарища резким окликом.

— Он не слышит, — глубокомысленно заявил Митрич. Неожиданно лицо дворника переменилось. Подпрыгнув, он бросился к дереву, на ходу вытаскивая из кармана свисток.

— А ну, слазь! Слазь, кому грят! — только сейчас до дворника дошло, что на его глазах творится какое-то непотребство, или того хуже, хулиганство.

— Живо вниз! Слазь, сорванец!

Наконец до Васи дошло, что что-то идет не так. Приподняв голову, он попытался оглядеться по сторонам. Мешали листья и ветки. Перед глазами стояла только желтая кирпичная стена и виднелся нависающий над головой карниз. Ошеломленный неожиданно возникшим препятствием, Вася не нашел ничего лучшего, как попытаться приподняться на качающейся и готовой выскользнуть из-под ног ветке. При этом он снял с плеча букет.

Володя начал догадываться, что задумал его дружок. От одной этой мысли в груди похолодело. Неужто решил прыгнуть?!

— Дядя Митрич, не кричите. Он сам спустится и все объяснит.

— Я те дам! Ишь, заступник нашелся! Кому говорят, живо вниз! — похоже, дворник вознамерился лезть на дерево за озорником.

Вася размахнулся и ловко закинул букет на подоконник. Затем он опустился на корточки и пополз спиной вперед к стволу. Тем временем внизу, у парадной, собралась толпа. Прохожие останавливались, привлеченные свистом дворника, и пытались выяснить — в честь чего такой шум? Сам Митрич, сообразив, что история вполне может выйти ему боком, колотил черенком метлы по стволу и ругался на чем свет стоит.

— Что здесь происходит?! — прогремел голос дяди Степы.

Энкавэдэшник, видимо, прогуливался мимо со своей зазнобой и решил разобраться в ситуации. Трагическая развязка истории неминуемо приближалась. Володя счел за благо нырнуть за спины столпившихся прохожих. Бросить товарища в беде ему не позволяла совесть, но и светиться на первых ролях не хотелось.

Митрич, вытащив свисток изо рта, подскочил к Степану Анатольевичу и, поедая того подобострастным взором, принялся сбивчиво тараторить. Из его объяснений выходило, что именно он лично преследовал хулигана, загнал его на дерево и сейчас пытается заставить сдаться на милость социалистической законности.

— Посмотрим, что это за хулиган, — хмыкнул дядя Степа, — и что это он на подоконник закинул.

— Мы же видели их в парке, — вмешалась Катерина Митрофановна. — Владимир, и ты здесь?

Володе осталось только покраснеть и рассказать дяде Степе всю правду, начиная с парка и заканчивая букетом на подоконнике.

— Молодцы, пионеры, — расхохотался энкавэдэшник, ловко перехватывая руку Митрича, потянувшегося было ухватить Володю за плечо. — Не лезь. Сами разберемся.

Вася в это время медленно спускался на землю. Добравшись до нижней ветки, он разжал руки. Приземлившись на четвереньки, Вася хотел было пуститься наутек, еще по дороге вниз он догадался, что встреча окажется слишком горячей, но был вовремя схвачен бдительным дворником. И только вмешательство взрослых спасло школяра от неприятностей.

В итоге все обошлось. Практически без последствий, если не считать распухшего уха Васи после разговора с отцом. Алена же после этой истории вообще наотрез отказалась даже разговаривать со злосчастным воздыхателем.

— Дурак! — бросила она, задрав носик, когда ребята «как бы случайно» встретили ее на улице.

Глава 3

Время моторов

Казалось, только вчера перелетели в Нормандию, только вчера разместились на аэродроме, освоиться еще не успели. Часть наземных служб застряла где-то между Варшавой и Брюсселем. Кругом дела, заботы, Овсянников и не заметил, как пронеслась целая неделя, и сегодня первый боевой вылет. Ждали его долго и, как несложно понять, отнюдь не с радостью. Иван Маркович за свою жизнь научился отличать искренние чувства от «как положено».

Получив приказ и расписание операции, комполка испытывал смешанные чувства, от облегчения до полудетской обиды. Сколько готовились к ночным полетам! Осваивали район. За выделенные командованием три ночи все экипажи не менее двух раз совершили ночной полет над прибрежной зоной. И вот тебе! Все коту под хвост.

Операция началась с помпой, чего Овсянников, понятное дело, не любил. Рано утром 14 августа на аэродром Ла Бурж прилетел комдив генерал-майор Семенов собственной персоной и лично зачитал приказ: завтра, 15 августа, нанести удар силами 18 экипажей по военным заводам Бирмингема. Вылет в 9:15 по Гринвичу. И в этот же день две эскадрильи направляются на бомбардировку портовых сооружений Эдинбурга. И опять вылет днем одновременно с первой группой. Удар по цели в светлое время суток.

— Товарищ генерал-майор, — не выдержал Овсянников, — мы же ночные бомбардировщики. Сами прекрасно знаете, какие потери немцы несут днем.

— Да, ночные. Точнее говоря, прошли подготовку, — грубо оборвал его комдив. — Думаете, штаб просто так штаны протирает? Да, ночью безопаснее. Но сами знаете — ночью результативность бомбардировки ниже, и значительно. Наша дивизия получила приказ: одним ударом разрушить завод и порт. Значит, мы должны лететь днем, когда цель видна. Верно я говорю? — комдив обвел взглядом каре летчиков, штурманов, стрелков, техников, мотористов и оружейников.

Стоявший на шаг позади Семенова Овсянников напряженно перебегал взглядом с одного лица на другое. Кто из ребят осмелится возразить комдиву? Молчат. Майор Чернов дернулся было, уже рот раскрыл, но осекся, опустил глаза под пристальным взглядом Семенова. Духу не хватило.

— Товарищ генерал-майор, разрешите, — над притихшим каре неестественно громко и в то же время буднично прозвучал голос старшего лейтенанта Ливанова.

— Говорите, — коротко бросил комдив, даже не удосужившись взглянуть в сторону летчика.

— Наш ДБ-3 плохо маневрирует с полной нагрузкой. Если резко заложить крутой вираж, уклоняясь от истребителя, машина может свалиться в штопор. — Говорил Владимир Ливанов медленно, неторопливо, инстинктивно выбрав нужный тон. — Как показал опыт немцев, у англичан хорошая ПВО, развитая сеть постов ВНОС, система радиометрического оповещения на побережье и все объекты прикрываются истребителями.

— Стрелять надо лучше! — генерал насупил брови, метнув на смельчака испепеляющий взгляд. — У наших ШКАСов скорострельность выше, чем у немцев и англичан.

— Можно снабдить лучшие экипажи осветителями цели, — казалось, старлей даже не обратил внимания на начальственный рык, — тогда остальные отбомбятся при свете САБов [3]. Все видно, цель не перепутаем, и попаданий будет больше. После первых пожаров работать станет проще. На земле все освещено, а зенитчикам огонь помешает.

— Точно по наставлению, — Алексей Михайлович задумчиво потер подбородок, — а в предложении старшего лейтенанта смысл есть. Молодец, голова варит.

— Ливанов, — шепотом подсказал комдиву Овсянников. За время своей недолгой службы в полку он успел как следует изучить Семенова. Знал, что тот напрочь лишен зависти, наоборот, берет на заметку и при возможности продвигает решительных, неординарно мыслящих и смелых командиров. Алексей Михайлович сам был из таких.

Единственное — комдив любил риск и слишком часто играл на грани фола. Не любил он и слишком строптивых или чересчур осторожных командиров. Пока это ему сходило с рук, ни одного серьезного пятна в личном деле.

Комдив вообще считался счастливчиком, но все это, как полагал Овсянников, до поры до времени. Сам Иван Маркович предпочитал без особой нужды головой в петлю не лезть, по возможности не рисковать и подстраховываться, если получалось. Может быть, именно по этой причине в чинах и должностях он не преуспел. Только после финской принял полк вместо ушедшего с повышением предшественника и подполковником стал за месяц до перелета в Нормандию.

— Я думаю, в последующих налетах мы будем применять предложенный старшим лейтенантом Ливановым нехитрый тактический прием, — продолжил Семенов. — Да, мы будем летать ночью. Будем летать на рассвете и на закате. Если понадобится, будем прорываться к цели сквозь облачность и непогоду. Будем работать и днем. Британские империалисты думали, что их выходки с налетами на нашу территорию останутся безнаказанными! Черт знает, на что они надеялись, но они жестоко ошиблись! Мы пришли сюда, на передовые базы, и мы вернем империалистам должок сторицей! Покажем, что чувствовали простые советские граждане, когда на них падали бомбы. Покажем так, чтобы они сами почувствовали на своей шкуре и чтоб они на небо смотреть боялись.

Первый боевой вылет, первый удар по логову империализма пройдет по намеченному плану. Бомбим заводы и порт. Время вылета переносить запрещаю, — это уже касалось Овсянникова, — по поводу истребителей прошу не беспокоиться, но и не зевать. У лимонников и без нас забот будет полон рот, а также другие отверстия.

Грубоватая шутка комдива была встречена сдержанными смешками. На этой оптимистической ноте разговор завершился. Кивком головы разрешив Овсянникову скомандовать «Разойтись!», Семенов пригласил старших командиров полка на КП. Именно там, за закрытой дверью, генерал-майор и ввел их в курс операции «День орла».

Беспокоившая Овсянникова ночью облачность рано утром рассеялась. Взлет прошел без происшествий. Обе группы поднялись в воздух и, построившись правым пеленгом, пошли в сторону пролива. Медленный набор высоты. Рев двигателей. Убегающие под крыло реки, дороги, деревеньки и перелески. Когда стрелка высотометра достигла отметки 5000, впереди, на горизонте, блеснула серая полоска моря.

Группа капитана Иванова сразу же отвалила вправо. Им придется идти к цели над Северным морем, по счислению. Таким образом снижается риск обнаружения группы на маршруте и, соответственно, опасность напороться на вражеские истребители. Свой эскорт истребителей для удара по Эдинбургу не полагался. Разумеется, бомбардировщики могли быть обнаружены с какого-либо судна, но тут же ничего не поделаешь. В этом случае придется прорываться к цели с боем.

Сам Овсянников вел свою группу на запад. Переть напрямик через Лондон, сквозь ПВО британской столицы он не собирался. Слава богу, прокладка маршрута была в ведении полкового командования. Правда, пришлось передать реперные точки и расчетное время их прохождения по телефону в штаб дивизии. Командование обещало обеспечить истребительное прикрытие, требовалось согласовать район встречи с «Мессершмиттами».

— Командир, гляди: чуть ниже слева, — звучит в наушниках голос стрелка-радиста.

Действительно, на пересечку с ДБ-3 идет целая воздушная армада, не менее четырех десятков бомбардировщиков.

— «Ю-88», и пока без прикрытия, — Савинцев с ходу определил тип самолетов. — Неплохая машина ближнего действия. Почти как СБ, — вовремя добавил штурман. Иван Маркович представил, как Савинцев возносит очи горе и про себя матерится, дескать, ляпнул лишнего, хорошо замполит не слышит, а то устроил бы выволочку за «подрыв морального духа».

— А вот и истребители! — кричит радист. Положительно, лейтенант Карпов сегодня в ударе, первым замечает всех посторонних.

— Наши? — подполковник имел в виду обещанный эскорт.

— Нет, одномоторные «Эмили». Он же «сто девятый», тип «Е», — важно заявляет Карпов. У лейтенанта первый боевой вылет, вот и демонстрирует свою осведомленность, пытается доказать, что не зря его в рейд взяли.

— Рано еще, — успокаивает штурман, — рандеву над Шербуром. Они еще спят, наверное.

— Усилить осмотрительность, — бурчит летчик. — Не зевать.

Риск напороться на англичан минимален, не полезут они сегодня в чужое небо, свое бы защитить, но чем черт не шутит. Пусть лучше люди по сторонам смотрят, а не лясы точат. А в небе тем временем становится слишком оживленно, примерно как в центре Москвы в выходной день. С момента вылета группе встретилось не менее полудюжины немецких соединений, каждое по 2–3 эскадрильи бомбардировщиков. Пару раз советских бомбардировщиков обгоняли звенья и эскадрильи стремительных, со стройными обводами истребителей, с легкой руки наших летчиков получивших прозвище «худые».

— Силища прет, — уважительно протянул Савинцев.

— Так империалисты не только нас довели, на них уже вся Европа зуб имеет, — подхватил Дмитрий Карпов.

При этих словах Овсянников криво усмехнулся — опять Карпова понесло. Любит он о смысле бытия порассуждать, с такими талантами ему в замполиты идти, а не в стрелковой башне куковать. Идеалист до мозга костей. Во всем находит скрытый смысл, и как всегда положительный. Привык драться только за правду и всеобщее счастье. На меньшее лейтенант Карпов не согласен. Не понимает и не хочет понять, что есть просто интересы страны и просто защита своих рубежей без всяких там сантиментов.

На кромке горизонта опять появилась растущая на глазах светлая полоска берега. Бомбардировщики прошли над заливом Сены, впереди лежал полуостров Котантен, поворотная точка маршрута. Именно над полуостровом в районе Шербура к ударной группе должны присоединиться истребители сопровождения. Это если ничего не случится и никто ничего не напутал.

— Позывной в эфир. Лейтенант Карпов, передайте кодовый сигнал. Пора напомнить нашему сопровождению: время выходит.

— А если опоздают? Где будем ждать? — поинтересовался штурман.

— Над мысом Ар. Сам же маршрут намечал.

Впрочем, ждать-дожидаться, кружа над выдающимся в пролив мысом, не пришлось. Через десять минут стрелок-радист доложил о приближающихся с юга двухмоторных самолетах. Иван Маркович обернулся через правое плечо — точно, идут. Характерный силуэт тяжелых двухмоторных охотников «Ме-110» трудно с кем-то спутать.

Наши, Овсянников почувствовал это спинным мозгом, еще до того как Карпов доложил о принятой радиопередаче от командира эскортных звеньев. Восемь машин, как штаб и обещал. Говорят, самолет слишком тяжелый для маневренного боя, но зато радиус действия позволяет сопроводить бомбардировщики до Бирмингема и обратно. Как раз то, что надо.

Вскоре истребители поравнялись с идущими правым пеленгом «ДБ-3». Овсянников махнул рукой, привлекая внимание пристроившегося рядом с бомбардировщиком немца, поднял большой палец и выбросил сжатый кулак вперед. В ответ немецкий летчик добродушно оскалился до ушей и поднял ладонь с раскрытой пятерней. Все понятно без слов.

— Товарищ подполковник, нам желают удачной охоты, — доложил Карпов. Как все радисты в полку, он владел немецким. — Я ему передал благодарность за своевременный выход в район встречи.

— Подходим к точке поворота, — напомнил о себе штурман.

Шербур они уже миновали. Позади остались светло-серые полоски пирсов, серые силуэты судов и раскинувшаяся на берегу паутина городских кварталов. Самолет уверенно ползет над береговой линией. Погода хорошая. Видимость: миллион на миллион. Даже не верится, что в такой солнечный день уже льется кровь, небо перечеркивают очереди трассеров, а над землей расплываются черные кляксы взрывов.

Вдоль берега идет транспорт в сопровождении катеров. С высоты в шесть километров судно кажется серым жуком, ползущим по темно-синей скатерти моря. Эскортные катера, они кажутся не крупнее блох, держатся мористее, прикрывают подопечного от возможной атаки. Три тральщика идут в авангарде. А в остальном море пустынно. Рыбачьих лодок не видать.

Подполковник Овсянников успел до перелета в Нормандию найти и прочесть старый дореволюционный путеводитель по Франции. В книге, старой, с ятями, говорилось об удивительном зрелище — сотнях и тысячах рыбацких суденышек, каждое утро на рассвете выходящих на лов и возвращающихся в порты перед закатом.

Забитые серебром свежевыловленной рыбы трюмы, рыбаки, волокущие огромные плетеные корзины с уловом. Непередаваемая атмосфера пристаней и торговых рядов с дарами Нептуна. Шум, суета, расхваливающие свои товар рыбаки, придирчиво ковыряющиеся в корзинах с живой рыбой домохозяйки. Легкий бриз, насыщенный запахами водорослей, смолы и приправленный ароматом солильных чанов.

Это все было до войны. Промысел давал людям работу, средства к существованию и смысл жизни. Сейчас все изменилось, немцы запрещают выходить в море без специального разрешения. Опасаются, кабы кто к англичанам не рванул, или, наоборот, бдят, чтобы под видом возвращающихся с промысла флотилий не выплеснулся на берег вражеский десант. Это все просто и понятно, да только людям не объяснишь. Приходится им без дела на берегу сидеть. Хорошо, если война в ближайшие месяцы закончится, а если нет?

Вот и точка поворота, маяк на мысу. Теперь прямо на север. Овсянников еще раз огляделся по сторонам, задержал взгляд на тяжелых тушах бомбардировщиков. Идут ровно, четко держат строй. А как будет в бою? За командиров звеньев подполковник спокоен — летчики опытные, успели повоевать, кто на финской, а кто и в персидской операции.

Хуже с ведомыми, до первого боя не поймешь, струхнут или нет. Если строй рассыплется, пиши пропало. Одиночек лимонники посбивают, как ворон, и истребительное сопровождение не поможет. Да и пользы от восьмерки «сто десятых»! Только часть перехватчиков боем связать. В серьезном бою их съедят и не поперхнутся.

Подтвержденный кровью закон — только плотный строй бомбардировщиков, только согласованный огонь десятков пулеметов позволяет отразить атаку. Даже «Хейнкель» с его пушечной башней и полудюжиной пулеметов почти не имеет шансов против звена «Харикейнов». Что уж говорить о наших ШКАСах! Несмотря на заверения командования и убежденность самолетостроителей в уникальных характеристиках сверхскорострельных ШКАС, Овсянников предпочел бы калибр побольше. Он лично считал, что меньше, чем БТ [4], на дальний бомбардировщик ставить нельзя.

Темно-синие, подернутые пеплом белых гребней волны Ла-Манша не внушали оптимизма. Пролив с высоты напоминал наполненный водой ров осажденной крепости. В то, что англичане капитулируют после регулярных бомбежек, Иван Овсянников не верил. Не те они люди, чтобы пугаться. Не сдадутся, пока десант на Остров не перепрыгнет и не укрепится на плацдармах. Вот тогда да! Как говорили летчики, успевшие поработать в Персии и на Ближнем Востоке, на земле воевать англичане не умеют. Это им не море, стоит поднажать, тут же бегут или лапки кверху поднимают.

Старший лейтенант Ливанов недавно рассказывал: в Тегеране целая кадровая дивизия лимонников сдалась при виде пылящих к городу танков. Сдались без единого выстрела. А наступал на город один наш танковый полк, потерявший на марше треть техники, да был еще батальон мотострелков на полуторках. Командир полка волосы на голове рвал, когда узнал, сколько на него пленных свалилось. Конвойных выделить не из кого было. Пришлось местных абреков спешно под ружье ставить, благо оружия и боеприпасов у англичан захватили более чем достаточно.

— Внимание, приготовиться к отражению атаки! — с металлом в голосе распорядился Овсянников. Одновременно он продублировал приказ по голосовой рации ближней связи, для командиров звеньев. Руки стиснули штурвал, глаза подполковника неустанно обшаривали горизонт.

На северо-западе вертелась лихая сумасшедшая карусель воздушного боя. Черт побери! Не менее полусотни истребителей сцепились в яростной схватке не на жизнь, а на смерть. Пусть драка идет ниже горизонта группы ДБ-3, на четырех тысячах, все равно риск есть. Вдруг какой-нибудь шальной «Спитфайр» вырвется из свалки и наткнется на бомбардировщики.

А вот и цель английских истребителей. Только сейчас Овсянников заметил плотный строй двухмоторных бомбардировщиков, идущий еще ниже района боя. Отрываются от перехватчиков, тянут к цели. При виде плотного строя своих Иван Маркович восхищенно приподнял правую бровь: хороши! Никто не отстает и не отделяется от группы, никто вперед не вырывается. Строй плотный, так просто его истребителям не взять, с любого ракурса англичан встретит убийственный огонь десятков стволов.

— Сверху! — истошно орет Карпов.

Точно. С превышением в полкилометра на пересечку курса группы идут истребители. С полдюжины. Готовятся атаковать? Овсянников хотел было предупредить эскорт, вспоминал, как это будет по-немецки. Рука сама легла на тангетку рации ближней связи. Стоп. Только сейчас подполковник узнал знакомые по опознавательным таблицам силуэты «Мессершмиттов». Это наши, спешат на помощь своим товарищам.

Однако оживленно здесь, как на проспекте в центре города в выходные. Воздушное наступление как-никак. Ребята уже устали считать встреченные соединения самолетов и отмечать на планшетах районы воздушных боев. Пока советским бомбардировщикам удавалось проскакивать мимо завязывающихся то тут, то там ожесточенных схваток.

Везет. При этой мысли Иван Маркович суеверно постучал по приборной панели. Скорее всего, все дело в том, что вражеская ПВО на пределе. Английское командование старается прикрыть только те объекты, на которые явно накатывается вал бомбардировщиков. На идущую куда-то мимо группу краснозвездных самолетов сил уже нет.

Глава 4

Горящее небо

Внизу тянется однообразный пейзаж южной Англии.

Куда ни кинь взгляд — всюду болота, каменистые осыпи, каналы, оплывшие холмы, иногда встречаются ровные прямоугольники полей, тянутся серые ниточки дорог. Города Овсянников благоразумно обходил стороной. Нечего гусей дразнить, рискуя напороться на зенитки.

Савинцев обратил внимание командира на поднимающиеся к небу слева от курса черные дымные столбы. Видимо, немцы успели там накуролесить. Неожиданно именно в этот момент откуда-то сверху на бомбардировщик сваливаются два «Харикейна». Стремительно приближающиеся машины, характерные профили английских истребителей.

— Стрелок, второй сектор! — кричит Овсянников — Два румба вправо!

Охранение тоже проворонило англичан, даже не чешутся, разини. Пара «Харикейнов» растет на глазах. Кажется, они нацелились прямо на тебя. Неприятное чувство. Ты их видишь и сделать ничего не можешь.

На крыльях ведущего вспыхивают огоньки. Рано. Молодой еще, сопляк. Не выдержали у пацана нервы. Дистанция более 700 метров. Иван Маркович, прищурившись, тянет штурвал вправо. Чуть-чуть. Сбить врагу прицел маневром. Главное, чтоб ведомые строй не потеряли.

Противник приближается, оба англичанина садят по бомбардировщикам длинными очередями. Дураки, патроны зря переводят.

А вот теперь дистанция сократилась. По ушам бьет злобный лай пулемета и быстро смолкает. Карпов бережет патроны, стреляет только наверняка. Первый «Харикейн» резко отвернул вправо и тут же попал под очередь с бомбардировщика капитана Страхова. Видно, что англичанин пытается выровнять машину, удержать на горизонте. От мотора тянется густой шлейф белого дыма. Еще очереди сразу с двух бомбардировщиков. Трассеры впиваются в крылья, мотор, кабину. Хорошо приложили. Потерявший управление истребитель, беспорядочно кувыркаясь, врезается в землю.

А второй?! Иван Маркович крутит головой из стороны в сторону, пытается отыскать лимонника. Вот и он. Не повезло бедолаге. Пара «сто десятых» аккуратно взяла его в огненные клещи. Небо рвут густые очереди. Бой заканчивается, не успев начаться. Англичанин, оставляя за собой дымный хвост, входит в последнее пике. «Мессершмитты» некоторое время следуют за ним, дают еще пару очередей для порядка и возвращаются к подопечным бомбардировщикам.

— Лейтенант Карпов, передай нашему эскорту благодарность. Одну утку они сегодня зажарили, — шутит Овсянников. Немного помолчав, добавляет: — А неплохо ты его шуганул. Как раз под пулеметы ведомых загнал.

Ответа не последовало, Дмитрий Карпов был занят разговором с истребителями.

Незначительное происшествие, первая схватка на этой войне. Счет пока 2:0 в нашу пользу. Неплохо. А у Карпова сегодня первый бой был, между прочим. Молодец парень, хорошо под огнем держится.

Бомбардировщики, натруженно завывая моторами, тянут на север. «Сто десятые» поднялись на две сотни метров выше. Видимо, командир эскорта решил, что следующие атаки тоже последуют с пикирования.

Подполковник бросил взгляд на часы — до цели минут двадцать осталось. Неплохо, очень даже неплохо. Овсянников перед вылетом предполагал, что все будет гораздо хуже. Район воздушных боев они почти миновали. Основной удар люфтваффе сегодня наносился по обороне южной Англии. Советской же дальней авиации достались стратегические объекты в глубине вражеской территории. Недолго осталось топать, если ничего не случится, долетим. Так размышлял подполковник, до рези в глазах вглядываясь в даль, стараясь первым заметить вражеские перехватчики.

Вот и Бирмингем. Перед глазами Овсянникова, как на ладони, разворачиваются городские кварталы, тянутся серые нитки дорог. Мелькнула и убежала в сторону лента реки. Все, как на фотографиях, выданных командирам эскадрилий перед вылетом.

— Паша, выводи на боевой! — командует Иван Маркович.

Противник спит. Проворонили, ротозеи, мать их через колено. И не надо давать им прочухаться. Сразу начнем мероприятие, без доразведки цели. Благо заводы большие, промахнуться сложновато будет. Овсянников чуточку подправил курс машины и дважды качнул крыльями — сигнал ведомым. В эфир он решил не выходить, радиопеленгация у лимонников на высоте.

Два звена капитана Страхова отваливают вправо, у них цель — электростанция. Остальные двенадцать «ДБ-3» выходят на расположенный на городской окраине промышленный район. Истребители сопровождения синхронно отвалили в стороны и спиралью набирают высоту. Им нет смысла лезть под зенитки.

Последние минуты. Нервы напряжены до предела. Высота давно сброшена, еще на подходе к цели. Внизу проплывают кирпичные корпуса, серые шиферные крыши складов. Мелькают какие-то будки, лужи, кусты, огородики, разбитые прямо между промышленными корпусами. Змеится узкоколейка. Маневровый паровоз тянет дюжину платформ с углем. Машинист высунулся из кабины и глазеет на накатывающуюся прямо на него волну бомбардировщиков.

Эх, вывалить бы сейчас груз. Разом половину квартала разровнять можно. И зенитчики не мешают. Нет, это пока не то, нам сегодня авиазавод потребен. Живите пока мирно, до следующего прилета.

— На боевом, — командует Савинцев, — доверни чуть левее. Еще. Вот так держать.

Карту можно и не смотреть. Штурманы ее зазубрили перед вылетом: маршрут, наземные привязки, подходы к цели. Сам Савинцев проследил и проэкзаменовал ребят. Надежный мужик, основательный. А ведь в дальней бомбардировочной совсем недавно, до финской Павел Сергеевич работал в гражданском воздушном флоте.

Бомбардировщик идет прямо на серебристые ангары. Уже можно разглядеть завод, наплывающие на летчика приземистые закопченные корпуса. Внизу заметно движение. Разгружавшие машину у одного из складов рабочие бросаются врассыпную, заслышав прямо над головой рев авиационных моторов. Один мужичок остался перед раскрытыми воротами, задрав голову к небу, вылупил зенки на самолеты.

В сотне метров от бомбардировщика вспухает грязное облако. Рядом еще одно. Опомнились, сукины дети! И отвернуть нельзя. Машина на боевом. Стоит шевельнуть штурвалом, и придется идти на второй заход.

Овсянников краем глаза заметил зенитку на пустом пространстве между железнодорожной платформой и рощицей чахлых скрюченных деревьев. Расчет суетится, солдаты тащат ящики. Ствол автомата медленно ползет вслед за самолетом.

Подполковник невольно втягивает голову в плечи, дистанция пистолетная, сейчас они… Звучит стаккато пулемета. Рядом с зениткой поднимаются пыльные венчики. Англичане бросаются врассыпную, падают на землю, закрыв головы руками. Это Карпов спустился к нижнему ШКАСу. Молодец парень. Что там дальше с зенитчиками было, Иван Маркович не видел, возможности и желания оглядываться нет.

Самолет тем временем прошел над заводским корпусом. Справа в небо тянутся высоченные трубы, впереди ангар из гофры, примыкающее к нему кирпичное здание. На земле стоят два бомбардировщика, здоровенные собаки, четырехмоторные. ДБ-3 легонько вздрагивает и подпрыгивает. Моторы поют чуть веселее, звонче. Пошли, родимые!

Штурвал на себя, прибавить газу и в набор высоты. На земле за хвостом машины громыхнуло. Гулкие раскаты сливаются в один низкий рвущий барабанные перепонки рев.

— Командир, повтори заход. У меня шесть «соток» осталось, — требует штурман.

— Хорошо, — цедит сквозь зубы Овсянников.

Скосить глаза вправо, бомбардировщик Миронова держится рядом, а второго ведомого отнесло в сторону, сейчас он подруливает, чтобы занять свое место за ведущим. Ничего, бывает, главное — не отбился. Остальные экипажи, тоже отбомбившись, набирают высоту и пристраиваются к самолету командира.

Только звено старшего лейтенанта Ливанова с набором высоты уходит прочь от города. Вокруг тройки «ДБ-3» полыхает зарево разрывов. Зенитчики вцепились зубами и не отпускают. За хвостом одного ведомого, кажется, тянется струйка дыма.

— Давай, вытягивай, — шепчет подполковник, — ну, родимый, выползай.

Звено Ливанова заслоняет облако черного дыма. Ушли за завесу. Молодец ведущий, сориентировался. В этот момент машину Овсянникова встряхивает, как на ухабе. Летчик инстинктивно бросает самолет в левый вираж со снижением и сразу тянет штурвал налево. Бомбардировщик выкручивает в небе «змейку». Помогло, снаряды рвутся сверху и слева.

Подполковник жмет тангетку рации:

— Повторный заход выполнять самостоятельно. Сбор в точке один, над дачным поселком.

Жалко, станции ближней связи имеются только на машинах командиров эскадрилий и звеньев. Да и то поставили их буквально за два дня до перелета в Нормандию. В Финляндии работали без них.

Внизу проносятся городские кварталы. Отчетливо видны дома, узкие улочки, паутина проводов между зданиями, деревья. Квартал сверху напоминает разворошенный муравейник, суета и паника на улицах, мечущиеся люди. Многие, когда их накрывает тень бомбардировщика, инстинктивно шарахаются по подъездам и укрытиям. Хаос и беспорядок, никто не понимает, что город бомбить не будут. Ждут, несчастные, что их вот сейчас накроет воющей, летящей с неба смертью.

Зенитный огонь стих. Видимо, зенитки сконцентрированы на подступах к промышленной зоне, в городе их нет. Над авиационным заводом поднимаются столбы дыма, из окон и фонарей корпусов выбиваются языки пламени, рушатся стены, проседают перекрытия.

— Штурман, заходим на цель! — требует Овсянников, усилием воли перебарывая свой страх. Опять придется под зенитки лезть, а они, черти, проснулись все, сколько есть.

— Давай, командир, держи курс на бочки, — в свойственной ему манере просит штурман.

Черт бы его побрал! Где он бочки нашел? И чем они ему мешают? Прямо по курсу черно от клякс разрывов, небо перечеркивают строчки трассеров. Заградительный огонь ведут, уроды недоношенные! По спине ползут мурашки, как подумаешь, что опять придется нырять в этот ад.

— Левее, еще левее, я говорю, — спокойным будничным тоном подправляет штурман, — вон впереди каменный забор и полосатая будка со шлагбаумом.

— Вижу, — нервно бросает Овсянников. От грохота взрывов вырастающей вокруг машины стены огня хочется зажмуриться, да нельзя. Остается только сконцентрироваться на работе и стараться не думать о рвущих дюраль осколках.

— Между забором и стеной бочки, видишь? Серебристые трубы торчат.

Подполковник молча кивает, как будто Савинцев может видеть его жест. И как штурман умудрился разглядеть хранилище ГСМ? В те самые секунды, когда самолет выходил к точке разворота, углядел. Действительно, между забором и невысоким зданием наполовину в землю врыты цистерны, так просто и не поймешь, что это такое.

Из облака дыма выныривает бомбардировщик и прет прямо в лоб самолету Овсянникова. Не видит?! Иван Маркович стискивает зубы и сжимает штурвал до боли в руках, матюги прилипают к языку. Машины стремительно сближаются. Прямо в лицо Овсянникову глядит ствол носового пулемета, взгляд притягивают круги винтов. Жуть. Подполковник успевает дернуть машину влево, уводя от фатальной встречи.

— Куда рвешь?! — кричит штурман. — Правее!

К счастью, летчик встречного самолета успел заметить командирскую машину и отвернул. Бомбардировщики разошлись буквально впритирку, не более полусотни метров друг от друга.

— Номер четырнадцать, лейтенант Туманов, — пробормотал Иван Маркович, заметив знакомую цифру на хвосте самолета. Чуть не протаранил, придурок. Подполковник успокаивается, Туманов сам, наверное, перепугался как следует. Только что отбомбился, вырвался из-под зенитного огня и чуть не столкнулся. Бывает.

Все вокруг затянуто черными дымными кляксами, по обшивке грохочут осколки, над головой целое море огня. Нет, лучше туда не смотреть. В кабине явственно чувствуется вонь сгоревшего кордита. Кисловатый такой запашок. К гулу моторов примешивается свист воздуха в пробоинах в стенках кабины. Два стекла фонаря покрылись сетью трещинок, посередине аккуратненькие дырочки от пуль.

Овсянников успевает оглянуться по сторонам в поиске ведомых. Туточки они. Оба держатся, разошлись немного в стороны, чтоб работу зенитчикам не облегчать, но далеко не отрываются. Хорошо, если они тоже цель нашли, не придется ребятам на третий заход идти.

Цистерны наплывают на остекление кабины, вот они. Из окопа рядом с воротами выскакивает человек и бежит куда-то в сторону. Не выдержали нервы.

— Товарищ подполковник, двадцать восьмой горит, — доносится откуда-то издалека испуганный голос Карпова.

— Пошли! — кричит штурман.

Все. Штурвал на себя и обороты прибавить. Облегченная машина ласточкой взмывает вверх. Кажется, и зенитный огонь стих. Моторы весело поют, самолет слушается рулей. Короткий взгляд на приборы — топлива меньше, чем Овсянников рассчитывал. Баки, наверное, пробиты. Это ерунда, протектированные фиброй емкости сами затягивают пробоины. Не загорелись, и хорошо. А дальность у «ДБ-3» приличная, домой, если желание будет, можно хоть через Шотландию лететь.

Оглянувшись, Иван Маркович увидел расползающееся над землей черное облако. Сквозь дым пробиваются сполохи. Цистерн не видно, все затоплено огнем и дымом. Стена здания медленно заваливается внутрь, крыша проседает и обволакивает собой стальные фермы. Вдруг сквозь мглу пробивается яркая вспышка. Миг, и за хвостом самолета вырастает огненный фонтан.

Ведомые не отстают, держатся, как приклеенные. У лейтенантов Миронова и Хамидуллина первый боевой вылет, а не сдрейфили. Голову под огнем не потеряли. Овсянников отметил для себя, надо после вылета напомнить людям, что плотный строй хорош на маршруте, при бомбежке же желательно разреживаться, не мешать друг другу на противозенитном маневре.

Слева и чуть выше идет пара бомбардировщиков, тоже отбомбились. На хвосте ведущего цифра «17», это Ливанов. Откуда он взялся? Последний раз Овсянников видел звено старшего лейтенанта, когда тот отрывался на противозенитном, уходил прочь от города. И где второй ведомый? Потерял или…? Комполка вспомнил струйку дыма, тянущуюся за машиной младшего лейтенанта Васильева. Да, не обошлось без потерь.

Нажав тангетку ближней связи, подполковник советует ребятам не увлекаться и поворачивает машину к точке сбора. Над дачным поселком уже кружит четверка «ДБ-3». Сверху над бомбардировщиками плывет пара «Мессершмиттов». Поднявшись на три километра, Иван Маркович качнул крыльями, сигнал для экипажей — следуйте за мной.

Карпов тем временем опрашивает по рации командиров эскадрилий и звеньев. Выясняется, что потеряны два экипажа: «двадцать восьмой» старшего лейтенанта Кикадзе и машина младшего лейтенанта Васильева.

С двух самолетов точно видели, как бомбардировщик Кикадзе огненным метеором рухнул на город. Никто из горящего самолета не выпрыгнул. На аэродроме никогда не дождутся вечно картавящего задиристого Ивана Кикадзе, круглолицего с хитрым крестьянским прищуром штурмана Васю Сапшевского и застенчивого, постоянно краснеющего стрелка-радиста Диму.

Не вернется и экипаж Васильева. Истребители сообщили, что бомбардировщик упал на пустошь. А ребята могли и спастись, два парашюта немцы точно видели. Жаль только, вернутся парни уже после войны. С Острова просто так не убежать и спрятаться негде. Наверняка к месту падения бомбардировщика спешат полиция и солдаты.

Постепенно экипажи собираются над точкой встречи и пристраиваются к машине ведущего. Через три минуты появляется группа капитана Страхова. Идут четко, правым пеленгом. Все шестеро. Или нет? Показалось?

— Пять машин, — докладывает радист, — одного потеряли.

— Идем домой, — сухо командует Овсянников.

На душе у подполковника пасмурно. В первый же вылет три экипажа потеряли, и все от зенитного огня. А если бы с перехватчиками не разминулись? Плохо все. Овсянников не ожидал таких потерь над целью. Не думал, что англичане к заводу столько зениток стянут. Тыловой же объект. А что ожидает вторую группу над Эдинбургом? Лучше об этом не думать, пока на аэродром не вернулись. Вон на правом траверсе темнеют точки самолетов. Приближаются, собаки, поднялись на перехват.

Подполковник старается набрать перед боем высоту и добавляет моторам оборотов. В эфир летит приказ сбить строй плотнее и приготовиться к отражению атаки. Эскорт забирается еще выше, «сто десятые» готовятся отсекать «Харикейнов» и «Спитфайров» от подопечных бомбардировщиков.

Глава 5

Перечеркнутое небо

Моторы уверенно тянут машину вперед. Ровный басовитый гул, расплывчатые круги винтов перед моторами, вселяющие оптимизм показания приборов на панели — дорога домой. Самый лучший маршрут — это маршрут на свой аэродром, особенно после того ада, что встретил бомбардировщиков над целью. Да и потом тоже скучать не пришлось.

Сквозь остекление кабины светит солнышко, по приборной доске скачут зайчики. Вокруг чистое, редкое для Англии небо. Ни одного облачка на горизонте.

Группа бомбардировщиков упрямо тянет прямо на юг к Ла-Маншу. «Сто десятые» поднялись на полкилометра выше подопечных и растянулись цепочкой. Они сегодня хорошо поработали: атаку перехватчиков отразили быстро и без потерь.

Тогда, сразу после удара по авиазаводу, в тот момент, когда бомбардировщики только-только собрались вместе, а группа Страхова еще подтягивалась, на горизонте появились английские истребители. Меньше минуты на оценку ситуации и столько же на то, чтобы собрать строй бомбардировщиков в единый ощетинившийся стволами монолит.

Командир группы эскорта, человек умный и рискованный, принял неординарное решение. Истребители сопровождения вместо того, чтобы выйти «Харикейнам» в лоб и связать их боем, наоборот, поднялись выше бомбардировщиков Овсянникова и повернули в сторону. Со стороны можно было подумать, что немцы уклоняются от боя. На этот маневр повелись не только англичане. Штурман Ливанова Макс Хохбауэр весьма образно характеризовал «Мессеров». Причем дикую, невообразимую смесь русской и немецкой брани прекрасно поняли и Ливанов, и стрелок-радист младший комвзвода Зубков.

Это уже потом стало ясно, что немцы этим маневром прикрывали не только основную группу «ДБ-3», но и эскадрилью капитана Страхова. Англичане не уловили подвоха, а, скорее всего, просто напрочь забыли о немецких истребителях. Дюжина «Харикейнов» с азартом ринулась в атаку на самолеты Овсянникова.

Мать их! Полнокровная эскадрилья! При виде приближающихся машин у Владимира Ливанова на спине проступил холодный пот, челюсти свело судорогой. Двенадцать истребителей, и у каждого целая батарея пулеметов в крыльях.

Уже потом, после боя, Владимир догадался, что англичане с первых секунд боя совершили кучу ошибок. Атаковали они разрозненными звеньями, каждый сам по себе. Причем шли они в лоб, и только одно звено отвернуло в сторону, чтобы зайти с правого борта.

Тогда было не до размышлений. Резко крутануть головой и, стиснув зубы, держать свое место в строю. Держать! В лоб Ливанову идет истребитель. Противник стремительно приближается. Хочется втянуть голову в плечи и, заложив вираж, отвалить в сторону. Нельзя.

Можно только стиснуть зубы и держать курс. Идти впритык к соседям, крыло к крылу, прикрывая друг друга пулеметами. Следовать за лидером, не отрываться и поглядывать на ведомых. Взгляд в сторону на бомбардировщик Паши Столетова. Молодец, держится сбоку, чуть приотстав, чтобы не заслонять своим фюзеляжем огневые точки ведущего.

Из кабины Макса Хохбауэра доносится сухой лающий стук ШКАСа. Штурман явно бьет «на испуг». Дистанция пока великовата для прицельной стрельбы. Короткая очередь. Еще одна. Трассеры тянутся к «Харикейну». Не выдержав вид прущего в лоб истребителя, Ливанов прищурился и скосил глаза на своих. Все идут ровно. Держат строй, как на параде. Отстреливаются, черти!

Хорошо видно стрелка в башне ближайшего к машине Ливанова бомбардировщика. Он водит стволом ШКАСа из стороны в сторону, явно не может выбрать, в кого из падающих на него сверху истребителей лучше стрелять. Наконец пулемет оживает. К ведущему тянутся огненные пунктиры.

Англичане немедленно открывают ответный огонь. На крыльях «Харикейнов» вспыхивают огоньки, более полудюжины на самолет. Собьют? Это же целый ливень пуль. Нет, ведущий уже уматывает: нервы не выдержали или стрелок бомбардировщика его задел.

Противник, кажется, атакует со всех сторон. Дистанция эффективного огня. Апогей боя. Сейчас или кто-то из наших не выдержит и дрогнет, развалит строй, или англичане проскочат над бомбардировщиками на встречных курсах. В этот момент стрелкам не зевать — бить истребители в брюхо кинжальным огнем с пистолетной дистанции.

Откуда-то сверху выскакивает двухмоторный самолет с крестами на плоскостях и киле. Это наши! Немцы точно рассчитали момент удара. Двухмоторный «Ме-110» не слишком быстр и тяжеловат на маневре. Зато стремительная атака с пикирования в исполнении этой машины страшна. Особенно если учесть носовую батарею из двух пушек и четверки пулеметов.

Англичане не выдержали обрушившийся на них сверху черный ураган, бросились врассыпную. Иначе и быть не могло, истребитель — машина хрупкая. Владимир Ливанов заметил два дымящих, беспорядочно кувыркающихся «Харикейна». Земля им пухом, и к черту!

К чести англичан, они не отступили, а, справившись с секундным замешательством, попытались навязать немцам маневренный бой на горизонтали. Неудачно. Вогнав в землю еще один перехватчик, «Мессершмитты» разорвали огневой контакт и ушли догонять бомбардировщики, огрызаясь на пару увязавшихся следом смельчаков из хвостовых пулеметов. Через минуту охотники отстали, нескольких хлестнувших по плоскостям очередей оказалось достаточно, чтобы понять, чем закончится игра, стоит дюжине «сто десятых» обратить внимание на нахалов.

— Командирам звеньев доложить о повреждениях. Внимательно осмотреть ведомых, — неожиданно ожила рация ближней связи.

— Моторы работают, приборы в норме. Столетов топает следом, повреждений не видно, — на автомате отозвался старший лейтенант Ливанов, успев только пробежать глазами по приборной доске и бросить короткий взгляд в сторону ведомого.

— У меня ранен радист, — звучит усталый голос лейтенанта Филатова, — у двенадцатого оторван элерон, еще над целью.

Короткие доклады командиров звеньев и комэсков следуют один за другим. Люди только сейчас вспомнили о передатчиках. Хорошо еще, никто не додумался выключить аппарат, чтоб в кабине лишние лампочки не мигали.

— Идем домой. Возвращаемся прежним курсом. О повреждениях моторов докладывать незамедлительно, — требует Овсянников.

С того времени прошел почти час. Группа на крейсерской скорости идет над южной Англией, с каждой минутой приближаясь к Проливу. Противник пока не беспокоит. Видимо, англичане поняли, что плотный строй группы бомбардировщиков под прикрытием истребителей мелким группам перехватчиков не по зубам, а лишних эскадрилий «Харикейнов» и «Спитфайров» у них просто нет. Все небо севернее Пролива полыхает огнем и швыряет на землю горящие самолеты.

Постепенно напряжение спало. Владимир Ливанов уже не шарит безостановочно глазами по небосклону. Полет проходит относительно спокойно. Подполковник Овсянников заблаговременно обходил вспыхивавшие то тут, то там яростные схватки. Получив по радио предупреждение, он изменил курс, повернув на запад, чтобы миновать крупную военно-воздушную базу, над которой крутилась сумасшедшая карусель «собачьей схватки».

— Смотри, командир, — заметил Макс, — нашим туго приходится.

— Вижу, — скрипнул зубами Ливанов.

Он уже несколько минут наблюдал за армадой «Юнкерсов», отбивавшейся от навалившихся на них со всех сторон англичан. Бой шел в пяти-шести километрах от эскадрилий «ДБ-3».

— Как собаки на медведя, — прокомментировал радист.

— Они еще с бомбами. Вот их и грызут.

— Черт! Еще один загорелся! — возмущенно выдохнул Макс, провожая взглядом горящий бомбардировщик. «Юнкерс» шел к земле, оставляя за собой густой шлейф черного дыма. Острый глаз Владимира заметил два купола раскрывшихся в небе. Выпрыгнули, спаслись.

Нет, горящая машина вдруг вильнула в сторону, выровнялась и пошла в сторону серых домиков и серебристых ангаров полевого аэродрома. Именно с этого аэродрома, по всей видимости, и поднялись перехватчики, вцепившиеся в соединение «Юнкерсов».

Горящий самолет приближался к воздушной базе. Видно было, что летчик не выпрыгнул, не оставил машину и крепко держит ее на последнем боевом курсе. Зенитчики всполошились, в небе расплылось несколько черных клякс. Хаотичный, неприцельный огонь. Как заметил Ливанов, зениток на аэродроме немного. Последние два километра, километр. Горящий «Юнкерс» прошел над ангаром, чуть было не задев его винтами, и ударил в неприметное приземистое каменное здание. К небу взметнулось пламя, черный столб дыма, летящие во все стороны обломки.

— Две тонны нагрузки. Не меньше, — заметил Макс и хрипло добавил: — Они за это заплатят.

Остальные «Юнкерсы» пробивались к аэродрому, отстреливаясь от вражеских истребителей. Наконец они дотянули. Англичане, как по команде, прыснули в стороны. Секундная передышка, в дело вступили зенитки. К счастью, их было мало.

Не обращая внимания на рвущие воздух, сеющие вокруг себя смертоносные облака осколков снаряды, тяжелые самолеты один за другим сваливались на крыло и ложились на боевой курс. Еще минута, и аэродром накрыли грязные кусты разрывов. Огонь зениток стих. И опять на выходящие из пикирования бомбардировщики набросились вражеские истребители.

Самый опасный момент — «Юнкерсы» еще не успели сбиться в плотный оборонительный строй. Сейчас их можно валить по одному. Проклятые англичане! Ливанов кусал губы от боли и злости, не в силах выдержать вид горящего, кувыркающегося бомбардировщика. Подкравшийся с хвоста «Спитфайр» расстрелял немца буквально в упор, в считаные секунды выплеснув скорострельную злобу восьми своих пулеметов.

Тяжело, практически невозможно смотреть со стороны, как гибнут боевые товарищи, будучи не в силах прийти им на помощь. Невозможно, но частенько приходится. Ливанов не слышал короткий радиообмен, прошедший пять минут назад между подполковником Овсянниковым и командиром эскорта гаупманом Шрейдером. Он только внезапно понял, уловил шестым чувством, что с боку и сверху его никто не прикрывает. Дружеского плеча «Мессершмиттов» нет.

— Стрелок, оглядеться по сторонам! — от зубов отлетела вбитая в подкорку до автоматизма фраза.

— Над нами чисто. Командир, вижу наших крестокрылых. — Сергей Зубков буквально захлебывался от восторга. — Как он его!

Владимир сам уже видел «сто десятых». Ястребы гаупмана Шрейдера успели за три минуты долететь до района боя, зайти со стороны солнца и сейчас, разбившись на пары, атаковали англичан. Военное счастье переменчиво, миг, и перехватчикам стало не до бомбардировщиков.

«ДБ-3» тем временем поднялись выше и шли прямиком к Ла-Маншу. Иван Маркович, отпустив эскорт, решил больше не рисковать — мало ли на кого можно напороться на завершающем отрезке пути. Вскоре английский аэродром и кровавая схватка в его окрестностях остались позади.

Владимир уже не видел, как англичане, потеряв тройку своих, отправили в последнее пике четыре «Ме-110». Жестокая карусель «собачьей схватки», преимущество в которой у легких и маневренных «Спитфайров» и «Харикейнов». Он не видел и прорвавшуюся на помощь своим четверку «Эмилей». Только через пару дней летчики полка узнали, что из того рейда не вернулась половина группы гаупмана Шрейдера. Сам командир, будучи раненным, буквально чудом довел покалеченную машину до своего аэродрома.

Над островом Уайт группу неожиданно атаковало звено «Харикейнов». Спикировавшие со стороны солнца истребители проскочили мимо звена старшего лейтенанта Журавлева и обстреляли его ведомых. Ответный огонь бомбардировщиков запоздал. Стрелки спохватились только тогда, когда пули «Браунингов» уже рвали фюзеляж и консоли бомбардировщика с номером «23».

К счастью, льющийся из пробитых баков бензин сразу не загорелся, а затем пробоины затянуло, забило фиброй. Бомбардировщик младшего лейтенанта Ковалева уверенно держался на курсе. Тяжелая машина очень живуча, еще во время Персидской операции выяснилось, что «ДБ-3» одной очередью не завалить.

Беда не приходит одна. Уже над проливом «двадцать третий» начал постепенно отставать от своих. Кирилл Журавлев передал по рации, что видит над правым мотором ведомого дымок. Поврежденный пулеметной очередью двигатель отказал. Второй мотор еще тянул. До Франции оставались считанные километры. Опасности позади, здесь, над серыми волнами Ла-Манша, можно не бояться вражеских истребителей.

Овсянников сбавил скорость своего самолета, тем самым притормаживая строй группы. Потом, на земле, подполковник никак не мог себе объяснить, почему он принял это решение. Интуиция заставила немного опустить сектор газа. Что-то черное, нехорошее кольнуло душу — не следует бросать поврежденную машину. Действительно, предчувствия оправдались.

Уже над заливом Сены, в виду серой полоски континентального берега, дым от мотора самолета Ковалева повалил сильнее. Из-под кожуха выстрелил язык пламени. Еще несколько секунд, и крыло бомбардировщика объял огонь. Что там произошло, почему машина загорелась, осталось неизвестным. Потом консилиум механиков пришел к выводу, что малоопытный летчик забыл инструкцию и не перекрыл подачу топлива к поврежденному мотору.

Ковалев пытался сбить пламя скольжением, но неудачно. Радист на вызовы не отвечал. Журавлев по ближней связи передал, что видит Петю Абрамова, стрелка-радиста в экипаже Ковалева сидящим в верхней башне. Стрелок склонился над пулеметом, на сигналы не реагирует. Ранен? Убит? Все может быть.

За самолетом тянется густой черный шлейф, крыло горит. Огонь все ближе и ближе подбирается к фюзеляжу. Кирилл Ковалев помахал напоследок товарищам и отвернул вправо от курса группы. Видимо, решил попытаться доползти до берега в районе Байё.

Ребята, стиснув зубы, многие со слезами на глазах, смотрели вслед товарищам. Старший лейтенант Журавлев тоже отделился от группы и шел за машиной Ковалева. Два самолета медленно удалялись, пока не превратились в черные точки на горизонте. Черный шлейф от горящего бомбардировщика хорошо был виден издали. Неожиданно он исчез, пропал из виду.

До аэродрома группа дошла без приключений. Машины четко, одна за другой, заходили на посадку. Владимир Ливанов приземлился одним из последних. К замершему у края летного поля, близ капониров, бомбардировщику подбежали механики. Макс и Владимир к тому времени уже выбрались из машины по веревочной лестнице через нижний люк кабины штурмана. Осталось только дождаться Серегу Зубкова, радист задержался в своей кабине, как он передал по СПУ, парашют зацепился за рычаг и распустился.

Первым делом, спустившись на землю, Ливанов рухнул на бетон и со стоном потянулся за пачкой папирос. Руки немного подрагивали, и прикурить удалось только с третьей спички. Макс бухнулся рядом с летчиком и, заложив руки за голову, уставился в небо. Так он и лежал минут пять, не обращая никакого внимания на суетящихся вокруг самолета механиков и оружейников.

— А тихо-то как, — наконец протянул Макс, открыв глаза.

— Где вы тишину нашли, товарищ лейтенант? — полюбопытствовал младший комвзвода Зубков. Стрелок-радист как раз проходил мимо лежащих на бетонке под самолетом летчика и штурмана.

К бомбардировщику в этот момент подъехала полуторка с топливной цистерной, двое голых по пояс оружейников катили тележку с ФАБ-250. Механики, отчаянно матерясь, латали полуметровую пробоину в левой консоли. Рядом с машиной Ливанова мотористы снимали кожух с правого двигателя бомбардировщика лейтенанта Столетова. Нет, тишиной на самолетной стоянке и не пахло, даже намека на тишину.

— Зато моторы молчат, — загадочным тоном протянул Хохбауэр.

Зубков только покачал головой, удивляясь непонятной простому русскому человеку душе штурмана и, присев на корточки над Владимиром Ливановым, осторожно отлепил от его губы погасший окурок. Затем радист суеверно перекрестился и полез в нижний люк самолета проверить работу рации. При возвращении с задания на родной аэродром Зубкову показалось, что приемник немного барахлит.

— Пусть спят, бедолаги, — прошептал себе под нос радист, выкручивая крепежные винты из рации.

Он, в отличие от летчика и штурмана, уже знал, что через два часа экипаж снова пойдет в бой. Приказ подготовить неповрежденные машины к вылету подполковник Овсянников передал на аэродром еще в небе над Ла-Маншем. Как в большинстве случаев, командир оказался прав — к моменту возвращения группы Овсянникова на КП из штаба дивизии пришел приказ: сегодня же подготовить вылет и нанести удар по авиамоторному и химическому заводам у Ньюкасл-апон-Тайна.

Естественно, Иван Маркович первым делом позвонил в штаб. На том конце провода ему как-то нехорошо обрадовались и тут же соединили с Семеновым. Выслушав доклад, генерал-майор грубо оборвал Овсянникова, собравшегося осторожно поинтересоваться срочностью и обязательностью последнего приказа, и потребовал уже через два часа поднять в небо весь полк.

Побагровевший от такой новости Иван Маркович набрался смелости и заявил, что в данный момент в его распоряжении семь бомбардировщиков и пять экипажей, не участвовавших в утреннем налете. Кроме того, из рейда на Бирмингем на аэродром вернулись 14 самолетов. Часть машин повреждена и не может подняться в воздух без срочного ремонта. И за два часа не успеем собраться, заправка топливом только одного бомбардировщика занимает час времени. Подготовка к вылету займет не менее трех часов, это в лучшем случае. Про себя Овсянников подумал, что не грех бы еще дождаться группу Иванова. Кто знает, сколько машин вернется домой?

Выслушав аргументы подполковника, Семенов потребовал пригласить к телефону майора Чернова. В этот момент решалась судьба Овсянникова. Обстановка нервная, чувствовалось, что комдив готов отстранить от командования не оправдавшего надежды подполковника. Сам Иван Маркович философски отнесся к возможной опале. Куда больше его беспокоили предполагаемые потери. Он по себе знал, что двух-трех часов на отдых людям будет мало.

— Разжалуют, ну и черт с ним, — пробормотал Овсянников, протягивая трубку заместителю.

Майор Чернов, в свою очередь, с застывшей каменной улыбкой на лице выслушал категоричные требования комдива и неторопливо, с расстановкой, повторил аргументы своего командира:

— Нет, вылетим через три часа, раньше машины подготовить не успеем. Примерно 20 экипажей поднимем. Надо уточнить у механиков, сколько самолетов сможем поднять. Да, получили повреждения над целью. Зенитный огонь плотный, и истребители перехватили после бомбометания.

— Ладно, передай трубку своему Овсянникову, — согласился генерал-майор. — Группу поведешь ты. Слышишь?! Разнести завод к чертовой матери!

— Да, слушаю, товарищ генерал-майор. — Иван Маркович, поблагодарив зама коротким кивком, прижал трубку к уху.

— Даю три часа на подготовку, и чтоб две эскадрильи подняли! — рыкнул Семенов. — Цель очень важна. Союзники сегодня там две дюжины самолетов потеряли. Повторить удар они не могут, значит, рисковать придется нам. Вы ведь дальнебомбардировочная авиация, — добавил комдив чуть тише. В его голосе чувствовались просящие нотки. На миг Овсянникову почудилось, что Семенов готов извиниться за резкий тон. Нет, всего лишь почудилось.

— И не забывай, мы только с сегодняшнего дня включились в работу, а немцы уже третий день ведут воздушное наступление. Не дело за спинами союзников отсиживаться. Работайте, подполковник.

Положив трубку, Овсянников опасливо огляделся по сторонам и подмигнул смотревшим на него Чернову, Савинцеву и Абрамову. На его взгляд, последняя фраза комдива не имела абсолютно никакого смысла: в отличие от немцев, стянувших на западный рубеж почти всю свою авиацию, Советский Союз перебросил во Францию и Голландию всего только два полка «ДБ-3» и одну эскадрилью «ТБ-7». С такими силами нам остается только роль помощников, но никак не главной ударной силы.

— Пойду пройдусь по полю, с людьми поговорю, — вздохнул помполит.

Дмитрий Сергеевич чувствовал себя не в своей тарелке. Мало того что приходится на земле сидеть, пока ребята с империалистами дерутся, так еще командиру ни за что ни про что досталось. Как подметил Абрамов, Овсянникова в полку любили — плохо будет, если мужика смайнают в комэски или простые летчики, однозначно это отразится на моральном уровне коллектива. Такие вещи Абрамов селезенкой чувствовал и понимал. Нельзя командира после первого боя снимать. Человеку доверять надо, тогда и он на все сто выложится, кровь из носу — дело сделает.

Глава 6

Бесконечный день

В отличие от летчиков, отдохнуть после вылета Овсянникову не удалось. Стакан крепкого чая, папироса, и за работу. К сожалению, командиру все чаще приходится не во главе сплоченных звеньев в бой идти, самому цель выискивать, а в кабинете с бумагами и людьми работать. Ну, не в кабине, а за столом у телефона. Работать пришлось не только Овсянникову, после получения новой задачи из дивизии на безделье никто не жаловался. Первым делом Иван Маркович собрал летных специалистов и озадачил их прокладкой курса на Ньюкасл-апон-Тайн.

Полковой военинженер Аристарх Селиванов в течение получаса лично обошел все вернувшиеся с задания бомбардировщики и, ввалившись на командный пункт, ошарашил всех одним-единственным вопросом:

— Я все понимаю. На войне иначе не бывает. Скажите, сделайте одолжение: на какой ёкорный бабай было лезть под зенитный огонь?

— Не понял?! — Иван Маркович оторвал глаза от карты и медленно выпрямился. — Нет, заходим не с севера, а с юго-запада. Ориентиры приметные, — Савинцев не обратил никакого внимания на появление инженера. Штурман был слишком поглощен решением задачи, чтобы еще отвлекаться на всякие мелочи.

— Ты же опять, как над Петсамо, прямо в огонь полез, — невозмутимо продолжал Аристарх Савельевич. Инженер полка имел моральное право на такой тон, не первый год на службе, матчасть полка он знал досконально. По большому счету, на Селиванове все и держалось. Кроме того, во время финской войны инженеру не один раз приходилось ремонтировать самолет Овсянникова, латать продырявленную осколками и пулями машину.

— Товарищ военинженер второго ранга, извольте заняться своим прямым делом, готовить машины к вылету, — медленно, по слогам процедил подполковник, — а разбор полетов будет завтра на утреннем построении. Там и выскажетесь. Усек?

— У тебя два бака насквозь пробиты, стенки разодраны в клочья. И как не загорелся? Гидроприводы бомболюков разбиты. Фюзеляж и консоли в дырах. Дальше перечислять?

— Маркович, где у лимонников радиолокационные станции стоят? — повернулся к командиру Савинцев.

Заметив, что Овсянников смотрит не на карту, а на инженера, штурман потер пальцем переносицу и недовольным тоном осведомился: — В чем дело?

— В Шотландии точно есть. Под Кингстоном должны быть. Ты думай не о станциях, а чтоб кратчайшим курсом к цели выйти. Тогда они не успеют поднять перехватчики, — заметил Чернов. Майору тоже проблемы с техникой были побоку, все, что не касалось непосредственно вылета, отошло на второй план.

— Товарищ Селиванов, сколько машин готово к вылету? — раздраженно бросил Савинцев, он успел сориентироваться в обстановке и задал единственно верный вопрос, заставивший военинженера вспомнить о делах более важных, чем раздача летчикам и штурманам советов, как лучше бомбить врага.

— Вот так-то, — поддержал штурмана комполка, — идите работайте.

Как только за Селивановым закрылась дверь, наблюдавший за развернувшейся у него на глазах сценой дежурный офицер прыснул в кулак и тут же закашлялся.

— А вы, лейтенант Гордеев, не подсматривайте. Через 24 минуты вас сменят. — Овсянников вспомнил, что лейтенанту скоро придется идти в бой.

— Слушаюсь!

— Дежурным будет неудачник с покалеченным самолетом, — подытожил подполковник, возвращаясь к рабочему столу.

Майор Чернов до этого момента не вмешивался в разговор. Дождавшись, когда комполка и штурман вернутся к работе, Иван Васильевич ткнул пальцем в точку на карте рядом с целью и заявил:

— Заходим с запада. Однозначно. Ориентируемся над морем по береговой черте и на форсаже идем к цели.

— Не промахнетесь?

— Пахомыч дорогу найдет. — Чернов имел в виду своего штурмана капитана Малюгина. Пятнадцать лет прослуживший в гражданском флоте и пришедший в ДБА всего полгода назад во время финской, седовласый, чуточку меланхоличный штурман пользовался всеобщим уважением однополчан, звали его исключительно по отчеству.

— А если?

— Иначе не получится. У империалистов на севере приличные силы, немцев они хорошо потрепали. А мы вообще идем без прикрытия. Нет! — майор Чернов рубанул ладонью над картой. — Единственный наш шанс — отбомбиться, пока они не спохватились. Действовать будем быстро.

— Без истребителей, с тремя нашими огневыми точками, — вздохнул Савинцев, — удачи тебе, Иван Васильевич.

— К черту! — сплюнул Чернов.

— Товарищ подполковник, — дверь в радиоузел распахнулась, и в комнату буквально влетел раскрасневшийся радист, — передача от капитана Иванова!

— Ну?! — все присутствовавшие офицеры разом повернулись к радисту.

— Возвращается. Идет над морем. Капитан Иванов сообщает, что задание выполнено, при этом потеряно… — старшина запнулся, — потеряно, товарищ подполковник, семь экипажей.

— Проклятье! — Иван Чернов с размаху долбанул кулаком по столу. Крепкая дубовая мебель выдержала, но чернильница от сотрясения соскользнула на пол и разбилась.

— Семь экипажей, двадцать один человек, — растерянно пробормотал себе под нос Овсянников. Секундная слабость, затем командир взял себя в руки: — Свяжитесь с немцами, предупредите о возвращении группы. Не хватало нам еще под свой огонь попасть, — тихо добавил подполковник.

— По моим расчетам, Иванов вернется до взлета группы Чернова, — Савинцев демонстративно посмотрел на наручный хронометр, — поспрошаем, что там на севере деется?

Действительно, расчет штурмана оказался верен, группа вернулась вовремя. Сначала пришло сообщение от радиолокационной станции в Брюгге — немцы заметили соединение тяжелых бомбардировщиков. Затем было получено подтверждение с постов ВНОС: летят двухмоторные самолеты с советскими опознавательными знаками. К моменту подлета авиагруппы на аэродроме собрался практически весь личный состав полка.

Люди с тревогой смотрели в небо. Весть о тяжелых потерях эскадрильи Иванова успела распространиться среди людей. Все ждали возвращения товарищей, и, как заметил Овсянников, судя по выражениям лиц, коротким фразам, бросаемым между ребятами, многие не надеялись на лучшее. Сегодня очень тяжелый день. Практически все, кто на собственной шкуре, кто по рассказам товарищей, поняли, что легкой победы не будет. Бои над Англией идут жестокие, потери с обеих сторон огромны.

День еще не закончился, а уже приходится готовиться к новому вылету. Кто не вернется на этот раз? Кого из группы Чернова не дождутся на авиабазе Ла Бурж? Кто из группы Иванова ползет на аэродром с разбитыми плоскостями, на одном моторе, с ранеными товарищами в кабинах? А кто остался там, за проливом? И живой ли?

— Летят! — пронесся над аэродромом громкий возглас.

На севере показались темные точки самолетов. Наши? Нет, самолеты шли на высоте, вскоре в них можно было узнать знакомые силуэты «Хе-111». Немцы прошли над летным полем и повернули на юго-восток.

Через пять минут с вышки передали, что видят еще одну группу самолетов. Не усидевший в затхлой, прокуренной атмосфере командного пункта подполковник Овсянников приложил ладонь ко лбу и прищурился, стараясь разглядеть приближающиеся самолеты. На душе у него было неладно. Тревога давила на плечи, как пудовая гиря.

Самолеты все ближе и ближе, они снижаются. Двухмоторные однокилевые машины. Да, это наши. Привычный, знакомый силуэт «ДБ-3». Вскоре бомбардировщики настолько приблизились, что можно было разглядеть звезды на крыльях.

Первая тройка сделала круг над аэродромом, ведущий качнул крыльями, затем машины снова набрали высоту. Самолеты идут четко, моторы работают, на хвосте лидера отчетливо видны цифры «05», номер машины капитана Иванова. Пока звено комэска кружило над аэродромом, остальные бомбардировщики садились с ходу.

Первая машина докатилась почти до конца летного поля и резко, со скрипом остановилась, чуть было не поломав стойки шасси. Бросившиеся к самолету техники и солдаты роты охраны помогли экипажу выбраться из машины. Пилота пришлось выносить на руках, у него только и хватило сил, чтобы открыть люк, отстегнуть ремни и упасть на пол кабины в лужу собственной крови. Молодой, безусый двадцатилетний парень держался до последнего и потерял сознание, только посадив самолет.

Подбежавшие к машине санитары сняли неумело наложенную поверх штанов повязку. Задыхающийся от быстрого бега полковой врач Арсений Михайлович сунул первому попавшемуся человеку свой чемоданчик и склонился над пациентом. Работал военврач третьего ранга быстро, благо недостатка в помощниках У него не было. Только после того как Арсений Татаринов извлек из раны осколок и наложил швы, летчика унесли в медсанчасть.

Остальные самолеты садились, как положено, летчики вовремя сбрасывали скорость и старались подкатить машины к своим стоянкам. Вид приземлившегося пятым самолета заставил перекреститься даже коммунистов и убежденных атеистов. Никто не мог понять, как самолет вообще долетел до аэродрома, как он держался в воздухе? На бомбардировщике места живого не было.

Половина стабилизатора оторвана, консоли и фюзеляж сплошь в пробоинах. Аккуратные строчки пулеметных очередей и рваные дыры от снарядов, в иную собака проскочит. Кожух правого мотора сорван, элерон болтается на тягах. Башня стрелка-радиста разбита напрочь, ШКАС искорежен вплоть до того, что прицел срезан осколком и ствол иссечен.

Однако бывают в этой жизни чудеса. Оба мотора дотянули избитую машину до аэродрома, бензин не загорелся, стойки шасси нормально вышли и зафиксировались замками. А самое удивительное — никто из экипажа не получил ни царапины. Бывает и такое.

Спустившийся из кабины летчик протолкался сквозь облепивших самолет однополчан.

— Да живой я, живой. Тише, блин горелый! Ребята тоже живые, сейчас выберутся.

Отойдя на пару десятков шагов от бомбардировщика, младший лейтенант Нефедов обернулся, сорвал с головы летный шлем и замер. Готовая сорваться с его губ грубоватая шутка примерзла к языку. Глаза младшего лейтенанта буквально полезли на лоб.

— Мать твою за ногу! — только и смог выдавить из себя летчик. До этого момента он и не подозревал, во что превратили его машину зенитные снаряды и пулеметы вражеских истребителей.

Из кабины самолета все воспринимается немного по-другому. Показания приборов в норме, дисбаланс нагрузки на рули устраняется триммерами. А стрелку-радисту Кузнецову вообще повезло, что в тот момент, когда два «Харикейна» разносили пулеметами верхнюю башню, он выцеливал из нижнего пулемета англичанина, пытавшегося поднырнуть бомбардировщикам под брюхо.

— Восемь приземлились. Трое кружат, — мрачным тоном негромко проговорил Овсянников.

— Иванов передавал, что сбили семерых. Значит, еще шестеро топают следом, — попытался ободрить командира Селиванов. Ради такого дела, как встреча экипажей, военинженер бросил дела и присоединился к полковому командованию, в данный момент плотной группой державшемуся на краю летного поля недалеко от домика КП.

— Помнишь экипаж Ковалева? — скривился старший политрук Абрамов. Эту потерю помполит переживал больше всего. Поверить не мог, что вот так вот, уже вырвавшись из огня, и…

— Да-а. — Савельев непроизвольно опустил глаза. — Бывает и так.

Сопровождавший машину Ковалева старший лейтенант Журавлев вернулся на аэродром сразу после того, как приземлился последний самолет группы Овсянникова. Нахмурившийся летчик, покусывая губы, доложил, что видел, как горящая машина рухнула на землю над прибрежными дюнами. Из самолета никто не выпрыгнул.

— Летит! — прокричали с вышки управления полетами.

На горизонте появились две точки. Еще через четверть часа подошла тройка «ДБ-3». У командира звена и одного ведомого отказало по мотору. Второй ведомый не покинул товарищей и шел за ними следом, сбросив обороты моторов до минимума.

— Ну, Ваня, пора и тебе двигать, — Овсянников по-дружески хлопнул заместителя по спине, — ни пуха, ни пера.

— К черту! — привычно ответил Чернов и коротко добавил: — Прорвемся.

Доложившийся к этому моменту по форме Андрей Иванов рассказывал, что над Шотландией их встретили истребители. Противник вовремя обнаружил группу, явно радиолокатором. Пришлось прорываться с боем. Повезло, что истребителей у противника было немного и зенитный огонь слабый.

Четверых потеряли при подходе к цели, трое были сбиты на обратном пути. Воздушные стрелки записали на свой счет трех «Харикейнов». Бомбометание провели с высоты 2000 метров, одновременно отбиваясь от «Харикейнов» и «Спитфайров». Бомбы большей частью легли на территорию завода, это точно. Каков ущерб, капитан Иванов уточнить не мог, но пожары были, и не один.

— Экипажи Плиева и Тимохина выбросились с парашютами, — докладывал Иванов, — Зинин упал в порту. Из самолета никто не выпрыгнул.

— Остальные?

— Что сказать про остальных? — прищурился капитан. — Володихин сгорел, машина упала на город. Семена Машкина подбили самым первым, отстал от группы. Что с ним, не знаю. Остальных не видел.

— Треть группы, — вздохнул Овсянников. — Отдыхай, капитан, и ребята пусть отдыхают. Завтра в семь утра построение.

Глядя вслед сгорбленной фигуре капитана, Иван Маркович еще раз глубоко вздохнул и полез в карман за портсигаром. Такие потери! А день-то еще не закончился. Выкурив папиросу, Овсянников немного успокоился — ребят уже не вернуть, а жить надо. Нечего нос вешать, завтра по планам всего две цели, и обе в досягаемости «Ме-110». Эскадрильи пойдут в бой с истребительным сопровождением.

По дороге к столовой подполковник остановил встречного солдата и попросил его найти и пригласить в штаб полка к четырем часам капитана Гайду. За этот день на Овсянникова свалилось столько хлопот, что он совсем забыл об особисте и его делах. А дела у Михаила Гайды ох какие интересные и хлопотные. Овсянников дорого бы дал, чтоб со стороны особого отдела и аэродромной охраны вопросов не было, но не получается. Не у себя дома находимся, на оккупированной немцами территории. Вот и возникают на этой почве дурные вопросы и лишние проблемы.

К слову сказать, вскоре выяснилось, что особист с утра взял с собой отделение автоматчиков и уехал в Ла Бурж. Замотавшийся Овсянников совсем забыл, что Гайда сегодня собирался пообщаться со своими немецкими коллегами и, если удастся, окончательно вбить в головы мэра и его присных, что трогать советских солдат опасно для жизни.

Особистом полковник был доволен. Нормальный мужик Михаил Иванович. Дело знает туго и с людьми держится ровно. Хорошая черта, и как в свое время подметил Иван Чернов, редкое дело для малиновых петлиц.

Может, все дело в том, что Гайда в молодости закончил филологический факультет МГУ? Нет, тоже не причина — Овсянников за свою жизнь повидал немало людей, встречался ему разный контингент, в том числе и натуральная образованщина. Этим словом Иван Маркович именовал кадры вроде бы прилично воспитанные, образованные, из интеллигентной среды, но, по сути, натуральное старорежимное дерьмо в пенсне. Пока молчит, его еще можно терпеть, но как пасть раззявит, так и хочется взять из солдатской портомойной старые, заношенные портянки и запихнуть их в гражданина заместо кляпа.

Михаил Иванович не таков. С людьми на равных, если это не мешает службе. Весной этого года было дело, полк тогда после финской в крымских Саках базировался, солдатик-первогодок рванул в самоволку к местной красавице. И мало того что рванул, так еще пост бросил. По-хорошему светили щенку трибунал и дорога в дальние края, где и медведь за красавицу сойдет. Повезло, дело первым дошло до Гайды. Особист разобрался, вопрос замял, заставил ребят написать нужные рапорта. Паренек-самоход, конечно, получил свое по самые гланды, месяц из нарядов не вылазил, зато без судебного заседания обошлось.

Дожидаясь возвращения капитана Гайды, подполковник созвонился со штабом и поинтересовался, когда до Ла Буржа доползут вагоны с полковым имуществом? По данным на вчерашний день, эшелон все еще идет по Германии и никак не может добраться до полка. Неужели французы линию Мажино восстановили? В ответ Овсянников получил стандартные заверения:

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник, тылы подойдут. Небольшая задержка на железной дороге. Проблема решается.

— А как мне самолеты ремонтировать, если половина хозяйства инженерной службы застряла в этом треклятом эшелоне? Где медикаменты? Откуда я возьму полсотни моторов? Ась? Не слышу. Говорите громче, — издевательским тоном переспросил командир полка и, не давая интенданту опомниться, с нажимом потребовал: — Где мои оружейники? Где второй врач и фельдшеры? В немецкий госпиталь, говорите, раненых отправлять? А когда до моего полка десять автомобилей дойдут? Вы их что, на своем горбу тащите? Соедините меня с Семеновым. Когда будет? Хорошо, перезвоню через три часа.

Швырнув трубку на рычаг, Иван Маркович подмигнул связисту.

— Вот так, младший лейтенант, надо с тыловиками разговаривать.

— Думаете, привезут?

— А куда они денутся? Мы на переднем крае, за снабжением нашей дивизии сам Чкалов следит. — Упоминая знаменитого заместителя главкома авиации, Овсянников широко улыбнулся.

Он помнил, как Валерий Чкалов в декабре прошлого года нежданно-негаданно прилетел на их аэродром и, ознакомившись с ситуацией, устроил жуткий разнос тыловым службам. На следующий день, нет, уже к вечеру у всего личного состава было новенькое зимнее обмундирование. Командир БАО выкопал и запустил подогреватели моторов. Даже солдатам аэродромной охраны организовали горячий чай на посты и пулеметные вышки. Нет, что бы всякие штатские ни говорили, а Валерий Павлович был летчиком и остался летчиком, несмотря на кабинетную работу.

Проблема между тем никуда не делась — полк не обеспечен тылами, патронов и авиабомб на пять вылетов, людей мало, ремонтировать самолеты нечем. Запасных авиамоторов и пулеметов раз-два и обчелся. Хорошо, горючки — хоть залейся. Прямое снабжение с баз люфтваффе. С продовольствием тоже пока хорошо, немецкий комендант включил все авиачасти в первоочередной список, не разбирая своих и чужих. Да, с немецкой администрацией Тойво Матисович быстро нашел общий язык — и он, и майор Вильгельм Акст — оба из крестьян, оба основательные, запасливые и немного прижимистые.

Время за работой течет незаметно. Засидевшись за разбором заявок инженера и командира БАО, Овсянников даже не заметил, как подошло расчетное время возвращения группы Чернова. От работы Ивана Марковича отвлекли громкие крики, доносящиеся с улицы. Вскоре их перекрыл шум моторов. А еще через двадцать минут в комнату ввалился уставший, с кругами под глазами, пропахший порохом и моторным маслом майор Чернов.

На этот раз ребятам повезло, группа точно вышла к цели, нанесла удар и ушла в сторону моря, пока англичане поднимали перехватчики. Овсянников не верил своим глазам и ушам, но потерь не было. Все экипажи вернулись целыми и невредимыми.

Глава 7

Каменные мостовые

Гайда вернулся на аэродром только поздно вечером.

— Ну, рассказывай. — Овсянников поднял глаза на распахнувшего дверь особиста.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — козырнул в ответ капитан Гайда, необычное поведение для особиста, в среде авиаторов не было принято злоупотреблять официальными уставными фразами.

— Давай без церемоний, — поморщился Иван Маркович. — Симашко, принеси кофе.

Посыльный молча поднялся со стула и выскочил из комнаты, прихватив пустой термос.

— Дела, как сажа бела, но все у нас хорошо, — в голосе Михаила Ивановича звучала неестественная, чуточку истеричная веселость. Как будто мужик был немного навеселе. Хотя запаха нет и глаза серьезные. Явно особист чем-то серьезно расстроен, еле сдерживается, чтоб не долбануть кулаком по столу или головой об стену. Не похоже на сдержанного, уверенного в себе Михаила Гайду.

Бросив на вешалку фуражку и реглан, оперуполномоченный особого отдела понуро, как побитая собака, доковылял до окна и опустился на стул. Овсянников молча отодвинул в сторону бумаги, прикрыл их папкой и потянулся за папиросой. Не стоило первым начинать разговор, пусть Гайда придет в себя, расслабится, а там сам все выложит, что его гложет.

Сизый дымок свивается кольцами, тянется к беленому потолку комнаты. Уютно здесь: чистое помещение, веселенькие обои на стенах, добротная мебель. Даже занавески на окнах свежие, выстиранные, как будто это не штабное помещение полка, а нормальная обжитая квартира в Москве или Ленинграде. Иногда на Ивана Овсянникова накатывало наваждение — сейчас откроется дверь, и на порог ступят Надежда и Петька с Ингой. Нет, все это мечты оторванного от семьи подполковника. Жена с детьми остались в Крыму. Здесь же, вон — сидит у окна насупленный сыч в форме, глазами пол буравит.

Пауза затягивалась, Гайду прорвало только тогда, когда Симашко вернулся с термосом и разлил по кружкам дымящийся черный кофе. Особист буквально вырвал из рук посыльного кружку, сделал большой глоток, поморщился от обжигающего глотку напитка, чертыхнулся и тихим голосом повел свой рассказ.

Еще три дня назад, в тот вечер, когда местные бомбисты устроили налет на аэродром, особист успел лично допросить пленных. Работал Гайда жестко, без церемоний, и французы особо не запирались. Правда, и знали они немного. Это была мелочевка, расходный материал Сопротивления, пешки. Кое-что выяснить удалось, но без местных агентов, вынужденный каждый свой шаг согласовывать с немецкой администрацией, воспользоваться информацией и раскручивать на ее основе ниточки Гайда не мог. Работа особиста на чужой территории имеет свои весьма неприятные особенности.

На следующее утро капитан забросил в кузов полуторки бомбистов, как живых, так и мертвых, прихватил с собой отделение солдат и укатил в город. Первым делом он заглянул в фельджандармерию. Там особист сдал под роспись арестантов и трупы налетчиков, плотно поговорил с коллегами и заручился их поддержкой. Командовавший подразделением военной полиции обер-лейтенант Клаус Мюллер, однофамилец знаменитого шефа гестапо, прекрасно понимал проблемы и заботы своего советского собрата по оружию. У немца тоже голова болела от выходок подпольщиков.

Обрадованный подарком в виде настоящих повстанцев и получив намек: дескать, наши отчеты в ваши службы не попадают, можете записать отражение налета и взятых с поличным бомбистов на собственный счет, обер-лейтенант Мюллер легко согласился помочь капитану Гайде в одном маленьком деле. «Мы же арийцы, камрад. Если Гитлер со Сталиным договорились, нам, простым офицерам, грех не поладить». Именно этого Михаил Иванович и добивался.

Право самостоятельно работать «в поле», отписываясь задним числом, дорого стоит, оно зачастую не только бережет время, но и позволяет добиваться результата тогда, когда официальные пути и регламенты не дают возможности опередить противника. К тому же Гайда не хотел посвящать немецкую военную полицию и гестапо во все тонкости и нюансы своей работы. Как он объяснял Овсянникову, не нравились ему некоторые методы работы немецких товарищей, слишком многое у троцкистов копируют.

Покончив с официальной частью и заручившись поддержкой немецкой администрации, Михаил Иванович совершил свой первый за этот день полуофициальный визит.

Естественно, дорога оперуполномоченного особого отдела лежала в мэрию. Сверкающая свежей краской полуторка подлетела прямо к парадному входу в старое здание с колоннадой на центральной площади. Полудюжина вооруженных автоматами и карабинами солдат в гимнастерках с советскими знаками различия во главе с капитаном Гайдой ворвалась в здание.

Ставшие нечаянными свидетелями этого мероприятия солдаты немецкого патруля посчитали, что так и должно быть, посему спокойно прошли мимо мэрии. Впрочем, на случай незапланированного вмешательства немецкой полиции у капитана с собой были все необходимые бумаги и разрешения.

Раззадоренные своим командиром красноармейцы разогнали всех оказавшихся в вестибюле обывателей и сотрудников мэрии по кабинетам, попутно перепугали до смерти вахтера, да так, что бедолага спрятался под стойку и тихонько сидел там, молясь всем святым, пока грозные посетители не поднялись вверх по лестнице.

Кабинет мэра отыскался на третьем этаже. В коридоре пусто, только одна из дверей захлопнулась при приближении советского патруля. Удобно французы сделали — на всех дверях не только номера, но и надписи, поясняющие, что там за дверью находится.

Капитан Гайда первым распахнул дверь в приемную. Следом за ним ворвались солдаты. Вскочившую на ноги и дернувшуюся было к кабинету мэра секретаршу, раскрасневшуюся большегрудую шатенку в зеленом платьице, остановили короткой требовательной командой: «Хальт!» Затем плотный коренастый офицер в кожаном реглане, с красной звездочкой на кокарде фуражки, в знаках различия девица не разбиралась, галантно поклонился и на сносном французском попросил девушку не нервничать и наслаждаться выдавшейся минутой отдыха. Гайда никогда не пропускал возможность попрактиковаться, освежить полученные в университете уроки языка.

— Жизнь есть жизнь. Мадемуазель, не стоит ее тратить на суетные вещи, сиюминутные удовольствия и жирного борова с повадками мелкого лавочника. А у вас прекраснейший вид из окна. Только посмотрите на этот пейзаж! Старый город. Плывущие по небу облака, кусочек леса, выглядывающий из-за собора. Не хватает только паруса на горизонте. Если бы я был художником, я бы нарисовал картину. Поверьте, это стоит того, хоть и не сравнится с вашей прелестной обворожительной улыбкой. А пока я оставляю вас, мадемуазель, в обществе этих молодых, подтянутых ребят. Ферштейн? — сразив секретаршу наповал этой тирадой, Михаил Гайда приказал двоим бойцам остаться в коридоре и никого не выпускать.

Еще раз улыбнувшись девушке, оперуполномоченный резким ударом распахнул дверь кабинета и решительно шагнул через порог. Вот с месье Жаном Мари Балера, в отличие от симпатичной шатенки, особист не церемонился. Попытавшийся поначалу возмущаться и качать права мэр был быстро осажен и поставлен на место. Дело несложное, месье Балера, несмотря на кажущуюся внешнюю представительность и самоуверенность, пациентом оказался легким до безобразия. Под маской сильного, твердого, успешного человека скрывалась трусоватая душонка мелкого подловатого жулика, готового предать всех и вся, лишь бы его не трогали.

Сникнув под суровым взором нависшего над ним Гайды, покрывшийся багровыми пятнами мэр вскоре униженно просил прощения и клялся, что впредь такого больше не повторится. Между тем особист пока только в общих чертах обрисовал цель своего визита, о вчерашнем налете экстремистов на аэродром и речи не было.

Когда же уставший от заискивающих мольб и признаний в искренней преданности Гайда в двух словах сообщил, что некоторые горожане пытались протащить под колючкой ограды взрывчатку, и чем это все закончилось, Жан Мари Балера совсем с лица спал. Щеки мэра обвисли и побелели, на лбу выступила испарина, глазки суетливо перебегали с лица капитана Гайды на стол, в сторону окна и обратно.

Выдавив из себя жалобный стон, Балера пустился в объяснения, причем большей частью косноязычно врал. Нет, месье жандарм, я не виноват, я не знаю этих людей. Да они все люмпены, они и раньше были крайне подозрительны. Я уже рассказывал герру коменданту. Я лично прослежу, чтоб никто из горожан не смел даже смотреть косо в сторону доблестных русских и немецких воинов.

Это ужасная ошибка. Я не верю, чтобы добропорядочные граждане, словно какие-то бандиты, диверсанты с оружием в руках… Нет, это невозможно. Была у нас одна группа Сопротивления. Страшные люди, месье капитан. Они настоящие бандиты, убийцы. Почему я не заявил в фельджандармерию? Я боюсь. Они угрожали убить мою семью. Эти мятежники страшные люди, для них кровь, как вода.

Разумеется, страстная исповедь мэра особиста не удовлетворила. Разве что в качестве бесплатного урока французского языка. Подлец Балера что-то скрывал, пытался запутать Гайду потоком словесного поноса. Шалишь, не на такого напал!

Допрос продолжился. После открытого намека на возможность и горячее желание капитана Гайды организовать мэру личную встречу с апостолом Петром, а его дочери предоставить незабываемый тур по немецким концлагерям, месье Балера выложил все подчистую. Рассказал, кто из горожан заподозрен в связях с Сопротивлением, кто появился в городе сразу после установления Нового Порядка и кто из старых налетчиков продолжает заниматься своим ремеслом на пустынных дорогах.

В этот же день и на следующее утро особист произвел еще несколько неофициальных и полуофициальных визитов. В отличие от мэрии, вел он себя везде прилично. Просто визит устраивался так, чтоб совершаться на глазах максимального числа свидетелей, заставляя обратить на происходящее внимание соседей и любопытных. С помпой, на своей полуторке Гайда подкатывал к дому подозреваемого в связях с Сопротивлением человека и заглядывал к нему в гости под любым подходящим предлогом. Естественно, сопровождавшие капитана красноармейцы демонстративно ждали командира на улице у подъезда.

Разговоры с жертвами своих визитов Михаил Гайда Вел долгие и все больше ни о чем. Расспрашивал об обстановке в городе, пытался вытянуть человека на искренность, как бы между делом интересовался подозрительным элементом. Наивная, простоватая хитрость недалекого служаки. Полученные таким образом сведения капитана совершенно не интересовали, да и не сказали бы ему ничего стоящего.

Главной целью этой бурной и «бестолковой» деятельности было внести смятение в ряды враждебного элемента, дискредитировать своим визитом осведомителей и участников Сопротивления, замутить воду, заставить противника нервничать, подозревать своих и в итоге снизить активность. Реально заниматься сыскной работой и подменять собой гестапо и фельджандармерию Михаил Иванович не собирался.

Впрочем, не все контакты были бесполезными, не все сказанное французами оказалось пустыми словами или ложными сведениями. Хозяин кафе «Морской бриз» с перепугу подумал, что если дело так пойдет и дальше, и русский не получит ничего, то он может зачастить в кафе и распугать всех постоянных клиентов. Решив пожертвовать малым ради спасения своего дела, ресторанщик намеренно проболтался, что у него за столиком на веранде собирается крайне подозрительная компания. Все молодежь, двое «вольных художников», в компании выделяется мужчина средних лет с выправкой кадрового офицера. Он-то и является заводилой. Уставший от мотания по городу Гайда не придал этому сообщению особого значения и в тот же день, заглянув на рюмку чая к обер-лейтенанту Клаусу Мюллеру, поделился с ним оперативной информацией.

— Ты это все уже рассказывал, — бесцеремонно оборвал словоизлияния особиста Овсянников. Подполковнику начала надоедать спонтанная исповедь капитана. Впрочем, короткая фраза командира полка произвела эффект пустого сотрясания воздуха, Гайда даже не обратил внимания на слова подполковника.

— До сих пор не пойму: какого фига я ляпнул Мюллеру про эту группу? — сокрушался оперуполномоченный.

Мужику явно было плохо. Настолько плохо, что он даже не обращал внимания на посторонних.

— Симашко, найди старшего политрука Абрамова, передай приказ: быть готовым к завтрашнему построению, — подполковник резко повернулся к притулившемуся в углу у двери и прислушивавшемуся к разговору посыльному.

— Благодарю, — вяло протянул Гайда, когда за рядовым закрылась дверь, — совсем я сегодня расклеился. Мышей не ловлю.

— Бывает. Так что там с этими экстремистами?

— Да какие они экстремисты! — возразил особист.

Все оказалось гораздо хуже и неприятнее, чем можно было помыслить. Обер-лейтенант Клаус Мюллер серьезно отнесся к полученной от русского коллеги информации. Он в тот же вечер активизировал и переориентировал всю свою агентуру. К слову сказать — контингент еще тот. Половина уголовники, половина до сих пор на свободе только благодаря лени французской полиции и оккупационных властей. Есть, конечно, и идейные, но эти еще хуже.

Кто-то что-то вынюхал, или подслушал, или подсмотрел — агентурная работа всегда святая святых, посторонние в нюансы и конкретику не посвящаются. За ночь немецкие шпики выяснили и доложили обер-лейтенанту все, что было нужно. Полдня на рекогносцировку и уточнение местонахождения объектов. Уже в обед Клаус Мюллер позвонил капитану Гайде и срывающимся от возбуждения голосом попросил русского специалиста принять участие в арестах и допросе.

Почувствовав пятой точкой, что дело неладно, особист примчался в фельджандармерию. По счастью, никого с собой не взял, приехал за рулем гарнизонной «эмки». Здесь-то его и ввели в курс дела. Выданная ресторанщиком группа действительно участники Сопротивления. И хуже того, по некоторым данным, связаны со «Свободной Францией» генерала де Голля.

Редкий шанс — одним ударом снять проблему подполья и заодно поквитаться за все взрывы, покушения и убийства.

Сам Гайда отнесся к энтузиазму Мюллера с известной долей скепсиса. По его опыту в жизни так просто не бывает. Настоящие подпольщики заботятся о своей шкуре и не обсуждают планы налетов на аэродромы и штабы в уличном кафе. Другое дело, не он принимал решение. А от совета: не торопиться, взять группу под наблюдение и попробовать накрыть всю сеть, молодой командир военной полиции отмахнулся.

— Не будем ждать, камрад, возьмем всю банду и заставим выдать подельников. Лягушатники люди разумные, запираться не будут. Да и нет здесь разветвленного подполья. У нас в 30-х было хуже. С коммунистами справиться сложнее, — поняв, что сморозил бестактность, обер-лейтенант смущенно улыбнулся. Дескать, извини, товарищ, не подумал.

Гайда сделал вид, будто не понял последние слова Мюллера. В конце концов, перед ним обыкновенный национал-социалист, человек с промытыми пропагандой мозгами. Что взять с убогого? Про себя же он решил держать ухо востро и в случае чего действовать по обстановке. У Клауса свое начальство и своя голова на плечах, а восстанавливать местных против своих однополчан Гайда не хотел. Полученная сегодня утром сводка из штаба дивизии однозначно говорила, что воздушное наступление на Англию идет совсем не так, как об этом пишут в немецких газетах. Явно советскому контингенту придется задержаться на военной базе Ла Бурж не на одну неделю.

Немцы умеют работать. Спешно подготовленный захват прошел без сучка и задоринки. Группу взяли на веранде кафе «Морской бриз». Собравшиеся за столиком молодые люди даже не поняли, что кафе находится под плотным наблюдением. По мнению Гайды, уже одно это с головой выдало в ребятах дилетантов. Два грузовика с тентами, припарковавшиеся на боковых улочках недалеко от заведения. Легковушка напротив входа. Да еще веселая, на первый взгляд, «перегретая» компания оккупантов у барной стойки. Сам Гайда никогда в жизни не провел бы так операцию, но командовал обер-лейтенант Мюллер, и ему сегодня невообразимо везло.

Четверо молодых людей беззаботно тянули недорогое вино под легкую закуску, когда на веранду поднялся сухопарый, жилистый мужчина средних лет в поношенном бежевом костюме.

— Это он, — прошептал бармен, наклонившись к уху Клауса Мюллера.

— Прозит! — пьяным голосом проорал офицер и запустил пивную кружку в окно.

Это и послужило сигналом. Повстанцы не успели оглянуться, как их окружили. Попытавшегося было перепрыгнуть ограду веранды месье в светлом костюме сбили с ног. К кафе подлетел грузовик, и из кузова посыпались солдаты. Внешне безалаберная подготовка, отсутствие какой-либо маскировки и безукоризненно четкое задержание. Как потом рассказывал Клаус Мюллер, малопопулярный, но результативный прием — группа захвата размещается открыто, как будто так и должно быть. Все дело в обывательской психологии людей, ничего не смыслящих в реальной полицейской работе.

Плотно упакованных экстремистов запихнули в грузовик и увезли в фельджандармерию. К допросу приступили не мешкая, чтоб не дать задержанным прийти в себя, сориентироваться в обстановке. Вот тут-то Гайда и пожалел, что не прикусил вовремя язык. Ребята действительно оказались бойцами Сопротивления.

Четверо молодых парней, восторженные романтики и патриоты родины, готовые на все ради свободы. Привычный, заурядный, в принципе, контингент. Податливая глина, из которой опытный мастер может вылепить что угодно по своему разумению. А вот пятый! Пятый оказался сложнее.

Присутствовавший на первом допросе Михаил Иванович дорого бы дал, чтобы этот человек избежал ареста или, по крайней мере, погиб при задержании. Бывший капитан французской армии Николя Ренар, 46 лет, кадровый военный, после разгрома 9-й армии попал в окружение, избежал плена и осел в Ла Бурже. Сначала Николя Ренар играл роль простого солдата разгромленной армии, не желавшего больше воевать и с трудом, но адаптировавшегося к мирной жизни. При другом раскладе это могло прокатить. К несчастью, обер-лейтенант уже знал, что работает с активистом Сопротивления.

После того как раздраженный Клаус Мюллер распорядился перейти к жесткому прессингу, выявились новые подробности. Взрыв моста под армейской автоколонной, налеты на комендатуры в деревнях, похищение и убийство военного врача — вот неполный перечень подвигов капитана Ренара. Кроме того, сам Ренар и двое попавшихся вместе с ним молодых людей оказались активистами французской компартии. Вот это было серьезно, по крайней мере, для Михаила Гайды.

Дальнейшая судьба французов была ясна. Для капитана Ренара война закончилась. Это в лучшем случае. Скорее всего, его ждет расстрел. Остальным грозит тюрьма, если начальство Мюллера не пойдет на вербовку.

— Значит, местных коммунистов сдал? — хмыкнул Овсянников. — Совесть бедняжку замучила. А то, что они под твою задницу бомбу закладывали? Это как?

— Да непричастны они к нашему случаю! Это совершенно другая группа работала.

— И где же те?

— Легли на дно. По крайней мере, никого ни я, ни немцы не поймали. И полиция не выявила, — незаметно для себя Гайда перешел на нормальный деловой тон.

— Я все понимаю. Вроде своих подставил, но если кто из местных мне самолет сожжет или кто-нибудь из наших пропадет или в канаве утонет, смотри, оперуполномоченный особого отдела, с тебя спрос. Делай выводы.

— Значит, на войне как на войне? — криво усмехнулся Гайда.

— Считай, что так, — подытожил командир полка. — Я тебя вообще-то по другому поводу приглашал. Посоветоваться надо.

В глазах особиста загорелся огонек, апатия прошла, сейчас перед Овсянниковым сидел чуточку уставший, умный, готовый выслушать и разобраться в проблеме товарищ. Вот за это Иван Маркович и ценил Михаила Гайду.

— Как я понимаю, после первого удара по врагу режим секретности ослабляется. Ни для кого не секрет, что мы базируемся во Франции, не секрет, что мы здесь делаем. Впрочем, раньше тоже особого секрета не было. Надо решить вопрос с увольнительными в город. Людям нужен отдых, не все же время на аэродроме куковать.

— Требуется согласование с моим ведомством?

— Верно мыслишь. Рапорт Семенову я подготовил, нужна твоя подпись.

— Давай бумагу, — улыбнулся особист, — но учти, командир, ты этим делом мне работы и головной боли добавил. А если что произойдет?

— Вот и будем вместе думать с тобой и Абрамовым, чтоб не произошло. Он со своей стороны проинструктирует, ты со своей, а я добавлю — лишнего не болтать, с местными особо не дружить, быть готовым к провокациям.

— Провокации будут. Как пить дать будут. Не знаешь ты местных красавиц.

— Знаю, вот и предупреждаю: гулять можно, любить можно, но по взаимному согласию, без заявлений в полицию, и языку воли не давать.

Глава 8

Время решительных

На следующий день полк почти в полном составе поднялся на задание. Командование дивизии категорически требовало разнести к такой-то матери заводы Глостера и Челтнема. Вылет в 9.20, одновременно с самолетами 2-го и 3-го воздушных флотов люфтваффе. По мнению штабных, сей нехитрый маневр должен был снизить риск попадания под удар перехватчиков на пути к цели. Выделялось и истребительное прикрытие — целых три эскадрильи «сто десятых».

Все это летчики услышали на утреннем построении от командира полка. Стоявший перед строем летчиков, штурманов и стрелков-радистов подполковник Овсянников рубил четкими, короткими фразами, пытаясь довести до сознания подчиненных тот простой факт, что от результатов удара зависит исход войны.

— Противник силен. У него много истребителей, зениток, на побережье сеть радиолокационных станций. На стороне империалистов дерутся наемники из США, Швеции, Франции, Польши и других капиталистических стран. Гнусные шакалы, развязавшие войну, способные только на подлые удары исподтишка по мирным городам. Империалисты первыми напали на нас — без объявления войны нанесли воздушный удар по Баку и Мурманску. Мы это помним, хорошо помним.

Раньше такие дела сходили англичанам с рук, но не стоит забывать: время изменилось. Рабоче-крестьянская армия может защитить свое социалистическое отечество и поставить на место любого агрессора! Пришло время расквитаться с надменными лордами. Настал час возмездия. Наша армия и немецкие товарищи загнали британский колониализм в угол, заставили бежать в родную нору. Но мы его достанем и там!

Вчера наша дивизия уже в полную силу громила военную промышленность противника. Мы показали империалистам, что советская дальнебомбардировочная авиация существует не на бумаге, как пишут их продажные газеты. Пусть не надеются. Мы можем, и мы должны уничтожить авиационные и моторостроительные заводы, разбомбить вражескую авиацию на аэродромах, сжечь его порты. Мы должны взломать вражескую стратегическую оборону. Только тогда станет возможным форсировать пролив и добить агрессора в его логове!

— Эка его понесло, — Макс Хохбауэр чувствительно толкнул Ливанова локтем в бок, — почти как Абрамов, жжет сердца глаголью.

— Тихо, — прошипел в ответ Владимир.

Ливанова больше интересовала не политическая обстановка, а куда более прозаическая метеорологическая обстановка в районе цели. Империалисты никуда со своего Острова не сбегут, а вот погода может подгадить. Тем более что над головой плывут низкие облака, и ветерок дует не менее четырех балов.

Прошло еще пять минут, Овсянников выдохся и, к всеобщему облегчению, махнул рукой специалистам: дескать — ваша очередь. Доложивший сводку сразу после командирского внушения метеоролог успокоил летчиков — погода ожидается летная, над южной и средней Англией малооблачно. Скоро и у нас развеет.

— Принять дополнительные бомбы в перегруз! — потребовал Овсянников, как только метеоролог закрыл свою тетрадь и, кашлянув в кулак, бросил на командира вопросительный взгляд. — Командирам эскадрилий и звеньев по 1500 килограммов, остальным по 1200.

В строю зашептались. Нет, «ДБ-3» вполне позволяет такие фокусы, особенно если цель недалеко, но высоту больше шести тысяч не наберешь, и перегруженная машина не любит резких маневров. Для дневного полета в зоне плотной вражеской ПВО — это недостаток существенный, даже с эскортом.

— Подожди, — Макс опять пихнул готового было выматериться Владимира, — вон смотри, Петро скачет, небось новый приказ несет.

— Твои слова да комдиву в уши, — буркнул в ответ Ливанов. В глубине души он надеялся, что штурман не ошибается.

Действительно, со стороны КП приближался лейтенант Козулин, получивший сегодня дежурство «в подарок» за то, что вчера его бомбардировщику как следует досталось от зениток, и механики не успели подлатать машину. Подбежав к командиру, Козулин молча вырвал из планшета листок и протянул подполковнику. Овсянников буквально впился глазами в текст. Затем повернулся к Чернову и Савинцеву, что-то коротко сказал, выслушал ответы.

Ливанов с интересом глядел на командира. Полученный приказ и так не внушал особого оптимизма. Интересно: что там за бумажку притащил Козулин? Опыт однозначно говорил, что такие срочные приказы ничего хорошего для экипажей не несут.

— Товарищи, пришел новый приказ, — улыбнулся подполковник. — Сегодня мы работаем по переднему краю вражеской обороны. Цели на побережье и в ближнем тылу. Удар наносим четырьмя группами поэскадрильно, совместно с немецкими товарищами и под плотным истребительным прикрытием.

— А потери вчера у немцев были серьезные, — негромко пробурчал лейтенант Гордеев.

— Кто сказал? — Макс резко повернулся к товарищу.

— Слышал, как «два Ивана» вечером у КП спорили. Чернов говорил, немцы не могут повторить вчерашнюю операцию. Сил маловато.

— Дела-а, — протянул Макс.

Ливанов не слушал товарищей, все его внимание занимал Овсянников. Командир оказался молодцом — быстро перераспределил авиагруппы по новым целям. Первой эскадрилье, в которую входил экипаж Ливанова, досталась радиолокационная станция, сам Владимир предпочитал называть их «радиометрическими станциями», в Вентноре на острове Уайт. Наконец последовала команда: «Вольно! Разойдись!»

По сравнению со вчерашней бойней над южной Англией утренний удар 16 августа прошел сравнительно организованно и даже результативно. Противник не ожидал, что немцы сконцентрируют свои усилия на узком участке территории. В предыдущие дни воздушные флоты распыляли свои силы, стараясь уничтожить абсолютно все в радиусе действия своих самолетов. Поэтому перехватчиков в начале сражения было мало, и их быстро разогнали «Мессершмитты».

Поняв свою ошибку, англичане подняли и перебросили к побережью дополнительные эскадрильи перехватчиков. Естественно, все это заняло определенное время, и свежие силы подтянулись к шапочному разбору. Всего за пару часов силы двух воздушных флотов люфтваффе, в том числе советская дальнебомбардировочная дивизия, уничтожили сеть радиолокаторов на побережье, вывели из строя часть аэродромов, разбомбили полевые укрепления.

— Командир, держи на боевом! — Макс вцепился глазами в цель.

И как он только разглядел что-то интересное среди сплошных клубов черного дыма и пламени пожаров? К черту, все лишнее! Владимир Ливанов качнул штурвал вперед, выводя бомбардировщик на боевой курс. Макс сейчас согнулся в штурманской кабине над бомбардировочным прицелом и вообще ничего не видит, кроме казармы, корпуса аппаратной или серой крыши обвалованного склада.

Работа сегодня легкая, условия считаются идеальными. В небе ни одного английского самолета. Короткая схватка истребителей над Проливом и островом Уайт закончилась убедительной победой люфтваффе. Почти сотня «мессеров» в мгновение ока расчистила небо — вогнала в землю или разогнала немногочисленные звенья смельчаков на «Спитфайрах» и «Харикейнах».

Зенитки молчат. Их позиции перепаханы бомбами и пулеметами пикировщиков. Прекрасная работа. Завоевание воздуха, подавление ПВО, и уже затем на радиометрическую станцию и прилегающие цели накатываются волны бомбардировщиков. Черные кресты и красные звезды на крыльях. Неукротимая сила десятков тяжелых машин, судороги земли, торжествующий рев моторов и грохот тротила. Уже после первого захода о какой-либо английской обороне на Уайте можно было забыть. Досаждавшая союзникам станция разнесена на куски, перепахана и перекопана взрывами.

На выходе из атаки Владимир видел, как покачнулась и медленно завалилась набок антенная башня. Трудно сказать, кто ее завалил. На цель одновременно заходили лейтенант Гордеев и немецкий «Ю-88». А затем огоньку добавили еще два «Юнкерса».

Вывалив в первом заходе половину нагрузки, экипажи перешли к свободной охоте. Старший лейтенант Ливанов повел свою пару к замеченной им еще на подходе к цели группе зданий, напоминающей армейский лагерь или крупный склад. В небе над лагерем уже вилась эскадрилья «Юнкерсов», а на земле вырастали грязные, с огненными прожилками кусты разрывов. Ничего, для такой цели еще тонна бомб лишней не будет.

Что там внизу, не разберешь. Почувствовав, как самолет подпрыгнул, освобождаясь от бомб, Владимир удовлетворенно отметил, что даже если Хохбауэр промахнулся, ничего страшного в этом нет. Если не прямо в цель, так осколками рубануло куда надо.

— Не задерживаться. Собираемся над деревней, — прохрипело в шлемофоне голосом капитана Дубняка.

— Старший лейтенант Ливанов вас понял, — отозвался Владимир. И то верно, пора закругляться.

Восьмерка «ДБ-3» собралась над затерянной между реденькой посадкой и узкими полосками полей крошечной деревенькой в полном составе. Короткий взгляд на машины товарищей: все на месте, все целы, никто не горит. Повреждений не видно. Работа сделана — можно идти домой.

Тем временем над проливом между Уайтом и Британией появились вражеские истребители. Им навстречу сразу же рванули «сто девятые». На этот раз небо над полем боя полностью принадлежало нашим. Подтягивавшиеся разрозненные группы англичан встречались и рассеивались сплоченными штаффелями[5] истребителей сопровождения.

А нам пришло время возвращаться домой. Поймав себя на мысли, что он называет домом аэродром Ла Бурж, Ливанов недоуменно фыркнул — что только в голову ни придет! Временный аэродром, временное жилье в относительно уютном одноэтажном ДНС [6]. Двухкомнатная квартирка со всеми удобствами в полном распоряжении двух летчиков.

Конечно, приятно, когда есть персональный сортир и душевая работает, но все это временное. Следовательно, не стоит и дурью маяться. Постель свежая, все вещи в чемодане, на полочке в ванной только бритвенный прибор и зубная щетка. А кто-то из товарищей даже лишние шкафы притащил со склада. Фотографии на столе расставил.

Владимир Ливанов в квартире Андрея Иванова видел даже домашние тапочки! Любит комэск расквартироваться со всеми удобствами и мещанским комфортом, как в шутку выразился помполит, пропесочивая Иванова на партсобрании за то, что тот успел в первый же день на аэродроме устроить форменное новоселье с патефоном, вином и праздничными деликатесами на столе.

Обратный полет до аэродрома для эскадрильи Дубняка прошел без приключений. К Ла Буржу они подошли вместе с группой капитана Иванова. Короткий радиообмен, и Дубняк согласился пропустить первыми третью эскадрилью. Тем более что сразу было видно — ребятам над целью хорошо досталось. Две машины с покореженными, издырявленными плоскостями. Бомбардировщик под номером «07» тянет на одном моторе.

Только ребята сели, как в небе показались еще две группы «ДБ-3». Весь полк вернулся на аэродром почти одновременно. Хороший показатель. И потеряна лишь одна машина. Бомбардировщик лейтенанта Сергеева подбили на подходе к цели. Выскочивший из-за облаков «Спитфайр» спикировал на концевой «ДБ-3» и ударил по кабинам штурмана и летчика изо всех стволов с ближней дистанции. Не повезло, просто не повезло ребятам.

Многие летчики после приземления не торопились откатывать бомбардировщики на стоянки и к капонирам. Все ждали команды на повторный вылет. Механики и оружейники, не дожидаясь приказов, заполняли самолетные баки бензином, разносили по машинам ленты к ШКАСам, потихоньку подтягивали к стоянкам бомбы. Штурманы и стрелки-радисты, пока летчики осаждали КП, помогали механикам.

Владимир Ливанов вместе со всеми пошел на командный пункт. Задание выполнено, машины скоро будут готовы к новому удару — чего ждем?! Именно так можно было охарактеризовать охвативший людей настрой. Звонить в штаб дивизии, связаться с немцами и распределять цели. Энтузиазма добавила прошедшая над аэродромом большая группа «Ю-88» и «Хе-111». Не менее сотни груженных бомбами машин.

— Ну, что собрались? — Овсянников вышел к людям и, заложив руки за спину, окинул толпу пристальным взглядом. — Помните, как вас вчера из кабин вытаскивали? А сегодня что? Орлы.

— Иван Маркович, когда вылет? Не томите душу, — шагнул вперед Гордеев.

— Будет вылет. Всему свое время. Карты, фотографии, ориентиры получите в 18.00. Работать будем по одной цели всем полком. А сейчас — разойтись.

— Ночной вылет? — дошло до Туманова.

— Точно, сами же просили. Вот и допросились. А сейчас отдыхать. Чтоб к построению все были свеженькие, как огурчики. Замечу хоть один зевок, хоть одну заспанную рожу — сниму с полетов на фиг! И штурманов предупредите. Я уже вижу, мужики побежали бомбы тягать. Всем отдыхать до вечера. С подготовкой самолетов люди Селиванова справятся.

— Поработать не дадут, — обиженным тоном протянул Дима Гордеев.

— Завтра поработаешь, будешь свою птичку штопать, — Ливанов не хотел обижать приятеля, но получилось неожиданно двусмысленно.

— Лучше латать на аэродроме, чем на парашюте болтаться, — вмешался Виктор Власов.

Делать было нечего, люди начали расходиться. Андрей Иванов заявил: кому что, а выспаться перед рабочей ночкой не мешает. Пример комэска оказался заразительным. Владимир Ливанов неожиданно для себя почувствовал, что можно и не спать, но поваляться на кровати с книжкой будет нелишним. Первым делом Дойти до самолета, предупредить Макса и Сергея Зубкова. Возможно, на стрелка-радиста придется прикрикнуть, уж больно рьяно он взялся помогать техникам.

Несмотря на дружеские отношения внутри экипажей, рядовой и младший командный составы все равно тяготились обществом офицеров, ребята предпочитали отдыхать и работать среди своих. Может, на ситуацию накладывался тот нюансик, что летчики и штурманы жили в отдельных квартирах ДНС, а стрелкам-радистам приходилось базироваться в казарме. Разделение существовало даже на аэродроме Ла Бурж, где казармы младших командиров и специалистов практически не уступали неплохим коммуналкам.

Размышляя над такими вот заковырками службы, Владимир Ливанов дошел до своего бомбардировщика. Действительно, и штурман, и стрелок-радист даже не подумали, что им по уставу и расписанию положено спешить в столовую. Нет, оба, засучив рукава, помогали мотористам потрошить правый двигатель. Пришлось вмешаться и, передав подчиненным приказ полкового начальства, погнать их на обед.

— Ну, прям как дети, — возмущался Владимир.

— Заработались маленько, — улыбнулся Макс, — и тебя ждали. Нехорошо в столовую поодиночке бегать, положено всем экипажем за стол садиться.

— И то верно, товарищ старший лейтенант, — поддержал штурмана Зубков.

Ливанов, столкнувшись с таким единодушием экипажа, только рукой махнул. Люди взрослые, нечего их воспитывать. Ребята у него нормальные. Только Макс немного увалень и излишне пунктуален, но это у него врожденное. Натуральный прибалтийский немец, впитавший с молоком матери аккуратность, любовь к порядку и чуть замедленную реакцию. Как Макс рассказывал, Хохбауэрам пришлось в 20-м году бежать из родной Митавы в Ленинград, подальше от тамошнего фашистского режима вырвавшихся из-под имперской опеки вчерашних свинопасов и лавочников. До революции была нормальная губерния, а как получили независимость, с ходу устроили поножовщину. Всех немцев и русских выгнали, тех, кто на свою голову учил местных читать, писать и пользоваться туалетом.

Впрочем, хватит о грустном. Хохбауэры нашли себе новую родину, живут и не тужат. Если есть руки, в Советском Союзе не пропадешь. Особенно хорошо, если в придачу к работящим рукам имеется голова. Тогда точно многого достигнешь. Эх, самому бы чуточку мозгов в молодости. Тогда, глядишь, все было бы по-другому. Или нет?! Трудный вопрос. Сам Владимир, сколько ни мучил себя, а ответ так и не сыскал. Трудно, ой как трудно иногда понять, а поступил бы ты иначе или нет, если бы знал все наперед?

* * *

Тот летний вечер был не последним для Володи и Настюши. Молодые люди частенько вместе гуляли после школы. Иногда удавалось попасть на танцы. В парке по выходным играл духовой оркестр. Немного странное, наивное и незабываемо прекрасное время. Вроде уже не дети, но еще и не взрослые.

Володя всегда провожал девушку до дома. Такие вещи даже не обсуждались, так было принято. Да и самому не хотелось расставаться с Настей. Молодые люди тянулись друг к другу. Первая любовь, самая чистая, излишне возвышенная и не забывающаяся никогда в жизни.

Частенько, дойдя до парадной, Володя и Настя еще долго сидели на лавочке, разговаривали о том о сем, смотрели на звезды. О чем могут разговаривать влюбленные люди? Да все о том же. Старые как мир темы, вечные, никогда не устаревающие слова и Фразы.

В один из таких теплых майских вечеров Володя набрался смелости и, наклонившись к Насте, робко поцеловал ее в губы. Девушка на миг застыла, как будто в оцепенении. Володя уже корил себя за поспешность, не слишком ли он настойчив? Нет, в глазах девушки блеснули искорки, а в следующий момент шею Володи обвили тонкие девичьи руки. Так они и стояли, обнявшись, шепча бессвязные, но такие важные в этот момент слова.

— Молодежь, молодежь, все бы вам на лавках обжиматься, — пробурчал проходивший мимо отец Насти.

— Извините, Владимир Антонович, мы только с прогулки.

— Да все я понимаю. Смотрите, не замерзните. И выспаться не забудьте, завтра экзамен, — с теплотой в голосе добавил отец девушки, подмигивая при этом Володе.

Настя в это время так и стояла, потупив глазки и вцепившись в руку молодого человека. В воздухе повисла неловкая пауза. Как будто что-то предосудительное произошло. Сейчас, с высоты прожитых лет, даже смешно вспоминать свои чувства и мысли в тот момент. Это потом уже понимаешь, что они оба этого хотели и оба боялись друг за друга. А мнение окружающих не имело значения. Впрочем, никто и не осуждал молодых людей, кроме уставших от жизни старушек соседок. Да и те ворчали чисто порядка ради, сами в душе остро завидуя молодежи.

Только когда за отцом закрылась дверь парадной, девушка отпустила руку Володи, чуть отступила назад и тихим грустным голосом поинтересовалась:

— Володя, ты все серьезно решил?

— Настенька, милая моя, любимая, я буду писать. Ты же знаешь, курсантам дают отпуск. Я буду приезжать. Ты дождешься меня? — паренек чувствовал себя неловко.

Вроде бы он должен остаться, как порядочный человек, сделать предложение. С другой стороны, не мог он. Такая ситуация — что бы ты ни сделал, как бы ни поступил, все равно чувствуешь себя предателем. Надо было выбирать что-то одно.

Сам Володя полагал, что выбора как такового нет, в итоге он получит и то, и другое. В душе же он понимал, что в первую очередь для него существует небо. Все остальное потом. Правильно или нет, сейчас уже не понять. Иногда впоследствии Ливанов сожалел о принятом решении, прекрасно зная, что не мог иначе. Жизнь такая штука — простые решения для дураков.

В тот вечер между молодыми людьми словно тень пробежала. Появилось ощущение, что счастье ненадолго, понимание неизбежности расставания, предчувствие конца. Они продолжали встречаться, вместе гуляли на выпускном. Волшебная ночь, которую они провели вдвоем, самая короткая ночь в году и… Нет, ничего не было, о чем иногда бахвалятся в мужской компании. Только нежные поцелуи на скамеечке в укромном уголке парка.

Через три дня Володя уехал. Естественно, Настя пришла на вокзал. Провожая друга, глядя на него мокрыми глазами, девушка обещала ждать и просила писать как можно чаще. Володя пообещал все, что только мог. Он искренне полагал, что когда вернется, может, через год, все будет как прежде. Он еще не понимал, что оставляет на перроне не только родной город, детские годы, родителей, друга детства Васю Наговицына, но и часть своего сердца.

Протяжный паровозный гудок, провожающих обдало клубами вонючего угольного дыма, последние слова, обещания, напутствия, украдкой вытирающая глаза мама, седые усы отца, смущенно отступившая за спины Володиной родни Настя. Все это осталось в прошлом. В одну реку нельзя ступить дважды, и вернуться в прошлое тоже нельзя. Со временем Владимиру Ливанову пришлось познать эти простые истины на собственном опыте. Жизнь умеет избавлять от излишней наивности. Вот только не всегда безболезненно и без последствий.

Глава 9

Ожидание

За прошедшие сутки Овсянников устал как собака.

Вымотался хуже некуда. Вроде работа была в основном сидячая и на телефоне, а ощущения такие, как будто вернулся из многочасового полета на полную дальность в сложных метеоусловиях. Больше всего Овсянникова притомили не работа и бессонная ночь, а беспокойство и переживания.

Подготовить группу, согласовать маршрут и время удара со штабом дивизии, дождаться, пока те, в свою очередь, согласуют налет со штабом 2-го флота люфтваффе, проанализировать метеосводку и свежие разведданные, лично проверить, как штурманы и командиры эскадрилий вызубрили карту, координаты целей, характерные особенности местности, вытрясти душу из инженера полка, заставить его еще раз проверить и перепроверить машины — это и есть обычная работа командира. Самая простая часть работы. Куда труднее глядеть вслед отрывающимся от взлетной полосы тяжелогруженым бомбардировщикам, а затем сидеть в одиночестве на командном пункте и ждать. Ждать, зная, что ничего больше сделать не можешь, ничего от тебя больше не зависит.

Пытаясь отвлечься от тяжелых дум, подполковник заставил себя засесть за бумаги. Но все равно работа шла медленно, мысли постоянно возвращались к ушедшей в неизвестность авиагруппе майора Чернова. Кофе и сигареты не помогали, наоборот, будоражили нервы, заставляли чуть ли не каждые полчаса заглядывать в радиорубку и интересоваться у дежурного связиста: не слышно ли чего на волне группы? Ближе к полуночи Иван Маркович дал себе зарок, что в следующий вылет он лично поведет эскадрильи к цели. И будь что будет.

Ночь прошла относительно спокойно. На летном поле непривычно тихо, оставшиеся на земле немногочисленные самолеты дожидаются своей очереди на ремонт в капонирах. Вдалеке за границами военной базы тускло светятся лампы на столбах ограждения и прожектора на пулеметных вышках. Ответного визита английской авиации здесь уже не боятся. С позиции зенитного автомата в сотне метров от КП доносится приглушенный разговор. Ночная смена зенитчиков обмусоливает последние новости и слухи.

Вышедший перекурить на крыльцо Овсянников только криво усмехнулся, когда до него долетели обрывки разговора, касающиеся того, что, дескать, командование не жалеет людей и гонит летчиков на смерть полками. Знали бы солдаты, что там, за проливом, творится на самом деле, знали бы, что наши и немцы бросают в бой армады самолетов не прихоти ради, а чтобы добить гидру, пока не очухалась, пока английская гадина не нарастила мышцы. Если сейчас упустить момент, потом промедление обернется большой кровью.

Глядя на светящиеся окна, желтоватое зарево на периметре охраны и каски солдат над казенником 37-миллиметрового автомата, Овсянников ощутил неестественность происходящего. Словно это не реальная жизнь, а театральная постановка, игра.

Где-то там идут яростные схватки и воздушные бои, на землю сыплются бомбы, небо перечеркивают огненные кометы горящих самолетов. Это «там» одновременно близко и очень далеко. А здесь войны нет. Все, как в театре, — на сцене декорации с надписью «Битва», актеры с деревянными винтовками и картонными саблями картинно валятся на сцену. Сидишь в зале и смотришь на представление со стороны. Никто же в театре не считает, что на сцене действительно убивают? Нет, мы видим, как после занавеса «мертвецы» поднимаются на ноги и хором поют финальные куплеты.

Раздвоение сознания. С одной стороны, мы на войне, бьемся с врагом не на живот, а на смерть, несем потери, теряем товарищей, каждый вылет глядим смерти в глаза. Там, за проливом, идет бойня, а стоит перелететь на нашу сторону Ла Манша, и войны уже нет. Или хуже того — не война, не мир. Странное состояние. Противник, правда, тоже отвечает воздушными налетами, но это где-то далеко. Нас не задевает.

Периметр под надежной охраной, часовые стреляют без предупреждения. Самолеты, склады ГСМ и боеприпасов, интендантское имущество размещены по нормативам военного времени. Везде укрытия, противопожарные валы. Солдаты круглосуточно дежурят у зениток, а о режиме светомаскировки мы позабыли.

Сам Овсянников лично дал указание включить освещение периметра и аэродрома, держать наготове посадочные прожектора. Решение он принимал на свой страх и риск. Каково же было удивление и удовлетворение подполковника, когда сегодня в 10 вечера ему позвонили из штаба дивизии и дали указание держать дежурную смену прожектористов в полной боевой. На усмотрение разрешалось задействовать освещение летного поля.

Вполне разумно. Промахнуться мимо освещенной площадки сложно, меньше риск угробить поврежденную машину при посадке. Англичан же штабные советуют не бояться. Им сейчас не до ответных ударов. Последний налет на континент был неделю назад и обошелся надменным островитянам в четверть авиагруппы.

— Товарищ подполковник, сообщение от майора Чернова! — прокричал радист, просунув голову в приоткрытую дверь.

— Давай! — выпалил в ответ Овсянников. Часы показывали 11.46. По предварительному расписанию операции, полк должен был уже отбомбиться.

— Задание выполнено. Любуюсь пожарами Манчестера.

— Дальше.

— Это все, товарищ подполковник.

— Как все?! Ну, Иван Васильевич! Ну, помощничка бог послал! — возмущенно грохнул командир полка.

В действительности Овсянников был только рад за своего заместителя. Пробудилась у человека склонность к возвышенному стилю — бывает. Скорее всего, пылающий промышленный район напомнил Чернову затянутые черным густым дымом Бакинские нефтепромыслы и завалы обрушившихся домов на улицах города. Может быть, вспомнились горящие торфяники под Мурманском. Страшное дело, когда горит нефть или торф. Еще страшнее, когда на мирный город летят бомбы, а в небе плывут «Бленхеймы» с английскими опознавательными знаками.

В первом часу ночи к воротам военной базы подошла неопознанная колонна автомобилей. Злые, получившие с вечера профилактический втык от начальства часовые наотрез отказались поднимать шлагбаум и грозили открыть огонь. Не помогло даже то, что приведший автоколонну воентехник чистым русским матом требовал пропустить машины и вызвать Овсянникова или Гайду.

Прибежавший на шум разводящий сначала, размахивая пистолетом, потребовал убрать посторонних нах…, только потом до него дошло.

— Вася, ты чё орешь?! — крикнул командир автоколонны. — Своих не узнаешь?

— Никитин, ты? — обрадовался разводящий. — Поднимайте шлагбаум! — это уже касалось часовых.

Подъехавшие к аэродрому шесть грузовиков принадлежали тыловым службам полка. Отставшие от части по причине затора на железной дороге, люди наконец-то добрались до своих. Воентехник первого ранга Никитин привел автоколонну с ремкомплектами и патронами к пулеметам. Остальные в данный момент еще разгружали эшелон на ж/д станции. Обещали утром погрузить и отправить еще три полуторки и два новеньких трехосных грузовика «Блитц».

Обрадованный неожиданным подарком судьбы, сам он полагал, что состав придет не раньше, чем через пару дней, Овсянников быстрым шагом дошел до складов, стиснул Никитина в объятьях, а заодно отчитал техника за то, что не позвонили со станции. Через час шумиха улеглась. Уставших механиков и бойцов БАО расквартировали в казарме на свободных кроватях, пообещав утром решить жилищный вопрос. Лично проверив, как разместились люди, подполковник записал в своем блокноте: не забыть утром поручить майору Вайкулису обеспечить вывоз имущества со станции, людей разместить и поставить на довольствие.

Немного замерзший на ночном холодке Овсянников вернулся на КП пить кофе. В четвертом часу ночи с вышки доложили, что слышат гул моторов.

— Включить прожектора! — потребовал Овсянников.

Затем нахлобучить фуражку, набросить на плечи кожаный реглан и выскочить на улицу из душного прокуренного помещения. Идут! Иван Маркович с шумом втянул в себя прохладный, чистый ночной воздух. Летят. Вон они. Темные тени, скользящие на фоне звездного неба. Снижаются.

Серая туша двухмоторного бомбардировщика пересекла упершийся в небо столб света прожектора. На миг мелькнули звезды на крыльях. Самолет идет на посадку. Шасси выпущены, бомбардировщик проносится над пулеметной вышкой и касается бетонки летного поля. Следом идут остальные машины. Один. Два. Третий. Пять. Овсянников вслух считал вернувшиеся домой самолеты.

Всего 28 машин. Нет одного экипажа. Сбит?! Отстал? Отбился от группы, сбился с маршрута? — рассудок судорожно цеплялся за возможные причины задержки самолета, не хотел признавать неизбежное. Есть же шанс! Утром обзвонить немецкие комендатуры, предупредить штаб, пусть напрягут фельджандармерию и гестапо.

Подошедший к КП майор Чернов внес ясность в ситуацию и одним словом убил надежду. Самолет под номером «19» сбит над целью. Гибель бомбардировщика наблюдали, по крайней мере, шесть экипажей. Ночной перехватчик выскочил из темноты и спикировал на выходящий из планирования, освещенный пожарами самолет. Проклятый англичанин появился слишком быстро, никто из стрелков даже повернуть пулемет в его сторону не успел. Очередь изо всех стволов по носовым кабинам почти в упор, и «ДБ-3» рухнул на город. Выпрыгнуть из самолета никто не успел.

Хорошо хоть остальные вернулись без единой царапины, вздохнул Иван Маркович. Паршивое дело: он уже начал привыкать к потерям. Почти ни один вылет не обходится без жертв. Проклятый Остров не сдается и постоянно требует кровавых жертв.

Зато второй налет этой же ночью обошелся без потерь. Заправленные, спешно подготовленные к вылету самолеты водил на Рэдинг сам Овсянников. Обработали цель добротно, бомбы положили кучно, прямо на фабричные корпуса.

На утреннем построении после обычного «Равняйсь!», «Смирно!» подполковник Овсянников скомандовал сложить фланги, перестраивая шеренгу в каре. Команда «Вольно!» подразумевалась сама собой. Шагистикой и строевой подготовкой в авиации никогда не увлекались. Хмурый после полусонной ночи комполка потер ладонью гладковыбритый подбородок и быстро, не теряя времени, проинформировал людей о результатах ночных налетов на Манчестер и Большой Лондон. Капитан Гайда рано утром получил разведсводку службы перехвата: сообщалось о сильных пожарах на заводских окраинах Манчестера. До сих пор потушить не могут.

Выждав паузу, дав людям переварить услышанное, Иван Маркович, недолго думая, предложил всем присаживаться. Сам же первым подал пример, закурив перед строем.

— Дело есть, товарищи. Разговор нам предстоит серьезный, посему прошу не стесняться. Все мы знаем, что первый же вылет на бомбометание по Британии привел к значительным потерям. Противник оказался не так прост. Плотный зенитный огонь над целью. Четкая работа перехватчиков, — Овсянников покосился на Абрамова, не хочет ли тот чего добавить. Нет, помполит сам внимательно слушал, наклонив голову набок. — По некоторым данным, англичане наводят истребители по радио, благодаря чему успевают перехватить соединения бомбардировщиков еще на подходе к цели. Я предлагаю спокойно, невзирая на звания, заслуги и опыт, обменяться мнениями: как нам лучше бить врага? Что можно сделать, чтобы без потерь доходить до цели, точно бомбить и без потерь возвращаться на аэродром? Прошу высказываться.

Иван Маркович прищурился и растер окурок о бетонку. Ну, кто первый? Сам он этой ночью обдумал и проанализировал свои ошибки, сделал кое-какие выводы, но хотелось бы послушать и мнение летчиков. Одна голова хорошо, а сотня тоже может что-то дельное предложить. Ребята пока мнутся, перешептываются между собой. Лезть вперед никто не спешит. Здесь же, за спинами товарищей, стоит капитан Гайда. Вроде бы разговор не касается его работы, а тоже не утерпел, пришел послушать.

— Разрешите! — первым поднялся младший лейтенант Ступин из эскадрильи Андрея Иванова. — На нашем «ДБ-3» в хвостовой и верхней полусфере две огневые точки, а стрелок один.

— Действительно, невозможно в бою из турели к люковой установке прыгать и обратно! — выкрикнули из задних рядов. — Бывает, не знаешь, к какому пулемету вставать.

— Верно подмечено, — благосклонно кивнул Овсянников, — сегодня же распоряжусь объявить набор воздушных стрелков из оружейников и солдат роты охраны.

— И еще хорошо бы вместо ШКАСов «березы» ставить, — вскочил лейтенант Гордеев. — У нас три точки на машину, а у англичан восемь крыльевых.

— Поясните? — Иван Чернов резко повернулся к летчику. — ШКАС скорострельнее и точнее «Браунинга».

— «Харя» бьет залпом из всех стволов одновременно. Плотность залпа на порядок выше, чем у одного ШКАСа. Прицельная дальность и у них, и у нас 200–300 метров. Воткнуть в бомбардировщик пулеметную батарею мы не можем, значит, надо выигрывать калибром. У БТ убойная сила больше и дальность огня выше. Мы сможем англичан с дальней дистанции осаживать. Легче будет сбивать.

— А как калибр 12-и-7-мм в турель воткнуть? — полюбопытствовал Чернов. — И нет их у нас. Пока закажем, да пока привезут, время уйдет.

— «Березу» можно попробовать. Только думать надо, — донеслось с правого фланга строя.

— Кто?

Ребята со смехом вытолкали вперед щуплого паренька в замасленной спецовке.

— Комвзвода Паршин, — представился механик. — Я тут покумекал: в нижний люк тяжелый пулемет вполне ставится. С башней сложнее, но есть пара задумок. Разрешите с ребятами посоветоваться?

— Разрешаю. Берите любой самолет из тех, что быстрее чем за три дня не отремонтируют, и экспериментируйте. Только условие: если не получится, сделаете все, как было.

— Так точно, товарищ подполковник.

— С пулеметами я решу, — заявил майор Вайкулис. — На складе есть четыре «БТ» и у немцев можно десяток тяжелых «MG» выменять.

— Действуйте, — Овсянников озадаченно почесал в затылке.

И когда это Тойво Вайкулис успел с немецкими коллегами общий язык найти? Пробивной у нас командир БАО, все достать может. Пожалуй, если его как следует попросить и заинтересовать, через два дня новенький «Хейнкель» пригонит. Выменяет у соседей на моторное масло и неликвиды консервов. При этой мысли Овсянников невольно усмехнулся: есть задача, которую майор Вайкулис не решит — тяжелых авиационных пулеметов у немцев немного. Да и как он их добывать собрался? Неужели найдет, на что выменять? Что он может предложить немецким интендантам?

— У меня вопрос, — поднялся Ливанов. — Всегда ли есть необходимость работать по площадной цели с малой высоты? Мы в первом вылете понесли потери от зенитного огня, хотя была возможность отбомбиться одним залпом с высоты 800—1000 метров.

— А точность? — заявил Хохбауэр. На этот раз Макс был не согласен со своим товарищем.

— Завод большой, бомбы цель накроют, — поддержал Ливанова Андрей Иванов.

— Ляжет на пустыри между цехами. Большого ущерба не будет. Надо бомбы точно в крыши и цистерны класть.

— Зато зенитчики нам меньше дыр наделают. А часть груза мимо уйдет, не велика беда. Еще раз прилетим.

Наблюдая за спором, Иван Овсянников чувствовал, что у него горят уши. Это по его инициативе заводы Бирмингема бомбили с малой высоты. Чернов в тот же день повторил маневр Овсянникова, вывел соединение на цели Ньюкасл-апон-Тайна на высоте в полкилометра. А Ливанов — молодец, ни словом не обмолвился, ни одного намека на вину командира. Высказался спокойно и по делу.

— Если цель в зоне действия «сто десятых», можно хоть неделю подряд бомбить, а как быть, когда летим без эскорта? Если не зенитчики, так истребители встретят. Надо бомбить так, чтобы потом не возвращаться.

— Ночью работать, — предложил Макс Хохбауэр.

— Ночью точность еще ниже.

— Есть предложение! — громко выкрикнул, перекрывая голосом шум, Савинцев. Выждав, пока ребята успокоятся, штурман полка продолжил: — Как сделать, чтобы полет над вражеской территорией проходил ночью, а бомбить при свете солнца?

— К рассвету подгадывать? — догадался Ливанов.

— Да, если летим днем, на нас истребители и вся ПВО наваливается. Дальше радиуса действия «сто десятых» мы забраться не можем, и мало их у немцев. У нас вообще дальних истребителей нет. Ночью проблемы известны: можно промахнуться мимо цели или вообще ее не найти. Я предлагаю удар по сложным объектам рассчитывать так, чтобы к цели идти ночью. На рассвете восстановить ориентировку, найти цель, отбомбиться и лететь домой налегке, на предельной высоте.

— Ночью все равно безопаснее, — резонно парировал Гордеев, — есть же у нас осветители. Сбросил САБы и бомби, как на полигоне.

— А если не туда вышли? Штурманы тоже могут ошибаться.

— А как возвращаться днем без сопровождения? Нас тут же перехватчики зажмут.

— Сказано же, дурья башка, к цели идем ночью! На обратном пути без груза скорость выше, высота, маневрировать легче. И лимонники больше не нами, а теми, кто с бомбами идет, интересоваться будут. Сумеем проскочить.

На этом разговор завершился. Записав в блокнот все услышанное, Овсянников тепло поблагодарил ребят за хорошие предложения.

— Будем работать, разберемся, обкатаем на практике. В следующем же вылете попробуем утренний удар.

На закуску под конец разговора подполковник приберег хороший сюрприз. Громко зачитал приказ, разрешающий давать личному составу увольнительные в город.

— Но смотрите, чтобы без последствий и конфликтов с местными и немцами. В часть возвращаться вовремя. Замечу кого поддатым, — Овсянников погрозил кулаком, — надолго у меня запомните.

После командира полка выступил помполит, четко и по пунктам разъяснивший правила поведения советского военнослужащего на оккупированной немцами территории. Старший политрук Абрамов, против обыкновения, не давил на политическую сознательность и большевистское классовое чутье. Нет, он, наоборот, настойчиво рекомендовал быть сдержанными и не вести агитацию. Пусть даже от чистого сердца.

Выступление помполита было воспринято с некоторым недоумением. В целом ребята сходились во мнении, что он прав, но как-то необычно все это. Получается, мы обязаны вести себя точно так же, как немецкие солдаты и офицеры. А ведь раньше Абрамов всегда акцентировал внимание на том, что мы лучше, мы владеем марксистской теорией, у нас самый передовой строй в мире. Да, многое в этом самом мире изменилось после того, как англичане напали на СССР.

Помполит в конце своей речи добавил, что хоть немецкий национал-социализм изначально строится на ошибочных предположениях, но эта система работает. Они тоже строят социализм, пусть только для своих, и их строй гораздо прогрессивнее дикого английского и американского империализма. Пусть они ошибаются, опираются на изначально ошибочные теории национализма и расового превосходства, это не самое важное. Со временем немцы придут к идеям коммунизма, но будет это нескоро. Придется выждать, пока они созреют. А перво-наперво надо победить общего врага. Как сказал товарищ Сталин: две социалистические державы сходятся в своем отношении к труду и самой марксистской диалектикой вынуждены идти одним фронтом против бесчеловечной диктатуры капитала.

Речь была немного сумбурной и нескладной. Видно было, готовился Абрамов наспех, зато говорил искренне. Цитировал он и последнюю речь товарища Сталина о текущем политическом моменте и важности выбора союзников в войне против империализма.

Глава 10

Зона оккупации

Первые увольнительные были выданы в тот же день.

Рапорта написали почти все, но руководствовавшийся какими-то своими соображениями старший политрук Абрамов подписал только три десятка рапортов, из которых около десятка пришлось на летчиков и штурманов, а остальные на стрелков-радистов и технический персонал.

Овсянников и Гайда, со своей стороны, ни к кому претензий не имели. Иван Маркович даже умудрился подмахнуть рапорт дежурившего сегодня по аэродрому старшего лейтенанта Абдуллаева. В последний момент подполковник внимательно перечитал рапорт, негромко выматерился и порвал бумагу, погрозив кулаком широко улыбающемуся Мансуру Абдуллаеву. Шутка удалась.

К удивлению Владимира Ливанова, его рапорт был подписан без каких-либо возражений. А вот Макса Абрамов сначала не хотел выпускать за пределы аэродрома.

— Товарищ старший политрук, мы же один экипаж, — возмутился Хохбауэр, встретив отказ.

— Действительно. Товарищ помполит, непорядок получается, — вступился за своего штурмана Ливанов. — Я и младший комвзвода Зубков едем в город, а лейтенант Хохбауэр остается? Вы сами говорили: необходима слаженность экипажей.

— Ручаешься? — помполит недовольно процедил сквозь зубы, бросая красноречивый взгляд на Ливанова. — А если?

Летчик молча выдержал пристальный взгляд майора и протянул ему рапорт Хохбауэра.

— Мы один экипаж, — упрямо повторил Владимир Ливанов, — вместе империалистов бомбим, на одном самолете в бой идем. Всем экипажем и в увольнение пойдем.

— Если речь идет о моей фамилии… — негромко проговорил Хохбауэр. Негромко, но так, чтоб его слышали все собравшиеся в кабинете помполита летчики. За спиной лейтенанта послышался недовольный ропот. Все знали, что он наш, советский, русский немец.

— Хорошо. Под твою ответственность, старший лейтенант Ливанов, — сдался Абрамов и черканул визу в нижнем углу рапорта.

Конфликт забылся сразу же, как только товарищи выскочили из канцелярии, пряча в карманы увольнительные документы и выданные им в качестве отпускных новенькие, пахнущие типографской краской, хрустящие оккупационные марки. Машины ждали у ворот базы. Если опоздаешь, хоть увольнительную в канцелярию возвращай. До города так просто не добраться и попуток не ожидается.

Обогнавший экипаж Ливанова капитан Гайда на бегу одобрительно кивнул Владимиру и поднял большой палец. Михаил Иванович ценил дружбу и людей, готовых пойти на конфликт с начальством ради своих товарищей и подчиненных. Сам особист тоже ехал вместе с гуляками. Как Михаил Гайда отнесся к категорическому приказу Овсянникова сопроводить, проконтролировать и обеспечить, осталось тайной.

Поручение командира Гайда выполнил формально. Ехал в кабине машины до города и обратно, не забыв пересчитать возвращающихся. В самом же Ла Бурже оперуполномоченный особого отдела в пять минут объяснил товарищам, где что находится, и, реквизировав одну полуторку, уехал по своим делам. Ответственность за безопасность вверенной части с него никто не снимал, и попутными поручениями в случае чего не прикроешься.

Высадившиеся в городском центре, недалеко от мэрии, советские авиаторы недолго решали извечный гамлетовский вопрос. Все направления одинаковы, все незнакомо. Сговорились идти куда глаза глядят, обозревать окрестности, искать, где можно недорого посидеть и чего-нибудь прикупить. Все остальное выяснится по ходу дела.

— Здесь тоже люди живут и человечьим языком молвят, не чета Персии, — заявил Андрей Иванов и зашагал по приглянувшейся ему улице. Остальные потянулись следом.

Первое время ребята держались плотной группой. Все вокруг было непривычно и незнакомо. Западноевропейский городишко резко контрастировал с российскими городками, привычными большинству однополчан. Узкие улочки, украшенные каменной резьбой фасады особняков, соседствовавшие с простыми небогатыми домиками. Удивляли низенькие заборчики, служившие скорее для красоты, а не как защита от нескромных глаз. Первым делом внимание привлекли многочисленные магазинчики, лавки, кафе и бистро. На каждом углу по магазинчику или забегаловке.

Прохожих, несмотря на позднее утро, было немного — по-буржуински одетые мужчины спешили заранее перейти на другую сторону улицы. Пару раз навстречу попались спешащие пролетарии в недорогой потертой, но опрятной одежде. Дима Гордеев обратил внимание на то, что почти все девушки щеголяют нарядами с открытыми плечиками. И все без платков, максимум в кокетливых шляпках и вязаных шапочках.

Постепенно ребята освоились. Пусть и заграница, а ничего страшного, люди как люди. Владимир Ливанов заметил, что, несмотря на привычку одеваться красиво и непрактично, народ живет небогато. Лица у прохожих невеселые, взгляды настороженные, искоса. На полудюжину бистро и пивных, мимо которых протопали ребята, не наберется и трех посетителей. А в одном заведении с открытой верандой и огромной вывеской «Ле Глуар» не видно даже бармена или кассира. На столиках пыль и занесенные ветром листья.

Но, заглянув в один из магазинчиков, летчики были поражены открывшимся им выбором. Помещение невелико, зато прилавки ломятся, на стене до самого потолка висит трикотаж, рубашки, жилетки. Свободное пространство в зале заставлено рядами вешалок с готовым платьем. В углу скромно притулилась примерочная кабина.

Продавец, он же, судя по излишне заинтересованному виду, хозяин магазинчика при звоне дверного колокольчика вмиг встрепенулся и поднялся навстречу покупателям.

— Нефигово, — протянул Дима Гордеев, почесывая затылок. — У нас в Перми такое увидишь только в центральном универмаге.

Ребята быстро рассредоточились по магазину, изредка обмениваясь короткими репликами. Выбор им понравился. Действительно, советская легкая промышленность давала в большинстве своем однотипную массовую продукцию, а кооперативные магазины хоть и старались обеспечить предложение на любой вкус, но были дороговаты.

— Надо будет между делом гостинцев прикупить, — высказал общую мысль старшина Ковалев.

Моторист придирчиво перебирал висевшие на стене рубашки. Двое товарищей ему активно помогали, советами по большей части. Несмотря на кажущееся изобилие, Ковалев никак не мог себе выбрать подходящую обнову: то размер не тот, то материя средней паршивости, слишком тонкая или словно из дерюги сшито, то расцветка уродливая. Наконец старшина подобрал подходящую косоворотку из добротной, плотной и в то же время негрубой ткани коричневого цвета.

— Вот это дело, и фасон форменный, — изрек старшина. — Парни, спросите лавочника: сколько она стоит?

Сам хозяин вертелся рядом с покупателем и лопотал что-то по-своему. До поры до времени на француза не обращали внимания, но когда пришло время платить, возникла неловкая пауза. Лавочник перебегал глазами с одного гостя на другого, на его лице было отчетливо видно волнение, руки тянулись к стенду с галантереей, поправить, стряхнуть пылинки с разворошенного старшиной товара.

— А кто по-французски знает? — осведомился лейтенант Гордеев.

— На пальцах объясняйтесь, — подсказал Андрей Иванов и ехидно усмехнулся. Капитан заранее знал, чем все закончится, знал он и как торговаться, не понимая языка друг друга. Приходилось ему в молодости служить в заброшенном туркестанском гарнизоне. Дикие места, местные басмачи русский язык только от солдат и летчиков учили.

Француз внезапно хлопнул себя по затылку и бросился к прилавку.

— Что это с ним? — озабоченно произнес Ковалев.

Лавочник между тем схватил счеты и, довольно улыбаясь, сделал широкий приглашающий жест.

— Итальяно? Унгаро? — осведомился француз.

— Nein, wir sind rusisch, — проговорил лейтенант Хохбауэр. — Was kostet diese Hemd? [7]

— Deutsche? [8] — изумленно протянул хозяин. Улыбка сползла с его лица, как старая кожа со змеи.

Ребята в ответ расхохотались, уж больно разительна была перемена на лице лавочника. Наконец все уладилось. Макс Хохбауэр объяснил французу, что от него хотят. Попутно выяснилось, что родной диалект Макса отличается от того, что учил лавочник, но это все мелочи жизни. Главное, удалось сносно объясниться и даже немного сбить цену. Здесь на помощь Хохбауэру пришел Ливанов.

Старшего лейтенанта судьба заносила этой весной в Тегеран, и там он четко усвоил одну истину: нельзя платить столько, сколько скажет продавец, если это не государственный магазин. У азиатов можно сбить цену более чем в два-три раза, у европейцев, как сегодня выяснилось, процентов на десять. Тоже неплохо, если учесть, что денежное содержание не так велико, как хочется, а боевые, ночные и прочие доплаты переводятся прямиком в сберкассу на родине. Не разгуляешься.

Прибарахлился в магазинчике не только Ковалев. Дурной пример заразителен, и, глядя на старшину, еще трое товарищей купили приглянувшиеся им обновы. Кто для себя, а кто в подарок родным. Цены, в пересчете с оккупационных марок на рубли, были божескими. Впрочем, наиболее опытные товарищи не спешили тратить деньги в первом же магазине. Иванов и Ливанов пояснили, что во Франции, как и везде, дешевле всего закупаться на рынке или окраине города. Там то же самое можно купить гораздо дешевле.

После магазина компания двинула вниз по улице, в сторону угадывающегося в просветы между домами парка. Выступивший в роли стихийного лидера капитан Иванов предложил поглядеть, как местные отдыхают, и обещал найти кафе, где подают настоящие французские лягушачьи лапки и местный сыр, отличающийся твердостью легированной стали.

Владимир и Макс, в отличие от большинства, отнюдь не спешили приобщиться к сомнительным достижениям французской кулинарии. Тем более Ливанов подозревал, что такие вещи, и достойно приготовленные, можно найти только в Париже или другом большом городе. В провинциальном Ла Бурже им по дикой цене подсунут «цыганский обед» из испорченной до полной неузнаваемости курицы.

Спорить с большинством бесполезно, поэтому Владимир легонько толкнул в бок Сергея Зубкова и предложил отбиться от коллектива. К удивлению, радист наотрез отказался от перспективы «свободной охоты». По горящим глазам Сергея было видно, что его целиком захватила перспектива насладиться «настоящей буржуйской кухней, как в лучших домах Лондона и Парижа».

— Ну, наслаждайся, пока мы на Лондон не летаем, — добродушно скаламбурил Макс, хлопнув радиста по плечу, — отрывайся, молодежь.

Переглянувшись, друзья тихонько приотстали от компании и свернули на боковую улочку.

— Так спокойнее, никто под ногами не мельтешит, — хмыкнул Володя Ливанов, — заметь: Андрей битый час водил толпу кругами по одному району.

— Совершенно верно. Вон ту колокольню я еще у горсовета приметил. Я сам, черт побери, не сразу понял, что капитан плутает.

— Не горсовет, а мэрия, — наставительным тоном произнес Ливанов, — не вздумай при Абрамове ляпнуть, заставит газеты конспектировать.

— Ну и хрен с ним! — Хохбауэр безмятежным тоном выразил свое отношение к нелегкому труду помполита.

— Ладно, а как ты ориентировку потерять умудрился, штурман? Ты же в Ленинграде вырос, вроде большой город.

— Так я и не терял. Как ты и советовал: не лез с советами к старшему по званию, — Макс хитровато подмигнул товарищу, — пусть Иванов жареную лягушатину меж трех домов ищет.

— Пусть сам лягушек и жрет. Вернемся в Крым, в первой же луже ему ведро наловлю.

Беседуя о наболевшем, друзья медленно шли посередине проезжей части. Машин в городе немного, всего-то пару штук видели. Если кому вдруг приспичит проехать по этой улице, посигналят. Чай не маленькие.

За спиной послышался топот. Обернувшись, Владимир узрел бегущего за ними Диму Гордеева. Пришлось остановиться и подождать товарища.

— Не помешаю? — первым делом поинтересовался лейтенант, поравнявшись с Ливановым и Хохбауэром.

— О чем речь?!

— Присоединяйся.

Вместо ответа Дима подбоченился и затянул:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор.

В этом весь Гордеев, всегда найдет повод выпендриться. Впрочем, настроение у ребят хорошее. Друзья подхватили песню и, чеканя шаг, двинули вниз по улице. Советские летчики гуляют! Улица почти пустынна. Попавшийся навстречу седовласый месье в белой шляпе с тяжелым чемоданом в руках при виде троицы в военной форме на секунду замер. Затем он перехватил ношу поудобнее и неожиданно резво для своих лет нырнул в переулок. Ливанов заметил несколько озабоченных лиц, глядевших на улицу из-за шторок окон. Ребята отнесли это на свой счет, дескать, местные не привыкли, когда на улицах поют.

Дорогу показывал Макс. Выросший в бывшей имперской столице молодой человек легко ориентировался в переплетении узких улочек города. Направление он угадывал шестым чувством. Вскоре друзья вышли к небольшому парку на берегу протекавшей через город речушки. Мост обнаружился здесь же. Точнее говоря, улица вывела друзей прямо к мостику.

— Кто ищет, тот всегда найдет! — довольно изрек Володя, взбегая на середину выгнутого аркой моста.

— А здесь слишком тихо, как на кладбище, — негромко пробурчал Макс. — Я надеялся найти недорогое кафе. Знаешь, бывают такие в парках, для отдыхающих.

Да, слова Хохбауэра были недалеки от истины, не то место. Узкая полоска деревьев и кустарников, зажатая с одной стороны набережной, а с другой стеной домов. Запущенные газоны, песчаные дорожки, скамеечки и урны — обычное место, где пенсионеры собираются погреться на солнышке, посудачить о том о сем, прогуливаются молодые мамы со своими чадами. Заведений известного назначения здесь не предусматривалось, не было даже уличных разносчиков пирожков и павильончиков с пивом и мороженым.

— А люди гуляют и даже расслабляются, — облокотившийся на чугунные перила Гордеев ткнул пальцем в сторону трех местных обывателей, оккупировавших скамейку со столиком под сенью рябины.

Безмятежные позы французов, активная жестикуляция и стоявшие на столике стаканы в соседстве двух бутылок яснее ясного говорили, что это за народное собрание. Чуть дальше, в полусотне метров от мостика, прямо на асфальте набережной расположилась веселая жизнерадостная компания немецких солдат. До мостика долетали трели губной гармошки.

— Люди отдыхают, но мы так не будем, — изрек Ливанов. — Похмеляются, наверное, — кивнул он в сторону скамейки с троицей французов. Исказившее лицо молодого человека выражение брезгливости прекрасно демонстрировало его отношение к такому отдыху.

В летной среде любовь к выпивке не поощрялась и не приветствовалась. Максимум, что себе позволяли авиаторы, так это пару стаканов хорошего вина. Все остальное вредно для профессии и может закрыть дорогу в небо.

Идти дальше не хотелось. Вид пьянчуг напрочь отбил желание отметить первое увольнение. Повернувшись к товарищам, Гордеев предложил обсудить дальнейшие планы, стоит ли искать что-то определенное или проще погулять без какой-либо цели? Сам он горячо выступал за то, чтоб пройтись по улочке вдоль реки и посмотреть, куда их река выведет. Настроенный менее романтично Макс здраво рассудил, что таким макаром троица офицеров доберется до родного аэродрома. Речка как раз протекает в полукилометре от ДНСов и столовой.

— Как так?

— Карты иногда смотреть надо, товарищи летчики, — хмыкнул штурман.

С точки зрения Хохбауэра, прогулка по набережной не имела никакого, ни практического, ни развлекательного, смысла. Лучше порасспросить местных и выяснить, где здесь рынок или барахолка. Найти эту зону пещерного капитализма, пройтись по рядам, прицениться. Сравнить цены в магазинах и у продавцов-частников.

— Смотри, не попадись на глаза майору Вайкулису, — пошутил Ливанов.

По мнению старлея, подкрепленному личными наблюдениями и ходившими среди ребят правдивыми, хоть и похожими на легенды слухами, командир БАО с первого дня пребывания во Франции перезнакомился и выпил водки со всеми немецкими завскладами, интендантами, местными барыгами и крупными спекулянтами. Оборотистость майора Вайкулиса уже давно стала притчей во языцех. Причем легенда имела под собой твердую почву и постоянно подтверждалась самим Тойво Вайкулисом.

— Ты сам куда предлагаешь? — очередь остановилась на Ливанове.

— Я? — Владимир задумчиво потер подбородок и отвел глаза в сторону.

Здесь было хорошо. Просто стоять на середине моста, курить и любоваться окрестностями. Наслаждаться скромной красотой выложенных диким камнем берегов речки. Глядеть на текущую воду, проплывающие внизу листья, пучки водорослей. Огонь и река завораживают, невольно притягивают взгляд, гипнотизируют и успокаивают.

Спокойно здесь, на мосту между двух берегов. Спокойно, тихо и умиротворенно. Забываешь, что ты на войне и сегодня ночью предстоит боевой вылет, и если не ты, то кто-то из товарищей не вернется на аэродром.

Если бы не самодовольный гогот немцев и надоевшие маломузыкальные потуги губной гармошки, было бы совсем хорошо.

— Думаю, найти театр, заглянуть на постановку, — пробормотал Ливанов.

— Чего?! — Гордеев и Хохбауэр одновременно схватились за головы — немедленно лечить!

Неизвестно, чем бы дело закончилось, друзья были полны решимости вернуть Владимира на грешную землю, если бы не появление новых действующих лиц. К мосту приближались две девушки. Собравшийся было хватать товарища под белы ручки и вести в ближайшее кафе Дима Гордеев ойкнул и застыл на месте. Голова лейтенанта осталась повернутой набок, а глаза неотступно следили за красавицами.

— Ты чего? — Макс чувствительно толкнул приятеля в бок.

Поняв, что дело нечисто, Гордеев даже не реагирует, Хохбауэр скосил глаза в ту же сторону, что и Дмитрий.

— Симпатичные, — констатировал штурман.

В отличие от импульсивного несдержанного славянина, реакция Хохбауэра была гораздо спокойнее и выдержаннее. Да, посмотреть есть на что. Привлекательные, обе с великолепными фигурками, радующие глаз выпуклости именно там, где положено, две феи плыли по асфальту под мерный цокот каблучков. Одеты скромно, но со вкусом, лица простые, свеженькие, излучающие ауру юного, неиспорченного жизнью и пошлостью задора. Именно то, что сводит с ума мужскую половину человечества.

Внешне в девушках улавливалось какое-то сходство. Обе примерно одного роста и возраста, но каждая красива по-своему. Одна — светло-русая, с округлым личиком и огромными глазищами, идет, покачивая бедрами. Вторая — стройная, как лань, брюнетка, черты лица хрупкие, классические. Мордашка темненькая.

Девушки с неукротимостью рока приближались к мосту, мило беседуя о чем-то своем. Пройдут мимо или нет? Оцепенение с Димы спало, и он с неподдельным интересом глазел на красоток, перебирая в голове все выученные за последние дни фразы на французском языке. Как назло, ничего путного не вспоминалось. Не спрашивать же в самом деле: где тут магазин? Сколько стоит? Или руки вверх!

Макс и Владимир в это время сами превратились в зрителей, только наблюдали они за Дмитрием. Друзья, переглянувшись, поняли друг друга с полуслова — товарища надо выручать. Тем более все чувства и желания Гордеева ясно отпечатались на его лице. Таким восхищенным взглядом лейтенант раньше смотрел только на новенький «ДБ-ЗФ», севший на их аэродром переждать непогоду.

Подруги дошли до моста и остановились. В глазах девушек угадывались волнение и тревога, опасения перед необходимостью миновать трех молодых мужчин в военной форме. Издержки военного времени, оккупированная территория, черт возьми! Еще секунда, и они решат идти другой дорогой. Как некстати до ушей доносится гогот немцев, ржут над какой-то шуткой. Надо решаться. Шанс дается только один раз.

Глубоко вздохнув, Гордеев идет к девушкам.

— Разрешите представиться, лейтенант Дмитрий Гордеев! — выпаливает летчик на чистом русском.

В глазах девушек недоумение. Темненькая что-то шепчет на ушко светленькой. Обе смеются. Дима пытается вспомнить все враз вылетевшие из головы, полученные от Гайды уроки французского. Ничего не выходит. На помощь Гордееву приходят друзья.

— Entschuldigen Sie bitte. Mein Kamerad man kan Bekanntschaft mit Sie machen. [9], — заявляет Макс.

К счастью, девушки немного знают немецкий и непрочь немного поболтать с господами офицерами. Завязывается беседа. Дима с успехом вспоминает школьные уроки и с грехом пополам пытается объясниться. Макс с удовольствием выступает в роли переводчика. Постепенно к разговору подключается Ливанов.

Лед недоверия с успехом сломан. Выяснив, что перед ними не немцы или итальянцы, а русские, девушки расслабляются, в глазах подружек ясно читается неподдельный интерес. Ничего плохого о русских в городе не говорят. Сара и Элен даже не знали, что Советский Союз тоже воюет против Англии. Максу пришлось разъяснить политическую ситуацию — нет, мы не имеем ничего против Франции, мы не враги, мы защищаем интересы нашей Родины и наказываем агрессора. Вот так, в таком духе.

Дима предлагает девушкам проводить их, те, естественно, немного поломавшись, соглашаются. Подруги шли на другой конец города навестить тетушку Сары. В Ла Бурже сейчас неспокойно. Немцы, знаете ли, они такие грубые и ведут себя, как хозяева. Люди боятся спорить с бошами, разное бывает. Вот на прошлой неделе…

Знакомство на этом не заканчивается. По дороге Володе приглянулось тихое уютное кафе, следует предложение посидеть, утолить жажду и голод. За столиком Гордеев продолжает расспросы, его больше тянет к темненькой Саре. Друзья понимают и не мешают Диме. Иногда приходится помогать с переводом, но это жизнь. Само собой внимание Макса и Володи занимает Элен. Сначала, чтобы девушке не было скучно. Потом совсем незаметно появляется симпатия.

Расстались молодые люди только во второй половине дня. Сара вспомнила, что так и не зашла к тетушке, хоть и собиралась. Делать нечего, пришлось проводить девушек в обмен на обещание встретиться через пару дней. Причем Диме даже удалось узнать адрес Сары. Значит, следующее свидание точно будет, несомненно, обязательно и всенепременно. В следующее увольнение друзья опять пойдут втроем. Нельзя же бросать товарища в беде.

Глава 11

Грозовая пауза

За окном льет дождь. Аэродромные постройки и окрестности военной базы пропитались водой. Сырость. Кажется, влага не только сыплется с неба, но и поднимается от земли вверх, щедро пропитывая даже то, что не должно промокать.

Тяжелое темное небо давит на плечи. Из всех цветов остался только один — серый разных оттенков.

Все вокруг дышит грустью и безнадегой. Затянутые маскировочными сетями бомбардировщики похожи на огромных нахохлившихся птиц, уснувших в своих гнездах-капонирах. Скучают без неба, мокнут под дождем болезные. Небосвод затянут тучами от края до края, ни одного просвета. И так второй день подряд.

Разведка передает, что над Островом тоже сплошная облачность и дождь. Все цели закрыты. Немцы наконец-то додумались перехватывать вражеские метеосводки и сверять со своими данными от немногочисленных кораблей и подлодок в Атлантике.

Иван Маркович выплескивает накопившееся раздражение в одну заковыристую матерную фразу — больше недели прошло со «Дня Орла», а до немцев только сейчас дошло, что противник сильнее, чем казалось, и война идет серьезная. Шапкозакидательство не прокатывает, и люфтваффе в жизни не соответствует хвастливым россказням скотины Геринга.

Подполковник отворачивается от окна и бросает окурок в банку. На КП тепло и сухо, в отличие от того, что творится снаружи. Лампы горят. На столе стаканы со свежим горячим чаем, в блюдце куски сахара. Здесь нескучно, собравшиеся в помещении заместитель, штурман полка и три комэска увлеченно «играют в карты». Так с легкой руки Савинцева в полку прозвали штурманскую прокладку по карте и сопутствующие расчеты.

Работа, естественно, делается на всякий случай, больше тренировки ради, а не из практических соображений. Никто не знает, куда пошлют полк следующей ночью, и пошлют ли вообще. Обстановка на воздушном фронте препоганая. Все одно лучше мозги напрягать, чем баклуши бить. Летный состав с самого утра мается бездельем. И занять людей нечем.

Дождь всех придавил, как будто на плечи навалилась неведомая тяжесть. Даже в город меньше дюжины человек поехало, а до этого всем полком просились. Приходилось график увольнительных вести, и не было наказания хуже, чем оставить человека на аэродроме, когда товарищи знакомятся с местными красотками и тратят валюту в кафешках и магазинах.

Погода сегодня не располагает к поездке в Ла Бурж. Парни сидят по квартирам, скучают в столовой или слушают лекцию Абрамова в ленинской комнате. Летчикам везет, в отличие от механиков. Инженерная служба мокнет под дождем, латают дыры в крыльях и фюзеляжах.

Вспомнив о самолетах, Овсянников цветасто выматерился. От полка за неделю боев остались две полноценные эскадрильи. На бумаге-то эскадрилий три, одну после гибели капитана Дубняка пришлось сократить, но от этого не легче. Всего 23 исправные, готовые к вылету машины! Это от четырехэскадрильного полка по новому штатному расписанию! Это из 49 самолетов, перелетевших из Союза в начале августа, и шести присланных в полк три дня назад.

Еще пять бомбардировщиков стоят в ожидании ремонта, надо менять моторы или плоскости, работы не на один день. Кроме того, четыре жестоко покалеченных «ДБ-3» брошены за границей летного поля, ждут, когда их разберут на запчасти. Фатальный, неумолимый вердикт инженеров: «Машина восстановлению не подлежит». Больше половины полка, половина личного состава сгорела, и это за неделю боев!

— Что ругаешься, Иван Маркович? — Савинцев оторвал глаза от карты и, прищурив один глаз, смотрит на командира.

— Хреново! — резко бросает Овсянников и, подойдя к дежурному офицеру, заглядывает ему через плечо в журнал. Записей за сегодняшний день почти нет. Ничего в полку не происходит.

— Плохие новости из дивизии? — продолжает штурман.

Майор Савинцев имеет в виду буквально свалившегося сегодня утром, как снег на голову, генерал-майора Семенова. Как всегда, за штурвалом своего «У-2» комдив не признавал такого явления, как «нелетная погода». Аэродром он нашел чудом, дважды облетел вокруг города, пока не углядел приметную речку и ленту дороги до воздушной базы. Подниматься выше полутора сотен метров не позволяла облачность.

Оставив самолет на попечение техников, Семенов застегнул поплотнее реглан и быстрым шагом поспешил на КП. Туда уже прибежал вызванный дежурным Овсянников. Поздоровавшись с командиром полка и наличным составом, генерал оборвал рапорт, отказался он и от предложения позавтракать вместе с летчиками.

— Времени нет. Спасибо, ребята, — буркнул комдив.

Затем Семенов провел короткое совещание с Овсянниковым, Черновым и Аристархом Селивановым. Разговор происходил за закрытыми дверями. Точно так же, как прибыл, Семенов в быстром темпе покинул КП и улетел на своем биплане в Голландию. Короткий деловой визит, даже без принятой проверки состояния личного состава и техники. В таких вещах Алексей Михайлович доверял своим командирам полков и БАО.

Естественно, младший и средний командные составы снедало любопытство: что там комдив принес на крыльях «У-2»? Овсянников и Чернов в ответ на осторожные расспросы отмалчивались, а инженер полка убежал в мастерскую на другом конце аэродрома и обложился справочниками, руководствами и тетрадями. Из Селиванова и в обычные дни лишнего слова клещами не вытянуть, а сегодня тем более. К нему в таком настроении подходить опасно.

Через час после визита комдива инженер немного успокоился, собрал всех своих промасленных технарей и в категоричной форме потребовал до вечера устранить все повреждения самолетов, установить в верхние турели бомбардировщиков привезенные вчера Тойво Вайкулисом французские и английские крупнокалиберные пулеметы, все шесть машинок. Работа сама по себе тяжелая и муторная, особенно если учесть, что приходится переделывать узлы крепления турелей. В целом распоряжение невыполнимое, но у военного времени свои законы.

— Не бойся, Павел Сергеич, командование нас не забыло и бросать не собирается, — с едким сарказмом в голосе заявил Овсянников.

— Не слишком облагонадеживающе, — заметил капитан Иванов.

— Новые машины обещают?

— Обещают, — процедил сквозь зубы Овсянников. — Семенов говорит: нас в ближайшие дни пополнят до штатной численности и самолетами, и экипажами.

— Так с этого и следовало начинать! — обрадовался штурман. — Или что-то не так?

— С пополнением не все просто. — Чернов решил поддержать командира. — Дают нормальную слетанную эскадрилью без комэска, а остальное — сборная солянка с зеленью.

— Птенцы неоперившиеся, так бывает, — грустно протянул старший лейтенант Зиновьев, командир третьей эскадрильи.

— Именно так, — кивнул Овсянников, — пополнение начнет прибывать со дня на день. Экипажи из четырех человек. Наша рацуха со вторым стрелком одобрена командованием ДВА и даже внедряется.

— Только, Иван Васильевич, будет не полноценная эскадрилья, а четыре звена из разных полков с Балтики. Все остальное — сырое и россыпью. Половина молодежи прямо из училища, отличники боевой и политической подготовки, мать их за ногу да об печку! — выговорившись, подполковник чувствовал себя лучше.

На душе не так муторно, настроение не такое жуткое, впереди вроде даже просвет виднеется. Надо иногда выплескивать раздражение, не все в себе держать. Пусть люди тоже почувствуют, проникнутся тем, что их ожидает впереди.

Глотнув чайку, Иван Маркович продолжил просвещать подчиненных. Люди пока молчали, насупившись слушали командира. Никто не перебивал, не высказывался в адрес командования, шлющего на фронт салаг из училища. Овсянников только усмехнулся, встретив такое единодушие — ничего, дальше будет страшнее.

Наши не собираются ограничиваться участием в решающей битве только одной дивизии. Вскоре Семенов получит свою третью дивизию, пока базирующуюся на Запорожье. Одновременно во Францию и Голландию перебрасывается весь 4-й дальнебомбардировочный корпус. Перебазировка полная, вместе с тылами и вспомогательными службами. По некоторым данным, корпус могут усилить еще одной дивизией, но это пока вилами на воде писано.

Иван Маркович невольно улыбнулся, вспомнив, с каким выражением лица Семенов выкладывал эти новости. Придется Алексею Михайловичу умерить свои амбиции и апломб. Ныне он полноправный хозяин дивизии. Это два полка «ДБ-3» и отдельная особая эскадрилья «ТБ-7». Грозная сила, даже в нынешнем уполовиненном составе и без оставшегося в Союзе полка.

По косвенным намекам Овсянников понял, что Семенов играет значительную роль в планировании операций 2-го воздушного флота люфтваффе, имеет прямой выход на фельдмаршала Кессельринга. Вскоре комдиву придется потесниться, уступить координирование работы с немцами полковнику Судцу. Корпус будет работать как одно целое, не раздергивая свои части по несвязанным участкам и направлениям. Полковник Судец — сторонник массированных ударов, масштабных воздушных операций.

Здесь еще одна тонкость. Семенов никогда в этом не признавался, но люди видели: генерал-майора тяготит необходимость подчиняться младшему по званию. Как так получилось и кто принял решение — Овсянников не докапывался, но жизнь сложилась так, что командовать недавно сформированным корпусом поставили проявившего себя в финской бывшего истребителя Судца, а не выросшего в тяжелой бомбардировочной авиации Семенова. Судьба такая. Приглянулся наверху полковник Судец. Дело для конца тридцатых годов нередкое.

— Если будем работать слитно, сотнями экипажей по одной цели, быстрее англичан задавим, — заметил Иванов.

— Переформирование в прифронтовых условиях, слаживание звеньев и эскадрилий, молодняк натаскивать, — саркастически ухмыльнулся Савинцев.

Штурман полка умел просчитывать ситуацию на пару ходов вперед, он, как и Овсянников, и Чернов, сразу почуял грозящие полку проблемы.

— А задачи нам будут ставить исходя из штатной численности, — добавил Зиновьев.

— Кого ставить на эскадрильи, Иван Маркович? — не вовремя поинтересовался Чернов.

Подполковник еще не думал над этим вопросом. А придется. Тремя эскадрильями командуют Страхов, Иванов и Зиновьев. Пополним их новичками, добавим слетанные звенья вместо выбитых, и будут нормальные полноценные ударные группы. А что делать с четвертой? Сборная солянка из своих пока безлошадных экипажей и тех, кого пришлют из Союза.

Дюжина экипажей на дюжине самолетов. Именно дюжина экипажей, а не эскадрилья. Опыта нет, часть не слетана. Половина, Овсянников был в этом уверен, неба как следует не нюхали и под огнем не бывали. Хорошо, если экипажи придут слетанные. Наше командование может прислать людей, вообще не знавших друг друга раньше, не то что летавших в одном экипаже.

По-хорошему, сколачивать эскадрилью надо на запасном аэродроме, постепенно учить людей чувству локтя, прогнать через полигон и только потом привлекать к боевой работе. Дело для надежного, требовательного командира. Кого ставить? Некого. Ни одного из трех своих комэсков Овсянников на сборную солянку не бросит. Чернова тоже нельзя отвлекать. У «Второго Ивана» своей работы невпроворот. Сложный вопрос.

— Иван Маркович, может, Ливанова попробуем? — предлагает Иван Чернов.

— А справится? — косится на майора Савинцев.

— Справится. Ливанова и поставим комэском-четыре, — рубит ребром ладони Овсянников. Иван Маркович редко ошибался в людях, сразу видел, кто чего стоит. Этот старлей определенно ему нравился. Наш человек. Спокойный, уверенный в себе, летает как бог, и люди его уважают. Овсянников давно хотел продвинуть старшего лейтенанта Ливанова, хорошо, что Иван Чернов вовремя напомнил. Так бы и позабыл. Вроде до седин далеко, а память в последнее время ни к черту.

Савинцев еще негромко ругается по поводу будущего пополнения. Вениамин Страхов добродушно подшучивает в ответ: дескать, хорошо еще, что пополнение будет. С такими потерями и таким противником экипажи лишними не бывают. Овсянников обрывает спор и переходит к главному, самой интересной и неоднозначной новости. Чернов тихо посмеивается, он уже все знает и успел немного прийти в себя после совещания у комдива.

Со слов подполковника выясняется, что наше любимое командование решило пересадить полк на новенькие «ДБ-ЗФ». Причем первые самолеты начнут прибывать на аэродром Ла Бурж уже на этой неделе вместе с первой партией пополнения. Подготовка экипажей возлагается на…

— А как мы будем людей переучивать? Это же фантасмагория ненатуральная! — взревел Савинцев, закатывая глаза на лоб.

— В штабе все решено, — продолжал Овсянников, казалось, он не обратил никакого внимания на реплику штурмана, — вместе с самолетами прибудут заводские специалисты, конструкторы и инструкторы. Целая бригада штатских. Они нас научат, покажут, примут зачеты и даже вывезут на учебные вылеты. Командование все предусмотрело, обо всем позаботилось.

— Началось в колхозе утро, — сокрушаясь, покачал головой Вениамин Страхов.

Все понимали: задача перед ними поставлена в условиях военного времени нереальная. Вот если бы полк сняли с боевой работы, тогда да. Можно и технику освоить, и новичков аккуратно влить в состав полка, подготовить, научить держать строй и не шарахаться от перехватчиков. Надо ли говорить, что все это мечты. Передышки не будет. Обстановка не та.

— И все это без отрыва от производства, — сделал вывод Иван Чернов и, подняв очи горе, неожиданно закончил: — Хорошо, что я зам, а не командир полка.

— А мне что делать?! Умник ты наш! — взорвался Овсянников.

Ответом подполковнику послужил дружный хохот. Помещение КП содрогалось от раскатов бурного, громогласного смеха. Покатывались все. Даже невольный свидетель импровизированного совещания дежурный офицер лейтенант Туманов гоготал, запрокинув голову назад и балансируя при этом на задних ножках стула.

— Вот так и живем, — наконец выдавил из себя, вытирая слезы, Иван Маркович. — Ну, Иван! Ну, Васильевич, ну удружил. — Овсянников на зама не обижался. Хорошая шутка всегда в цене. Веселье нам строить и жить помогает, в особенности на войне. Никто слова Чернова всерьез не воспринял. Все знали, что майор не бросит старшего Ивана в беде, честно будет тянуть положенное бремя и даже больше, если понадобится.

— Прорвемся, командир, — ободрил Овсянникова Чернов. — Я так понимаю: все мы в ближайшие дни будем завалены работой по горло.

— Ставить на крыло пополнение, принимать новую технику и летать на Остров, — констатировал старший лейтенант Зиновьев. — Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд.

Подполковник извлек из кармана блокнот и, раскрыв его на нужной странице, зачитал характеристики новой машины. Некоторым офицерам «ДБ-ЗФ» уже был знаком, общались со счастливчиками из 8-го авиаполка, которым довелось одними из первых освоить машину, другим — нет. Но все слушали внимательно.

Взлетный вес нового бомбардировщика десять с половиной тонн. Максимальная скорость до 445 км/ч. Нормальная дальность с нагрузкой в одну тонну выходит в 3800 километров. Досягаемость такая же, как у «ДБ-3», а скорость выше. Все это богатство обеспечивают новые моторы «М-88Б», каждый под 1100 лошадок. Самолет рассчитывался под бомбовую нагрузку в одну тонну, но испытания показали, что машина спокойно тянет полторы тонны без особого перегруза. Максимальная нагрузка две тонны, но это для ближних целей.

Конструкция отличается от родного «ДБ-3». Обзор из кабин летчика и штурмана лучше, обводы машины благороднее, обтекаемые, нос вытянут, а не обрублен, как было на предыдущей модели. Кресла летчика и штурмана бронированы. Все машины уже на заводе оборудуются рацией внутриэскадрильной связи, совмещенной с СПУ. Навигационное оборудование и радиокомпас, как заявляют разработчики, позволяют летать в любую погоду и находить цель вслепую.

При этих словах Савинцев возмущенно фыркнул. По его мнению, заводчане много обещают, красиво говорят и искренне удивляются, когда выясняется, что их новшества в реальной жизни не работают. Разработкой навигационного оборудования занимаются люди, ни разу в жизни не побывавшие в кабине бомбардировщика и смутно представляющие себе работу штурмана. Все восторженные отзывы пишутся на земле, еще до полковых испытаний.

Овсянников бросил на штурмана недовольный взгляд искоса и продолжил доклад. Конструкция самолета полностью переработана. Специалисты КБ Ильюшина приспособили полости крыльев под дополнительные баки. Благодаря этому увеличились запас топлива и дальность соответственно. О пожаробезопасности тоже позаботились. Баки протектированы фиброй и сырой резиной.

Оружейники поработали на совесть. Пушку, правда, пока не втиснули, но уже на машинах первых выпусков в турель поставили нормальный, тяжелый пулемет «БТ».

— Мы то же самое делаем, — заявил капитан Иванов.

— Это еще не все, — парировал Овсянников.

На самолетах 4-го корпуса, специально для работы над Англией, люковую установку меняют на «БТ», а в носовую установку ставят спаренный ШКАС. Семенов сегодня утром намекнул, что руку к этому делу приложил сам Чкалов. Есть такие слухи, ходят по штабам. Валерий Павлович, говорят, лично поднял на уши конструкторов и заставил усилить оборонительное вооружение бомбардировщика.

— Ну, остальное нам заводские товарищи расскажут, — подвел итог Овсянников.

Потрясенные до глубины души, ошарашенные свалившимися на них новостями офицеры молчали. Каждый думал о своем. Иван Чернов уже решил, что никто ни при каких обстоятельствах не помешает ему, если не взять под свое начальство учебную пилотажную группу, так как минимум одному из первых получить новый самолет. Пусть придется меньше летать на задания, ничего — потом наверстаем. К его сожалению, планы остались планами. Работать пришлось так, что на учебу времени не оставалось. В итоге майор Чернов пересел на новую машину уже после того, как сформированная и переученная эскадрилья вовсю летала и бомбила Англию.

Сам Чернов этого еще не понимал, но за прошедшую неделю он немного успокоился, пришел в себя. Горящее небо Британии помогло ему приглушить боль и клокочущую в душе ярость. Жажда мести понемногу насыщалась рвущим землю тротилом и огненными росчерками пулеметных трасс. Сказано громко, но так все и было. Раньше Иван Чернов рвался в бой, жаждал вернуть долг сторицей, сжечь дотла, разнести к такой-то матери, разровнять бомбами страну, породившую чудовищ, отдавших приказ бомбить Баку и Мурманск.

Нет, майор не бросался в огонь сломя голову, не мальчик уже. Каждый вылет Чернов готовил так, чтобы нанести империалистам еще один точный удар в болевую точку и заплатить за это как можно меньше. За свою жизнь Иван Васильевич не опасался — после гибели жены и дочурок ему незачем было жить. Другое дело, что в одном строю с бомбардировщиком майора шли товарищи-однополчане. Молодые, безусые парни и крепкие мужики, им еще рано умирать, жизнь только начинается. Чернов даже не мог себе позволить излишне рисковать своим самолетом. В экипаже четыре человека. Нельзя подставлять под огонь троих ради отчаянного стремления одного отомстить.

Да, пламя мести потихоньку стихало. Каждая сброшенная на головы англичан бомба, каждый сметенный с неба огнем пулеметов истребитель умаляли боль, рубцевали раны. Всего неделя, и в голову начали проникать робкие мысли: а что там будет после войны? Даже смешно. Перегоняя свой самолет во Францию, Чернов твердо был уверен, что не вернется домой.

Разбомбить Англию подчистую, увидеть из кабины самолета накатывающийся на берег стальной прибой морского десанта, поддержать огнем и бомбами рвущие вражескую оборону танковые дивизии, приземлиться на бывший английский аэродром, прикурить папироску от горящего «Спитфайра» — вот и все мечты. Дальнейшее представлялось Ивану Чернову несущественным, будущего нет. Как показала жизнь, это не так.

Глава 12

Через непогоду

Передышка оказалась недолгой. В 15.00 в полк позвонил генерал-майор Семенов и распорядился подготовить удар по Глазго. Вылет ориентировочно в 20 часов.

— Облачность над Атлантикой ослабевает, ночью Шотландия откроется, — генерал предвосхитил вертевшийся на языке у Овсянникова вопрос.

Подполковник скосил глаза в сторону окна. Дождь не утихает. Небо клубится серой, непроглядной твердью туч. Хорошо хоть грозы нет.

— А как садиться будем, товарищ генерал-майор? — невинным голосом полюбопытствовал Овсянников.

— Не дрейфь, подполковник. Тучи над континентом к утру развеет.

— Насколько можно доверять прогнозу? — уверенный тон комдива неожиданно задел определенные струнки в душе Овсянникова, у него сработала природная, порой переходящая черту осторожность.

На том конце провода тихо выматерились.

— Что за шутки?! — зарычал Семенов. — Немедленно готовить машины к вылету. Самоваров уже бомбы подвешивает, — речь шла о командире 11-го авиаполка.

— Моим людям придется возвращаться над морем, на поврежденных машинах, кому-то выдастся тянуть на одном моторе. — Овсянников упрямо гнул свое. — Мои люди должны знать, что на аэродроме их примут; взлетев, они должны приземлиться. Туманов, выгляни в окно, — Иван Маркович кивнул дежурному офицеру, предусмотрительно прикрыв трубку ладонью.

— Ты меня слышишь? — хрипело в трубке. — Метеорологи обещают погоду. Удар по Глазго и Эдинбургу утвержден. Это приказ.

— Кто с нами работает?

— Пятый флот. В налете задействованы немецкие бомбардировщики с норвежских аэродромов, наша дивизия бомбит Глазго. Работай, подполковник, в 19.00 доложишь.

Овсянников еще минуту прижимал трубку к уху, вслушиваясь в гудки. И какого чёрта его дернуло спорить с начальством? Все равно ничего не добился, а на заметку попал. Семенов любит смелых, но не любит строптивых.

Овсянников закурил. Дела у нас, как сажа бела. На небе ни одного просвета. Нижняя граница облачности 200 метров. Чтобы найти аэродром, придется снижаться почти до земли. Ночью это просто опасно. Можно не заметить, как просядешь еще ниже, затянет в нисходящий поток — и все. На приборы на такой высоте надежды нет, если видимость ноль.

Маршрут до цели командира полка не беспокоил. Погода благоприятствует. С земли самолеты не разглядеть; если англичане и засекут группу случайно уцелевшим наземным или корабельным радаром, навести истребители они не смогут. Над целью, конечно, будет жарко.

Как выяснилось, немецкая пропаганда блефовала, хвастливым заверениям Геринга грош цена. Англичане не только яростно обороняли южную Англию, не только сумели на равных противостоять асам люфтваффе, но и не ослабили север страны. И Манчестер, и Шотландию до сих пор прикрывают не менее дюжины истребительных эскадрилий.

С другой стороны, ночь и облачность помогут отбиться или спрятаться от «Харикейнов». Куда хуже зенитный огонь. Важные объекты противник прикрывает десятками стволов. Основные потери планировались именно от зенитного огня. Затем возвращение домой на израненных, прошитых осколками и снарядами машинах. И придется гадать: откроют аэродром или нет? А вдруг над континентом сплошная облачность, и придется искать площадку буквально на ощупь. Куда ни кинь — все упирается в погоду.

«А может, обойдется? Может, в штаб придет новая метеосводка, и вылет отменят?» — свербило в голове. Человек всегда надеется на лучшее. Но сегодня рассчитывать можно было только на чудо.

— Лейтенант Туманов, вызовите Савинцева, Чернова, инженера полка и комэсков, — обреченным тоном произнес Овсянников.

— А погода, товарищ подполковник?

— Погоду нам обещают, — Иван Маркович вложил в слово «обещают» всю накопившуюся за время разговора злость, всю боязнь погубить людей.

Через четверть часа раздался новый звонок. На этот раз Семенов звонил только для того, чтобы уточнить цель удара. Полку Овсянникова выпало бомбить механический завод на юго-западной окраине Глазго. За весь разговор комдив ни единым словом не обмолвился о недавнем споре, как будто его и не было. О возможности отмены вылета тоже, разумеется, ни слова, ни намека.

Аэродром оживал. Техники освобождали самолеты от маскировочных сетей и выкатывали машины из капониров. Четыре бензозаправщика курсировали между стоянками и хранилищем на северной окраине воздушной базы. Оружейники пополняли запасы пулеметных лент и тянули тележки с бомбами. На этот вылет Овсянников строжайше запретил перегружать машины. Всем по одной тонне, согласно техническому формуляру. Рядовым летчикам подвешивали по десять «соток» в бомбоотсеки. Командиры эскадрилий и звеньев брали по одной ФАБ-500 и две ФАБ-250.

Экипажи получили приказ отдыхать до семи часов вечера, за пределы аэродрома не отлучаться. Распоряжение несуразно излишнее — все равно за шлагбаум без увольнительных документов не выйти.

К шести вечера из Ла Буржа вернулась полуторка с отпросившимися сегодня утром бойцами. К радости Овсянникова, прибыли все, самовольщиков не было. Никто в городе не застрял, уповая на нелетную погоду. Правда, еще через две минуты чувство удовлетворения сменилось разочарованием. Бдительный Абрамов учуял источаемое лейтенантами Сидориным и Кондратенко специфическое благоухание. Летчики не рассчитали свои силы, дегустируя вина в недорогом кафе.

Что ж, нерешаемых проблем нет, незаменимых людей тоже. Взбешенный такой безалаберностью Чернов отправил обоих провинившихся под арест на трое суток, а их самолеты передал безлошадным экипажам. Увы, таких в полку было больше, чем надо. Надо ли говорить, что Овсянников не стал подрывать авторитет заместителя своим вмешательством, наоборот, добавил штрафникам еще по двое суток ареста от себя лично.

Ровно в 19.00 Иван Маркович позвонил в штаб и Попросил к телефону Семенова.

— Товарищ генерал-майор, двадцать один экипаж к вылету готов. Машины подготовлены, заправлены, бомбы подвешены.

— Молодцом! А еще боялся, прям как школьница на сеновале, — подколол Семенов. Плоские вульгарные шутки были у комдива признаком хорошего настроения.

— Как с погодой в районе цели и на обратном маршруте? — не удержался Овсянников, сдаваться просто так он не собирался.

— Сводка трижды проверена. Немцы народ пунктуальный.

— А если?

— Подполковник, моего приказа тебе достаточно?

— Слушаюсь! — стиснув зубы, Овсянников громко, так, чтобы в трубке было слышно, распорядился: — Дежурный офицер, запишите в журнал.

— Страхуешься? — жестко произнес комдив. — Кто командует группой?

— Я. Сам поведу экипажи.

— Хорошо. Пусть ответственный за аэродром ждет приказ на вылет.

Дождь к этому времени прекратился. На западе сквозь разрывы в облаках блеснуло ярко-красное вечернее солнышко. Лужи и капли дождя на траве заискрились россыпями солнечных зайчиков. Глядишь — так Семенов окажется прав. Впрочем, это к лучшему. Несмотря на риск попасть в опалу и забыть о продвижении по службе, Иван Овсянников искренне надеялся на удачу командира дивизии.

Боевой приказ пришел не через час, а через полчаса. Видимо, новая метеосводка раскрутила тяжелый маховик управленческого механизма 5-го воздушного флота люфтваффе. Рикошетом подтолкнули и штаб советской 22-й дальнебомбардировочной дивизии.

Массированный удар по Глазго и Эдинбургу наносится армадой в 120 бомбардировщиков. Вылет в 21.20.

Маршрут советских «ДБ-3» пролегает над Францией до западного берега залива Сен-Мало. Корнуолл проходим с истребительным эскортом. Проводив бомбардировщики, «Мессершмитты» занимаются свободной охотой и штурмом вражеских аэродромов, а мы идем дальше. Англию обходим с запада, часть маршрута пролегает над Ирландией, но у Ольстера слабая ПВО.

Над полуостровом Кинтайр рекомендуется уточнить свое местоположение, восстановить ориентацию. Затем поворот на Глазго. Вперед вырываются три осветителя цели, остальные бомбардировщики подтягиваются через 3–4 минуты. Отбомбившись, рекомендуется сразу же набрать высоту 8–9 тысяч метров и идти точно на восток, ориентируясь на пожары в районе Эдинбурга. Обратный маршрут пролегает над Северным морем.

Маршрут проработан и расписан по минутам, сразу видна четкая работа штабных. Но вот с направлением отхода после удара и Овсянников, и Савинцев были в корне не согласны. Вся английская ПВО будет напоминать разворошенное осиное гнездо. Прожектора обшаривают небо. Радиолокаторы просвечивают горизонт невидимыми щупальцами радиоволн. Над городом стаи истребителей. Появившуюся с запада группу бомбардировщиков англичане примут за вторую волну и полезут в драку. Пилоты вражеских истребителей будут очень злыми, раздосадованными провороненным ударом по порту и заводскому району.

Лучше всего обойти Эдинбург с юга или севера над горами. И тем более не стоит ориентироваться на пожары. Опасное это дело — лезть в волчью пасть. Если кому-то надо уточнить результат бомбардировки, пусть посылают на следующую ночь высотный разведчик. У одиночного самолета больше шансов спрятаться за облаками, раствориться в ночи и уйти от истребителей.

— Командир, как я понял, маршрут рекомендательный, — заметил Савинцев.

— Будем ориентироваться на обстоятельства, — в тон ему ответил Овсянников. — Мы пойдем южнее, через Вулер.

Общее построение командир полка назначил на 20.45. Коротко поставить задачу. Довести до сведения штурманов маршрут с указанием реперных точек. Дать рекомендации по выходу из огненных клещей зениток. Напоследок Овсянников посоветовал летчикам на обратном маршруте держать крейсерскую скорость с минимальным расходом горючего. Это на случай, если аэродром окажется закрытым и придется искать запасной.

Наконец прозвучала команда:

— По самолетам!

Иван Овсянников убрал карты в планшет и быстрым шагом направился к своему бомбардировщику. Механики уже запустили моторы. Оставалось застегнуть ремни парашюта, подняться в кабину, проверить показания приборов, подрегулировать триммеры. Все, минутная стрелка на часах приближается к цифре «4». Моторы прогрелись, можно пристегиваться и взлетать.

Вскоре все бомбардировщики оторвались от бетонной полосы и выстроились в круг над западной окраиной аэродрома. После того как последний самолет взлетел, набрал высоту и занял свое место в строю, Овсянников повел группу к заливу Сен-Мало. Последний прощальный взгляд на аэродром, черепичные крыши домиков, поврежденные самолеты, сиротливо жмущиеся к дощатому, крытому толем складу.

Увеличить сектор газа. Моторы довольно ревут. Штурвал на себя. Тяжелые, груженные бомбами самолеты плавно набирают высоту. Вскоре остекление фонаря покрывается водяной пленкой. Самолет идет через тучи. Видимость резко падает.

Слепой полет — штука неприятная. К нему сложно привыкнуть. Даже в сотый раз проходя через облачный слой, опять до рези в глазах вглядываешься в обволакивающую самолет белесую муть и непроизвольно стискиваешь штурвал, когда в разрыве между тучами замечаешь идущий рядом самолет.

— Товарищ подполковник, — в наушниках звучит голос стрелка-радиста, — с земли передают: мы подходим к точке встречи.

— Очень хорошо, — недовольным тоном бурчит Овсянников.

По его мнению, в облаках ничего не стоит столкнуться с идущим на пересечку курса самолетом. Сколько таких случаев бывало! Сколько ребят погибло. К счастью, на высоте 1700 метров облачный слой истончается. Самолет вырывается в чистое небо. Здесь еще светит солнце. Над головой расстилается синева.

Подполковник, не теряя времени даром, оглядывается по сторонам в поисках ведомых. Вот они. Оба приотстали и разошлись в стороны. Остальные самолеты тоже успело разбросать. Сейчас товарищи сбиваются по звеньям и эскадрильям и подтягиваются к машине лидера. Опытные, прошедшие огонь и воду пилоты даже над своей территорией предпочитают летать плотным строем. Правый пеленг. Крыло к крылу. Идти одним, ощетинившимся десятками пулеметов большим крылом.

— Вижу самолеты! — кричит лейтенант Карпов. — Два румба справа.

Иван Маркович скашивает глаза в указанном направлении. Пусто. Через секунду до него доходит, что стрелок-радист отсчитывает румбы с хвоста самолета. Да, точно. Нас догоняют. Большая группа, машин тридцать идут с превышением в полтора километра. Естественно, это 11-й полк, характерные силуэты «ДБ-3» просто невозможно не узнать.

В районе залива Сены обе группы сближаются и дальше идут вместе. Режим радиомолчания соблюдается неукоснительно. Приветствовали друг друга только покачиванием крыльев.

Внизу почти сплошная серая мгла. Разглядеть местность через редкие узкие разрывы в тучах не удается. Приходится идти только по компасу и радиомаякам.

— Готовимся к повороту, — докладывает штурман. — Время расчетное.

— Истребителей не вижу, — бросает в ответ Овсянников.

— Ерунда, догонят.

Обе группы бомбардировщиков почти одновременно поворачивают на север. Сейчас внизу должен быть Ла-Манш. Опасаясь вражеских истребителей, Овсянников поднял свою группу еще выше, до уровня в 7400 метров. Коллеги из 11-го полка сохраняют прежнюю высоту, видимо, берегут кислород в баллонах масок.

Наши истребители так и не появились. Как потом выяснил Овсянников, планы в последний момент изменились. Командующий третьим воздушным флотом генерал-фельдмаршал Хуго Шперрле проявил инициативу — отправил больше сотни «Мессершмиттов» и 42 «Юнкерса» бомбить английский аэродром Пензанс на Корнуолле.

Отвлекающий маневр, но сработало все как надо. Англичане были слишком заняты, чтобы преследовать уходящую на запад группу неопознанных самолетов. Немцы, в свою очередь, вывели аэродром из строя минимум на сутки, сожгли склады и бензохранилище, добили стоявшую на летном поле дюжину «Спитфайров» и «Бленхеймов». Кроме того, немецкие истребители заявили 27 воздушных побед, потеряв при этом три «Ме-109Е» и два «Ю-88».

Корнуолл миновали быстро. Облака внизу постепенно прореживались. Определенно метеорологи не подвели, а ведь весь план операции строился на их расчетах. Советские бомбардировщики упрямо прут на север. Под крыльями самолетов темнеет морской пролив. Пару раз летчики замечали серые силуэты кораблей.

После захода солнца группа рассредоточилась, увеличивая интервал между самолетами. Теперь каждый сам за себя, максимум летчики сохраняют строй звеньев. И то, если ведомые уверенно видят своего лидера и не боятся столкновения. Идем без огней. Самолеты растворяются в ночной тьме, не видно даже пламени из патрубков моторов. В отличие от первых серий, на «ДБ-3» полка Овсянникова стоят нормальные глушители. Апокалипсическую сцену несущихся сквозь ночь двухмоторных всадников мести освещают только тонкий серпик луны и холодные звезды.

Бомбардировщики идут на прежней высоте в восемь тысяч метров. Нечего зря нагружать моторы и жечь бензин в плотной атмосфере. Правда, здесь холодно и приходится расходовать кислород из баллонов масок.

Время тянется медленно. В меховой куртке, утепленных штанах и унтах морозец не чувствуется. А за фонарем кабины, должно быть, минус сорок. Моторы уверенно тянут машину вперед. Знай себе держи штурвал, поглядывай на приборы и гляди по сторонам, угадывая в серых тенях силуэты бомбардировщиков. Это чтоб не уснуть. Изредка приходится выслушивать ворчание Савинцева. Штурман всегда ругается, когда самолет пытается отклониться от курса, винит во всем пилота.

Облака внизу под крылом почти рассеялись, только изредка можно заметить серую туманную дымку, затеняющую землю. Зато над головой появилась редкая стратосферная облачность. Как это называется, Иван Маркович когда-то учил, но сейчас, сколько ни пытался, вспомнить не мог. Интересное словечко, длинное, мудрено латинское и красивое. Вылетело из головы начисто, мать-перемать.

Внизу сплошная темень, ни зги не видно. Изредка по левому борту мелькают огоньки. Похоже, в Ирландии тоже соблюдают режим светомаскировки, несмотря на то, что их ни разу не бомбили. Ан нет, на горизонте появляется яркое светлое пятно большого города. Тут до Овсянникова доходит, что они идут не над Ирландией, а над проливом Святого Георга. Судя по времени, это Дублин так светится. На уличном освещении здесь не экономят, несмотря на войну.

Городские огни медленно проплывают вдоль борта и скрываются за хвостом. В голову неожиданно пришла паническая мысль: а не засек ли нас кто радиолокатором? Вдруг с какого судна или береговой станции просветили группу? Мы летим, ничего не видим, а империалисты уже готовятся устроить тепленький прием. Хотя не факт, что они поймут, куда летит группа тяжелых машин. А поднимать на уши всю среднюю и северную Англию не станут. Перехватчиков тоже можно не опасаться. Истребителей в Ольстере нет, по крайней мере современных. А если кто додумается поднять звено «Гладиаторов», так кто ж им лекарь? Найти нас не найдут, если найдут, не догонят, а дорогу домой им придется искать буквально на ощупь. Навигационное оборудование на «Гладиаторах» примитивнейшее. С такими приборами проще по солнышку ориентироваться.

Время течет. Так за размышлениями и успешной борьбой с сонливостью Овсянников не заметил, как машины достигли реперной точки. О необходимости ложиться на новый курс напомнил педантичный Савинцев. Здесь, в районе острова Арран, группа повернула на Глазго. Овсянников искренне надеялся, что никто не сбился с курса и не прошел мимо точки поворота, а осветители цели уже вырвались вперед. Этим трем наиболее подготовленным экипажам выпала самая сложная работа — найти цели и подвесить над ними САБы.

Активности вражеской ПВО пока незаметно. Внизу чернильная темень, вспышек не видно. Истребители если где-то и барражируют, то далеко. Цель все ближе и ближе. Овсянников толкает штурвал от себя, пора снижаться.

— Стрелкам приготовиться. Глядеть в оба. — Приказ излишен.

Карпов и рядовой Менвелис оба уже прильнули к пулеметам и обшаривают глазами свои сектора.

— Командир, вижу ведомых, — докладывает Алексей Карпов, — держатся рядом.

Хорошая новость, хоть эти двое не отбились. Странно, но поняв, что они не одни в небе, Овсянников почувствовал себя увереннее.

Бомбардировщик снизился до тысячи метров. Дальше Иван Маркович выровнял машину, перевел ее в горизонтальный полет. Скорость 280 км/ч. Цель должна быть рядом. Скорее всего, мы уже идем над ней. Глазго — большой промышленный район. В окрестностях города не один завод, и все они — желанная добыча. Большинство работает на войну, делают оружие. Остальные обслуживают военное производство.

Тусклый лунный свет выхватывает из мрака какие-то сооружения, коробочки домов, кажется, мелькнуло перед глазами и ушло под крыло вытянутое здание производственного корпуса. Это если верно вышли на цель. С таким же успехом внизу могут быть горы. Справа по курсу к небу поднимаются дымовые трубы. На земле мелькают огоньки. Видно петляющую по улицам машину. Дальше на горизонте светятся окна в доме.

Как всегда неожиданно слева по курсу в небе вспыхивает яркий огонь САБа. Покачивающаяся на парашюте люстра освещает окрестности. Внизу заметны приземистые кирпичные корпуса, трубы котельной, ниточки заборов.

— На боевом! — командует штурман. Остается довернуть самолет к цели и перейти в пологое планирование. На полыхнувшую справа еще пару осветительных бомб Овсянников внимания не обращает. Поздно, Не до них.

Глава 13

Огонь в ночи

Ночные бомбардировки в последние дни стали привычным делом, не зря полк этим летом усиленно натаскивали на ночные полеты. До Англии Владимиру Ливанову только дважды приходилось работать по цели ночью. В конце мая наши бомбили нефтепромыслы южной Месопотамии. В основном же на Ближнем Востоке советская авиация предпочитала работать при свете солнца.

Вражеская ПВО там была слабой. Истребители устаревшие. Что говорить — второстепенный театр военных действий. Наиболее опасным противником считался морской разведчик «Фульмар». Скоростная, хорошо вооруженная двухместная машина. К счастью, их было мало, и погоды «Фульмары» не делали. От базировавшихся на Хайфу и Александрию «Гладиаторов» и башенных уродов «Рок» плотный, ощетинившийся скорострельными пулеметами строй бомбардировщиков легко отбивался. А чаще уходили на максимальной скорости.

Над Англией все хуже. От дневных налетов в глубь вражеской территории пришлось отказаться. Очень быстро выяснилось, что появляться над Островом днем, без сопровождения истребителями, сродни самоубийству. Впрочем, ночные массированные удары тоже оказались достаточно результативными. Компенсируешь низкую точность количеством, выигрываешь за счет банальной теории вероятности. Из нескольких десятков бомбардировщиков несколько экипажей да положат бомбы куда надо, а остальные добавят огоньку.

С того момента как над объектом повисли САБы, прошло меньше минуты, а на земле уже расцветают первые кусты взрывов. Ребята успели вовремя. А Ливанов задержался, выбирая, куда положить бомбы. Макс в первом заходе замешкался со сбросом, и самолет проскочил над заводом.

— Черт побери! Внизу дома. Давай «восьмерку».

— Раньше не мог почесаться? — Владимир едким тоном подначил товарища.

Делать нечего, пришлось идти на новый виток. Казалось бы, расположенный на окраинах города промышленный район — цель площадная. Высыпай груз с высоты — куда-нибудь да прилетит. Нет, это только так кажется, по закону подлости бомбы лягут куда угодно, но только не в цель. Вон. Кто-то уже промахнулся, поторопившись сыпануть фугасными с первого захода. Черные, растекающиеся над землей облака перечеркнули жилой квартал. Бывает.

За минуту, когда бомбардировщик, описав в небе восьмерку, вернулся на прежний курс, Владимир успел заметить полыхнувшие между заводскими корпусами взрывы. Кажется, легло не только между, но и прямо в крыши. Три «ДБ-3» уходят в небо по направлению к центру города. Глаз уловил на хвосте ведущего номер «09». Подполковник Овсянников работает. Мужик опытный, не одну сотню часов налетал, и штурман у него самый лучший в полку, если не в дивизии.

Высота 800 метров. Самолет плавно снижается, газ убран до малого. Планируем на цель. Условия работы нормальные, зенитного огня почти нет. Только далеко к югу пара скорострельных автоматов садит в небо трассерами. Присутствие истребителей не ощущается.

— На боевом! — командует Хохбауэр.

Штурман выцепил в хаосе мечущихся по земле теней нечто достойное крупнокалиберных бомб. Сейчас главное не вильнуть в сторону, дать Максу вывести самолет точно на цель. САБ успела погаснуть. Завод и окрестности освещаются только вспышками взрывов и редкими пожарами.

По правому борту с превышением зажигается еще одна люстра осветительной бомбы. На короткий миг пейзаж внизу обретает четкость. Хорошо видно, что самолет идет прямо на скопление длинных бараков или складов с покатыми крышами.

— Давай! Получи, собака! — кричит штурман.

Самолет легонько подпрыгивает, освобождаясь от груза. Пошли, родимые! Теперь штурвал на себя и сектор газа аккуратненько, чтоб моторы не захлебнулись, сдвинуть вперед. «ДБ-3» задирает нос и лезет в небесную высь. Быстрее уйти и раствориться в звездной глубине, спрятаться за реденькими облаками. За хвостом к небу поднимаются три здоровенных огненно-дымных клубящихся куста. Рядом с ними расцветает целый лес разрывов поменьше.

— Попали! — радостно заявляет Витя Фролов.

Склонившийся над люковой установкой стрелок зачарованно глядит на раскрывшееся на земле преддверие ада. У рядового Фролова это первый боевой вылет. Но держится парень молодцом, не дрейфит.

— Вижу «одиннадцатого», — замечает младший комвзвода Зубков, — отбомбился, идет следом.

— Где Гордеев? — коротко бросает в микрофон СПУ Ливанов.

Задача выполнена. Пора собирать ведомых и быстренько сматывать удочки, пока ночные охотники не подоспели.

— «33-го» нет.

— Как?

— Отбомбился с первого захода и ушел, — поясняет стрелок-радист.

— Так бы сразу и сказал, — облегченно вздыхает Владимир. Он уже успел испугаться за экипаж приятеля. Недавно включенный в звено Ливанова лейтенант Гордеев оказался слишком самостоятельным и строптивым ведомым. Человек он хороший, легкий в общении, но увлекающийся и непредсказуемый. Постоянно забывает, что сила бомбардировщиков в единстве, несокрушимой крепости плотного строя, где один за всех и все за одного.

Гордеев так и ведущего потерял. Не выдержали нервы, шарахнулся в сторону от идущего в лоб истребителя. Сам выжил, а бомбардировщик старлея Аманова расстреляли «Спитфайры». Трое на одного. На аэродроме лейтенанту ничего не сказали, не один он такой, но зато Ливанову и Овсянников, и Чернов посоветовали присматривать за новым ведомым. В случае чего рекомендовали не стесняться в методах воздействия.

Сбросив бомбы, пара «ДБ-3» быстро набрала высоту и ушла на юго-восток. Ребята хорошо повеселились, устроили хозяевам полуночную побудку с фейерверками. Погостили, пора и честь знать. Форсируем моторы и уходим к морю, оставляя негостеприимным хозяевам разгребать завалы, тушить пожары и подсчитывать ущерб от веселой гулянки.

Главное теперь — с ночными перехватчиками не встретиться. Давно пора проснуться родимым. Проспали, раззявы, самое интересное. Лопухи вы с лошадиными мордами. Ругался Ливанов просто так, в честь хорошего настроения и удачно прошедшей операции. Он был только рад, что лимонники не засекли группу на подходе к цели и не подняли оснащенные по варианту ночного перехватчика «Бленхеймы» и «Бьюфайтеры».

Зарево за хвостом быстро скрылось из виду. Самолеты прошли над древними горами Южно-Шотландской возвышенности и пересекли береговую черту южнее порта Бери-апон-Туид.

По крайней мере, так утверждал лейтенант Хохбауэр. Над морем, в десяти минутах полета до поворотной точки, самолеты Ливанова и Павла Столетова встретились с группой из четырех «ДБ-3».

Короткий радиообмен между ведущими прояснил ситуацию. Это оказался капитан Страхов со своими ведомыми и прибившимся к ним самолетом младшего лейтенанта Левы Бриля. Домой шли вместе. Ливанов с радостью уступил место ведущего комэску и пристроил свою пару на левом фланге авиагруппы. Ворчание Хохбауэра, дескать, штурман Страхова невнимателен и любит путать ориентиры, не было принято во внимание.

— Вот ты и следи за маршрутом, — Владимир одной фразой оборвал Макса, готового припомнить все огрехи Макара Кожевина.

— Есть, командир. До реперной точки три минуты. Не прозевай, — по тону Хохбауэра чувствовалось, что тот обиделся.

Самолеты идут над Северным морем. Достаточное удаление от вражеских аэродромов с лихвой компенсирует риск быть сбитым над морем. Сбивать некому. Курс на ставшую родной Нормандию. Высота полета шесть километров. Вокруг бомбардировщиков расстилается ночная тьма. Лунный свет отбрасывает тусклые блики на водную поверхность. Красота вокруг. Ты, небо, самолет и звезды. Ощущаешь себя одиноким перед ликом Вселенной. Но в этом одиночестве нет слабости, наоборот — это сродни чувству любви. Свидетели излишни. Только ты и Вселенная. Одни. Ночью над морем под звездным небом.

Взгляд вправо, взгляд налево, выискиваешь силуэты идущих одним с тобой курсом бомбардировщиков на фоне звездной безбрежности. Кажется, никто не отбился. Топаем домой одной эскадрильей. Несмотря на опасения Хохбауэра, ведущий держит курс четко. В противном случае Макс не замедлил бы предупредить Ливанова.

Паша Столетов держится рядом. Надежный ведомый, никогда не отстанет. Ребята в столовой болтали, будто младший лейтенант Столетов просто боится потеряться в небе, поэтому и цепляется в хвост ведущего мертвой хваткой. Ерунда. Обычные пересуды. Боится парень потерять ориентацию или нет — дело его личное. Зато с ним спокойно. С курса не свернет. Всегда прикроет лидера огнем.

Гм, насчет прикрытия огнем — это отдельная песня. После того знаменательного разговора на аэродроме механики сдержали слово. Бригада добровольцев под руководством комвзвода Паршина развила бурную деятельность. Пусть не с первой попытки, но, разобравшись в вопросе с помощью инженера, ребятам удалось заменить турельный ШКАС на тяжелый пулемет.

Естественно, новых стволов на всех желающих не хватило. К сегодняшнему дню модернизацию прошли только 15 самолетов полка, да и то два из них не вернулись из рейда на Манчестер. Запас пулеметов благодаря командиру БАО был, дай время — и ребята постепенно перевооружат весь полк.

С пополнением экипажей вторыми стрелками проблемы не было. Взяли желающих из роты охраны и оружейников. Куда хуже с тяжелыми пулеметами — вот это целая история.

Обнаружившиеся в заначке у командира БАО четыре «БТ» установили в турели первыми. С ними проблемы не возникло. Одновременно майор Вайкулис развил бурную деятельность по поиску подходящих крупнокалиберных машинок. Что и откуда он брал, как договаривался и на что выменивал, осталось тайной за семью печатями. Капитан Гайда крышевал эту малозаконную деятельность со стороны своей службы, а подполковник Овсянников по своей линии. Говорят, подполковник хмурил брови, ругался диким матом, но накладные и акты списания визировал. По словам Ивана Марковича: если бы не армия, сидеть товарищу Вайкулису в тюрьме, как знатному заслуженному спекулянту.

За два дня майор раздобыл целый арсенал. Все пулеметы авиационные, крупнокалиберные с запасом патронов, и все разных типов и происхождения. Естественно, узлы крепления в турель и прицелы у этого механического интернационала тоже были разные.

Механики ругались, рвали волосы, проклинали Паршина за длинный язык, но дело делали. Овсянникову и Чернову поставили нормальные «БТ». В бомбардировщик старшего лейтенанта Ливанова установили немецкий «MG-131» в турель и нечто французское в люковую установку. Это майор Селиванов решил проверить, потянет ли самолет два тяжелых пулемета. Потянул, аэродинамика почти не ухудшилась. Правда, второго стрелка в экипаж пришлось подбирать под стать пулемету. Из добровольцев отобрали коренастого, широкоплечего с перевитыми узлами мышц руками рядового Фролова. Дурная балансировка пулеметной точки не позволяла более слабому человеку управляться с машинкой.

Да, Тойво Вайкулис наменял у коллег немецкие, французские, итальянские, трофейные английские пулеметы. Все, что смог найти. Особенно «повезло» младшему лейтенанту Столетову. Ему достался настоящий американский «Браунинг». Здоровенная бандура. После первого боевого вылета с этим «слоновым ружьем» обычно уравновешенный и застенчивый Паша Столетов пообещал на следующий рейд взять с собой самого майора Вайкулиса в качестве стрелка. На что ему резонно заметили: радуйся, что не ДШК воткнули. Наши хронически недосыпающие после ночных авралов оружейники способны на все.

Выполнить свое обещание, естественно, Столетову не позволили, не дорос пока. Только пообещали при первой же возможности убрать из башни американского монстра и вернуть на место старый добрый ШКАС. Выпустили самолет в боевой вылет только из-за хронической нехватки исправных бомбардировщиков. Благодаря переутяжелению и дополнительному аэродинамическому сопротивлению от внегабаритного ствола максимальная скорость самолета снизилась на 4–6 км/ч, несколько вырос расход горючего. В итоге выполнявший обязанности заместителя по летной подготовке майор Чернов строжайше запретил Столетову брать бомбы в перегруз.

— Командир, как думаешь, кто первый на аэродром вернется: мы или Димка? — интересуется Макс.

Лететь до берега еще долго. В кабине одному скучно, не каждый может часами пялиться в окно и отрешенным взглядом следить за стрелками приборов. Остается излюбленный экипажами способ убивать полетное время: незатейливая болтовня на животрепещущие темы.

— Не знаю. Все может быть, — отзывается Ливанов.

— Мы идем группой. Скорость ниже. Сколько там по приборам?

— Триста десять. Сам же пять минут назад уточнял.

— Он разгонится до 350–380, — Макс размышлял вслух.

— И доползет до аэродрома с сухими баками.

— Может, он вообще сегодня не вернется?

— Сплюнь! — резко отреагировал Владимир.

Не хватало еще беду накликать. Суеверным Ливанов не был, обычный воспитанник советской атеистической школы, но в жизни все бывает. Тем более это уже вторая за сегодняшний полет оговорка по поводу Гордеева. Как бы действительно не разбился, погода над домом паршивая. Полчаса назад передали свежую метеосводку — над Северной Францией и Голландией плотная облачность. И не рассеивается, зараза! Англия прочистилась, а у нас все глухо. Только нижняя граница облачности местами поднялась до трехсот метров.

— Я говорю, — пояснил Макс, — Дима пошел через Эдинбург, пристроился там к немецкой группе и топает с ними в Норвегию.

— Лейтенант Гордеев это может, — согласился прислушивавшийся к разговору по СПУ Сергей Зубков, — он намедни рассказывал, что мечтает попробовать селедку по-норвежски.

— Брось. Не полетит он в Норвегию, его сейчас из Ла Буржа силком не вытянешь.

— Ну, да, — хмыкнул Макс, — втюрился Гордеев по уши. Третье увольнение, и все в гости к своей Саре спешит.

— Бывает. Заодно нас вытаскивает в город. Нельзя товарища на растерзание местным красоткам бросать.

— Не красоткам, а красотке. И как будто ты сам не рад встречам с Элен, — резонно замечает Макс.

— Я только чтобы Диму поддержать.

— Так мы тебе и поверили! — хором отвечают Хохбауэр и Зубков.

— Молодцом, товарищ старший лейтенант, — добавляет Сергей. — Если девушка так хороша и мила, как рассказывает лейтенант Хохбауэр, мы тебя всегда поддержим. Не посрамите честь советской дальней авиации.

— Ну, вы даете! — Владимир чувствует, как наливаются огнем уши.

Элен действительно красивая, милая девушка, но не до такой же степени. Разумеется, Владимир испытывает к ней симпатию, но не более того. Он с радостью сопровождал Диму на свиданиях, выполняя роль «флангового прикрытия» и отвлекая на себя подругу Сары. Как объяснили девушки, в городе косо смотрят, когда молоденькие мадемуазель вот так знакомятся с оккупантами. Сказано это было извиняющимся тоном, но Владимир все понял. Местные еще не делали различия между русскими и немцами. И мы, и они были для французов чужими.

Ради приличия Сара брала на свидания подругу. Тем более что семья у нее строгая, отец и брат серьезно относятся к друзьям девушки. Так и вышло, что трое летчиков при первой же возможности вырывались в город и искали встречи с Сарой и Элен. Друга надо спасать. И как-то незаметно вышло так, что Макс больше держался в стороне, брал на себя роль переводчика, Владимир занимал светловолосую миловидную Элен, а Дима ухаживал за Сарой.

— Не тушуйся, — рассмеялся Хохбауэр, — все у тебя получится. И Димке поможем в беде. Только смотри: с Абрамовым сам будешь разговаривать.

— А он-то при чем?

— Мы здесь не навсегда. Добьем островную гадину и вернемся домой в Союз. А как девушек бросать? Придется тебе с Гордеевым идти на поклон к помполиту, просить за невест, чтоб им советские паспорта дали.

— Дима пусть идет, — согласился Ливанов, — а мне не к спеху.

— Не понял, командир?

— Я тебе повторяю: у нас с Элен ничего серьезного нет и не будет! — жестко, с нажимом, по слогам произнес Владимир.

Он действительно не собирался строить отношения с француженкой. Да, Элен девушка хорошая, но… Владимир Ливанов до сих пор не мог забыть свою первую любовь. До сих пор винил себя в том, что все так вышло. Дурная история, о которой он никому никогда не рассказывал. Запретил себе даже вспоминать о Настюшке, только иногда по весне сердце ныло, а душа рвалась лететь в родной город, туда, где на кладбище лежит его сердце.

Так, за разговорами, незаметно летит время. Ребята даже не заметили, что черную, испещренную зыбью поверхность моря закрыла серая пелена. Под крылом бомбардировщика, куда ни кинь, все затянуло темной хмарью.

— Командир, — звучит тревожный голос Зубкова, — с земли передают: в районе аэродрома низкая облачность. Ветер 12 м/с.

— Проклятье!

Топлива на полтора часа полета. Удастся ли сесть на свой аэродром, непонятно. И куда лететь, если площадку закроют, тоже неясно. Хорошо, если дотянем до запасного аэродрома. У Владимира от таких мыслей неприятно засосало под ложечкой.

— Штурман, сколько осталось до Ла Буржа?

— Сто восемьдесят километров, сорок минут лету, — меланхолично отозвался Макс.

Хохбауэр сам был неприятно поражен тем, что метеорологи ошиблись. Проморгали, заразы, не учли ночной бриз, клизмы очкастые!

Неожиданно заработала рация ближней связи:

— Как только пересечем береговую черту, включить навигационные огни, — посоветовал капитан Страхов, — просигнальте ведомым.

Хорошая идея, и как всегда, о такой простой вещи все позабыли. За последние дни летчики отвыкли летать с огнями. Сама идея включить сигнальные фонари прочно вошла в разряд бредовых, самоубийственного идиотизма. А между тем риск напороться над Францией на вражеский истребитель ничтожно мал. Сия величина стремится к нулю и при здравом размышлении может не приниматься во внимание.

С другой стороны, немецкая ПВО сто раз подумает, прежде чем открывать огонь по летящим с навигационными огнями самолетам. Уже бывали случаи дружественного огня, ребята из базировавшейся поблизости эскадры «Ю-88» рассказывали: пару раз их обстреливали свои зенитки.

И лететь группой через плотную низкую облачность лучше всего с огнями — так безопаснее.

— Ночью аэродром бомбили, — это опять Сергей Зубков, — майор Чернов советует быть осторожнее, на поле воронки.

Час от часу не легче. Ливанов невольно скрипнул зубами и стиснул руками штурвал. Лимит везения на сегодня явно исчерпан, следует быть осторожнее, если не хочешь навсегда остаться на земле или под землей, в уютной персональной квартирке на глубине два метра. Что, в принципе, для летчика одинаково.

Владимир Ливанов механически щелкнул тумблером, включая огни, и повел свой самолет на снижение. В небе один за другим зажигались огоньки на крыльях и фюзеляжах бомбардировщиков. Сразу стало веселей. Надвигающаяся на самолет мутная расплывчатая туманная серость не кажется такой страшной. Хотя тучи даже из кабины кажутся осязаемыми на ощупь, холодными, мокрыми и осклизлыми.

Самолет снижается, от перепада давления заложило уши.

— Макс, тебе лучше видно: как пройдем облачность, кричи и смотри — ищи ориентиры, — Ливанов нервничает.

— Все нормалек, командир. Не промахнемся. Ты, главное, на прожектора ориентируйся.

— Аэродром бомбили, — в голосе Владимира сквозит горечь, — могут и не включить.

— Включат. Чернов не забудет, а забудет — Овсянников напомнит.

Хлопья облаков уже поднимаются по сторонам кабины. Видимость резко падает. Самолет буквально врезается в облачный слой. Летчик впивается глазами в стрелку высотометра: не промахнуться бы! Уровень альтиметра качнулся вверх. Тут же, не теряя времени, легонько толкнуть штурвал от себя, выравнивая самолет. Высоту снижаем уменьшением оборотов моторов.

Высота падает 800, 600, 500 метров. На отметке 160 метров бомбардировщик вывалился из туч.

— Вижу землю, огоньки! Командир, держи высоту! — выпалил Хохбауэр.

Ливанов и сам увидел, как воздух за остеклением кабины прочистился. Одно плохо, все равно не видно ни зги. Темно, будто у негра в заднице. Остается надеяться на высотомер и острые глаза штурмана.

Рядом, впереди самолета Ливанова и чуть приотстав, идут товарищи. Навигационные огни вырывают силуэты бомбардировщиков из непроглядной, кажущейся твердой на ощупь темноты. Кажется, все. Никто не отстал и не отбился. От этой мысли на душе потеплело. Держимся!

— Огонь! — орет Макс.

Впереди на румб вправо от курса в небо упирается тонкая желтая ниточка. Посадочный прожектор. Включили все-таки. Молодцы.

Бомбардировщик идет над самой землей. Высота 100 метров. Снижаться еще больше Ливанов не рискует. Ниточка на горизонте растет. Теперь это уже упершийся в тучи карандаш. Рядом с ним на земле видны светлые точки и пятнышки фонарей.

Начинается самое сложное. Ночью расстояния искажаются, все кажется слишком маленьким и далеким. Все слишком обманчиво. Легко можно ошибиться с расстояниями и высотой, не поверить приборам, слишком резко рвануть штурвал, промахнуться мимо полосы и разбить машину при посадке либо поломать стойки.

— Дистанция! — командует Макс.

Все. Можно садиться. Последний раз пробежать глазами по приборам. Сектор газа убавить. Опускаемся ниже и ниже. Скорость сбрасываем.

Ливанов идет за машиной лейтенанта Крамолина. Ведомый заходит следом. Паша Столетов держит дистанцию, заранее сбросил скорость, а вот Марк Крамолин, похоже, слишком разогнался, поздно сработал элеронами. Опасно, очень опасно. Жаль, у него нет коротковолновой рации, не предупредишь. Нет, успел, удержался наш Марк. Коснулся бетонки, подпрыгнул и покатился.

Заглядевшись на посадку товарища, Владимир сам чуть было не пропустил момент, когда машина вошла в посадочную глиссаду. Прожектор прошли, по глазам ударило нестерпимым потоком света. Зажмуриться забыл. Убавляем газ до самого малого и прижимаемся к земле.

Все. Мягкий толчок, шорох шин по бетону. Самолет катится по земле, постепенно гася скорость. Неожиданно прямо по курсу перед носом бомбардировщика появляется еще один прожектор. Владимир Ливанов в последний момент успевает отвернуть в сторону, с языка готовы сорваться проклятья. Краем глаза летчик замечает, что прожектор стоит на краю воронки.

Теперь все. Сели. Вернулись. Осталось подтянуть машину к своему капониру и глушить моторы.

Глава 14

Встречный удар

Посадка была тяжелой, сложной. С первого раза Овсянников промахнулся, не успел сбросить скорость. Пришлось идти на второй заход. Да еще проблемы навигации при низкой облачности, поиск аэродрома на бреющем. За стеклами кабин не видно ни зги. Только редкие огоньки в окнах домов попадающихся на пути деревенек позволяют удостовериться в том, что приборы не врут и самолет действительно держит высоту в сотню метров, а не стрижет винтами верхушки деревьев и не забрался на километровую отметку.

Иван Маркович сам не знал, как ему удалось найти летное поле и посадить бомбардировщик. Савинцев еще умудрился заплутать, спутал фары случайной машины с огнями из окон дома и чуть было не увел самолет южнее Ла Буржа к такой-то матери и чертовой бабушке.

Да, и на старуху бывает проруха. Если бы не Алексей Карпов, углядевший по левому борту луч посадочного прожектора, улетели бы неизвестно куда. И добро, если б по пути попался немецкий аэродром. Повезло, в общем.

Это незначительное происшествие добавило Овсянникову злости и довело до кондиции. Все складывалось один к одному. Чудахлеб Семенов отправил полк на рискованное задание, не определившись как следует с погодой. Метеорологи наобещали золотые горы, и как всегда мимо.

Полк понес потери. Лейтенант Карпов утверждает, что видел, как ночной двухмоторный перехватчик сбил одного из наших. Вынырнул из темноты и ударил по «ДБ-3» из всех стволов. Кого сбили, неясно, но точно из нашего полка, дело было на обратном пути в районе Вулера.

Ко всему прочему приплюсовалась радиограмма с земли — англичане устроили налет на аэродром. Потерь нет, но все равно неприятно. Да еще ошибка штурмана не способствовала улучшению настроения. Нет, определенно сегодня у Овсянникова ночь неудач и неприятностей.

Остановив бомбардировщик на краю летного поля рядом с машиной капитана Иванова, Иван Маркович заглушил моторы, сорвал с головы летный шлем и напялил его на «рога» штурвала. Всё, вернулись. Живы. Можно облегченно вздохнуть и расслабиться, пока заместители не успели подкинуть работку.

Спустившись на бетонку, подполковник первым делом закурил, покосился на выбирающихся из кормового люка стрелков и огляделся по сторонам. Бомбардировщик Овсянникова сел одиннадцатым. Неплохо. Один ведомый приземлился с первого захода. Второй сейчас катится по полосе. Тоже молодец.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить! — гаркнул неизвестно откуда выскочивший посыльный.

— Не ори, — осадил его Овсянников.

Иван Маркович глубоко затянулся, выждал минуту, наслаждаясь табачком, выпустил струю густого дыма и тихонько поинтересовался:

— Ну, что стряслось?

— Товарищ подполковник, майор Чернов ждет вас на КП.

— Пусть ждет, — не повышая голос, миролюбиво молвил подполковник.

Сослуживцы давно запомнили, что такой тихий ласковый голос командира полка предвещает бурю. Крутившиеся рядом с подполковником механики быстро сообразили, что к чему. Людей как ветром сдуло. Воентехники рассредоточились и занялись своим прямым делом — осмотром приземлившихся машин на предмет поиска повреждений и неисправностей. Посыльный робко отступил на шаг назад и вытянулся по стойке смирно.

Докурив папиросу и бросив у стойки шасси парашют, Овсянников тем же тихим голосом скомандовал солдату: «Вольно. Можешь идти». Затем подполковник в сопровождении штурмана полка зашагал к командному пункту. Обязанности командира не только и не столько заключаются в лидировании ударных групп, куда чаще приходится работать с бумагами и на телефоне.

— Ну, звонки были? — пробурчал Овсянников вместо приветствия, вваливаясь в комнату.

— Один звонок в 10 вечера из штаба. Два звонка из 11-го полка после полуночи, — механическим голосом отрапортовал дежурный.

— Доброе утро! — воскликнул Чернов, поднимаясь навстречу Ивану Марковичу — Вернулся?! Мы уж заждались, — в словах заместителя звучали такая человеческая теплота и искренность, что сердце подполковника оттаяло.

— Погода подкузьмила. Над Англией полный ажур, а как к дому подошли…

— В штаб сам звонить будешь?

— Подожди, разберусь, что вы здесь без меня натворили, и позвоню. От соседей что слышно?

— Истребители и «Юнкерсы» вернулись вечером. Обработали аэродромы на Корнуолле. Как я понял, потери у них незначительные. Хвастают, дескать, на земле чуть ли не целый полк накрыли.

— Скорее один эскадрон прищучили, — скептически усмехнулся Савинцев.

Штурман хотел было продолжить разглагольствовать о принятой у союзников моде на приписки, но ему помешал телефон. Дежурный офицер схватил трубку и приложил ее к уху. Говорили тихо или связь плохая, но в комнате были слышны только доносящийся из телефона шорох и еле слышная неразборчивая речь на другом конце провода. Лейтенант выслушал доклад, черканул что-то в журнале.

— Понял, — с этими словами дежурный положил трубку.

— С вышки передают: приближаются самолеты. С огнями.

— Наши? — Овсянников невольно напрягся.

— Похоже на «ДБ-3», — бесцветным голосом ответил дежурный, подняв на подполковника красные от бессонницы и нервного напряжения глаза.

Помятое, землистого цвета лицо лейтенанта напоминало восковую маску. Ни одного лишнего движения, ни одной эмоции, на лице вообще ничего не отражалось, кроме смертельной усталости. Казалось, человек провел на дежурстве не одну смену, а по крайней мере больше суток. И это без перекуров.

Прекрасно понимавший состояние лейтенанта Овсянников повернулся к Чернову и коротко кивнул в сторону дежурного.

— Через 10 минут сменят. Я вызвал человека, — согласился майор, отвечая на незаданный вопрос.

Приглядевшись к заместителю, Иван Маркович понял, что у того тоже была тяжелая ночь. Выглядел Иван Васильевич далеко не лучшим образом: под глазами мешки, движения резкие, дерганые, глаза болезненно блестят. Беспокойство, переживания сказались, решил про себя Овсянников. Как оказалось, прав он был только отчасти. Ночь выдалась слишком беспокойная и тревожная, люди были на грани нервного срыва.

— Еще летят, — заметил сидевший у окна связист.

С улицы доносился приглушенный гул моторов.

Приближаются самолеты. Судя по изменению тональности звука, идут на посадку.

Савинцев поднялся со стула и шагнул было к двери, но на полпути остановился. Понял, что на летном поле и без него есть кому встречать экипажи. Куда важнее немного отдохнуть, выкурить сигарету и подменить товарищей на командном пункте. Работа командира заключается не в махании шашкой и беготне по аэродрому, это все внешнее, не от великого ума. Гораздо труднее сидеть на телефоне, отмечать в журнале взлетающие и приземляющиеся экипажи, принимать радиограммы, брать на себя ответственность за людей и технику. Люди должны верить, что есть человек, который всегда в курсе, все знает и вовремя примет нужное решение. А бывает — непринятие решения, умение выждать куда полезнее для дела, чем поспешность. Вот только отвечать потом приходится, а раздумья к рапорту не подколешь. Тоже нюансик.

— С огнями ты догадался? — спросил Овсянников.

— Нет, лейтенант Самойлов, — Чернов махнул рукой в сторону дежурного офицера.

— Молодец, сокол, — одобрительно пробасил подполковник, — вовремя сообразил. А что там, Иван Васильевич, за налет был? Потери есть?

— Потерь нет. Другое плохо, — заместитель опустил глаза и потянулся к полупустой кружке с давно остывшим, подернувшимся пленкой чаем.

Допив бурую жидкость, Чернов начал доклад. В два часа ночи с севера послышался шум самолетов. Дело привычное, несмотря на то, что немцы этой ночью не работали, а нашим еще рано было возвращаться, никто на приближающиеся самолеты внимания не обратил. Сам Чернов решил, что это перебрасывают группу бомбардировщиков на новый аэродром или разведчик ищет свою базу. Да, честно говоря, ничего он не думал. Слишком расслабился за последние дни. Даже освещение не выключил. Грубое, прямо скажем, нарушение. Да еще с учетом поступившего позавчера приказа, запрещающего нарушать режим светомаскировки.

Англичане уже неоднократно наносили удары по Франции. Но, во-первых, бомбили они порты. Во-вторых, погода на дворе такая, что стоит двух десятков зениток. Найти цель под такой облачностью можно только чудом.

Неизвестные самолеты кружили севернее аэродрома. Затем гул усилился. Ясно было, что приближается целая группа, не менее десятка многомоторных машин. Вышедший на крыльцо перекурить майор Чернов видел, как над аэродромом почти над самой землей прошли несколько тяжелых самолетов. Шум моторов стих. Неизвестные удалялись. Потом на востоке, в перелеске, в небо взлетели ракеты. Две белые и пять синих. Нет, это не шифрованный сигнал, стреляли, чтоб привлечь внимание летчиков барражирующих в небе самолетов.

Люди не успели ничего сообразить, слишком все было неожиданно, слишком мирная обстановка царила в окрестностях Ла Буржа. Война где-то далеко, за Английским каналом. Через несколько секунд это заблуждение рассеялось. Самолеты повернули на аэродром. Англичане прошли прямо под кромкой туч. А затем на землю посыпались бомбы. Яркие вспышки взрывов на летном поле и между капонирами. Грохот, летящие во все стороны комья земли, осколки, куски бетона.

Все произошло слишком быстро. Ночь, черная мгла над головой, мягкий, успокаивающий свет прожекторов на наблюдательных вышках, кружащие над головой самолеты. Тишину разорвали свист бомб и раскаты взрывов. Противник сыпанул одной серией, хорошо, что неприцельно, и моментально исчез за тучами. Расчет одного 37-миллиметрового автомата успел выпустить вдогонку англичанам очередь, но это от злости и с досады. Чернов был уверен, что зенитчики даже не видели, куда стреляли.

Уже потом Иван Васильевич понял, что им просто повезло. Самолетов на аэродроме практически не было. Люди спали. Противник ударил по освещенной площади летного поля. Бомбили с лету, малая высота и высокая скорость не дали англичанам возможности прицелиться как следует и выбрать наиболее интересные объекты. Часть бомб вообще легла за пределами поля. Хорошо, что не по жилому поселку.

Близкими разрывами сорвало крышу с каменного сарайчика на окраине аэродрома. Осколки изрешетили фюзеляж стоявшего рядом с интендантским складом списанного и ждущего своей очереди на разборку избитого, покалеченного бомбардировщика. Две бомбы повредили заграждение периметра. Повезло часовому, вовремя бросился на землю. Обошлось даже без контузии, присыпало парня грязью и все.

Куда хуже, это Чернов понял потом, были попадания в бетон летного поля. Летчикам возвращающихся с задания бомбардировщиков придется садиться в темноте, есть риск попасть стойкой шасси в воронку.

Придя в себя, майор объявил общий сбор и распорядился срочно засыпать воронки. Впрочем, от этой затеи быстро пришлось отказаться: работа не на один час. Ограничились тем, что отметили наиболее опасные воронки прожекторами.

Командир зенитной батареи получил незаслуженный втык по самые гланды. Чернов понимал, что старлей Авраменко ни в чем не виноват, все вместе прошляпили англичан. Не могли зенитчики стрелять по неопознанным самолетам без приказа. Это могли оказаться свои. Но профилактический нагоняй зенитчики получили, а то расслабились как на курорте. Здесь вам не тут. Франция — это не Крым, здесь стреляют и, бывает, бомбят.

Капитан Гайда примчался на КП через три минуты после налета, одним из первых. Быстро определившись с ситуацией, особист поднял в ружье два стрелковых отделения и помчался ловить неведомых «доброжелателей». Стрельба ракетами в районе аэродрома проходила по его ведомству. По мнению летчиков, оперуполномоченный взялся за дело слишком рьяно. Прибежал, задал пару вопросов, даже не выяснил, не погиб ли кто под бомбами, сразу поднял людей и умчался в ночь.

С другой стороны, Михаила Гайду можно было понять: нечего мешаться под ногами, летчики и воентехники лучше знают, как последствия налетов ликвидировать. Особист должен не внешними, а внутренними врагами заниматься. Вот и помчался шпионов ловить. Может, кого и приволочет, к настоящему времени капитан Гайда все еще рыскал за пределами аэродрома. Во всяком случае, никто из персонала ни особиста, ни его людей не видел.

— Вот такие наши дела, — подвел итог Чернов.

К тому моменту, когда заместитель закончил свой рассказ, на аэродром вернулись шесть экипажей во главе с капитаном Страховым. С минуты на минуту ожидались остальные. По всем расчетам должны подлетать к своей базе.

Овсянников больше всего беспокоился за старшего политрука Абрамова. Так уж вышло, что помполит ему попался слишком приземленный. Не в том смысле, что обычно вкладывают в это слово, нет, человеком Дмитрий Сергеевич был хорошим, умным, но не влюбленным в небо. Для летчиков старой закалки это много значило: не наш, и все тут. Как помощник командира по политподготовке Абрамов Овсянникова устраивал. Большинство однополчан относились к политруку с уважением.

Будь все иначе, Овсянников и не выпускал бы Абрамова на задания без особой надобности. Но, к несчастью, командование дивизии на такие вещи смотрело косо, считалось, что помполит должен быть примером во всем. Сам Дмитрий Абрамов тоже хоть и побаивался летать, но от вылетов на задания не уклонялся, даже одним из первых освоил технику ночных полетов. Чего это стоило Абрамову, знал только он сам и его экипаж. Тем не менее, этот факт повлиял на отношение однополчан к помполиту. Мужика считали своим.

И вот сегодня старший политрук Абрамов не вернулся на аэродром. Всего полк недосчитался пяти экипажей. Кто из них сбит над Англией, кто не дотянул до континента на горящей машине и упал в море, кто сел у соседей, кто пошел на вынужденную в поле или разбился при посадке — неясно. Все надеялись на благополучный исход, но жизнь есть жизнь, на войне убивают.

Кроме всего прочего, два экипажа повредили машины при посадке. Попали в воронки. К счастью, никто не пострадал, а самолеты можно отремонтировать. Прибежавший на аэродром Селиванов обругал летчиков последними словами, заявил, что с таким отношением к машинам инженерная служба без работы не останется, а летунам придется переквалифицироваться в пехоту. Что ж, в словах военинженера была доля правды, работать-то придется ему и его людям. Оргвыводов, естественно, не последовало, командование полка понимало, что повредившие самолеты летчики ни в чем не виноваты. Они сами себя наказали, оставшись безлошадными.

В пять часов утра подполковник Овсянников, собравшись с мыслями и немного успокоившись, позвонил в штаб дивизии. К его удивлению, генерал-майора Семенова ни на КП, ни в штабе, ни на аэродроме 11-го полка не было. «Уехал» — вот и весь ответ.

— Может, к нам, грешным, направился? — задумчиво протянул подполковник, бросая трубку.

— Пути начальства неисповедимы, — продекламировал Павел Савинцев и резко добавил: — Где его черти носят! Сам же нас поднял и заставил садиться в облака.

— Мне неинтересно, где его носит, мне надо знать, где мои люди, — жестко, с надрывом отрезал Овсянников.

За прошедшую ночь подполковник не сомкнул глаз, сразу по возвращении на аэродром сменил на КП заместителя, устал как собака и хотел спать. Впору было в глаза спички вставлять. По-хорошему, следовало вызвать первого попавшегося под руку младшего командира, оставить ему дежурство и идти отсыпаться. К сожалению, Овсянников так не мог, не мог себя заставить отдыхать, пока не выяснит, что случилось с пятью экипажами. Совесть не позволяла.

Впрочем, не все было так плохо. Первый сюрприз, причем приятный, пришел в семь утра. Позвонили соседи из истребительной авиагруппы второго флота и передали, что два бомбардировщика ночью сели на их аэродром. Это экипажи лейтенанта Гордеева и капитана Абрамова, все живы, машины в порядке. Немного позабавил тот факт, что помполит не стал разъяснять немцам значение и статус своего звания, а просто представился капитаном, что соответствовало званию старшего политрука.

После дозаправки, как только облачность рассеется, оба экипажа вернутся на аэродром Лa Бурж. Да, новость Ивана Марковича обрадовала, особенно тот факт, что нашелся помполит.

Еще через полчаса в комнату ввалился усталый, злой и грязный капитан Гайда. Прямо как был, в промокшем плаще, особист бухнулся на свободный стул и хлопнул фуражкой по столу.

— Ушли, суки! — заявил Михаил Иванович, злобно ощерившись. — Смылись!

— Местные? — полюбопытствовал Овсянников.

— Не знаю. На коммандос не похоже, скорее наши родные повстанцы, те самые уроды, что пытались бомбу притащить, — в голосе Гайды сквозило плохо скрываемое раздражение.

По большому счету, сегодняшняя ночь показала, что вся работа особиста в Лa Бурже коту под хвост. Не сумел, не обеспечил, время зря упустил, плохо работал с местным населением, не заагитировал осведомителей — вот какие выводы можно сделать. И эти выводы, скорее всего, будут сделаны вышестоящими товарищами. Прокол в работе, товарищ капитан, получается. Нехорошо.

— Парашютистов коммандос не было, — тихим усталым голосом молвил Овсянников, ему самому хотелось накричать, стукнуть кулаком по столу, сорвать злость на провинившемся особисте.

— Ты давай лучше мотай в город к своему другу Мюллеру, поговори, поспрошай. Может, что интересное полиция и подкинет, — продолжал подполковник, накатившая на него волна ярости и негодования незаметно отступила, отошла на задний план, осталась только смертельная усталость. — А у нас три экипажа не вернулись, — ни к селу, ни к городу добавил командир полка.

— Над целью?

— Может, и на континенте разбились, пока неизвестно.

— Я напрягу фельджандармерию, — кивнул в ответ Гайда, — коллеги обзвонят своих, может, кто где и видел бомбардировщик, может, кто уже и нашел ребят.

— Это дело. Напряги и поговори со своими друзьями по-хорошему. Если мы так достали англичан, что они специально ради нас прилетели, то на этом гадости не закончатся. Прилетят на следующую ночь или через пару ночей, бомбистов озадачат. Нет, не отступятся гады, не отстанут, — при этих словах на губах Овсянникова заиграла нехорошая улыбка. Как будто он радовался такому вниманию со стороны противника к своему полку.

— Достал ты их, Иван Маркович, — в глазах особиста мелькнули искорки понимания. — Думаешь, специально ради нас прилетали?

— А ты как думал? В такую погоду бомбардировщики поднимать! Цель же не найдешь и отбомбиться не сможешь. Нет, мы, ясный пень, островитянам поперек горла встали.

— И сигнальщики неслучайно в лесу сидели с ракетами наготове, — Гайда продолжил мысль командира, — в городе рация есть.

— Правильно мыслишь, — похвалил особиста Иван Маркович. — Давай ищи рацию и кто по ней перестукивать любит. За начальство не беспокойся, время военное, противник не дурак, ликвидировать его агентуру можно, но сложно. В штабе корпуса тебя поймут, особый отдел, — тут Овсянников подмигнул капитану, — твои кореша, не выдадут. Работай, капитан.

Глава 15

Суета сует

Жизнь идет. Ничего страшного, с точки зрения командования, с полком не случилось. Задание выполнено, потери — в пределах допустимого. Да, комдив несколько превысил рамки своих полномочий, но поскольку цель разбомблена, оргвыводы не последовали. Отыскавшийся на следующий день генерал-майор Семенов ходил гоголем. В неформальном соревновании между командирами эскадр советская дивизия набрала дополнительные очки, и авторитет ее командира вырос. Повысилось значение голоса Семенова на совещаниях в ставке Геринга. Все в итоге выиграли, или почти все.

А между тем злосчастный вылет на Глазго стоил полку потери трех самолетов и восьми человек. Два экипажа не вернулись домой, через три дня на людей отправили похоронки «Погиб смертью героя» и вычеркнули их из списков личного состава. Такова жизнь.

Только после войны прояснилась судьба экипажа бомбардировщика под номером «08». Их сбили в районе Вулера, ночной истребитель нашел свою жертву. Все четыре члена экипажа успели выпрыгнуть с парашютами. Летчик, штурман и стрелок в ту же ночь были схвачены полицией, а вот стрелок-радист отделенный командир Остапенко целую неделю скрывался в горах вместе с примкнувшими к нему тремя немцами.

Об эпопее четверых товарищей можно было бы написать целую поэму. Помыкавшись на горных пастбищах, ежеминутно рискуя попасться если не патрулю, так местным аборигенам, а вторые были опаснее полиции и солдат, летчики решили пробиваться к побережью. Им это удалось. Практически без приключений, только один раз попав в перестрелку с патрулем, трое немцев и один русский добрались до рыбачьего поселка на берегу моря. Ночью они ограбили продовольственную лавку, связали двоих местных полицейских и похитили рыбачий баркас. На этом везение славной четверки кончилось.

Благоволившая до сего момента товарищам фортуна повернулась к ним своим нижним лицом. Трое суток лодку носило по штормовому морю. Как парни не перевернулись и не утонули, одним морским богам известно. На третий день кончились запасы воды. Незнакомые с морем, в первый раз в жизни попавшие во власть стихии люди банально не рассчитали запасы. А шторм не утихал.

Насквозь промокшие, замерзшие, мучимые жаждой летчики надеялись только на чудо и на то, что ветер отогнал баркас к Фризским островам. По крайней мере, так объяснял товарищам штурман с «Ю-88» Рудольф Хенке. И вот на закате третьего дня на горизонте показался корабль. Спасение было уже близко, но совсем не то, на что рассчитывали товарищи. На борт их подняли моряки английского корвета «Порт-Патрик», патрулировавшего прибрежные воды Британии.

На этом эпопея закончилась, в финале друзья попали в английский лагерь военнопленных. Впоследствии Остапенко порою сожалел, что их лодку не перевернуло волной и они не утонули.

Условия содержания военнопленных были таковы, что немецкие концлагеря и советские зоны показались бы после английского лагеря курортом. Во всяком случае, кормили в ИТУ континентальных держав лучше, над заключенными не издевались, и смертность была не в пример ниже, да еще врачи занимались своим прямым делом, лечили людей, а не только подписывали справки о смерти.

Тогда как из попавших в английский плен советских и германских военнослужащих половина погибла из-за постоянных издевательств, пыток и жутчайших условий содержания. Не зря после капитуляции Великобритании спецслужбы держав Антиимпериалистического пакта еще долгие годы охотились за бывшей английской лагерной администрацией.

Такова судьба тех, кому не посчастливилось быть сбитым над Островом. Зато экипаж младшего лейтенанта Антонова в эту ночь не исчерпал запас своего везения. Отбомбившись по цели, они легли на рекомендованный курс, но над континентом отклонились в сторону и заблудились. Банальная штурманская ошибка, отягощенная сложными метеоусловиями и нулевой видимостью.

Догадавшийся искать запасной аэродром Митрофан Антонов дотянул почти до Реймса. Горючее кончалось, облачности конца и края не было видно. Да, облака немного рассеивались и прореживались, но зато с земли поднимался туман. И аэродромов или подходящих площадок все не встречалось.

Посовещавшись, экипаж решил садиться на вынужденную. Заметили шоссейную дорогу, выбрали прямой участок и пошли на посадку. Практически все удалось, почти сели. Младший лейтенант умудрился виртуозно попасть всеми тремя точками на шоссе и удержать машину от присущего «ДБ-3» разворота вправо. Тяжелый бомбардировщик катился по асфальту, скорость потихоньку падала. Машин и людей на дороге, к счастью, не было.

Антонов уже облегченно вздохнул и собирался отстегиваться от кресла, как бомбардировщик налетел левой консолью на телеграфный столб. Машину моментально занесло, крутануло на месте и выбросило в заросшую кустарником придорожную низинку. Повезло, нечего сказать. Почти посадили бомбардировщик, и в последний момент им подгадило по полной.

По большому счету, ребятам действительно повезло. Машина не загорелась, никто не пострадал, только штурман сильно порезался осколками плексигласа и вывихнул руку. Выбравшиеся на свежий воздух товарищи, посовещавшись и осмотрев самолет, быстро пришли к выводу, что машину уже не восстановить. Настало время переквалифицироваться из летунов в пешеходов. Но ненадолго. Штурмана перевязали, из люковой установки вытащили ШКАС и пошли ловить попутку.

Здесь им еще раз повезло. Водитель грузовика успел затормозить и остановить машину за два шага до перекрывших дорогу неизвестных в меховых куртках и летных шлемах. Наверное, на него так подействовал направленный на кабину пулемет. Бедняга француз буквально оцепенел от неожиданности. Раннее утро, туман. Вдруг впереди над дорогой вырисовывается хвост самолета, а на самой дороге появляются четыре решительно настроенных человека.

Водитель никак не желал понять, что от него требуют военные. Французского языка никто из экипажа Антонова не знал. Интернациональный язык жестов попавшийся им местный понимать не хотел или делал вид, что не понимает. Сидит в кабине, как идол, глаза выпучил, руки поднял и лопочет что-то по-своему. Пауза затягивалась. Вскоре Митрофан Антонов потерял всякое терпение и не нашел ничего лучшего, как вытащить водителя из кабины за шкирку и зашвырнуть его в кузов.

За руль сел стрелок-радист, хваставшийся в свое время тем, что в школьные годы помогал отцу, работавшему механиком на МТС, и даже научился водить машину. Решение было опрометчивым, о чем сам Антонов и его люди неоднократно пожалели, причем в самых искренних, идущих от полноты сердца выражениях. Что тогда говорить о бедном французе, за четверть часа дороги успевшем проклясть все и вся, а потом столько же раз возблагодарить судьбу за то, что он еще жив, а машина, кажется, пока не совсем искалечена.

Да, до ближайшего поселка они доехали, даже никого не сбили и в кювет не улетели. Водителем старшина Липатов оказался никудышным. Сам младший лейтенант Антонов изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, получалось неплохо, только волосы под летным шлемом топорщились и глаза стекленели. Про себя Митрофан Антонов решил, что если они вернутся в полк живыми, то он первым делом отправит Липатова заново проходить курсы радистов и никогда в жизни не позволит ему приблизиться к баранке машины.

Радист из старшины был, к слову сказать, не самый худший. Бывает и хуже, Антонов сам видел. Просто Липатов в радиоделе разбирался хуже, чем водил машину. Рация у него постоянно ломалась, оборудование в самый неподходящий момент отказывалось работать. Липатов пару раз пропускал радиопередачи, «не мог разобрать». Этой ночью рация тоже вышла из строя, по словам радиста, после того как рядом с самолетом разорвался случайный зенитный снаряд, не причинивший машине никакого вреда, кроме приснопамятной, многострадальной и невезучей рации.

Влетев в поселок на полной скорости и распугав местных селян, грузовик промахал до площади с сельсоветом, или как там это у капиталистов называется, и остановился напротив комендатуры. Искомое здание Антонов узнал по штандарту со свастикой.

Выгружаясь из машины, летуны доброжелательно похлопали по плечам вжавшегося в угол между фанерным бортом и бочкой с бензином хозяина машины, даже пожали ему руку, пожелав на прощание: «Но пасаран!» В комендатуру они ввалились вчетвером, Антонов с пистолетом в руке, а стрелок Бергадзе с пулеметом наперевес, чем вызвали маленький переполох. Немцы приняли советских товарищей за английских коммандос и не нашли ничего лучшего, как поднять руки вверх.

Недоразумение разрешилось само собой, Антонов немного разумел по-немецки и смог объяснить, кто они такие и что им надо. Когда у командира иссякал словарный запас, Липатов приходил на помощь. Курсы немецкого языка, в отличие от подготовки радиста, старшина закончил честно.

В комендатуре нашелся телефон, немцы созвонились со своим начальством, доложили, что и как, попросили связаться с советским дальнебомбардировочным полком в Ла Бурже. К тому времени, когда рапорт прошел все инстанции и была установлена связь с подполковником Овсянниковым, русские и немцы успели подружиться и отметить чудесное спасение экипажа бомбардировщика полудюжиной бутылок вина. В забытом богом провинциальном гарнизоне, состоявшем из лейтенанта и трех солдат, абсолютно ничего не происходило, и немцы были рады хоть какому-то событию, иначе от скуки можно было повеситься.

Ближе к обеду в поселок за летчиками пришла машина из Реймса. Коллеги из управления 2-го воздушного флота довезли экипаж прямо до аэродрома и сдали на руки дежурному офицеру. Встретили ребят с распростертыми объятьями, до звонка из Реймса их уже считали погибшими. А вот про бомбардировщик в этот день все забыли, и когда до машины добрались механики, местные крестьяне уже успели раскурочить самолет. Впрочем, в полку об этом особо не сокрушались, вскоре начала прибывать новая техника.

Семенов не обманул, через три дня на аэродром Ла Бурж приземлились 6 «ДБ-3» и 3 «ДБ-ЗФ». Расслабившиеся от радушного приема с вином, фруктами и всяческими деликатесами, ради такого случая майор Вайкулис тряхнул неприкосновенными запасами, перегонщики по большому секрету сообщили, что они не последний раз пригоняют новые машины. Командование всерьез обеспокоено положением 22-й дивизии.

Вместе с самолетами прибыли и трое заводских специалистов. Предъявив Овсянникову документы, заводчане объяснили, что их задача заключается в подготовке экипажей для «ДБ-ЗФ». Что ж, дело хорошее. Машины старого типа Иван Маркович лично распределил среди безлошадных экипажей.

Самолеты достались только лучшим, в паре случаев право летать пришлось доказывать на соревнованиях. Ради такого случая Иван Чернов устроил зачет по пилотажу и бомбометанию. Савинцев принял экзамен у штурманов и организовал соревнование воздушных стрелков. Все честно, без обид. Проигравших успокоили тем, что скоро прибудет следующая партия самолетов.

Труднее было с «ДБ-ЗФ». Нормативы однозначно требовали выделить из состава полка учебную группу. А кого выделять? Людей и так мало. Скрепя сердце, Овсянников принял соломоново решение: переучиваются все желающие добровольно и оставшиеся без машин в принудительном порядке. Люди пошумели, попытались высказать претензии, но против начальства не попрешь. Подполковник Овсянников, когда нужно, умел быть жестким.

Неожиданно сам собой решился вопрос, кого назначить старшим группы и командиром формируемой эскадрильи. Старший лейтенант Ливанов, возвращаясь с ночного рейда на Глазго, не дотянул до аэродрома и сел на брюхо в поле в двух десятках километров от Ла Буржа. Причина аварии банальна — старший лейтенант взял бомбы в перегруз, да еще над целью его как следует потрепали зенитчики и ночные истребители. Именно вытекшего из пробитых баков бензина и не хватило, чтоб дотянуть до аэродрома.

— Вот ты и пойдешь на пилотажную группу, — потирая руки, заявил Овсянников, когда героический экипаж добрался до аэродрома. Он и раньше планировал выдвинуть Ливанова комэском, а тут все само один к одному вышло.

— Товарищ подполковник… — лицо Ливанова вытянулось.

— Машину угробил? Вот и отрабатывай. Ничего не знаю. С этого момента принимаешь группу и приступаешь к занятиям. Приказ будет готов через полчаса. Иди к инструкторам, принимай машины. И чтоб сегодня же вечером у меня на столе лежал график занятий, а через неделю выведешь в небо три экипажа. Не считая твоего собственного, — заявил подполковник слегка обалдевшему старлею.

— А если кто мне свой самолет уступит? — не сдавался Ливанов. Он пока не знал, кого и как будет уламывать «продать» бомбардировщик, но просто так отступать не собирался.

— С товарищем старшим политруком Абрамовым можно поговорить, — нашелся Макс Хохбауэр. Штурман вполне разделял нежелание своего командира уходить с боевой работы.

— Я тебе дам! — Овсянников покачал перед носом лейтенанта кулаком. — Ты назначаешься ответственным за штурманскую подготовку.

— Мы не проходили стажировку на «ДБ-ЗФ», — отчеканил Ливанов.

— Пройдете, — пообещал командир полка. — Хохбауэру поможет майор Савинцев, а тобой я лично займусь.

На этой оптимистичной ноте разговор завершился. Овсянников и раньше приглядывался к Ливанову, оценивал — потянет ли старлей эскадрилью или нет? По всему выходило: надо ставить. Пока молод и не боится ответственности, пусть растет. Вот и случай подвернулся. А то, что на время от полетов отстранили, так ничего страшного, наверстает свое. Зато у парня больше шансов выжить на этой войне. Сам Владимир Ливанов пока этого не понимает, рвется в бой, геройствует; ничего, со временем это пройдет, если старлей раньше не погибнет.

Куда тяжелее приходилось капитану Гайде. Местные террористы явно всерьез взялись за советский бомбардировочный полк. Сигнальные ракеты — это еще семечки. На следующий день неизвестные обстреляли на дороге грузовик с возвращающимися из города бойцами. Ранили двоих механиков. А еще через день активисты Сопротивления стреляли по садящимся самолетам.

Взбешенный Овсянников устроил Гайде хорошую взбучку, потребовав немедленно решить проблему с экстремистами и прекратить бесцельные катания в город. Речь шла о контактах особиста с фельджандармерией. На что Михаил Гайда заявил, что раз сам он не лезет в работу полка в силу своей некомпетентности, так пусть и летчики не путаются под ногами, не суются в дела, в которых ничего не понимают.

Разговор вышел жестким, на повышенных тонах. Оба понимали, что не правы, но накопившееся за последние дни и бессонные ночи раздражение дало о себе знать. Выговорившись, капитан извинился. Погорячился, мол. Подполковник Овсянников, в свою очередь, признал, что был не прав, сам же советовал Гайде плотнее работать с военной полицией.

— Что уж там, ты главное побыстрее повстанцев лови. Если собьют самолет или наведут на аэродром англичан, твоя голова первой полетит.

— Я понимаю, Иван Маркович, распорядитесь, чтоб люди в увольнение ходили с личным оружием.

— Так серьезно? — удивился Овсянников. Сам он пистолет брал только перед вылетом на бомбардировку. На крайний случай.

— Серьезно, если что… — капитан бросил на командира красноречивый взгляд, — есть шанс отбиться от бандитов. И механикам надо внушение сделать, я со своей стороны постараюсь машины без вооруженной охраны не выпускать за периметр, но чем черт не шутит. Людей у меня мало.

На этом разговор завершился. Особист сам прекрасно понимал всю серьезность создавшейся ситуации. Подпольщики и бомбисты — это как змеи. Пока не наступишь, не заметишь, а жалят они больно. Другое дело — решить проблему разом, кавалерийским наскоком не получается.

Прочесывание прилегающей к аэродрому территории ничего не дало. Немецкие коллеги понимали советского особиста, обещали, если что случится, выслать группу по первому звонку, но реально помощи от них было мало. Только моральная поддержка и по-мужски сдержанное одобрение.

Обер-лейтенант Клаус Мюллер и его люди сами сбились с ног, разыскивая саботажников, спаливших ночью швейную фабрику. Участились у немцев и нападения на машины, за последние два дня пропали без вести трое солдат. Скорее всего, убиты бандитами.

Все это звенья одной цепи. Поджигатели, бандитские нападения на дорогах, сигналы английским самолетам, стрельба из засад. Все это одни и те же люди. Одна банда. Вот только поймать их непросто. Город маленький, а поди вычисли врагов! Борьба с подпольщиками и партизанами всегда считалась задачей сложной и нетривиальной.

Можно было бы, конечно, воспользоваться опытом подавления басмаческого движения в Туркестане. Но, во-первых, Гайда сам в Азии не работал и не бывал там никогда в жизни. Одних рассказов коллег явно недостаточно. Во-вторых, как он понял, проблема должна решаться решительно в комплексе, сразу на всей мятежной территории, путем координации всех наличных сил и основываясь на поддержке местного населения и активистов.

Другими словами, уровень задачи несколько не соответствовал компетенции простого оперуполномоченного особого отдела. Да и командир фельджандармерии города мало чем мог помочь. Знаменитая немецкая пунктуальность и страсть к порядку на деле зачастую приводили к излишней бюрократии и проволочкам.

Военная полиция и авиация имели разное подчинение, и взаимодействие между ними официально осуществлялось через множество инстанций. Сначала положено подать рапорт своему начальству, тот передает бумагу выше. Где-то на самом верху происходит согласование, и бумага начинает движение вниз, но уже по другой структуре. На все про все уходит несколько дней. Куда проще было решать проблемы неформально, но здесь все упирается в личные контакты и необходимость действовать с оглядкой на руководство.

Вдруг какой-нибудь начальник Мюллера поссорится со своим коллегой из люфтваффе и выскажет подчиненному свое неудовольствие по поводу слишком тесного сотрудничества с летчиками, да еще чужой армии? Бывает и так.

Головной боли добавлял и тот факт, что работать приходилось на чужой территории, без опоры на местное население. Привлекать к работе и даже выходить на контакт с местными коммунистами командование капитану Гайде, понятное дело, категорически запретило. Это даже не обсуждается. Это связано с особенностями базирования на оккупированной немцами территории.

Проблемы, вопросы, еще раз проблемы, а за все приходится отвечать простому советскому капитану. Эх, и какой черт дернул в свое время молодого выпускника филологического факультета МГУ Михаила Гайду идти в армию? Да еще на такую специфическую работу? Бывало, Михаил Иванович сам сокрушался по этому поводу. Преподавал бы сейчас в родном университете или работал бы языковедом, книжки бы умные переводил, проблем бы не было. И с семьей бы каждый день виделся, а не как сейчас. Даже писать нельзя, где именно находишься и как работает и живет твой полк. Не положено, и все тут.

Прошлого не вернешь, раз выбрал такую собачью работу, изволь не пищать и тянуть лямку. Поругавшись с подполковником, Михаил Гайда взял машину, троих солдат и укатил в город. Сегодня после обеда его ждали в фельджандармерии. Немцы планировали устроить облаву, для чего почему-то обязательно был нужен советский специалист. Сам Мюллер в разговоре намекнул, что дело будет интересным, и Михаил Гайда не пожалеет, если отвлечется от дел и примет участие в загонной охоте.

Словосочетание «загонная охота» показалось особисту неслучайным. Клаус явно знал больше, чем говорил, и не открывал все свои карты заранее. Во всяком случае, поездка лишней не окажется.

На аэродроме все равно делать нечего. Полетов ночью не будет, а значит, нечего опасаться бойцов Сопротивления. Погода нелетная. Пасмурно и тучи над головой висят. Над Атлантикой и Англией грозы. Вражеских налетов сегодня тоже можно не ждать. Следовательно, идею устроить в окрестностях аэродрома несколько засад на желающих пострелять из ракетницы придется отложить на следующую ночь или когда будет подходящая погода.

Глава 16

Перерождение

Новая работа и связанное с ней отлучение от полетов были восприняты Владимиром Ливановым с обидой и недоумением. Ребята дерутся, не щадя живота, каждую ночь рискуют жизнью, прорываются к цели сквозь огонь и непогоду, а я?! Меня за что отстраняют?! Самолет покалечил? Так это несмертельно, ребята за два-три дня подлечат машину. Консоли целы, лонжероны не погнулись. Только винты поменять, обшивку залатать и стойки поставить новые. Несправедливо!

В любое другое время Ливанов был бы только рад направлению на курсы переподготовки. Новая машина — это всегда хорошо. Владимиру и раньше доводилось видеть вблизи «ДБ-ЗФ», а после того, как на аэродром перегнали три новенькие, сверкающие заводской краской, со стремительными благородными очертаниями быстрокрылые птицы, он незаметно для себя влюбился в этот самолет. Повезло Владимиру и с инструкторами. В полк попали настоящие специалисты, инженеры, разрабатывавшие эту машину и в свое время учившие ее летать. Люди, знающие самолет как свои пять пальцев.

Самолет действительно великолепен. На первом же занятии в учебном классе летчикам и штурманам объяснили, что старое название с индексом «Ф» — форсированный — ничего не значит. Перед ними совершенно новая машина, немного напоминающая старый знакомый до последнего лонжерона «ДБ-3».

Может быть, природная выдержка, может, тихое очарование нового бомбардировщика помогли Владимиру не сорваться, не психануть вечером в столовой после ставшей привычной за последние дни минуты молчания в память не вернувшихся на аэродром товарищей. Слишком тяжело было осознавать себя безлошадным человеком, лишенным права летать. Да и верный Макс Хохбауэр вовремя нашел пару теплых слов, чтобы поддержать товарища.

— Зато через две недели у тебя будет своя эскадрилья и самолет лучше, чем у Овсянникова, — многозначительно произнес Макс, когда они вышли с КП и шагали в сторону квартиры по кирпичной дорожке с аккуратным бордюрчиком.

— Две недели на земле куковать? — мрачным тоном ответил Владимир, на душе у него скребли кошки.

— Меньше, — хитровато улыбнулся штурман. — Ты же командир? Или я чего не понимаю? Тебя же посадили учебный план составлять?

— Предлагаешь накрутить часы летной подготовки?

— А я что говорю! Ты командир, тебе первому самолет осваивать, быть примером в бою и учебе. Все согласно высокому моральному уровню советского командира, — хохотнул штурман.

— Освоим, — криво усмехнулся Владимир, — пошли к самолетам. Я по дороге в штаб приметил Антона Сергеевича, он как раз двигал к самолетным стоянкам. — Речь шла об инструкторе, прибывшем в полк на новом «ДБ-ЗФ».

— Идем! — Макс с размаху хлопнул товарища по плечу.

С инструкторами Владимир и Макс уже успели познакомиться. Оставалось найти Антона Сергеевича и, пользуясь служебным положением, утащить специалиста в пусть и не слишком уютную, но зато теплую и относительно чистую холостяцкую квартирку, где обитали Ливанов и Хохбауэр. Здесь за столом под коньячок с солеными маслинами друзья и насели на старшего инструктора.

Все свелось к сакраментальной формуле: «Даешь пятилетку в три года!» Сиречь, требовалось ускорить переподготовку летчиков и штурманов. Начинаем с завтрашнего дня. Антон Кострюков для порядка поломался, сохраняя перед военными лицо, но согласился поработать с личным составом ударными темпами.

Теоретические занятия решили проводить в сжатые сроки, перемежая уроки в классах с практикой на самолетах. Благо все было под рукой, а наглядное пособие в виде настоящего бомбардировщика, который можно пощупать своими руками, оценить воочию, всяко лучше учебных схем и таблиц. Впрочем, без классных занятий все равно не обойтись, на этот счет Владимир Ливанов решил приспособить пустующий пока жилой дом на отшибе.

Разомлевший от коньяка Кострюков согласился уже через три дня занятий устроить Ливанову и Хохбауэру пробный вылет на новой машине. Естественно, все это с условием, что зачеты курсантами будут сдаваться с первого раза и на отлично, прогулов не будет, дисциплину поддерживать на высшем уровне, а бензин чтоб с избытком. Законные требования, в общем-то. Летчиков это устраивало. Главное — общий язык нашли. Коньячок вообще способствует налаживанию дружеских отношений.

Не обошлось без накладок. Макс в конце посиделок, когда все вопросы решились и разговор плавно перешел на местные достопримечательности, напортачил. Совсем некстати напомнил, что в учебные полеты надо брать с собой как минимум одного стрелка и проверять перед взлетом боекомплект пулеметов. После этих произнесенных спокойным будничным тоном слов инструктор вздрогнул, его рука со стаканом застыла на полпути ко рту.

— Как с боекомплектом? — спросил Антон Сергеевич.

— А вот так. Район прифронтовой. Англичане иногда в гости заглядывают, — заявил раскрасневшийся от коньяка Хохбауэр.

Владимир пнул штурмана под столом по ноге, костеря того про себя на чем свет стоит. Не мог промолчать, циркуль тупоголовый! Потом в рабочей обстановке поставили бы наставников перед фактом, а так…

— Командование дивизии может выделить аэродром в глубине? — Кострюков быстро справился с минутным замешательством и демонстрировал свой уровень. — Мне в Москве обещали, что все вопросы решаются на месте и без промедления.

— У нашей дивизии два аэродрома, оба в полутора сотнях километров от побережья. Все остальное занято немцами. — Говорил Ливанов осторожно, тщательно подбирая слова. — Согласование перебазировки займет несколько недель. Просто так площадку нам не выделят. Надо привозить из Союза свой БАО, аэродромную охрану, снабжение налаживать. Свободных аэродромов нет. Немцы, хоть и союзники, но подселяться к ним нам никто не позволит, тем более с новейшими самолетами.

— Да, на этот счет инструкция есть, — вмешался Макс. — Зато наш аэродром прикрыт зенитчиками.

— Снабжение и обеспечение налажено, — напирал Владимир, — ремонтные службы есть, даже домов для личного состава хватает.

Согласованная атака военных летчиков возымела свое действие. Кострюков сдался, но под личную ответственность старшего лейтенанта Ливанова, чего тот и добивался. График занятий составили в тот же день. Вечером Ливанов подмахнул его у Овсянникова. На следующее утро начались занятия.

Группа пока была небольшая, трое инструкторов прекрасно справлялись с делом. Тем более что все попавшие на переучивание летчики и штурманы рвались в небо. На первом занятии Кострюков и Ливанов четко, доступным образом объяснили: чем быстрее сдадим зачеты и получим допуск от инструкторов, тем скорее вернемся к боевой работе. Отлынивать от учебы никто и не собирался, наоборот, курсанты с азартом наседали на наставников, требуя показать, объяснить, дать пробовать.

Через три дня Антон Сергеевич, как и обещал, вывел Ливанова в учебный полет. Вместо стрелка Владимир взял с собой Макса Хохбауэра. Штурман уж больно настойчиво просил не бросать его на земле сиротинушкой неприкаянной. Чего только ради друга не сделаешь. Пришлось уважить.

Самолет Владимиру понравился. Кабина удобнее, чем у старой машины, все рукоятки, педали и индикаторы на месте. Обзор со штурманского места не в пример лучше. Управление у самолета легче, моторы трудолюбиво тянут машину вперед и не думают закашливаться на малых оборотах. Определенно бомбардировщик хороший. Прекрасная рабочая лошадка дальней авиации.

Вот с вооружением не ахти. То, что Овсянникову рассказывали про новую машину, дескать, специально для нашего корпуса, сам Чкалов настоял… Нет, все это оказалось пустой болтовней. В люковой установке вместо обещанного «БТ» стоит старый ШКАС. В кабине штурмана пулемет не спаренный, а обычный одноствольный, ШКАС, естественно. А вот в верхнюю турель уже на заводе поставили «березу». Кострюков по секрету шепнул, что вскоре в серию запустят новую модификацию пулемета. Он будет удобнее, точнее и надежнее.

На взлете оккупировавший штурманскую кабину Антон Сергеевич настороженно поглядывал на подопечного через снятую на учебной машине перегородку. Когда самолет, оторвавшись от бетонки, немного просел, инструктор потянулся было к сектору газа, но остановился. Владимир Ливанов нормально справился с управлением, не перегружая моторы, взлетел и повел машину вокруг аэродрома.

Четко, удерживая высоту, выполнить «коробочку», кабрирование, повороты. Машина, ревя моторами, лезет вверх, летчика и инструктора прижимает к креслам. Поднявшись на три километра, Владимир перевел самолет в горизонтальный полет. Можно оглядеться по сторонам, показания приборов в норме, моторы и не думают перегреваться после заданной им работы: закинуть тяжелую машину в верхний горизонт. Самолет прекрасно слушается рулей, механика крыла работает, триммеры настроены так, что нагрузка на штурвале минимальная. Все равно что за рулем полуторки едешь. Восхитительно!

Душа на такой машине поет! Не увлекаться, рано еще. Правый вираж, бомбардировщик разворачивается со снижением и скользит, планирует к аэродрому. Пикирование Ливанов пока не пробовал. Рано. Естественно, ему жутко хотелось опробовать машину как следует, покрутить в небе «восьмерки», завернуть пару фигур, разогнаться до предельной и затем сбросить скорость «змейкой». Хотелось выжать из самолета все, что только возможно. Руки зудели от желания. Собрав волю в кулак, Владимир повернул самолет к аэродрому. Рано. Рано еще. Нельзя в первом вылете строить из себя аса.

Посадка у Ливанова прошла на троечку, замечтался, расслабился и не удержал высоту, плюхнулся рылом в лужу. Нет, все нормально. Машину не разбил, никто, кроме своих, и не понял ничего, но… Стыдно было. Как пацан малолетний, чуть было не угробился. Хорошо, еще Кострюков не взял в свои руки управление, иначе от позора умереть можно было бы. Так опростоволоситься!

— Неплохо получилось, — негромко проговорил Антон Сергеевич, когда бомбардировщик замер на стоянке.

— Посадка паршивая! — бухнул в ответ Владимир, уши у него со стыда нестерпимо горели.

— Бывает, ты в следующий раз газ резко не убирай, — посоветовал инструктор.

Разговаривал Кострюков спокойным наставительным тоном, как с маленьким. Владимир хотел было заявить в ответ, что и сам все знает, а газ сбросил, потому что не привык к таким мощным моторам. Только открыл рот и запнулся на полуслове. Какой ты, к чертям собачьим, летчик, если на машину вину сваливаешь! Ошибся — так и скажи. И нечего тут разводить детский сад!

— Все нормально, старлей, — добавил Кострюков. Он-то прекрасно понял, что сейчас творилось в душе Ливанова. — Взлетел ты хорошо, а на «ДБ-ЗФ» взлет — это самое сложное.

Учеба, осваивание нового самолета полностью поглотили Ливанова и Хохбауэра, отняли все свободное время. Они даже в город не отпрашивались. Товарищи с утра до вечера находились на аэродроме или в учебных классах. Кроме того, Владимиру добавилась работа по комплектованию новой эскадрильи. Через неделю занятий у него в подчинении было 8 экипажей. Из них шесть требовалось переучить на «ДБ-ЗФ», а прибывших из Союза на новеньких самолетах лейтенантов Семипалова и Загребущего влить в слетанный, прошедший огонь Англии состав. Как выяснилось, дали Ливанову молодняк неоперившийся, прямиком из училища, месяц службы под Воронежем не в счет.

Времени на отдых у Владимира Александровича, так его уважительно именовала молодежь, не было абсолютно и катастрофически. В результате старый товарищ Дима Гордеев успел обидеться, рассориться в пух и прах и вновь помириться с Володей. Причиной было банальное нежелание новоиспеченного комэска тратить свое время на поездки в Ла Бурж.

Сам Дима рвался в город всеми фибрами души, он был готов брать на себя внеурочные дежурства, напрашивался на самые сложные задания, летал осветителем цели и фоторазведчиком, лишь бы получить заветное внеочередное увольнение.

Влюбился мужик не на шутку. Оплела его юная черноглазая красотка, да так, что Дмитрий на себя стал не похож. Похудел, бриться стал тщательнее, в увольнения всегда ходил в отутюженной форме, с подшитым воротничком и в надраенных до блеска сапогах.

Володя на это внимания не обращал, у самого дел невпроворот, но Макс вовремя просек ситуацию. Он и уговорил Владимира устроить себе выходной и составить Диме компанию. Дескать, нельзя быть эгоистом. Товарищ пропадает, надо своими глазами посмотреть, что там с ним делают. Заодно Хохбауэр напомнил про ту светленькую миловидную девицу. Элен вроде ее звали.

— А вдруг встретим? Чем черт не шутит. Поговоришь, развеешься, в синематограф сводишь. Вон Абрамов предупреждал: в «Колизее» идет «Триумф воли».

— Так он же запретил на него ходить, — не понял Владимир, — говорит: фашистский фильм.

— Вот и сходим, сами поглядим на нацистскую пропаганду, — на лице Макса расцвела ухмылка, — оценим, что там такое страшное и почему наш помполит после просмотра на белый свет такими шальными глазами зырил.

— А ты откуда знаешь?

— Ребята видели, как наш политрук из кинозала выходил, как раз после вечернего сеанса.

— Ну, ты даешь!

— Это не я, это Абрамов дает.

На следующий день друзья взяли увольнительные в город. С ними был и Дима Гордеев. Лейтенант вернулся с задания под утро, но выглядел свежим и заявлял, что трех часов сна ему за глаза хватает. Естественно, Гордеев обрадовался тому, что его друзья нашли время развеяться.

Пока полуторка тряслась по асфальту до Ла Буржа, товарищи сохраняли молчание или обменивались короткими, ничего не значащими репликами. Расставшись с однополчанами на площади перед ратушей, трое друзей свернули в переулок и поспешили к тому самому мостику, на котором они и познакомились с девушками. По дороге Дима купил букетик гвоздик у уличной торговки.

— Иногда надо, — вздохнул Дмитрий, отсчитывая 50 пфенингов. — Сара очень любит живые цветы.

— Вот жлоб! — изумился Хохбауэр. — Не мог в поле за аэродромом нарвать охапку.

— Так ведь… — не нашелся как ответить Гордеев.

— Учись у старших, пока мы живы, — мрачно пошутил Владимир.

— Сплюнь, дурак! — налетел на него Макс.

Гордеев, не обращая внимания на стихийную перепалку, поспешил вниз к набережной. Товарищам ничего другого не осталось, как догонять полкового Ромео. Через пять минут они вышли к речке и тому самому мостику. Ничего здесь за прошедшие дни не изменилось, река, парк, облупленные скамейки, пара сизоносых французов, расположившихся под кустом с бутылкой крепленого вина. Были там даже трое летчиков-истребителей из переброшенной в ближний тыл на доукомплектование и отдых немецкой эскадрильи.

Союзники чинно гуляли с девушками вдоль набережной.

— Ну и где наши прелестницы? — поинтересовался Владимир.

— Подойдут. Я с Сарой договорился, она каждый день проходит мимо этого моста. Если у меня получается, я ее встречаю.

— А если нет? — грубовато поинтересовался Макс, он хотел было добавить пару циничных комментариев по поводу моральных норм местных красоток, но, поймав красноречивый взгляд Дмитрия, умолк.

Шутка не получилась, ровно через две минуты между деревьями парка мелькнули знакомые фигурки девушек.

Пока Дима целовал щечку Сары, Владимир несмело приблизился к Элен. Смущенно улыбнулся.

— Здравствуйте, — произнесла девушка по слогам.

Все накопившееся напряжение моментально куда-то исчезло. Молодой человек вежливо поклонился и поцеловал девушке ручку. Почему бы и нет? Жизнь идет. Нечего замыкаться в себе и отказываться от простых житейских удовольствий. Погулять с красивой, милой девушкой, например.

В итоге день прошел замечательно. Как заметил Владимир, Дима и Сара давно нашли общий язык, болтали вдвоем на дикой смеси французского, русского, немецкого и польского языков. Понимали ведь друг друга! Прекрасно понимали. Самому Владимиру в разговоре приходилось прибегать к помощи Макса, выученные в школе немецкие слова не спешили выбираться из темных закоулков памяти. Немногие фразы на французском, которые Ливанов зазубрил на новом месте, звучали в его исполнении так, что девушкам приходилось переспрашивать. Нет у человека склонности к языкам, и все тут.

Зашли они и в кинотеатр. Макс настоял. Сара, увидев афишу, напряглась, глаза девушки сузились. Тщательно подбирая слова, подруга заявила, что не пойдет на эту мерзость. Пришлось уговаривать всем вместе. Неожиданно на помощь пришла Элен. Так, с перевесом четверо против одной, вопрос решился самым что ни на есть демократическим способом.

Впрочем, фильм оказался интересным. Макс переводил текст на русский язык и под конец напомнил, что «Триумф воли» считается программным фильмом национал-социалистической партии. Владимир не понял, почему Абрамов специально запрещал летчикам на него ходить и почему Сара весь сеанс сидела напряженная, неестественно выпрямившись и бросая по сторонам злобные взгляды. Странно. Кино было о том, как люди строят социализм, как сами выбирают свою судьбу, отказываются от мрачного полуфеодального прошлого. Фильм о гордых, ответственных и справедливых людях.

Неужели вся Германия такая? Владимир раньше об этом не думал, считал немцев плохими людьми, недаром в газетах в свое время ругали Гитлера, обвиняли его в том, что загоняет свой народ под ярмо эксплуатации и преследует всех инакомыслящих. Но если немцы выбрали Гитлера канцлером, вождем, значит, они все или почти все такие же негодяи. Странно, как народ может быть плохим? Даже среди цыган встречаются хорошие люди, что уж говорить о немцах!

После кино, когда они проводили девушек до дому и возвращались к площади, время поджимало, Владимир понял, почему ему фильм показался неуловимо знакомым и таким близким. На экране был Советский Союз. Нет, не наш Союз, а очень похожая на него страна. Пусть сходство на первый взгляд незаметно, пусть называется это иначе, и строят они свое светлое будущее по-другому. Идут они к той же цели, что и мы. Они тоже хотят жить в справедливом обществе, в сильной, богатой, свободной стране. Они такие же, как мы, или хотят быть такими.

* * *

Время для молодых летит незаметно. Курсант Володя Ливанов не заметил, как прошел целый год. Училище. Новые друзья. Лекции. Вылеты с инструктором, а затем и самостоятельно. Все было впервые. Непривычная армейская дисциплина. Муштра. Жизнь в казарме. Утренние и вечерние построения, и не дай боже опоздать! Придется вне очереди сортиры драить, а на экзаменах не спрашивают, почему пропустил. Там даже не спрашивают, почему не знаешь.

Только потом, задним числом, перед выпуском Володя понял, что курсантов не зря мордовали построениями, перекличками и требовали отчет за каждую секунду опоздания. И по плацу их гоняли не зря. Это тоже важная составляющая подготовки будущих военных летчиков. Строй вырабатывает чувство локтя, учит ощущать ритм и незаметно превращает вчерашних пацанов в мужчин. Без вбитой в подкорку дисциплины, без умения беспрекословно подчиняться приказам, без старорежимной муштры армия превращается в вооруженный сброд.

Служба не была для Владимира тягостной. Да, нелегко. Да, непривычно. Но с другой стороны, это была путевка в небо. Навязший в зубах газетный штамп, а по-другому и не скажешь. Другого пути у Ливанова не было. Только так, через военное училище. О гражданском воздушном флоте он и не думал. Другое это было, совсем другое. Куда реальнее для мальчишек 30-х годов военные самолеты, краснозвездные, быстрокрылые стражи революции.

Летом курсантов вывезли из училища в полевой лагерь у аэродрома Донгуз. Началось освоение техники. То, что им вдалбливали в головы на занятиях, заставляли учить по схемам и таблицам, сейчас дали пощупать руками. Не только пощупать, но и попробовать.

Летать, летать и летать! Душа рвалась в небо. Сначала старенький биплан «Р-3» под присмотром инструктора. Потом более современный «У-2». Постепенно ребят начали допускать к самостоятельным полетам. И только в конце августа самым лучшим из группы позволили полетать на настоящем двухмоторном «ДБ-3».

В конце лета это были уже не те вьюноши с горящими глазами, обступившие учебную спарку, дрожащими от волнения руками поглаживавшие полотно обшивки крыльев и в глубине души боявшиеся подняться в кабину. Загоревшие дочерна под степным солнцем лица, выбеленные волосы, мозолистые руки и тот же самый огонь в глазах. Страх перед небом ушел, на его место пришел опыт самостоятельных полетов, появилась уверенность в своих силах.

Учебная рота сократилась. Неожиданно выяснилось, что небо не для всех. Трое парней были отчислены за хроническую неуспеваемость. Несколько человек ушли сами, так и не сумев перебороть страх перед машиной.

Володя не сильно огорчался, когда кто-либо из курсантов покидал училище. Товарищей жалко, но небо не для слабаков. Если не смог переломить страх, не умеешь чувствовать самолет, полет не вызывает у тебя чувство восторга, а один вид открытой кабины и хлипких, обтянутых тканью бортов машины бросает в дрожь и выворачивает желудок наизнанку, значит, ты не наш. Ты можешь быть хорошим товарищем, но ты не станешь таким, как мы. Кому недоступно небо, нет места в боевом товариществе летчиков. Их не осуждают, в конце концов, это не их вина, их просто жалеют и не любят. Такая вот нехитрая философия.

Естественно, Володя не забывал своих родных, помнил школьных друзей, родной город. Даже ставшее таким близким небо не могло притупить чувство любви к Настеньке. Они переписывались. Сначала каждую неделю, затем немного реже. Времени на все катастрофически не хватало. Переписка — штука такая, подленькая, она дает иллюзию близости, заставляет думать, что ты не потерял человека, позволяет разговаривать на расстоянии.

Нет, все было по-прежнему. Молодые люди любили друг друга, надеялись встретиться и больше не расставаться. Володя все просчитал заранее: как только он окончит училище, так по пути к месту службы заедет домой и заберет с собой Настю. Лейтенантского жалованья на молодую семью должно хватить. С жильем проблем не будет, всем летчикам дают, если не настоящую квартиру, так комнату в ДНС. Куда его распределят, Володя не загадывал. Все равно против начальства не попрешь, а с милой рай даже в Заполярье. Впрочем, большинство бомбардировочных полков базировались в европейской части Союза, в местах благоустроенных.

Судя по письмам Насти и родителей, дома все было хорошо. Жизнь идет, бывшие одноклассники помаленьку обустраиваются во взрослой жизни. От Васи пара писем пришла. Кореш работает токарем, пишет, что в бригаде освоился, тянет лямку наравне со старыми рабочими, не отлынивает. Ему даже премию дали за победу в социалистическом соревновании. Молодчина друг, со временем будет уважаемым человеком, может, даже в начальство выбьется. А что? Наработает стаж, поступит на вечерний факультет, так со временем и поднимется. Человек он хороший, ответственный, и семья за спиной не дает расслабиться. Сестренок растить надо.

Настя работала в строительной бригаде отделочницей. Девчонка не побоялась пойти на стройку, может, оно и к лучшему, как писал папа Володи. Без куска хлеба семья не останется, профессия хорошая и нужная. На стройке платят хорошо, лучше, чем машинистке или счетоводу. Самого Володю немного беспокоил выбор подруги. Работа тяжелая, приходится раствор на горбу таскать, на верхотуре зимой мерзнуть. Его не успокаивали слова Насти, дескать, отделочники в основном работают под крышей и в тепле. Разное бывает.

«Ничего, — думал молодой человек, — поживем, увидим. Во время службы в бомбардировочном полку переведу жену на легкую работу. Может, учительницей в школу пойдет, у нее была способность с малышней возиться».

Увы, планы оказались несбыточными и наивными. Но кто ж знал?!

В октябре полевой приаэродромный лагерь законсервировали, и курсанты вернулись в родную казарму. Второй год в училище. Сейчас это уже были не желторотые птенцы, а оперившиеся молодые соколята, знающие себе цену и умеющие при случае щелкнуть зубами. Заодно Володе и его однокурсникам пришлось взять под крыло молодых из последнего поступления. Какие они были неотесанные, зашуганные! Солому из волос не вытрясли. А ведь всего год с небольшим пройдет, и будут такими же, как старшие курсанты. Ливанов со своими одноротниками сам не так уж давно был таким, как эти молодые. Сейчас вспоминать смешно, а тогда… Как он там первый раз на построении капитана Соболева «товарищем учителем» назвал. Чуть потом под хохот товарищей сквозь землю не провалился.

После Дня Революции Ливанову неожиданно дали отпуск. Целых пять дней, не считая дороги. Как он потом выяснил, отпуск по идее полагался всем курсантам, но давали его только отличникам или если сильно попросишь. Как раз два дня назад пришло очередное письмо от Насти. Не забывает, любит красавица, ждет своего сокола. Обрадованный таким подарком судьбы и начальства, Володя решил никого не предупреждать, приехать домой сюрпризом. Вот родные и Настя обрадуются!

Глава 17

Неприкаянные

Собираясь на встречу с Клаусом Мюллером, капитан Гайда успел забежать на пару минут в свою квартиру. Гайда виду не подавал, но он чувствовал себя подавленным, настроение хуже некуда. Вроде все нормально, разговор на повышенных тонах с командиром — дело нехорошее, но и нестрашное. Поругались, высказали свои претензии и разошлись работать. А кому сейчас легко? Полк несет потери, люди не высыпаются, ходят мрачные, помятые. В столовой за ужином непривычно тихо, только звон вилок и скрип стульев, шуток и застольных разговоров не слышно.

Гайда понимал, еще пара дней, и либо произойдет взрыв, либо, наоборот, все успокоится, люди привыкнут к постоянному нервному напряжению и научатся его сбрасывать. Опыт подсказывал, более вероятен второй вариант. Тем более, что Абрамов нос по ветру держит, готовит лекции в клубе, просветительную и воспитательную работу ведет, находит время с людьми по душам поговорить. Вот только вчера всем по секрету рассказал, что собирается организовать концерт самодеятельности с конкурсами. Помполит мужик ушлый, не одну собаку на своей работе съел, знает, как держать коллектив.

В квартире все было чисто и прибрано. Особист не терпел беспорядка и никогда не опускался до того, чтоб доводить свое жилье до состояния свинарника. Пол подметен, постель аккуратно заправлена, книги и тетради сложены двумя стопками на краю стола. Только на табуретке перед кроватью стоит грязная чашка.

Буркнув себе под нос нечто неразборчивое, Михаил выплеснул застоявшийся чай в раковину, сполоснул чашку и поставил ее на стол. Мимоходом поправил семейную фотографию на тумбочке. Вот теперь все, полный ажур. Можно и в город ехать. Подойдя к зеркалу, он придирчиво провел ладонью по щекам и подбородку, поправил фуражку на голове. Затем присел перед тумбочкой и вытащил две запасные обоймы к «ТТ».

К приглашению начальника фельджандармерии капитан относился серьезно. Мало ли что там могло произойти. С Клауса станется пригласить коллегу на дружескую перестрелку с бандитами. Человек он искренний, хороший, но немного разгильдяй. Оружие перед поездкой проверить не помешает. А вот записную книжку Михаил из планшета выложил. На всякий случай.

Еще раз пробежавшись по квартире придирчивым взглядом, Гайда вышел на крыльцо и тщательно закрыл за собой дверь. Трое солдат с машиной уже ждали его перед домом. Часы показывали полвторого. Оружие проверено, бензина полный бак — можно ехать.

До фельджандармерии они добрались за полчаса. С первого же взгляда, тут не надо быть сыщиком, все было ясно — коллеги собрались на серьезную операцию. Перед скромным двухэтажным домиком военной полиции стояли три тяжелых тентованных грузовика. То тут, то там на тротуаре кучковались солдаты в форме военной полиции. Все с оружием, у некоторых вместо пехотных карабинов короткие, тускло отсвечивающие вороненой сталью автоматы. Навскидку, перед крыльцом собралось больше взвода.

Поднявшись на второй этаж и зайдя в кабинет обер-лейтенанта Мюллера, Гайда коротко приветствовал товарища. Тот, не прерывая разговор с двумя молодыми людьми в форме военной полиции и со знаками различия лейтенантов, приветственно махнул рукой советскому коллеге и показал рукой на диванчик. Удивившись такой встрече, Михаил, не подав вида, опустился на диван и, закинув ногу на ногу, закурил.

Немцы были полностью поглощены беседой, судя по всему, речь шла о захвате какой-то фермы в пригороде. Клаус Мюллер водил карандашом по карте, объяснял лейтенантам, где и в какое время они должны сосредоточить своих людей, требовал, настойчиво требовал не устраивать незапланированные инциденты, не отвлекаться на не относящиеся к делу происшествия и не задерживаться с развертыванием. Молодые внимательно слушали.

«И где Клаус таких молокососов нашел?» — пробурчал себе под нос Гайда, аккуратно стряхивая пепел в пустую консервную банку. Лейтенанты, судя по всему, вместе со своими людьми прибыли в город незадолго до него и даже не успели определиться на местности. Зеленые юнцы, только из училища, совсем пороху и портянок не нюхали.

Наконец, добившись от помощников какого-то понимания, Мюллер отправил их на улицу к машинам. Лейтенанты вскочили по стойке смирно, отдали честь и, щелкнув каблуками, строевым шагом направились к двери. Гайда смотрел на них с нескрываемым интересом. Сами офицеры уделили ему только пару коротких оценивающих взглядов.

— Извини. Пришлось на детский сад время тратить, — проговорил Мюллер, когда за лейтенантами закрылась дверь.

— Бывает, — Гайда поднялся с дивана и шагнул к столу.

— Добрый день, — Клаус Мюллер с широкой открытой улыбкой на лице протянул навстречу руку.

— Добрый день, — разговаривали они по-немецки.

— Микаэль, угости папиросой, пожалуйста. Сам знаешь, у тебя всегда хорошие папиросы, не то что наш эрзац.

— Пожалуйста, — Михаил протянул коллеге распечатанную пачку «Дымка». Табак у немцев действительно был паршивый. Пожалуй, солома, пропущенная через лошадь, и то была бы не такой мерзкой.

— Благодарю, — Клаус чиркнул спичкой, жадно затянулся и выпустил в потолок клубы ароматного дыма. — Ты мой спаситель, — заявил полицейский.

— Лучше расскажи, что случилось и что у тебя за детишки собрались?

— Салаги, зелень салатная, — буркнул Мюллер пренебрежительным тоном. — Пришлось вызвать поддержку, а то моих слишком мало.

— Намечается? — Гайда прищурился, наклонив голову набок.

— Мои агенты раскрыли две базы подпольщиков. По словам осведомителей, это крупные отряды повстанцев, настоящие бандиты. Сегодня будем брать.

— Поздравляю, — уважительно произнес Гайда. На его взгляд, немцы готовились брать не подпольщиков, а давить настоящий партизанский отряд, но он решил не вмешиваться. Пусть Мюллер сам решает и отвечает, в конце концов, это его территория.

— Рано поздравлять, — махнул рукой Клаус. — Бандиты находятся на этих фермах, — полицейский ткнул пальцем в карту. — Вот этот хутор прошерстит Ганс, — как понял Гайда, речь шла о заместителе Мюллера лейтенанте Гансе Эгере, — я ему отдал всех своих людей. А сам вместе с подкреплением буду брать ферму в Сольеже.

— Деревенька к северу от города вверх по реке?

— Точно. Вот, смотри: один взвод спешивается в пяти километрах от фермы, перекрывает дорогу и идет цепью через лес. Ровно в пять часов пополудни они должны охватить ферму полукольцом и отсечь ее от леса. Мы со вторым взводом проезжаем через деревню, с ходу разворачиваемся в километре от фермы и идем брать повстанцев. При этом машина с полуотделением отходит к берегу и захватывает лодки. Вот тут.

— Неплохо. А они нас не заметят? — поинтересовался Михаил.

— Не успеют. Если Клотштейн скрытно пройдет по лесу и не пропустит дозорных, они не успеют сбежать. Мы их возьмем тепленькими.

— Когда едем? У меня с собой трое бойцов.

— Отлично! Держим их в резерве, на случай неприятностей.

Гайда недоуменно потер подбородок. Однако Клаус крайне низко оценивает свое подкрепление, если рассчитывает на резерв из троих советских солдат роты аэродромной охраны. «Наверное, думает, что у меня все люди переодетые энкавэдэшники», — сделал вывод капитан.

Дорога до фермы не заняла много времени. Первой по грунтовке пылила «эмка» с Гайдой, Мюллером и советскими солдатами. Следом рычал мотором трехосный «Битц» с немецкой пехотой. Не доехав около десяти километров до деревни Сольеж, Клаус попросил Михаила остановить машину.

— Опережаем график, — пояснил обер-лейтенант.

— Петя, тормозни машину, — согласился Гайда.

Легковушка свернула на обочину и замерла, следом затормозил грузовик.

— Подождем, — произнес Клаус Мюллер.

Немец открыл дверцу машины и закурил. От вони немецкого горлодера один из сидевших на заднем сиденье бойцов закашлялся.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Пять минут, — бросил через плечо Михаил Гайда.

Сидевшие рядом с немцем солдаты разом выскочили из машины.

— Тесновато, — заметил Клаус. Торопливость бойцов он понял по-своему.

Водитель заглушил мотор и тоже открыл дверцу. При этом он брезгливо поморщился и бросил на немца испепеляющий, полный негодования взгляд искоса. Непонятно, что немцы пихали в свои сигареты, но, пожалуй, сушеный кизяк по сравнению с этим, мягко говоря, табаком сошел бы за гаванскую сигару.

А за городом было хорошо. Легкий ветерок неторопливо гнал по небу белые облака, светило солнышко. Из кювета доносились лягушачьи трели. Над дорогой кружила пара стрекоз. Чуть дальше, на одиноком холме, к небу тянулась семейка раскинувших во все стороны густые лапы сосенок. Тишь да благодать.

— Товарищ, — Клаус наклонился вперед к Михаилу Гайде, — я бы хотел тебя попросить об одолжении.

— Да, слушаю тебя.

— Попроси своих однополчан, когда в следующий раз полетят бомбить Англию, пусть бомбят получше. Передай им мою просьбу целиться как следует. Я хочу, чтоб каждая бомба ложилась в цель, — говорил Клаус взволнованным голосом, — пусть они отомстят.

— Что случилось, друг? — Михаил повернулся к немцу. В уголках глаз обер-лейтенанта блестели слезинки. Мюллер сдерживался, пока сдерживался, чувствовалось, он на грани срыва.

— Мне только сегодня сообщили, — Клаус судорожно сглотнул подступивший к горлу комок. — Товарищ, позавчера погибла моя сестра.

— Она жила в Берлине? — Гайда вспомнил, что по радио передавали об английском налете на столицу Германии.

— В Берлине. Хелен была дома вместе с детьми, ждали Фрица с ночной смены, — слова давались Мюллеру с трудом. Офицер еле сдерживался, чтоб не разрыдаться. — Бомба попала прямо в дом. Никто не выжил. Куча щебня. Груда мусора. Они должны заплатить. Слышишь меня, товарищ, передай своим однополчанам, расскажи им, как под английскими бомбами гибнут наши жены и дети. Расскажи, как лимонники убили мою сестру и племянников. Маленькие дети. Герда даже в школу не ходила, а Вилли еще… Ему годик от роду был.

— Я расскажу все и попрошу отомстить за твоих родных. — Михаил положил руку на плечо товарища. — Я понимаю тебя.

— Ты не понимаешь, — упрямо мотнул головой Клаус, — извини, но ты не можешь меня понять. Ты не терял родных, и дай тебе бог не знать, что это такое.

Капитан Гайда хотел было возразить, но вовремя удержался. Человеку тяжело, он потерял родных, страшное дело. Клаус прав — не дай бог кому узнать, как это терять родных, как это чувствовать, что гибнут дети, когда похоронки приходят не с фронта в тыл, а наоборот.

— Ты прав, моя жена и дети в безопасности, я надеюсь обнять их, когда вернусь домой с войны. Мне приходилось хоронить боевых товарищей, у меня на руках умер отец. Это тяжело, но это… — Михаил хотел было сказать: «в порядке вещей», но не стал.

— Это не сравнится с твоим горем, товарищ. У тебя есть дети?

— Да, Микаэль, они на моей родине под Дрезденом. Я надеюсь, англичане туда не доберутся.

— Я буду рад после войны пригласить тебя и твою семью в гости.

— В Москву? — кисло улыбнулся немец.

— Нет, я родом из Харькова, а семья сейчас живет в Крыму.

— Я знаю, где находится Крым. Далеко. Давай сначала ты в гости ко мне в деревню Липпенвальд, а потом мы поедем к тебе.

— Давай, — кивнул Гайда. — Слушай, — продолжил особист серьезным тоном, — у заместителя командира нашего полка тоже погибла семья. Жена и две дочки. Это было в марте. Знаешь город Баку?

— Знаю, — проскрежетал зубами Клаус Мюллер. — Они заплатят. Эти свиньи за все заплатят. Твой товарищ настоящий мужчина, он мстит убийцам своих детей.

— Да, майор Чернов говорил, что хочет пройтись по развалинам Лондона.

— Я надеюсь, мы вместе увидим Лондон, — усмехнулся обер-лейтенант Мюллер. Слез на его лице больше не было, теперь светло-серые глаза немца светились решимостью. — Мы вместе дойдем до Лондона, товарищ, и спросим у английских свиней, что они чувствовали, сбрасывая бомбы на мирные города, о чем они думали, убивая детей?

— Вместе дойдем, — как эхо повторил капитан Гайда.

— Время — деньги. — Клаус Мюллер встрепенулся, провел ладонью по зачесанным на затылок волосам. Глубокий вздох, медленный выдох. Пауза прошла, теперь на заднем сиденье «эмки» восседал настоящий немецкий офицер, боевой орел без страха, упрека и тени сомнения на мужественном, словно отлитом из стали лице.

Машины подлетели к развилке дороги в точно назначенное время. «Эмка» свернула на змеящуюся между полями узкую избитую колдобинами дорожку. Грузовик затормозил. Через задний борт посыпались солдаты. Быстро, четко, как на учениях. Бойцы рассыпались цепью и побежали через поле к приткнувшимся в тени пирамидальных тополей домикам.

«Блиц» взревел мотором, выпустил облачко сизого дыма и покатил дальше по главной дороге. Через три километра он должен выйти к реке и высадить у причалов оставшихся в кузове бойцов.

Между тем пехота легко обогнала трясущуюся по кочкам и колдобинам легковушку. Михаил Гайда, вцепившись обеими руками в дверцу и сиденье, глотая набившуюся в салон густую пыль, костерил на чем свет стоит местных безруких фермеров, неспособных следить за единственной дорогой, связывающей их с внешним миром.

С заднего сиденья «эмки» доносились сочные матюки, равно как на русском, так и на немецком языках. Солдаты перестали стесняться начальства после того, как красноармеец Куприянов чуть было не выбил себе глаз стволом карабина на первом же ухабе. Впрочем, до обер-лейтенанта Мюллера им было далеко. Если бы не выворачивающая желудок наизнанку тряска, Михаил Гайда с удовольствием бы записал непринужденно слетавшие с губ Клауса выражения. Для общего развития и языковой практики, так сказать.

Через двести метров издевательства над машиной Петр догадался съехать с дороги и покатил дальше по сжатому полю.

— Вот так и надо было с самого начала, — недовольно пробурчал Гайда.

— Извините, товарищ капитан, не догадался, — кивнул в ответ водитель.

— Руль держи, — бросил ему особист.

— Шайссе канаке, — прозвучало на заднем сиденье, — попросите водителя остановиться перед воротами.

Гайда и сам собирался приказать не заезжать во двор. Петр затормозил на относительно ровном и чистом участке грунтовки перед фермой. Капитан и обер-лейтенант вышли из машины и зашагали к воротам, поправляя на ходу фуражки. Гайда при этом успел переложить пистолет из кобуры в карман. Патрон уже был в стволе. Привычка полезная, хоть и серьезное нарушение наставления.

Ферма, на первый взгляд, впечатления не производила. Небольшой двухэтажный домик, знавший лучшие годы. Увитое диким виноградом недавно покрашенное деревянное крыльцо с резными перилами. Заросшая травой куча всевозможного хлама. Обветшавшие дворовые постройки, сравнительно новый сарай, из которого доносится лошадиное ржание. Аккуратные грядки, выглядывавшие из-за покосившегося дощатого сеновала. Да, хозяйство переживало не лучшие годы. Чувствовалось, что крестьяне всеми силами пытаются поддержать ферму, но дела у них идут все хуже и хуже.

Сам хозяин, коренастый невысокий мужчина в грязной рубахе, стоял на крыльце и громко, эмоционально жестикулируя, объяснял лейтенанту Клотштейну, что налоги он платит, ничего незаконного в доме не держит и совершенно не понимает, какого дьявола господин лейтенант привел сюда целую банду своих оглоедов.

Слушая пронизанную чувством речь крестьянина, Гайда невольно улыбнулся, француз врет, конечно, но держится уверенно. Сейчас мы проверим, действительно ли у него так уж ничего противозаконного нет.

— Господин обер-лейтенант, я вижу, ваши люди подошли вовремя, — капитан кивнул в сторону оцепивших двор солдат.

— Пройдемте в дом, господин капитан, — согласился Мюллер.

Двое солдат, подчиняясь команде ражего фельдфебеля, бесцеремонно подхватили француза под руки и поволокли его в двери. Офицеры последовали за ними. Гайда при этом опустил руку в карман и стиснул в ладони ребристую рукоять пистолета. Особист очень не любил всякие неожиданности.

Впрочем, проблем с пальбой из дедовского обреза или выскакивающих из-за штор серьезных месье с автоматами не возникло. Крестьянина впихнули в большую комнату на первом этаже и посадили на стул. Сюда же привели его жену, двоих дочерей и насупленного подростка. Всех, кого нашли на ферме.

— Докладывайте, лейтенант, — Клаус Мюллер кивнул Клотштейну.

— При выдвижении к объекту подозрительных лиц не встречено, — лейтенант волновался, но докладывал четко, поедая при этом командира преданным взглядом.

— А не подозрительных? — перебил молодого человека Гайда.

— Никак нет. Ни одного человека.

— Продолжайте, лейтенант.

— Ферма оцеплена по плану. При появлении в пределах видимости группы капитана Гайда и обер-лейтенанта Мюллера мои люди согласованно заняли территорию фермы. — Клотштейн уже успел определиться с субординацией, во всяком случае, выяснил, в каком звании ходит русский коллега его начальника. — Сопротивление не оказывалось, попытка бегства была.

— Кто именно?

Лейтенант кивнул в сторону подростка.

— Все ясно, послал мальчишку предупредить своих сообщников! — рыкнул Мюллер по-французски, нависая над фермером.

— Я честный крестьянин и ничего противозаконного не держу, — упрямо заявил хозяин.

— Проверить дом и постройки. Ищите тщательно. Погреб и чердак не пропустите. А мы пока поговорим с месье…

— Арто, Жан Арто, — процедил крестьянин.

— Значит, месье Арто, вы ничего не видели, ничего не слышали. Так? — капитан Гайда прошелся по комнате, остановился перед комодом, сделав вид, будто его заинтересовали старые выщербленные тарелки тонкого фаянса, расписанные сценами соколиной охоты.

— А если мы что-нибудь найдем? — Мюллер плотоядно ухмыльнулся и, отступив на шаг, заложил руки за спину.

— Не найдете, нечего находить. Если вы ищете тех двоих с мотоциклом, так они еще утром уехали.

— Интересно, — Гайда повернулся к Арто. — Вовремя уехали.

— А что? Я должен у них документы спрашивать? Вон, пусть господин офицер проверяет. Приехали двое три дня назад, попросились пожить недельку. Люди порядочные, я уж всякого отребья навидался. Эти не из таких. Заплатили без разговору, — при этих словах фермер запнулся, — за три дня вперед. Люди порядочные, едут из Брюсселя в Марсель или в Прованс, я не понял. Никуда не торопятся, остановились у меня пожить, ну, раз за постой платят, почему б не пустить. Времена сейчас тяжелые.

— Как выглядели, что делали?

По описанию фермера и его жены, это были двое мужчин под сорок лет. Один среднего роста, худощавый. Второй выше и крепче. Лица простые, Арно не смог их описать, а женщины только путали показания. Особых примет нет. Одежда добротная, простая, военного покроя галифе и сюртуки. Тот, что среднего роста, был в коричневом кожаном плаще. Мотоцикл у них с коляской. Марку никто не помнил.

Жили гости на втором этаже в отдельной комнате, столовались вместе с семьей Арто. Днем частенько гуляли по окрестностям. Нет, пешком, мотоцикл попросили убрать в сарай, от дождя. Ничего странного Жан Арто на заметил, да и не приглядывался. Главное — гости под ногами не путались и к девицам не приставали, а чем они занимаются, не его дело.

Ничего не добившись от фермера, особист предложил обер-лейтенанту выйти на крыльцо.

— Врет, — жестко констатировал Мюллер.

— Врет, — согласился Гайда.

— Подождем результатов обыска, тогда и решим, что с ним делать.

Вместо ответа Михаил Гайда закурил. Фермер определенно связан с Сопротивлением. То, что у него дома гостили диверсанты, факт неоспоримый. Вот только неясно, что с этим знанием делать. Можно допросить Арто с пристрастием, под давлением он выложит все, что знает, но на след группы с этой информацией не выйти. Подпольщики сменили берлогу, и вовремя. Гайда был готов спорить, уехали неизвестные не утром, а около обеда.

Обыск подтвердил правоту особиста. Фермера подвела лень его жены, не удосужившейся вымыть посуду сразу после обеда. По всему выходило, что грязных тарелок и чашек больше, чем могло остаться после трапезы на пять человек. В остальном обыск подтвердил слова Арто. В сарае нашлись следы мотоциклетных шин и пятна масла. Кроватями в гостевой комнате недавно пользовались. Пыль со стола, табуреток и шкафа стерта. Постели относительно свежие и примятые. Заправляли их весьма небрежно.

Были и другие результаты. Солдаты нашли прикопанную у забора армейскую ракетницу. К сожалению, без патронов. Арто попытался было заявить, что это его вещь, выкинул, понимаете, летом. Без ракет она никуда не годится, а раньше бывало хорошо ворон на полях распугивать. В ответ на такое нахальство Гайда только расхохотался.

— Ворон, говоришь, пугать! Смелый ты человек. Смотри, чтоб такая ворона тебе ракетницу в задницу не засунула.

Угроза подействовала, фермер нехотя признался, что гости, звали их Мишель и Люка, попросили припрятать штуковину до лучших времен.

Закончив допрос, Мюллер неожиданно предложил всем ехать домой. Бандитов не поймали, фермер ничего не знает и на след не наведет. Остается только возвращаться в город. По дороге домой в машине обер-лейтенант пояснил капитану Гайде, что фермер явно в курсе делишек его гостей, но арестовывать его смысла нет. Лучше сделать вид, будто мы поверили его наивной хитрости. Пусть гуляет на свободе.

Сопротивление не так популярно у местных, как кажется, многие французы лояльны к новой власти. Инсургенты не могут рисковать, подыскивая себе новую базу. Через какое-то время они вернутся под кров месье Арто. Вот тут-то мы их и накроем. Гайда согласился с доводами коллеги. Он сам во время допроса склонялся к мысли отпустить крестьянина и взять его ферму под наблюдение. Изучить окрестности, наладить контакты с жителями Сольежа. Птичка успокоится и прилетит в ловушку.

Вернувшись в комендатуру, Гайда и Мюллер выяснили, что день был неудачным не только у них. Ганс Эгер не нашел вообще ничего. Хутор, где, по данным агентов, скрывались повстанцы, оказался пуст. Вообще пуст. Люди съехали не позднее, чем сегодня утром. Дом закрыт на замок, следы пребывания людей на выселках спешно уничтожены.

Опрос, проведенный по горячим следам на соседних фермах, показал, что хутор в начале войны был заброшен. А неделю назад в доме появились новые жильцы. Говорили, что купили хозяйство и собираются по весне распахать землю. Всего там жило пять или шесть мужчин среднего возраста, иногда с ними видели красивую темноволосую, похожую на испанку или еврейку девушку.

Вот так оно и бывает. Возвращался Гайда на аэродром со смешанными чувствами. Операция, с одной стороны, была провальной, но и результат есть. Выяснился примерный состав группы Сопротивления. Сейчас можно твердо говорить, что костяк не местный, но контакты с горожанами и сельской округой у них налажены. Нулевой результат — тоже результат. В следующий раз будем порасторопнее.

Неприятности этого дня не закончились. Поздно вечером в полк позвонил обер-лейтенант Мюллер и передал капитану, что в заброшенном доме на окраине найден труп осведомителя. Убит тот самый человек, который дал наводку на ферму Арто и хутор. Свидетелей убийства нет, что неудивительно. Врач говорит, смерть наступила часов 5–7 назад от проникающего ранения в область сердца. Закололи бедолагу кинжалом или штыком.

Глава 18

На западном фронте…

Все шло, как раньше. Несмотря на потери, полк не снимали с боевой работы. Командование требовало не снижать активность ни при каких условиях. Но зато задачи бомбардировщиков несколько изменились. В первые дни войны, начиная с «Дня орла», Иван Овсянников, положа руку на сердце, не мог сказать, что понимает и принимает планы начальства. По его мнению, работа авиации в битве за Англию была хаотичной, несбалансированной. Все делалось через известное место с не менее известными результатами.

Немецкое командование ставило перед воздушными флотами задачи по завоеванию неба над районом вторжения, разгрому вражеской авиации и уничтожению английской военной промышленности. Все вместе и ничего конкретного. Неудивительно, что наши несли большие потери, куда удивительнее то, что англичанам тоже приходилось несладко. Массированные воздушные удары по юго-западу Англии и несколько болезненных налетов на объекты в глубине территории заставили вражескую ПВО работать с полным напряжением сил.

Другое дело, долго так продолжаться не могло. Англичане отчаянно защищались, они дрались за свою землю, в конце концов. Кто-нибудь в итоге должен был выдохнуться. И у Овсянникова, и у Чернова, с которым он частенько обсуждал текущие дела, сложилось впечатление, что первыми выдохнемся мы. Несмотря на заверения Геринга и бравурные передовицы немецких газет, хваленые люфтваффе оказались слабее и малочисленнее, чем казались.

Одна же наша дивизия погоды не делала. Да, «ДБ-3» и «ТБ-7» могли наносить удары по всей вражеской территории, но только ночью. Днем без истребительного прикрытия дивизия сгорела бы за два-три вылета. И мало нас было, недостаточно, чтобы быстро уничтожить все вражеские авиационные и моторостроительные заводы. И разбрасываясь по разным направлениям, командование только усугубляло положение. Сил для того, чтобы бить по всем направлениям одновременно, банально не хватало. Нас было очень мало.

И вот в последние дни ситуация изменилась. Что повлияло на руководство люфтваффе, Овсянников не знал, не его уровень осведомленности, а строить предположения по обрывкам информации и гаданию на кофейной гуще он не собирался. Не мальчик уже.

Единственное, комдив во время очередного внезапного визита намекнул Ивану Марковичу, что в Берлине сейчас находится сам Чкалов. В газетах об этом не писали, значит, знаменитый заместитель начальника Главного управления ВВС РККА прибыл к союзникам неофициально.

Чкалов, пожалуй, мог убедить кого угодно. Человек-легенда, самый знаменитый летчик в мире. Сравниться с ним, даже просто спорить было немыслимо. В Советском Союзе о Валерии Чкалове рассказывали легенды. Говорили, что после знаменитого трансконтинентального перелета Валерий Павлович пил на брудершафт с самим Сталиным. Правда это или нет, но вполне могло быть. Человек он весьма неоднозначный. Будучи сам по натуре шебутным, хулиганистым, Чкалов в свое время частенько попадал на гауптвахту. Нередко нарушал субординацию, но при этом всегда знал меру, если и спорил с начальством, то по делу и ради дела.

Нового заместителя начальника управления любили и уважали. После перехода на ответственную работу в марте 39-го года выживший в авиакатастрофе Чкалов показал себя хорошим руководителем. Именно он настоял на скорейшем перевооружении нашей авиации, переходе на новые машины. Именно Валерий Чкалов лично посещал испытательные полигоны, конструкторские бюро, подолгу разговаривал с летчиками, обсуждал достоинства и недостатки рождающихся самолетов.

Именно Чкалов настоял на ужесточении ответственности за летную подготовку летчиков. Да, это так. Генерал Чкалов был автором знаменитого приказа № 134 о ежеквартальных проверках уровня летного мастерства в авиаполках. Чкалов же считался головной болью авиастроителей, нередко своим приказом отправляя обратно на заводы целые партии бракованных, не доведенных до ума самолетов.

Трудно сказать, что было бы, если бы в ту страшную декабрьскую ночь 1938 года мотор самолета заглох на пару минут раньше. Катастрофа могла закончиться гибелью человека, советская авиация, да что там авиация, весь Советский Союз потерял бы своего первого летчика. И так падение на летное поле дорого стоило Валерию Павловичу. Три месяца в больнице, под неусыпным надзором лучших врачей.

После выписки еще не восстановившегося летчика пригласили в Кремль. Пустая формальность и одновременно знак уважения, признание заслуг перед страной. Приказ о присвоении внеочередного воинского звания «генерал-полковник» и назначение на должность были подготовлены, еще когда Чкалов лежал в больнице. Сталин слишком хорошо знал этого человека, знал, что он не откажется, не испугается ответственности. Так и вышло.

После начала войны с Англией Валерий Чкалов переключился на координацию работы нашей и немецкой авиации. Постепенно на него навалились и флотские проблемы. Приходилось помогать адмиралам, благо наш флот тоже принял пусть и не самое деятельное, но участие в великой войне. Само имя Чкалова помогало решать проблемы. Там, где штабы и отделы НКИДа были бессильны перед мешавшими работе бюрократическими, межведомственными препонами, когда насущные вопросы тонули в ворохах бумаг и бесконечных согласованиях, Чкалов решал проблему одним словом.

Рассказывают, именно Чкалов выбрал аэродромы базирования советских авиаполков во Франции. Ему достаточно было ткнуть пальцем в карту и попросить представителя люфтваффе выделить именно эти базы. Вопрос решился моментально, немец молча кивнул и записал в блокноте названия воздушных баз.

Дальнейшее согласование прошло быстро и без проволочек. Сам будучи военным летчиком, прошедшим все ступени службы, немецкий генерал прекрасно понимал и признавал справедливость требований заместителя советского главкома. Понимал он и то, что, если нужные аэродромы не будут выделены, Валерий Чкалов решит вопрос в разговоре с Герингом или Гитлером. И тогда проблемы будут уже у людей, отказавших Чкалову.

Да, в свое время только двое советских руководителей участвовали в переговорах с лидером союзников. Как нетрудно догадаться, это были Вячеслав Молотов и Валерий Чкалов. Куда труднее понять, кто из них принес больше пользы Союзу и больше сделал для нахождения взаимопонимания между двумя государствами, стоявшими одно время на грани войны.

Поэтому сейчас, в далекой Франции, подполковник Овсянников вполне мог предположить, что авторитет Валерия Павловича сработал и на этот раз. Могло быть и так, что сам Чкалов оставался в Москве, а согласование провели с его ведома и от его имени.

Что там было на самом деле, оставалось тайной, но на работу авиации это повлияло. После первого налета на Глазго наша дальнебомбардировочная дивизия летала в этот район чуть ли не каждую ночь. Всего четыре вылета, если бы не погода, налетов было бы больше, но две ночи пришлось сидеть на аэродроме и работать днем по району Лондона, Шотландия была плотно закрыта грозовым фронтом. Но и за четыре ночи промышленному району порядком досталось. Вместе с советской авиацией по Глазго работали немецкие бомбардировщики с норвежских аэродромов.

Вместо рассеянных хаотичных ударов союзники перешли к методичному уничтожению вражеских узлов обороны и промышленных центров. Тактика авиации второго и третьего воздушных флотов также изменилась. Только массированные налеты плотных многочисленных бомбардировочных эскадр с сильным истребительным сопровождением. Днем немцы работали по району предполагаемой высадки, а ночью переключались на окрестности Бирмингема.

Наконец-то заткнулись проклятые английские радиолокационные станции. Да, наши их постоянно бомбили, а англичане восстанавливали. Так могло продолжаться бесконечно долго, пока кто-нибудь не сдался бы. Противник уступить не мог, для него система раннего обнаружения была вопросом жизни и смерти.

До немцев быстро дошло, что раннее обнаружение наших эскадр дает противнику неоспоримые козыри, позволяет вовремя перебросить истребители на угрожаемый участок. Три дня подряд немецкая авиация уделяла пристальное внимание английским радарам. Три дня шло жаркое сражение над побережьем. Наконец последний радиолокатор в радиусе досягаемости «Мессершмиттов» погиб под ударами пикирующих бомбардировщиков.

Бомбили немцы со всей накопившейся злостью. В атаки бросались десятки бомбардировщиков, волна за волной. До тех пор, пока фоторазведка не сообщала, что сооружение восстановлению не подлежит. Трудно сказать, сколько самолетов стоила союзникам эта операция, но результат был налицо. Система раннего оповещения приказала долго жить. Летчикам сразу стало легче работать. Потери от перехватчиков снизились. Все чаще немецкие истребители и бомбардировщики заставали противника на аэродромах, как говорится, со спущенными штанами. В таких случаях штурм продолжался, пока не иссякали патронные ящики, а на земле не оставалось ничего напоминающего неповрежденный самолет.

После ударов по Глазго из штаба дивизии пришел приказ готовить полк к ночной бомбардировке Ньюкасл-апон-Тайна. И то добре. Последний вылет на Глазго обошелся Овсянникову в три экипажа. Вражеская ПВО усиливалась с каждым днем. Поняв, что русские и немцы не прекратят налеты, пока не разрушат все заводы и фабрики в районе, англичане перебросили к Глазго зенитные батареи и эскадрильи ночных истребителей. А нашим бомбардировщикам приходилось работать без сопровождения.

Развернув карту Англии, Иван Маркович хитровато прищурился. Сил у англичан много, но они не бесконечны. Укрепив оборону Глазго, они ослабили ПВО других областей. Будем надеяться, что Тайнсайд [10] они как раз и оголили. Мы уже наведывались в этот район, работали по моторостроительному заводу. Выходит, англичане восстановили производство.

Бомбардировки Тайнсайда прошли успешно. Три ночи подряд над промышленными пригородами появлялись бомбардировщики союзников. От ста до двухсот машин каждый рейд. Ради такого дела Геринг усилил пятый флот, перебросив с континента две бомбардировочные эскадры.

Англичане не сидели сложа руки, после второго удара, в окрестность Ньюкасл-апон-Тайна перебазировались 12 истребительных эскадрилий. Они готовились встретить армады бомбардировщиков с крестами и звездами на крыльях еще на дальних подступах к объекту. Радиоразведка сообщала об усилении интенсивности радиопереговоров на армейских частотах. Противник спешно перебрасывал в угрожаемый район зенитную артиллерию и прожектора.

Именно в эту ночь немецкое командование, по инициативе полковника Судца, сделало паузу. Вместо бомбардировщиков в небе над английскими аэродромами появились «Ме-110». Готовые к ночному бою на равных немецкие истребители устроили настоящее побоище. Потери были ужасными с обеих сторон. По три десятка самолетов.

Вроде бы ничья? Нет. У англичан гибли ценившиеся на вес золота ночные летчики. Одним ударом оголился целый участок обороны. Не каждый летчик может стать истребителем, и не каждый хороший истребитель может быстро освоить ночное небо. Если самолеты противник пока что строил быстрее, чем наши их сбивали, то резерв кадровых пилотов у англичан неумолимо иссякал. У немцев же подготовка ночных полетов была организована гораздо лучше, чем у противника. Немцы могли держать удар.

Пока в небе над Тайнсайдом шел ожесточенный бой, советская дивизия приняла участие в налете бомбардировщиков третьего флота на Ковентри, а немецкие бомбардировщики пятого флота наведались в окрестности Абердина. Этот крупный город на побережье Шотландии еще ни разу не подвергался налетам. Все когда-нибудь бывает в первый раз. В эту ночь досталось порту и машиностроительным заводам.

Несколько бомб упали на город. Никто прицельно жилые кварталы не бомбил, как бы ни изгалялась на этот счет английская пресса. Целью налета в первую и последнюю очередь были портовые сооружения, доки и заводы. Но ночью очень тяжело вывести самолет на цель. Еще труднее определиться на местности, привязать еле видимые в темноте ориентиры к карте. Очень часто бомбы летят мимо цели. Это плата за саму возможность прорваться в прикрываемый вражескими истребителями район. Это плата за шанс вернуться домой после рейда к вражескому берегу.

Оценивать последствия ударов тоже сложно. Посылать разведчики днем считалось особо циничной формой убийства, а ночью разведывательный самолет сам зачастую не мог определиться на местности. Да еще требовалось сбросить САБ и пройти над освещаемой бомбой территорией. Надо ли говорить, что привезенные редкими счастливчиками ночные снимки с трудом расшифровывались, и зачастую на них вместо развалин завода или электростанции проявлялись деревушки, леса или горы.

Два удара по Тайнсайду. Следующая ночь — дерзкий рейд тяжелых истребителей. Затем ночь отдыха. И только потом на район пошла третья волна бомбардировщиков. Двести машин, каждая несет от одной до двух тонн бомб. В эту ночь запылал химический завод. Ревущее пламя поднималось до облаков. Горело все, что могло и не могло гореть. Пожарные расчеты пасовали перед неумолимой стихией огня и спасали только то, что можно спасти, эвакуировали людей.

Пожар не только уничтожил химический завод. Освещаемые языками пламени окрестные заводы и склады превратились в прекрасные мишени для ночных бомбардировщиков. В небе кружили десятки «Ю-88», «Хе-111» и «ДБ-3». Летчики вываливали свой смертоносный груз на освещенные площади, точно в цель. В ночи вспыхивали все новые и новые пожары. И каждый пожар привлекал к себе быстрокрылую смерть.

Казалось, этому аду не будет конца и края. Поднятые по тревоге две эскадрильи перехватчиков физически не могли успеть везде. Они сбили двенадцать бомбардировщиков, но и сами потеряли пять истребителей.

Неожиданно все стихло. На земле еще пылали пожары, рушились здания, выли сирены, зенитчики высаживали боекомплект в любую подозрительную тень на небе, но шум авиационных моторов исчез. Бомбовозы сделали свое дело и ушли домой. Вскоре на свои аэродромы вернулись спалившие последние капли бензина английские истребители.

С 29 августа воздушное наступление антиимпериалистического пакта приобрело новый аспект. С этого дня, точнее говоря, с ночи на 30 августа в работу включились все дивизии советского 4-го авиационного корпуса. И пусть тылы еще подтягивались, пробивались по перегруженным железнодорожным магистралям Германии, но авиационные полки с кое-каким техническим и аэродромным обеспечением перелетели на воздушные базы Нормандии. Бензин и бомбы на первое время обеспечили немецкие товарищи.

Овсянников хорошо знал своего командира корпуса. Пересекались на финской войне. Знаменитый летчик-истребитель Владимир Александрович Судец получил назначение командиром бригады скоростных бомбардировщиков. Многие говорили, не справится, будет воевать, как истребитель, а не бомбардировщик. Судец справился. Сам освоил СБ, сам вылетал на боевые операции, при этом нормально руководил бригадой, вникал во все нюансы и тонкости бомбардировочной авиации.

На финской комэск дальнебомбардировочной Овсянников и познакомился с комбригом Судцом. Затем судьба свела их после войны. Обоих перевели в формируемый в Запорожье 4-й дальнебомбардировочный корпус. Овсянникова сначала сделали простым командиром эскадрильи, а затем, незадолго до английской операции, командиром полка. Полковника Судца назначили комкором, в обход многих, вроде бы более достойных командиров. Это уже потом стало ясно, командование поставило на корпус именно того, кого надо. Прошедший в Монголии школу командира специальной группы летчиков Владимир Александрович получил хороший боевой опыт, что выгодно отличало его от других командиров, пусть и более заслуженных.

В ночь на 30 августа полковник Судец опробовал свою бомбардировочную кувалду на объектах Рединга, Бристоля и Манчестера. Результат вышел не особый, но это и не важно. Главное — полки получили первый опыт, летчики и штурманы осваивали район. Командиры опробовали на практике разработанные дивизией генерал-майора Семенова тактические приемы. Первый налет опытный, разминка перед решающим сражением.

На следующую ночь корпус всей своей мощью обрушился на Престон и Блэкберн. Самолеты шли в три волны, эшелонами. Все по расписанному до минут графику. Перед первой волной осветители. Затем удар. Наиболее опытные экипажи выискивают цели среди обманчивых колышущихся в свете САБов теней. Бомбометание с пологого планирования. Все одной серией, приказ категорически запрещал в этом вылете делать второй заход. Сбросить все разом и уходить домой.

Ровно через три минуты после того, как стихает грохот взрывов бомб первой волны, в небе над обреченным промышленным районом появляется вторая волна. Этим легче, они идут на свет пожаров, сбрасывают бомбы на огонь. Штурманам не надо жмуриться от ослепительного света САБов. Внизу уже все, что надо, освещено пожарами.

Добавив огонька и накрыв бомбами новые цели, эта волна так же, как первая, уходит домой, не задерживаясь. В хвост бомбардировщикам вцепляются вражеские истребители. Вспыхивают короткие яростные схватки.

Англичанам кажется, что все уже позади. Противник отбомбился и больше не вернется. Они ошибаются. Под утро на рассвете на сцене появляется третья волна. Часть пожаров потушена, огня на земле меньше, но это не главное. Самое важное, вражеские истребители израсходовали бензин и вернулись на аэродромы. Утреннее солнышко освещает цели, все видно как на ладони. Никто не помешает бомбардировщикам третьей волны довести работу до конца. Четко, методично, прицельно сбросить свой груз на фабричные корпуса.

Разрушив заводы Престона, полковник Судец переориентировал корпус на Ливерпуль. И опять на противника обрушился массированный удар шести дальнебомбардировочных полков. Две сотни самолетов в две волны. Основной целью был порт, но в целом результативность удара оказалась невысокой. Часть самолетов вообще заблудилась и разбомбила безобидный рыбацкий поселок на берегу залива.

Ближе к утру вернувшиеся на свои аэродромы дозаправившиеся экипажи нанесли еще один удар, на этот раз работали по Бирмингему и Фултону. Возвращение на свои аэродромы днем над вражеской территорией комкор подгадал к налету немецкой авиации на юго-западный район Большого Лондона. Английское истребительное командование не смогло выделить свободные эскадрильи для перехвата уже отбомбившихся «ДБ-3». Все наличные силы противник бросил против немецких эскадр, шедших с сильным истребительным прикрытием. Сражение в итоге закончилось явно не в пользу надменных островитян. Силы Британии были на исходе.

В эту же ночь три экипажа «ТБ-7» прошли на большой высоте над Скапа-Флоу и сбросили бомбы на английскую военно-морскую базу. Эффект чисто психологический. Надеяться попасть в цель с высоты восьми километров может только неисправимый оптимист. Но задача куда-нибудь попасть и кого-нибудь потопить перед экипажами не ставилась. Куда важнее был сам факт удара. Этим советский дальнебомбардировочный корпус заявлял: «Вам от нас никуда не скрыться. Ваш хваленый флот в досягаемости наших самолетов».

Как надеялись в штабе, противник после этой дерзкой акции усилит ПВО своей главной военно-морской базы, перебросит на север дефицитные эскадроны «Спитфайров». План Ставки предусматривал нанесение отвлекающих ударов с целью дезориентации противника. Имел значение и политический аспект бомбардировки — это был ответ на бомбардировки Берлина, Гамбурга и других немецких городов.

Англичане перешли к тактике воздушного террора. Требовалось дать им адекватный ответ. Два массированных удара по Лондону преследовали ту же цель.

Впоследствии Овсянников узнал, что командованию люфтваффе и советской военной миссии стоило немало сил убедить немецкого лидера отказаться от порочной практики ударов по городам. В свете готовящейся десантной операции куда важнее было уничтожить вражескую авиастроительную промышленность и истребительную авиацию.

Глава 19

Командир эскадрильи

Владимир Ливанов не зря с головой ушел в проблемы своей учебной, пока учебной эскадрильи. День за днем, урок за уроком, вылет за вылетом группа осваивала технику. К концу первой недели все восемь переучиваемых экипажей могли уверенно держаться в воздухе на новой машине, не говоря уже об экипаже самого Ливанова.

Прибывшие с пополнением лейтенанты Загребущий и Семипалый первое время пытались манкировать посещением тренировок, дескать, бомбардировщик мы уже освоили. Ничего подобного! Такие фокусы с Владимиром Ливановым не проходили.

— Освоили? Налет даже хороший? Будете помогать инструкторам и бомбить полигон, — заявил слегка опешившему молодняку комэск. Под таковой старший лейтенант выбил заброшенное поле в пяти километрах от аэродрома. Овсянников и Гайда прокачали вопрос по своим каналам и добились согласования с немецкой администрацией.

«ДБ-ЗФ» самолет хороший, летать на нем одно удовольствие, маневрирование, перестроения, навигацию ребята освоили быстро. Труднее было со взлетом и посадкой. В отличие от старого доброго «ДБ-3», на новом бомбардировщике взлет был самым сложным элементом полета. Нашедшие общий язык Ливанов и Кострюков решили эту проблему самым простым и результативным методом обучения — постоянными тренировками.

Все нормативы и рекомендации мирного времени заброшены к такой-то бабушке. Группа маленькая, на девять обучаемых экипажей приходится целых три самолета, бензин выделяется по первому требованию, в любом количестве. Так почему бы не гонять людей до дрожи в руках и рези в глазах? Взлет — круг над аэродромом — посадка. И так раз пять-шесть подряд, пока навыки управления самолетом не отработаются до автоматизма.

На тренировках Ливанов себя не жалел, не жалел и подчиненных. Благо условия были поистине царскими. Целых восемь инструкторов и наставников на неполную эскадрилью! Здесь не только опытного летчика, а обезьяну можно научить летать. Неудивительно, что поставленные перед эскадрильей необычайно сжатые сроки подготовки выдерживались. На восьмой день занятий группа перешла к тренировкам на полигоне. Еще раз вспоминали, как надо прицельно сбрасывать бомбы. Вникали в нюансы работы на новой машине с новым бомбардировочным прицелом.

Практиковались днем, ночные вылеты Кострюков запретил до тех пор, пока экипажи не сдадут все зачеты и не докажут, что самолет освоили. Обычно на аэродромах приходится согласовывать время тренировок, подгадывать окна между работой боевых экипажей. Здесь Ливанову повезло. Полк в основном работал ночами, и никто не мешал учебной эскадрилье гонять свои самолеты по летному полю при свете солнца.

Так наполненные хлопотами дни пролетали один за другим. Утренние построения теперь проводились все реже и реже. Подполковник Овсянников предпочитал не мучить уставших за ночь людей и переносил сбор на после ужина. Распорядок распорядком, но лучше дать людям выспаться и как следует отдохнуть. Выпускать невыспавшихся, утомленных людей на задание было бы просто преступлением.

Получилось так, что эскадрилья Ливанова разошлась в режиме дня и ночи с остальным полком. Пока ребята отсыпались после одного-двух вылетов, забыв про завтрак, учебная группа маршировала в классы или на аэродром. С однополчанами они пересекались только вечерами. Владимир по этому поводу не переживал. Работа не позволяет предаваться унынию, изгоняет дурные мысли из головы и дает смысл жизни. Так его учил в свое время батька.

Пройдет еще несколько дней, и можно будет пересаживаться на боевые самолеты. Вон они стоят в капонирах на отшибе летного поля. Двенадцать новеньких «ДБ-ЗФ» уже перегнали на аэродром. Сам Ливанов собирался пересесть на новый самолет через день. На хвосте машины механики уже нарисовали цифру «17». В полку было принято закреплять номер не за самолетом, а за экипажем. Инструкторы не возражали. Остальные ребята оставят учебные машины через три-четыре дня. Последует короткий курс ночных полетов, и можно будет ставить эскадрилью в строй, целых одиннадцать экипажей, а там уже второй поток приступает к занятиям.

Переподготовка должна идти конвейерным способом, к концу сентября полк планируют полностью оснастить новыми машинами. Таким макаром постепенно весь полк пройдет через учебку. Командование не обмануло, новые машины идут в часть одна за другой.

Полк в настоящее время мог выставить почти три десятка экипажей. Пусть с учетом молодежи, но поднять в небо и дойти до цели. А это, согласитесь, сила. Три эскадрильи «ДБ-3» могут наворотить дел. По рассказам товарищей, работают они сейчас совместно с остальными двумя полками дивизии, а то на цель идет и весь корпус. Ребята, летевшие последним эшелоном, хвалились, что на земле все залито огнем. Бомбы приходится класть в облака дыма и языки пламени.

Сегодня днем после обеда к Ливанову подошел Абрамов. Старший лейтенант как раз выходил из столовой, обсуждая с Максом Хохбауэром достоинства гуляша с картофельным пюре. Летчиков кормили по высшей норме пищевого довольствия, да так, чтоб никто не жаловался. Впрочем, человек всегда найдет к чему придраться, и командиру БАО приходилось держать снабжение под контролем. Следить за разнообразием и питательностью обедов.

Со своей задачей майор справлялся, поварам всегда доставляли свежие продукты, причем с ближайших к аэродрому ферм. Тойво Вайкулис договорился с крестьянами о поставках напрямую, минуя немецкую комендатуру. Сами французы были этому только рады, советские интенданты расплачивались за продукты сразу и по божеским ценам. То есть процентов на десять выше, чем немцы. Одного этого хватило, чтоб создать между местными крестьянами настоящую конкуренцию.

— Владимир Александрович, можно вас отвлечь на пару минут, — Абрамов, как всегда, был очень вежлив.

— Да, пожалуйста, товарищ старший политрук.

— Вы человек ответственный, политически грамотный и так вышло, что в последние дни не участвуете в боевой работе полка, — начал помполит.

— Зато мы новую технику осваиваем, — нашелся Макс, штурман сразу понял, к чему клонит Абрамов.

— Я понимаю. Дело в том, что люди в последнее время загружены по горло, интересуются только насущными проблемами. А надо бы развивать кругозор. Советский авиатор всегда отличался политической грамотностью и владением не только марксистско-ленинской теорией, но и ее практическим применением к конкретной ситуации. Так я говорю?

— Так, товарищ старший политрук, — согласился Ливанов. Эх, не отстанет от него помполит, вспомнил, черт его побери, тот разговор во время дежурства. И придумать ничего с ходу не получается.

— Поэтому я вас, как одного из самых идейно подкованных боевых летчиков, командира учебной эскадрильи, прошу принять участие в политической жизни полка и подготовить доклад о текущем моменте.

— Я еще в школе сочинения на тройку писал, — Владимир нахмурился, отказывать помполиту не хотелось, но и взваливать на себя общественные обязанности тем более желания не было.

— Вот заодно и подтянешься, — Абрамов незаметно перешел на «ты». — Требуется короткая политинформация, обзор последних мировых событий в освещении и с точки зрения боевого летчика. Свежие газеты и переводы зарубежной прессы в ленинской комнате есть, прочтете последние сводки и подготовите доклад.

— У меня сейчас занятия по матчасти, а через два часа учебные полеты, — не сдавался Ливанов.

— Так не сегодня же, спокойно вечерком подготовитесь, много времени это не займет, а завтра после ужина прочтете доклад. Думаю, всем будет интересно узнать, что в мире делается, что не только мы одни громим империалистов. Наши товарищи с флота тоже свой вклад делают, и немаленький.

— Завтра вечером? — Владимир задумался, лихорадочно вспоминая, что бы этакое придумать, на что бы сослаться. Как назло, ничего в голову не приходило.

— Я так и знал, что вы согласитесь, — помполит подвел черту под разговором. — Жду вас после вечернего построения в ленинской комнате.

— Вцепился он в тебя, — хмыкнул Макс, когда Абрамов удалился на безопасное расстояние.

— Придется готовить доклад, — вздохнул Владимир.

Ничего не попишешь, спорить с помполитом себе дороже, мужик хоть и хороший, но может припомнить. Увольнения в город визирует Абрамов, и присвоения званий с ним согласовывают. Вспомнит отказ, упрется рогом, и все тут — без благословления Партии далеко не уедешь.

Пришлось Владимиру вечерком идти в ленинскую комнату и поднимать подшивки газет. Впрочем, работа ему понравилась. Было интересно листать страницы «Красной звезды», «Труда», «Правды». Попался Ливанову и свежий номер «Советского воина». Страна жила, люди работали, строили заводы, проводили караваны судов по северному морскому пути, засыпали в закрома Родины урожай, устраивали социалистические соревнования. Война — это далеко не всё, свет на ней клином не сошелся, кроме сражений с империалистической гадиной у советских людей много других больших и малых дел.

Ливанов, например, раньше не знал, что в его родном городе строители перевыполнили план по вводу в строй нового жилья. Об этом даже в «Правде» написали. Бригада Василия Наговицына одной из первых освоила метод поточного возведения зданий и добилась потрясающего успеха. Вот, о школьном приятеле в газетах пишут, как об уважаемом человеке, стахановце. Перечитав статью второй раз, Владимир украдкой оглянулся, а не вырвать ли страницу, пока никто не видит?

В груди защемило от восторга. Васька-то! Молодчина! Выбился в люди! Если так дело дальше пойдет, скоро его в депутаты выдвинут. Хорошо, если потом вспомнит, что учился в одном классе, дружил с неким Вовкой Ливановым. Не забудет, конечно, Вася не такой человек. Даже в Москве в Верховном Совете кичиться не станет, дружбу не предаст. При этой мысли Владимиру стало немного стыдно. А сам-то когда последний раз домой писал? Васе когда привет передавал? Вот то-то и оно. Еще подумают, что загордился званием старшего лейтенанта и медалью, полученной после бомбардировки Хайфы.

Владимир аккуратно провел по газете ладонью, разглаживая страницы, и отложил ее в сторону. Время идет, а материал он еще не собрал. В «Красной звезде» и «Советском воине» много писали о вражеских провокациях на границах и о войне с Англией. Давно научившийся читать между строчек, Ливанов понял, что с противником дерется не только дальняя авиация, и война идет тяжело. Все не так просто и быстро, как рассчитывали в штабах.

В «Красной звезде» писали о наших героических подводниках и моряках крейсера «Донецкий шахтер». Встретилась короткая заметка о буднях гарнизонов в Персии и Месопотамии. Оказывается, там до сих пор неспокойно. Англичане совершают набеги через пустыню, подстрекают бедуинов к мятежам.

Особенно Владимира заинтересовала заметка о крейсере «Донецкий шахтер». Судно до весны этого года было простым сухогрузом. Моряки Северного флота установили на палубе корабля пушки, соорудили площадку для гидроплана, оборудовали в трюме снарядные погреба и бензохранилище, подняли военно-морской флаг и вышли в море на охоту за вражескими транспортами. Немало трудностей выпало на долю наших моряков во время похода. Крейсер сражался с непогодой, выдержал жестокие шторма северной Атлантики, один раз подвергся налету вражеских самолетов.

Наконец корабль повстречал вражеский конвой и вступил в бой с силами охранения. Дойдя до этих строк, Владимир недоверчиво покрутил головой, он хорошо представлял себе, что такое вспомогательный крейсер. Вооруженный пароход, рейдер, который никакими ухищрениями не превратить в полноценный боевой корабль.

Далее в статье говорилось, что моряки «Донецкого шахтера» потопили один и заставили бежать второй вражеский эсминец. По мнению Ливанова, это были тральщики или сторожевики. Расправившись с эскортом, наш корабль настиг и потопил четыре вражеских транспорта с танками, самолетами, орудиями и военными материалами. Остальные суда конвоя рассеялись. Благодаря дерзкому удару нашего героического крейсера, уничтожившего боевое охранение, советские и немецкие подводные лодки смогли настигнуть и потопить еще несколько транспортов и один танкер с авиационным бензином.

Ливанову даже стало немного завидно, об одном рейде вспомогательного крейсера в «Красной звезде» написали целую статью, а о работе дальнебомбардировочного корпуса дают только коротенькие заметки. А ведь явно наши отправили в Атлантику не один такой корабль. Сколько из них вернулось в порт, не добившись успеха, сколько погибло при попытке найти и догнать конвой? Вот то-то и оно…

Разумеется, цифры в английской прессе и радиопередачах надо смело делить на два, а точнее будет, на три, но лимонники все же сообщали о потоплении рейдеров континентальных держав. Постоянно хвалились и победами над подводными лодками. Что из вражеской пропаганды ложь, а что нет? Рассудком Владимир понимал, что реальные цифры потерь он узнает только после войны, но хотелось-то сейчас. Человеку на войне надо знать: сколько мы уничтожаем врагов, скоро ли победа и как дорого мы платим за нее ежедневно?

Так незаметно Владимир увлекся изучением прессы. Оказывается, нельзя жить, замкнувшись в себе и мелких житейских проблемках. Сколько вокруг интересного происходит! А ты ничего, кроме аэродрома, кабины бомбардировщика и заштатного французского городишки, не видишь. Шире надо на мир смотреть, товарищ, шире.

Доклад у Владимира получился. Ребята слушали с искренним интересом, даже задавали вопросы. Ливанов оказался прав, лишь мимоходом коснувшись темы войны и посвятив основную часть доклада подробному рассказу о том, как сейчас живет страна и что интересного происходит в мире. Все правильно, ребята соскучились по нормальной мирной жизни, обыденные житейские новости с далекой родины были им ближе военных сводок.

По окончании выступления вперед вышел политрук Абрамов. Помполит добавил пару слов от себя и вежливо поблагодарил старшего лейтенанта за добросовестно выполненное поручение и интересный доклад.

— Не за что, — кивнул в ответ Ливанов.

Чувствовал он себя не в своей тарелке. Никогда раньше не приходилось выступать перед людьми, если не считать школьную самодеятельность. Но это ведь разные вещи. Перед докладом Владимир немного волновался, опасался, что ребята не поймут, подборка материалов окажется скучной. Опасения оказались напрасны. Слушали его внимательно. Причем штурман младший лейтенант Самохин даже хотел предложить всем вместе попросить старшего лейтенанта Ливанова регулярно просвещать однополчан о ситуации за пределами Нормандии. К счастью, Хохбауэр сидел рядом и вовремя чувствительно ткнул Самохина локтем под ребра, стоило тому только раскрыть рот.

На следующее утро Абрамов поймал Владимира Ливанова рядом со школой, так летчики прозвали выделенный для классных занятий учебной группы домик.

— У вас вчера хорошо получилось. Видите — глаза боятся, а голова работает, — пошутил помполит.

— Так я же не о политике рассказывал, — пожал плечами Ливанов.

Настойчивость помполита кого угодно в тоску вгонит. Но на этот раз старший лейтенант был готов к разговору. Полночи думал, как бы культурно и вежливо послать товарища Абрамова по известному не совсем приличному маршруту. Да так, чтобы тот ушел довольный, но ничего не добившись.

— И правильно. Вы совершенно верно угадали тему доклада. С вашей головой и авторитетом нельзя забывать об ответственности перед товарищами, — продолжал напирать старший политрук, аккуратно подводя разговор к главному вопросу. — Люди вас уважают, и их ожидания оправдались. Вы, Владимир Александрович, умеете затронуть нужные струнки в душе, понимаете, что именно нужно человеку и как это ему дать.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, уж слишком вы меня нахваливаете. — Ливанов при этих словах смущенно улыбнулся, в уголках его глаз блеснули искорки. — Я помню, у нас в школе комсорг говорил: человек должен выбирать то дело, к которому у него душа лежит. Тогда он и пользу обществу принесет, и на работу будет ходить с радостью, как на праздник, Родине и обществу будет больше пользы.

— Верно подмечено.

— Вы совершенно правильно сказали, что боевой летчик, и тем более красный командир, должен пользоваться уважением людей, уметь руководить, знать, что именно нужно человеку и как этого добиться, не только приказом, но и убеждением, и личным примером.

И тем более хороший командир может и должен поддерживать в коллективе здоровый моральный климат. Уважать его должны не только как командира, но и как лидера, как коммуниста, — помполит продолжал гнуть свою линию, пока не догадываясь, куда клонит собеседник.

— К сожалению, не получается одинаково хорошо делать два дела одновременно. Вы точно заметили про моральный климат. Все верно, поэтому в нашей армии и существуют командиры, отвечающие именно за политическую подготовку, прошедшие специальные учебные курсы, люди, к которым любой боец всегда может обратиться за помощью.

— Поэтому я вам и предлагаю подключиться к общественной работе. Способности есть, опыт наберете. Или вы хотите сказать?.. — Абрамов бросил на Ливанова недоуменный взгляд.

— Да, Дмитрий Сергеевич, я же летчик, я не могу без неба. Я привык, и я хочу летать. Летать лучше, выше и дальше всех. Разве это плохо? Валерий Чкалов тоже не занимался общественной работой, пока Партия не попросила. Но сначала он совершил перелет через Полюс, сначала он совершил подвиг, раздвинул границы нашей Родины не только горизонтально, но и вертикально — в звенящие небеса. Товарищ помполит, Дмитрий Сергеевич, вы уж извините, но нет у меня тяги к общественной работе. Каждому свое. Где родился, там и пригодился.

— Отказываетесь? — Абрамов грустно усмехнулся и махнул рукой. — Ладно, не буду настаивать. Рекомендацию в партию дам, если созреете, товарищ старший лейтенант. Но и наш идеологический фронт прошу не забывать. Помните, вы воюете не за себя, служите не для себя, а ради нашего народа, ради Советского Союза.

— Не забуду, Дмитрий Сергеевич. Спасибо вам большое за понимание. Если что от меня потребуется, всегда рад помочь.

— Не за что, — подбодрил старлея помполит.

В этот же день сам Овсянников заглянул посмотреть на тренировки эскадрильи. Подполковник внимательно наблюдал за маневрами тройки «ДБ-ЗФ» над окраиной летного поля, молча дождался, когда все экипажи приземлятся, доложатся старшему инструктору и командиру эскадрильи. Владимир Ливанов решил первым с расспросами не лезть, спокойно перечитывал инструкцию по пользованию коротковолновой радиостанцией ближней связи. Доклады приземлившихся летчиков он выслушал спокойно, сделал пару замечаний и дал разрешение на взлет следующей тройки.

— Я сначала не очень верил, а теперь сам вижу: работа у тебя идет, — заметил командир полка, когда все три самолета оторвались от бетонки и ушли в небо с набором высоты.

— Стараемся, товарищ подполковник.

— Хорошо. Когда планируете перейти к ночным полетам?

— Через два-три дня, если инструкторы дадут добро. Я планирую сначала пересесть на свои самолеты, а уже потом переходить к ночным тренировкам.

— Правильно мыслишь. Готовься сдавать дела, свою эскадрилью сколотишь, и я тебя снимаю с учебной группы. Полку давно нужна четвертая эскадрилья.

— Благодарю, товарищ подполковник.

— Не за что, — отмахнулся Иван Маркович.

Сам того не понимая, Овсянников завершил разговор с Ливановым той же самой фразой, что и помполит. Надо ли говорить, но воспринято это было иначе. Если после слов Абрамова Владимир вежливо кивнул, напялив на лицо маску легкого сожаления, то сейчас он искренне был рад тому, что его старания замечены и одобрены. Последние дни учебы, и снова в бой. Почему-то Ливанов считал, что однополчане за глаза осуждают тех, кому выпало «прохлаждаться» в учебной эскадрилье, пока остальные экипажи безропотно тянут лямку еженощных боевых вылетов через огонь и непогоду.

Глава 20

Передышка

Новый день — новые хлопоты. С точки зрения Ивана Марковича, это правило в последнее время неукоснительно подтверждалось. Несмотря на свежее пополнение, активный состав полка опять сократился. Слишком много самолетов получили повреждения за последние ночи.

Овсянников уже собирался докладывать в штаб корпуса, просить, чтоб полк на несколько дней сняли с боевой работы. Иначе на следующее задание пришлось бы выпускать только одну эскадрилью, четвертую. А это риск — пусть техника у старшего лейтенанта Ливанова новая, самолеты хорошие, но зато треть состава — неопытный молодняк, а остальные только-только освоили новые самолеты. Иван Маркович боялся за людей, не хотел отправлять новоиспеченного комэска на сложное задание.

К счастью, рапорт так и остался в столе, и в штаб корпуса подполковник Овсянников не полетел. Помогла погода. Кто-то там на небе снисходительно отнесся к проблемам командира советского дальнебомбардировочного полка и обеспечил долгожданную передышку.

Днем 18 сентября пришло штормовое предупреждение, а следом приказ, отменяющий полученное накануне боевое задание. Мелочь, а приятно. Благодаря грозовому фронту получили две ночи отдыха. Весь следующий день погода тоже не радовала, ни о каких полетах и речи быть не могло.

Долгожданное затишье между боями спасало не только полк Овсянникова, вся дивизия спешила воспользоваться подарком судьбы и подлатать матчасть. Немцы тоже не сильно переживали из-за сорванных планов командования. Если бы не закапризничала погода, все равно пришлось бы останавливать воздушное наступление на несколько дней. Заданный темп сражения не выдерживали не только люди, но и техника. Перед очередным наступлением требовалось привести в порядок изрядно потрепанные воздушные эскадры.

Об англичанах и говорить нечего. Они восприняли передышку как манну небесную. Противник спешно восстанавливал разбомбленные аэродромы, ремонтировал самолеты, оборудовал новые позиции зенитных орудий, восстанавливал повыбитую за последние дни сеть постов ВНОС. Армия и мобилизованные рабочие отряды спешно сооружали укрепления в южной Англии, на десантоопасных направлениях.

А летчики обеих сошедшихся в смертельной схватке сторон, простые истребители и бомбардировщики, тихо радовались свалившемуся на них отдыху. Война войной, а пара лишних часов сна еще никому не вредила.

В нашем полку вечером 18 сентября организовали второй с момента перебазировки на аэродром Ла Бурж концерт самодеятельности. Помполит в этом отношении оказался молодцом — радовал личный состав не только лекциями о политическом положении и здоровом образе жизни, но и такими вот мероприятиями.

Подготовку к концерту начали еще днем, когда стало ясно, что все вылеты на сегодня отменяются. Первым делом Дмитрий Сергеевич объявил запись всех желающих выступить и продемонстрировать свои таланты. Заодно помполит лично обошел всех, кому, по его мнению, излишняя скромность мешала раскрыть природные дарования и убедил не прятать от народа способности, а показать, что наши еще как могут. Нашими в каждом конкретном случае оказывались штурманы, стрелки, механики, мотористы, бойцы БАО, рота охраны. Надо отдать Дмитрию Сергеевичу должное — умел он подмечать способности и особенности каждого, общественную работу вел не для галочки.

Овсянников тоже подготовил сюрпризец. Пригласил на концерт соседей из первой группы второй бомбардировочной эскадры люфтваффе. Подполковник решил воспользоваться поводом и дать своим людям возможность поближе познакомиться с немецкими коллегами.

Нехорошо получается — в небе над Англией встречаемся, работаем вместе, а на земле и не знаем, где их аэродром находится. А «Юнкерсы», оказывается, всего в трех десятках километров от нас базируются. Раз высшее руководство не имеет ничего против немцев, сотрудничество развивает во всех сферах, то нам, грешным, тем более не стоит пренебрегать обществом союзников.

Немцы от приглашения не отказались. Прикатили точно в назначенное время почти всем своим летным составом. Вечером после ужина однополчане вместе с гостями собрались в пустом ангаре рядом со складами на дальнем конце летного поля. Другого подходящего помещения, способного вместить всех желающих, не было. Ребята втащили сколоченные заранее скамейки, включили лампы, и началось…

Концерт вышел на славу. Пусть среди однополчан не оказалось профессиональных артистов, певцов, поэтов, музыкантов и танцоров. Все это ерунда. Главное — от души. Аплодировали всем. Наиболее понравившихся исполнителей просили выйти на бис.

Лейтенант Гордеев, декламировавший стихи Маяковского и Хлебникова, еле вырвался со сцены, однополчане никак не хотели его отпускать. На законную жалобу: дескать, горло пересохло, язык заплетается, не менее дюжины человек разом вызвались сбегать за лекарством в заветный тайник, но только чтоб Дмитрий еще что-нибудь прочел. Пришлось вмешаться старшему политруку Абрамову и вызволить бедного чтеца. Впрочем, сам Гордеев по этому поводу не расстраивался и клятвенно обещал в следующий раз продолжить выступление.

За чтением стихов последовала виртуозная игра на балалайке под аккомпанемент бутылок, ложек, свистков и других, с позволения сказать, «инструментов». Отличились в этом деле комвзвода Паршин и целая бригада механиков.

Не успели стихнуть аплодисменты, как вперед вышел Виктор Фролов. Сбросив гимнастерку и рубаху, стрелок прошелся перед товарищами, поигрывая мышцами, и попросил притащить вон ту железяку. Блок цилиндров авиационного двигателя несли трое обливавшихся потом механиков. Зал притих. Виктор обошел вокруг бандурины, поплевал на ладони и присел, взявшись руками за корпус.

— Р-р-раз! — мышцы на плечах и руках воздушного стрелка вздулись буграми.

Атлет взял вес на грудь. Толчок! Блок цилиндров в центнер весом взлетел вверх. Зал взорвался аплодисментами. Фролов сделал пару шагов с грузом на вытянутых руках, повернулся, красуясь перед товарищами, отнес железку в дальний угол и бросил наземь.

— Ура-а-а! — загремело под сводами ангара. Ребята повскакали с мест, аплодируя полковому силачу.

Следующим номером Виктор Фролов вытащил на сцену Ливанова и Хохбауэра и усадил их себе на плечи. Богатырь играючи поднял обоих командиров одновременно и пронес по сцене, а затем в зал.

— Вот это да!

— Ура!!!

— Знай наших! — выкрикнул кто-то из воздушных стрелков.

Выступление прошло на ура, овации не стихали до тех пор, пока помполит не объявил выступление чечеточников. Потом экипаж майора Чернова разыграл короткую пьесу. Талантов в полку было немало. Всех поразил державшийся особняком, стеснительный лейтенант Загребущий. Только недавно прибывший в полк молодой летчик очаровал товарищей художественным свистом.

На каких-то десять минут ангар превратился в весенний лес. Пение соловья, иволги, клекот дрозда, уханье совы, чириканье воробьев и синиц — это было непередаваемо. Под конец выступления Загребущий изобразил звук идущего на посадку «ДБ-3», да так натурально, что несколько человек выскочили на улицу посмотреть, кого это там принесло в такую непогоду и не стоит ли включить посадочные прожектора?

Приехавшие на концерт немцы вначале стеснялись, держались особняком. Хотя то тут, то там завязывались случайные разговоры между нашими и гостями. Командир кампфгруппы майор Гюнтер Поленц, видя такое дело, показал своим пример, подсев к подполковнику Овсянникову и предложив тому угоститься коньячком. С точки зрения Абрамова, это была натуральная диверсия — раз командир прилюдно остаканивается, то и подчиненным не возбраняется. Ради приличия командиры вышли на минуту за ворота. Гюнтер Поленц прекрасно понял своего русского коллегу — нечего людям дурной пример подавать. Это подводники на отдыхе пьют почище поляков, летчикам же к лицу умеренность.

Дальше дело пошло веселее; видя, что руководство идет на неформальный контакт, простые летчики, штурманы и стрелки тоже потянулись к соседям. Языковой барьер сломали быстро. Все советские стрелки-радисты еще в Союзе прошли курсы немецкого языка, остальные уже во Франции поднабрались словечек и выражений.

И как всегда в таких случаях, люди меньше всего думали о разнице в идеологии, политических вопросах и прочих глупостях. Человека интересует обычная жизнь. Каково денежное содержание военного и есть ли какие-то льготы? Как семья, где дети летние каникулы проводили? Как там у вас с жильем? Что бывает в магазинах и в какую цену? Обсуждались налеты английской авиации на немецкие города.

Выступления шли одно за другим. Наконец-то осмелели и гости. Компания летчиков подошла к старшему политруку Абрамову — в нем безошибочно узнали главного распорядителя концерта, попросили разрешить и им исполнить пару песен. Естественно, инициатива была воспринята на ура. Следом за этой группой на сцену потянулись и другие. Так концерт самодеятельности незаметно перерос в вечер дружбы между народами, как потом с пафосом выразился помполит.

Закончились выступления поздно ночью. Пока чествовали наиболее отличившихся артистов, пока провожали гостей, не заметили, как время перевалило за полночь. Бывает. Завтра все равно полетов не будет, так что нечего беспокоиться о соблюдении режима. Людям иногда надо отдыхать.

Сам Овсянников мероприятием остался доволен. Такие концерты сплачивают людей, позволяют им на несколько часов забыть о войне и вернуться в мирную жизнь. Пусть даже так, просто забыться. Забыть, что завтра опять идти в бой и опять кто-нибудь не вернется на аэродром. Усталый и довольный Иван Маркович лично обошел посты периметра, заглянул на КП и отправился домой. В эту ночь он впервые за последнее время выспался. Разрядка благотворно сказалась не только на рядовых летчиках, но и на командире.

Ненастье держалось недолго, всего две ночи. Вроде пришло время вновь наведаться в гости к островитянам. Однако командование не спешило поднимать в небо потрепанные эскадрильи. Полковник Судец дал своему корпусу еще два дня отдыха дополнительно. Пусть мало, пусть все самолеты за это время не отремонтируешь, но хоть что-то. Кроме того, интендантская служба клятвенно заверила командиров полков, что со дня на день ожидается эшелон с новыми двигателями.

Расход моторесурса уже стал головной болью дивизионных ремонтных служб. Особенно остро встала проблема для полков, первыми вступивших в бой с противником. Механики скрупулезно отмечали отработанное моторами время в журналах, а затем напоминали зампотеху: пора менять, ресурс к концу подходит. А новых моторов пока не было. Те, что привезли вместе с тылами, давно поставили взамен покалеченных в боях.

Неблагодарна служба в инженерно-технических частях. Герои, о которых не пишут в газетах и забывают представлять к наградам. Считается, не за что — самолеты же они не сбивают и противника не бомбят.

А о том, что без механиков и аэродромного персонала самолеты не летают, многие предпочитают забывать.

Не только среди старшего командного состава, но и в среде летчиков, особенно молодых, было распространено пренебрежительное отношение к техникам. Те, кто постарше и опытнее, наоборот, уважали и ценили своих технарей. Они по собственному опыту знали, что значит нелетающий, пропахший бензином и маслами, с въевшейся под кожу грязью наземный персонал. Молодежь же приходилось учить уважению к людям. Порой жестко.

В своем полку Иван Овсянников не терпел высокомерия по отношению к технарям. «Если бы не авиамеханики и БАО, вы все по сто раз бы разбились», — этой фразой подполковник не раз одергивал возомнивших о себе молодых младших лейтенантов. После чего отсылал провинившегося на аэродром в подсобники механикам латать и перебирать самолетную начинку. Обычно помогало.

После перебазировки во Францию трения между летным и техническим составом исчезли сами собой. Люди старались поддерживать друг друга. Иначе и быть не может. Оружейники и техники не покладая рук восстанавливали изрешеченные пулями и осколками машины, придумывали рацухи, как бы довооружить бомбардировщики, облегчить управление самолетом, ставили дополнительные кислородные баллоны и обогреватели в кабинах. Всё ради своих товарищей.

Летчики, штурманы и стрелки в перерывах между вылетами работали вместе с техниками. На аэродроме неоднократно можно было наблюдать картину, когда буквально падавшие от усталости после второго-третьего вылета орлы выгадывали пятиминутный перекур и, засучив рукава, брались за работу. Латать пробоины, катать тележки с бомбами да снимать кожухи — особого умения не надобно. Здесь нужны руки прежде всего.

Овсянников и Чернов, случалось, в приказном порядке отправляли по квартирам вошедших в раж товарищей. Помогать соратникам — дело святое, но и об отдыхе забывать не следует. Если пилот перед вылетом зевает и рассеянно трет глаза, если штурману хоть спички в глаза вставляй, а лица стрелков серые от усталости, то экипаж положено снимать с задания. Бывало такое пару раз.

Несмотря на мольбы отлученных от вылета «зевунчиков», Иван Маркович был непреклонен. Он прекрасно знал: если штурман напортачит в расчетах, летчик уснет за штурвалом, а стрелки не смогут работать с пулеметами, виноват во всем этом только командир полка. Ответственный обязан лично убедиться в том, что экипаж к вылету готов. И даже если удастся скрыть аварию или ошибку, списать на боевые потери, от угрызений совести никуда не деться. Это самый страшный прокурор. От совести не убежать, самого себя не обманешь.

Вообще говоря, снабжение на этой войне показало себя с лучшей стороны. Подполковник Овсянников порою сердился, ругал интендантов на чем свет стоит, но в душе удивлялся тому, как наладили они работу. Это было чудо. Натуральное чудо. Иван Маркович, не понаслышке знакомый с армейской жизнью, давно уже забыл, что такое своевременное исполнение заявок. Куда привычнее была нехватка самого необходимого и нужного.

Помнится, было дело: в начале лета прекращались поставки авиационного бензина. Самое время для тренировок, и на тебе! Бензин привозили осенью, когда начинались дожди, и о ежедневных вылетах можно было забыть. Командование заявляло, что нефтехимическая промышленность не справляется, и сделать ничего нельзя. Учитесь, дескать, на земле, повышайте уровень политической подготовки и матчасть изучайте!

Прекратилось это безобразие только в прошлом году. Да, аккурат после того, как Гитлер Чехословакию захапал. Так что к финской войне и персидской операции наша авиация успела более-менее подготовиться. Но недостаточно. Летали все равно маловато, меньше, чем надо. За год личному составу навыки не привить, как ни старайся, всех асами не сделать.

Военная угроза все поставила на свои места, а может быть, все дело в новых людях, пришедших в наркомат за последние годы. Ходили слухи, что Валерий Чкалов немало сделал для авиации, продвинул на посты настоящих людей, выпихнул на гражданку несколько высокопоставленных паникеров. Правда или нет, но Чкалов мог многое. К мнению легендарного летчика прислушивались на самых верхах.

Отпущенное на ремонт самолетов время истекало. Недолгое затишье подходило к концу. Затишье, конечно, было не для всех. Судя по регулярным сводкам из штабов люфтваффе, союзники за последние два дня нанесли по острову несколько точных ударов небольшими группами. Просто для того, чтобы не давать противнику расслабляться, держать его в напряжении, заставлять каждую ночь со страхом ждать визита армад бомбардировщиков. Основные же силы люфтваффе отдыхали и ремонтировались.

Днем 21 сентября в полку Овсянникова приключился неожиданный праздник. Из штаба сообщили, что с минуты на минуту на ближайшей железнодорожной станции ожидается прибытие вагонов с авиамоторами и запасными частями. Причем поданная всего три недели назад заявка удовлетворена в полном объеме.

— Как в полном?! — не понял Иван Маркович.

— Всё, как заказывали, товарищ подполковник, — прозвучало в трубке. — Срочно организуйте встречу и доставку на аэродром.

— Ну, спасибо! Век не забуду, — пророкотал Овсянников.

Естественно, подполковник не очень поверил штабисту. Не бывает такого в этой жизни. Родное интендантство, даже в довоенные годы, частенько забывало самые необходимые вещи и снисходило до нужд полков и эскадрилий, только когда командование как следует нажмет, да и то даже в этом случае результат не был гарантирован. Что уж говорить о войне!

Чудес не бывает, но сегодня чудо произошло. Обыкновенное чудо, принявшее вид посыльного, прилетевшего в кабинет командира полка в шестом часу вечера.

— Товарищ подполковник, военинженер второго ранга Селиванов просил передать, что он задержится на станции до утра. Организует выгрузку и приемку груза. Просит срочно прислать солдат для охраны и сопровождения.

— Он же взял с собой отделение, — изумился Овсянников. — Постой, много, что ли, привезли?

— Товарищ военинженер говорит, что всё по списку. Четыре вагона.

— Чудны дела твои, партия родная, — пробормотал себе под нос подполковник, озадаченно почесав затылок.

Так не бывает, но так было. Аристарх Селиванов вернулся в полк только на следующий день к обеду. К этому времени спешно сформированные автоколонны перевезли на аэродром весь поступивший на станцию груз. Люди работали всю ночь, без передыху. Тяжело было, но управились. Вагоны разгрузили, все проверили и доставили по адресу. Машины всю ночь сновали между станцией и воздушной базой.

Погрузка, перегон, разгрузка. На аэродроме у складов распоряжались два зама Аристарха Савельевича. Людей у них было мало. Попытавшихся проявить трудовой энтузиазм летчиков и стрелков майор Чернов лично прогнал с аэродрома. Назавтра планировались боевые вылеты, причем дневные. Пришлось ребятам умерить пыл и идти спать — в полку на этот счет было строго. Приболевших, уставших, засыпавших на ходу после бессонной ночи к самолетам не подпускали.

К работе на разгрузке привлекли бойцов БАО, тех, кого не забрали на станцию. Управились. Людям даже удавалось вырывать минуты отдыха между разгрузкой одной автоколонны и прибытием следующей. Да если бы и не было отдыха, все равно жаловаться бы не стали. Это приятная, полезная, хорошая работа: принимать долгожданные запчасти, патроны, бочки с маслами, заколоченные ящики с авиационными пулеметами и стрелковым оружием, тюки с обмундированием, спасательные комплекты (было и такое, на случай, если придется садиться на воду) и моторы.

Авиационные моторы! Долгожданный груз. Здесь снабжение отличилось по полной. Пришли не только три десятка «М-85» для «ДБ-3», но и новенькие «М-88Б» для «ДБ-ЗФ». Это уже подарок от командования корпуса. Люди Овсянникова еще не успели обеспокоиться вопросом замены моторов на новых машинах, когда те выработают ресурс. Моторами полк обеспечили на пару месяцев плотной боевой работы. Это позволяло уже завтра, нет, сегодня ставить на капитальный ремонт наиболее изношенные машины.

Сам Аристарх Савельевич радовался моторам, как ребенок. Инженер лично осмотрел каждый двигатель, сам вскрывал кожухи, придирчиво заглядывал в железные внутренности и тщательно перечитывал формуляры. Пусть он устал, пусть глаза красные и слезятся после бессонной ночи, пусть ноги гудят от усталости — все это ерунда. Главное — сегодня день инженера полка, сегодня можно будет приступать к работе и заставить Овсянникова снять с полетов отработавшие свое машины.

Селиванов в душе понимал, что командир полка не по своей воле гонит в бой самолеты с изношенными моторами, с залатанными «на живую нитку» консолями и дырявым остеклением кабин. Понимал рассудком, но в душе не мог с этим смириться. Слишком уж военная реальность шла вразрез с устоявшимися представлениями о правильной эксплуатации техники и въевшимися в кровь и плоть нормативами.

А между прочим, каждый норматив писался кровью тех, кто в свое время понадеялся на авось и ставил «классовое чутье» и неумный приказ выше здравого смысла. Настоящая война все это отменила. Даже на финской и тем более во время недавней персидской операции было не в пример легче. Битва за Англию превзошла по интенсивности использования авиации и напряжению все военные конфликты со времен Гражданской. Да тогда и не было у Советской Республики таких самолетов и стольких авиационных дивизий. Не было тогда таких жутких многодневных боев. Не было операций, проводившихся силами одной только авиации.

В этот день Иван Маркович, несмотря на все свое желание помочь, был вынужден свалить техническую работу на инженера полка и переключиться на другие дела. Утром пришел приказ нанести удар двумя эскадрильями по Фултону. Затем после обеда еще один вылет и ближе к вечеру очередное распоряжение штаба — на этот раз требовали пробомбить Ливерпуль. Осатаневший, только что вернувшийся с боевого задания Овсянников заикнулся было, что у него нет свежих экипажей, как в ответ ему напомнили о днях отдыха и справедливо поинтересовались: чем занимался полк?

С полковником Судцом спорить сложно, человек он грамотный и въедливый. Комкор обычно всегда в курсе положения дел в частях, иногда даже лучше своих командиров полков. Кроме того, удар по Ливерпульскому порту был приурочен к приходу крупного конвоя. Авиационное командование посчитало необходимым доделать недоделанную моряками работу.

Если уж не смогли помешать проводке конвоя, надо не дать ему разгрузиться. Как понял из разговора Овсянников: на эту и ближайшие ночи корпус переключается на работу по вражеским портам.

В результате полк все же выделил группу для налета на Ливерпуль. Ядром группы стала эскадрилья старшего лейтенанта Ливанова, к ней добавили успевшие отдохнуть экипажи с исправными самолетами. Краткий инструктаж, проработка маршрута и времени удара, заправка бомбардировщика и подвеска бомб. Они управились. К полуночи Иван Маркович докладывал в штаб, что 18 экипажей готовы, могут лететь.

Опасения у подполковника вызывал старлей Ливанов. Человек в последнее время не летал на боевые задания, да и эскадрильей раньше не командовал. Мог растеряться, сплоховать, не выдержать груз ответственности. Всякое бывает. Овсянников помнил случаи, когда пилоты намного опытнее Ливанова не справлялись с новой должностью, не успевали настроиться на новый уровень ответственности и в результате теряли людей и заваливали работу. В жизни всякое бывает.

Глава 21

Вода и огонь

За остеклением фонаря расстилается темная осенняя ночь. Луны нет. В морозном небе светят яркие холодные огни звезд. Внизу, под крылом бомбардировщика, расстилается серость облачной пелены. Хорошая погода для дальнего рейда. С земли вообще невозможно ничего разглядеть, даже не понять, откуда, с какой стороны доносится приглушенный гул авиационных моторов. Разве что радарами засекут.

— Командир, могли бы напрямую лететь, — подал идею штурман, — союзники давно все радиометрические станции к чертям собачьим вынесли.

Идея хорошая но, как обычно, запоздавшая. Курс группы уже не изменить. Режим радиомолчания, на связь можно выйти только при чрезвычайных обстоятельствах, под которыми в штабе понимают угрозу гибели всей группы. И время выхода к цели рассчитано с точностью до минуты. Две эскадрильи «ДБ-3» и «ДБ-ЗФ» должны появиться над Ливерпулем с первыми лучами солнца.

— Штурман, еще один промер, пока звезды видны.

— Уже сделал, — следует немедленный ответ, — до поворота восемь минут топать.

Хваленая немецкая точность, но сегодня лейтенант Хохбауэр казался немного рассеянным, обычно он рассчитывал полетное время с точностью до секунды.

— Стрелки, глядеть по сторонам. Не спать — опасности нет. В такую ночь даже сумасшедший пилот не сможет выйти на перехват, но порядок есть порядок.

— Нет ничего, товарищ старший лейтенант, — первым отозвался Витя Фролов.

— Ведомых вижу, держатся. Наблюдаю звено Орлова, — послышался хрипловатый голос стрелка-радиста. — Вижу всех. Потеряшек нет.

— Сплюнь, Серега, — смеется Ливанов.

Подходим к точке поворота. Сегодня у Ливанова первый вылет командиром группы. Нет нужды лишний раз напоминать, что это большая ответственность, на душе и так тревожно. Макс Хохбауэр молчит, наверное, занят — курс рассчитывает.

Перед вылетом Иван Маркович настоятельно рекомендовал не доверять радиомаякам Исландии и Дублина. В последние дни они работали с перебоями, постоянно меняли частоту. До англичан, наконец, дошло, что не только они пользуются этими пеленгами.

— Командир, прислали прогноз погоды, — тревожно звучит голос Зубкова, — с Северной Атлантики надвигается шторм. Над Шотландией местами облачность До 800 метров. Цель может оказаться закрытой.

— Плохо.

— Зато истребители не поднимутся, — успокаивает Хохбауэр.

— И порт не пострадает, — хмыкнул в ответ Владимир Ливанов.

Истребители — это не самое страшное, они могут помешать при отходе, и мало их сейчас на севере Англии; все, что может летать, лимонники к Лондону стянули. Куда опаснее зенитный огонь. После наших первых ударов ПВО Ливерпуля усилена. Особист говорил, по данным немцев, сейчас это для англичан чрезвычайно важный объект. Единственный порт, который бомбили всего пару раз.

Крупный, хорошо оснащенный порт, способный быстро обработать прорвавшиеся к Англии транспорты. А каждый разгрузившийся транспорт — это бензин, зенитки, снаряды, взрывчатка, хлопок, металл, машины, танки, моторы, самолеты. Каждый транспорт — это кровь, это смерть наших товарищей в битве за Англию.

— Подходим к реперной точке. Корнуолл миновали, — докладывает штурман. — Все, товарищ командир, поворачивайте, — обращение непривычное для Макса. Значит, тоже волнуется, раз перешел на официальный тон.

Послушный воле пилота тяжелый бомбардировщик свалился в правый вираж и, натуженно гудя моторами, лег на новый курс. Если Макс Хохбауэр не ошибся, сейчас идем вдоль западного побережья Англии.

— Ведомые держатся, как на поводке, — заметил глазастый Зубков. — Черчилль увидит, побежит с горя коньяк хлестать.

— Пусть хоть упьется до синих чертей, — довольным тоном прокомментировал Ливанов.

Пристрастие английского премьера к коньяку было слишком хорошо известно, газеты антиимпериалистического пакта чуть ли не каждый день прохаживались по этой маленькой слабости Черчилля. Шутка давно перестала быть смешной.

Выправив самолет, Владимир Ливанов огляделся по сторонам. За остеклением темень, видны только крылья и моторы своего самолета, холодные звезды над головой и серая облачная твердь внизу. Да еще можно разглядеть идущие рядом машины товарищей.

Взгляд на приборы: скорость 360 км/ч, высота 4300 метров, стрелки термопар моторов застыли на зеленом участке шкалы, курс на северо-северо-восток. Идем точно по расписанию. Лицо старлея исказила кривая ухмылка — не сглазить бы. Когда все слишком хорошо начинается, следует ждать подвоха. Дедушка в таких случаях всегда советовал постучать по дереву или сплюнуть.

Какой это вылет по счету? Двадцатый? Двадцать четвертый? Владимир сам уже сбился со счета. У многих товарищей вылетов было больше, они почти каждую ночь работали по Англии, пока Ливанов с учебной эскадрильей над аэродромом круги наматывал. Перерыв давал о себе знать, на душе неспокойно, отвык от ночных бомбардировок. Сейчас Владимиру кажется, что его самолет попал в прицел вражеского ночного истребителя, вот-вот вывалится гад из темноты и даст залп из всех пулеметов.

Да еще к мощи моторов новой машины не привык. Бомбардировщик тащит почти две тонны бомб, а как будто порожняком летим. Но Владимир сам перед вылетом проверил оружейников — все точно. Семь «ФАБ-250» в бомбоотсеке и на внешних подвесках. Перепроверять крепление бомб летчики и штурманы стали недавно. Были в полку случаи, когда бомба не отцеплялась от держателей. Приятного в этом мало. Можно уронить «колотушку» при посадке и самому звездануться к чертовой матери.

— Как мальчишка! — буркнул Ливанов, он понимал, что опасности нет, тревога напрасна, но ничего не мог с собой поделать.

— Кого так ругаешь? — поинтересовался Макс.

— Всех, — бросил в ответ летчик, — лучше вниз смотри.

— Тогда ладно, а я думал, Диму, — хмыкнул Хохбауэр, вспоминая недавний случай с лейтенантом Гордеевым.

Наш Дима умудрился влюбиться по-черному. Напрочь. До безобразия и потери пульса. До потери рассудка. Иначе как объяснить тот бред, который он вчера нес?! Хорошо еще остатков мозга хватило громко не шуметь, а поделиться своими открытиями с друзьями. Вразумили, естественно.

Владимир и Макс быстро объяснили приятелю, что о таких вещах лучше помалкивать в тряпочку, а еще лучше вообще не забивать себе голову всякой ерундой. Тем более что все это — чушь несусветная, советское правительство, может, иногда и ошибается, но в целом курс держит верный. И вообще, это империалисты на нас первыми напали, а Гитлер все одно лучше такого же проходимца Черчилля. Первый хоть союзник, а не подлый агрессор. Немцы, конечно, не идеал, коммунистов преследуют и в Испании против нас воевали, но сейчас они союзники. Этим все сказано.

И нечего верить россказням о якобы злобно замученных цыганах и жестоких убийцах из СС и гестапо, по утрам пьющих кровь еврейских младенцев. Чушь все это. Мало ли кого там в Германии запрещают. Это их внутреннее дело. У нас тоже сажают взяточников и казнокрадов. Плакать о поломанной судьбе этих горемычных?! Нетушки! Кто работает честно, тому бояться нечего.

Ладно, все это мелочи жизни. Сегодня у старшего лейтенанта Ливанова не только первый боевой в качестве комэска и командира группы, но и первый боевой вылет на новом «ДБ-ЗФ». Хорошая машина. Эти бомбардировщики сразу располагали к себе, внешне, почти как старый добрый, надежный «ДБ-3», но кабины удобнее, силуэт более обтекаемый, хищный, моторы новые под 1100 лошадок, бомбовая нагрузка выше, скорость больше.

А вот вооружение не очень отличалось от старой машины. Прибывшие вместе с самолетами инженеры объяснили, что, да, были предложения поставить в кормовую турель ШВАК, а нижнюю заднюю полусферу прикрыть крупнокалиберным БТ. По словам заводчанина, скандал был страшный, требуемое армией вооружение в машину не вписывалось, понадобилось бы слишком много переделок.

После жесткого разговора с заказчиком завод планирует запустить в серию новую машину с усиленным оборонительным вооружением, но будет это не завтра. Может быть, в следующем году. А вот экипажи сразу планировались из четырех человек. Дошло до больших чинов, что нельзя одному стрелку две точки обслуживать. Сколькими жизнями пришлось заплатить, пока не поняли, что надо сажать в машину второго стрелка.

Отогнав от себя горькие мысли о тщетности бытия, Владимир перевел взгляд вверх, на небо. Над головой чисто, только бездонная звездная бездна. Огромная сияющая огнями дальних миров небесная сфера. Считается, чем выше поднимаешься, тем звезд больше и они кажутся крупнее. Сегодня ночь штурмана, по звездам куда угодно можно группу вывести, хоть прямо в гости к Рузвельту или Черчиллю с горячим красноармейским приветом.

Главное, лишь бы стратосферные облака не нагнало, чтоб Макс ориентировку не потерял, а то выйдет, как было у соседей с группой капитана Северского. Тоже шли к цели ночью по счислению и заблудились, вместо Манчестера свалились прямо на Эдинбург. Ребята рассказывали, они тогда сильно удивились, увидев перед глазами воды залива. Хорошо, не растерялись, отбомбились по порту и заводам.

Надо сказать, что группа капитана Северского отвалила в сторону моря, сбросив бомбы ровно за полчаса до появления союзников. К чести немцев, они быстро сориентировались и отбомбились по освещенным пожарами целям. Англичане же сначала приняли «Хейнкели» за своих перехватчиков, а когда разобрались, было уже поздно.

Вид звездного неба над головой навевал ностальгию, воспоминания о школьных годах. Неожиданно перед глазами возник Павел Сергеевич, учитель физики, заодно преподававший астрономию, низкорослый сухонький старичок с неожиданно молодыми небесной синевы глазами. Вспомнились будоражащие воображение рассказы Павла Сергеевича о звездах, о других планетах нашей системы, об астрономических наблюдениях.

«Именно в нашей стране работал гениальнейший ученый Константин Циолковский, принципиально доказавший возможность постройки космической ракеты. И именно в нашей стране с самым передовым в мире строем должна быть и будет построена первая ракета. Именно советский человек первым ступит на Луну, Марс, Венеру и другие планеты», — при этих словах учитель показывал на цветную схему ракеты и переходил к рассказу о ее устройстве.

Они с Васей Наговицыным просиживали ночами на чердаке, наблюдали звездное небо, следили за движением планет и считали падающие звезды. Метеоры, как говорил учитель. Именно тогда Володя и решил поступить в военное летное училище. Вовремя понял, будущих космопроходцев будут набирать из военных летчиков.

Задели за живое Володю рассказы учителя астрономии, его горящие глаза и возбужденный голос, когда он объяснял законы небесной механики. А что?! Придет время, социализм построим, всего у нас будет в достатке, тогда и к другим мирам станем трассы прокладывать. Именно так рассуждали мальчишки. Немного наивно, но зато искренне.

Уже потом, через много лет, после выпуска из училища, Ливанов понял, что с космическими просторами придется повременить. Война надвигается, империалисты все никак не успокоятся, готовы перегрызться между собой, а заодно на Советскую Россию зубы точат. Во время финской войны выяснилось, как рассказывал помполит, что рабочий класс за границей не спешит сбрасывать ярмо угнетателей. Хорошо им мозги промыли, заразили национализмом. Впрочем, проблемы заграницы старшего лейтенанта Ливанова не волновали — своя рубашка ближе к телу, а те пусть сами на своем опыте шишки набивают. Чай, не малые дети.

Недаром Сталин говорил: сначала надо у нас социализм, а потом коммунизм построить, на своем примере показать все преимущества нашего строя. Иначе нам не поверят. Иначе нас растопчут. Вождю Ливанов верил. Это троцкисты хотели превратить всю страну в военный лагерь, на костях советских людей въехать в светлое будущее. Вовремя их разоблачили, чуть-чуть не втянули они нас в войну за Чехословакию, чуть было не рассорили с немецкими товарищами.

А что было бы, если бы троцкисты победили? Тогда против нас не только английские империалисты, но и немецкие национал-социалисты бы выступили, пришлось бы против всего мира сражаться. Какую там Англию бомбить?! На границе пришлось бы отбиваться. Немцы — это не англичане, ребята серьезные. Драться с ними куда тяжелее, чем с империалистами. Владимир это знал на собственном опыте.

Он своими глазами видел, как люфтваффе воюет, приходилось совместно с «Мессершмиттами» работать, от перехватчиков отбиваться. Ливанов до сих пор помнил горящий, но не свернувший с курса «Юнкерс», огненную комету, упрямо прущую к цели. Такие вещи не забываются. Это не пропаганда, это настоящее. Ради красных слов жизнью не жертвуют, тут дело серьезнее.

Ночью в кабине бомбардировщика хорошо думается. Вся мелочная суета осталась внизу, вокруг только небо и звезды, впереди — ад зенитного огня и вражеские перехватчики. Наверное, правы врачи, в такие минуты мышление раскрепощается, риск, ожидание схватки заставляют мозг работать на всю катушку. И душа перед боем очищается. Тягучие минуты и часы полета настраивают человека на философский лад. Это пехотинец перед боем скрашивает невыносимость ожидания грубоватыми шутками. В кабине самолета ты совершенно один, с товарищами только по переговорному устройству общаться можно. Вот и получается, что ты один на один с небом остаешься.

Скорее бы война закончилась. Ливанов не верил тем, кто говорил, будто все только начинается. Не верил, что можно годами драться за перепаханный снарядами вдоль и поперек клочок земли, как это было в германскую. Должны же люди понимать, что так нельзя. Нельзя все решать тупой силой. Война никому ничего хорошего не дает, только позволяет империалистам набивать карманы.

Взять, к примеру, англичан. Тоже надеялись погреть руки на военных контрактах. Сами и раздули пожар войны в Европе. Вооружали Польшу — «нелепое детище Версальского договора». Спровоцировали Финляндию на конфликт с СССР. Когда у них не получилось руками финнов заграбастать Карелию, сами нанесли подлый удар по Баку и Мурманску. Исподтишка, без объявления войны. Думали, Союз испугается, шиш вам! Нас так просто не возьмешь!

Слева мелькнула темная тень. Показалось? Нет. Вон опять что-то мелькнуло. Над облаками блеснул огонек, видимо, пламя из патрубков мотора. Самолеты. Идут без огней. Целая эскадра. Наши? Группа идет разрозненно, максимум держатся вместе звеньями. Кто-нибудь вполне мог забраться левее.

Вскоре Ливанов понимает, что ошибся. Это явно не наши и не союзники. Немцы пока отказались от ночных налетов, а наших летчиков всегда предупреждают, если по близким маршрутам идут две группы. И силуэты незнакомые. Небольшие двухмоторные машины, идут над облаками, как и мы. Дистанция в три-четыре километра. Хотя ночью тяжело определить расстояние, всё кажется меньше и дальше, чем на самом деле. Но это точно не наши, силуэт сильно отличается.

— Приготовиться к отражению атаки! — короткий приказ по СПУ. В голове мелькнула шальная мысль — видят ли ведомые? Радиомолчание нарушать не хотелось. Владимир «зажал» стрелки приборов, самолет на мгновение замер на месте и качнул крыльями: делай, как я.

Чужие самолеты медленно приближаются. Идут курсом на пересечку.

— Командир, это «Бленхеймы», — в голосе Зубкова звучит уверенность. Опасные машины, легкий бомбардировщик, маневренности и скорости хватает для активного воздушного боя. Плохо будет, если они нас атакуют. С полной нагрузкой особо не поманеврируешь, если очередью не прошьют, так в штопор свалишься.

— Огонь не открывать! — безлунная ночь, может, и не заметят или не поймут, кто идет, примут за своих.

Томительные секунды ожидания. До рези в глазах вглядываешься в темные неясные тени вражеских машин, пытаешься если не сосчитать самолеты противника, это невозможно, так хоть предугадать маневр. Какое-то время две группы бомбардировщиков шли параллельными курсами, затем англичане медленно обогнали эскадрильи тяжелогруженых «ДБ-3» и растворились во мраке. Похоже, они нас не заметили.

К цели группа вышла, как и было рассчитано, на рассвете. Владимир даже не понял, в какой момент темнота за остеклением кабины сменилась мягким утренним сумраком. Глаза Ливанова скользили по темной, испещренной морщинами волн поверхности моря.

То тут, то там с боков, спереди и сзади в небе виднелись силуэты самолетов. В виду берега Владимир открыл окно и выстрелил в небо зеленой ракетой. Сигнал для своих. Затем сбросил скорость и заложил восьмерку. Пара минут ожидания, пока подтянутся разбредшиеся по сторонам экипажи. Вскоре все собрались и не мешкая пристроились в хвост ведущему. Ливанов еще раз пересчитал бомбардировщики — все здесь, никто не отбился. Хорошо. Теперь перестроиться правым пеленгом, и курс на Ливерпуль.

Навстречу самолету бежала светлая полоска берега. Мористее из тумана выглядывали мачты лежащих в дрейфе кораблей. Вчерашний конвой. Это те, кто не поместился в гавани, ждут очередь на разгрузку. Матросы ругают, наверное, докеров, мечтают поскорее дорваться до берега и не понимают, как им повезло. Пока не понимают.

Белая полоска прибоя скрылась под крылом, вдалеке виднеется город. Снижаемся. Облаков нет. Рассеялись ночью. Видимость великолепная, всё как на ладони. Солнце поднялось над краем земли и слепит глаза. Даже темные очки не помогают. Плохо, промахнулись штабные, те, кто операцию планировал. Заход на цель неудачный. Но зато англичане не ждут.

— Командир, возьми немного левее. Выходи на боевой курс. Ударим с первого захода, — подсказывает Хохбауэр.

Штурман прав, раз нас не ждут, следует воспользоваться моментом, не лезть лишний раз под зенитки. Все одно мишеней внизу больше чем достаточно, и без доразведки никто не промахнется. В порту и заливе транспортов должно быть, как сельдей в бочке.

Мелькнула и убежала ниточка железной дороги. Справа по направлению к югу ползет гусеница поезда. Высота 1000 метров. Очередной поворот. Курс прямо на север, маневрирование удачное — солнце не слепит. Виден небольшой городок Беркенхед. Еще один ориентир. Молодец Макс! Вывел группу точно на цель.

— С земли передают: можно работать, — запоздавшее сообщение с командного пункта, там тоже смотрят на часы.

— Сам знаю, — Ливанов резко оборвал доклад радиста. Не до него.

В небе ни одного разрыва, ни одного грязного облачка. Тихое, сонное осеннее утро. А самолеты уже накатываются на залив неудержимой волной рвущих воздух винтов. Впереди сплошной лес мачт, сливающиеся с темной водой серые борта кораблей. За ними угадываются городские кварталы и портовые сооружения.

— Проспали, черти, — злорадно шепчет Владимир и радостно улыбается.

Даже удивительно, у лимонников должны быть радары на кораблях. Должны были засечь еще на подступах к порту. Или?! Подняли перехватчики?

— Смотреть за воздухом! — голос срывается, в горле от волнения пересохло.

Нет. Все чисто. Ливанов сам вертит головой из стороны в сторону, пытается первым заметить опасность, опередить смерть хоть на пару секунд. Бомбардировщик снизился до шестисот метров. В ушах стоит мерный, басовитый уверенный гул моторов. Макс молчит, смотрит через прицел, выискивает цель. В таком состоянии ему никто не может помешать.

— На боевом! — легкое касание штурвала, повернуть машину в сторону большого, прямо лезущего в кабину, заполняющего собой весь горизонт сухогруза.

Вдруг, это всегда происходит неожиданно, впереди вспухли грязные дымные хлопья разрывов.

— Опомнились, сволочи!

Стреляют с транспортов и застывшего у входа в залив эсминца. Тусклые вспышки на палубах и надстройках кораблей. Суета вокруг зениток. В мгновение ока проснулась вся противовоздушная оборона Ливерпуля. Кажется, внизу стреляет все, что может. Перед носом бомбардировщика вырастает сплошная стена разрывов. Боевой курс — не отвернуть и не подняться выше. Остается, стиснув зубы и вцепившись обеими руками в штурвал, слушать, как барабанят по обшивке осколки. Быстрее бы отбомбиться, быстрее.

— Командир, возьми левее, — доносится сквозь грохот голос штурмана, — видишь баки и трубы?

— Вижу, мать, мать, перемать и вымать, — самолет уже над транспортами, новая цель — это лишние секунды под огнем.

— Иди прямо над танкером. — Максу хорошо, он не видит, что впереди по курсу творится. Врут попы, будто ад под землей, вот он в небе, и через него придется пройти.

— Сейчас я его долбану.

Самолет ощутимо тряхнуло, как машину на ухабе. Попали?! Короткий взгляд на приборы, моторы тянут, давление в норме. В кабине стоит кисловатый аромат сгоревшего кордита, но дымком не тянет.

Наконец плоская, словно корт, палуба танкера исчезает из виду, уходит под крыло. Следом за ней исчезают серебристые баки и трубы нефтяного терминала. Чувствуется толчок, самолет облегченно вздрагивает. Моторы звенят и тянут машину вверх, прочь от полыхающих огнем грязных клякс.

— Есть! Накрыл! — кричит Макс и спокойным тоном добавляет: — У меня четыре «колотушки» остались.

Ливанов его не слышит. Ясно, что штурман первым делом сбросил «ФАБ-250» с подкрыльевых подвесок. Быстрее, быстрее вырваться из этого ада. Правый вираж. Огненное кольцо ползет следом. Рядом с машиной Ливанова идет бомбардировщик с цифрой «11» на фюзеляже. Паша Столетов, как и командир, оставил себе прежний номер. Остальные вроде не отстают, одной стаей выходят к точке сбора. Теперь левее и добавить оборотов. Порт остался позади. Внизу городские кварталы. И стало тише, зенитный огонь поутих.

Настало время оглядеться по сторонам. Все ли экипажи уцелели? Сразу и не понять. Вон, звено Туманова кружит над северной окраиной Ливерпуля. Рядом еще четверка бомбардировщиков. Где ведомые? «11-й», как и положено, держится чуть правее. А Сашка Осадченко? В этом рейде Ливанов взял его вторым ведомым вместо Гордеева, переведенного в эскадрилью капитана Иванова. Не видно.

— Осадченко сбили, — глухо звучит голос Фролова.

— Еще один упал на город, — добавляет Сергей Зубков.

Слова отзываются острой болью под сердцем. Пальцы в бессильной злобе стискивают штурвал. Эх, сейчас не время для скорби, пора устраивать перекличку по голосовой рации и вести группу на второй заход.

Глава 22

Засада

Как заметил подполковник Овсянников, моральный климат в полку за последнее время улучшился. Люди ведь чувствуют, когда руководство понимает их проблемы. Тут и Абрамов хорошо поработал, смог объяснить, донести, вразумить. Да и сам Иван Маркович оказался неплохим командиром. С другой стороны, ничего особенного он не сделал, просто требовал от подчиненных дисциплины, исполнения своих обязанностей и отстаивал свою правду перед лицом начальства.

Сначала Овсянников расхохотался, когда помполит ему об этом сказал. Так ведь и должно быть. Потом задумался. Он действительно просто исполнял свои обязанности и старался не впадать в панику перед людьми. Хотя поначалу это было нелегко.

Сейчас обстановка стабилизировалась. В полк прибывает пополнение, идет переоснащение на новые машины, и потери снизились. Переход на ночные полеты дал о себе знать. У немецких частей, работавших днем по переднему краю вражеской обороны, потери до сих пор были жуткими. Несколько сотен самолетов потеряли с начала битвы за Англию. А вражеское сопротивление до сих пор не сломлено.

Штабисты отмечают усталость английской истребительной авиации. И всё. Про нашу усталость не говорят. Как будто русские и немцы сделаны из железа! Ерунда все это. Если в ближайшие две недели не добьемся перелома, его не будет никогда. Люди гибнут, самолеты горят и выходят из строя. Соседи говорят, у них все больше небоевых потерь. Летчики не выдерживают напряжения и бьются при посадке или моторы отказывают. Хрен редьки не слаще, в общем-то.

Сегодня рано утром Овсянников собрал у себя в кабинете заместителя, инженера, помполита, штурмана полка, комэсков и особиста. Разговор Иван Маркович повел о потерях. Проблема первоочередная. За месяц с лишним боев полк обновился более чем наполовину. Экипажи гибнут или возвращаются на аэродром на покалеченных машинах. Реально готовых к вылету самолетов и экипажей в полку с трудом наберется на три эскадрильи из четырех списочных. Надо что-то решать.

К сожалению, большинство товарищей не восприняли серьезно опасения командира. Даже Савинцев вежливо напомнил о перевооружении на новые самолеты и нежелании начальства бросать полки в дневные налеты. Этого, по его мнению, достаточно.

— Да понимаю я, что бьются, — поддержал штурмана Вениамин Страхов, — но с молодняком иначе не бывает. Сам знаешь, первые 10–12 вылетов особо рискованные, а потом люди осваиваются.

— У немцев через месяц-другой интенсивной работы аварийность растет, — заметил Селиванов.

— Усталость? — живо отреагировал Чернов, поворачиваясь к инженеру всем корпусом.

— Не только, гордыня, бравада и наплевательское отношение к инструкциям. Считают, что после полусотни рейдов им сам черт не брат, вот и забывают элементарные вещи. Гибнут по глупости.

— У нас такого… — начал было Иван Васильевич и сконфуженно втянул голову в плечи под жизнерадостный гогот товарищей.

Именно майор Чернов именно вчера чуть было не угробил машину на посадке. Забыл выпустить шасси. Так и пошел на посадку, как желторотый курсант. Хотя нет, курсант инструкции помнит и всегда смотрит на лампочку индикатора стоек шасси. В самый последний момент, когда весь аэродром застыл от ужаса, Чернов понял, что что-то идет не так, а штурман матерится, не в силах донести до летчика простую мысль, что сейчас они гробанутся. Ивану хватило доли секунды, чтоб потянуть на себя штурвал и добавить газу моторам. Со второго захода он сел как положено, даже излишне старательно. Видимо, струхнул майор изрядно.

— А кто у нас заместитель по летной подготовке? — Овсянников вперил в бедного Чернова тяжелый пристальный взгляд из-под бровей. — Немедленно провести зачеты по пилотированию. График дашь сегодня к обеду.

— Так точно, — не по уставному вздохнул заместитель.

— Как насчет времени на отдых? — поинтересовался старший лейтенант Зиновьев.

— Что ты имеешь в виду?

— За вчерашний день два дневных вылета, и сейчас половина полка на задании. Многие экипажи сделали по два вылета за день. Успели ли они отдохнуть?

— Успели, — вмешался капитан Иванов, — третий вылет силами свежей четвертой эскадрильи, плюс экипажи, вернувшиеся с задания до обеда. Отдыхали более полусуток. Немцы вообще по три-четыре вылета за день делают, и ничего.

Закурив папиросу, Иван Маркович отстраненно наблюдал за спором. Не о том товарищи говорят, не о том. Разговор давно ушел в сторону. А ведь дело не в усталости или браваде. Люди уже забыли первые дневные бомбардировки, или по сравнению с теми днями сегодняшний уровень потерь кажется им приемлемым. Нет, не так всё. Мы и в финскую теряли экипажи, и над Персией наши гибли. Другое дело — сейчас редкий вылет обходится без потерь. Вот в чем вопрос.

Пригласив командиров на совещание, Овсянников сам не знал, что предложить, как решить вопрос, думал — помогут решить коллективно, выскажут свои прикидки, что-то общее да и родится. Нет, не получается. Подполковник поймал себя на мысли, что с такой войной, как здесь, он еще не сталкивался. Раньше все было проще и не в пример легче. Не было таких ожесточенных ежедневных боев. Сражение идет второй месяц, а перелома не видно.

Иван Маркович загасил папиросу и потянулся к пепельнице, при этом его взгляд случайно наткнулся на сидящего у окна особиста. Михаил Гайда с интересом наблюдал за спором, но сам не вмешивался. Видимо, понимал, что не его ума дело обсуждать тактику бомбардировочных эскадрилий. Поймав взгляд Овсянникова, оперуполномоченный коротко кивнул, поднялся на ноги и, прихватив с собой стул, подошел к подполковнику.

— Посмотри, каждый о своем думает, — тихо молвил Гайда.

— И действительно, — Овсянников негромко хмыкнул.

Абрамов доказывал, что надо усилить политическую и патриотическую подготовку, больше времени уделять занятиям с личным составом. Инженер полка валил все на несоблюдение регламентов, уставов и нормативных документов. Комэски и Чернов обвиняли вражескую ПВО, дескать, слишком сильный зенитный огонь и истребителей у лимонников меньше не становится. Савинцев пытался свести всё к подготовке операций, бубнил о несогласованности действий и сваливал всё на штабы дивизии и корпуса.

В целом все ругали союзников за слабое истребительное обеспечение, хотя как раз вчерашние вылеты доказали, что немцы научились расчищать небо перед бомбардировщиками. Всего два сбитых самолета на дивизию и ни одного в нашем полку. Пару раз доставалось и нашим авиаконструкторам за слабое оборонительное вооружение.

— А ты сам как думаешь? — Овсянников хитровато прищурился.

— Думаю, все правы и все ошибаются, — ответил Гайда.

— Ошибаются? Может, и так. Мыслей нет. В этом и беда.

— Беда не в этом. Ругаем немцев, ругаем англичан, обвиняем авиастроителей, а все дело в системе.

— Смело.

— Я коммунист, — усмехнулся Гайда, — мне можно и нужно. Ты не подумай, плохих людей, предателей у нас уже нет. — Прозвучало это двусмысленно, с намеком на прошедшие в свое время чистки.

— А кто есть?

— Преданные делу, добросовестные головотяпы. — Гайду понесло. За прошедшую минуту он наговорил столько, что хватило бы на целый полк.

— Экономика за армией не поспевает, диалектика. — Иван Маркович хлопнул особиста по плечу.

— Подготовка в авиашколах слабовата, я это по разговорам летчиков понял. Налет небольшой. А это у вас главное, так?

— Так.

— Молодое пополнение сразу в бой бросаете. Не спеши возражать. Ты-то пытаешься их придерживать, да начальство полк по экипажам, а не по подготовке считает. Сегодня ночью четвертую эскадрилью на Ливерпуль бросили. А у Ливанова половина состава молодежь. Первый боевой — и сразу на сложную цель. Сам ведь рассказывал, что там не только армейская, но и флотская ПВО стоит. Ты же Ливанова знаешь, он не будет со звенящих высот подарки высыпать. Пойдет над самой землей, чтоб все точно в дымовые трубы транспортов и ворота доков положить.

— Сам знаю, такой же сумасшедший, как и Чернов, — согласился подполковник.

Про себя Овсянников подумал, что Гайда не так прост, как кажется. Пусть не летчик, а в нашем деле разбирается. Может, книжки какие читал, к разговорам прислушивался — освоился мужик с нашей спецификой. Вон как сейчас всю тактику на пальцах разложил, любо-дорого посмотреть. Недаром университет закончил.

— Чернов уже успокоился, — продолжал особист, — заметил? В огонь не лезет. Людей бережет. А Ливанов пока молод, крови не видел, вот и рвет, зубами в горло вцепляется.

— Думаешь, рано его комэском поставил?

— Не рано, а поздно. Нет, вовремя. Освоится, пару раз через огонь пройдет и успокоится. Людей он ценит и уважает, настоящий большевик.

— Вот, значит, как заговорил, — Овсянников прищурил глаз и недовольно хмыкнул, — а до этого о подготовке, о малом налете толковал. Все мы одинаковы.

— Не совсем… Молодых надо в огонь бросать, но с подстраховкой. Чтоб научились рассчитывать на себя и товарища и при этом не гибли. В нашей службе щенков на волков выпускают только стаей. Вот когда вырастут, покроются шрамами, тогда можно и в одиночку бросать на перехват.

— Хорошо говоришь, да только сам-то больше месяца с Сопротивлением возишься. Волкодав, где результат? Почему до сих пор английским самолетам сигналят? Почему сегодня ночью по часовым стреляли? Где твои заслоны и засады? Опять хлебалом прохлопали.

— Не поймал, ловлю, — согласился особист. — С другой стороны, противник стал осторожнее, открыто акции не устраивает. Из наших никого в подворотне не зарезали, автоколонны не обстреливают.

— Потому что охрана! — бухнул в сердцах командир.

— Верно. Охрану выделяю, ночами вокруг аэродрома дозоры ходят. В лесу секреты расставил. В городе у баб наши не ночуют. У немцев за прошлый месяц восемь человек погибло, а у нас?

— А что у нас?

— Вопрос, товарищ подполковник, сколько наших погибло от рук партизан?

— Ни одного, — нехотя согласился Иван Маркович, — но периметр же обстреливают!

— Неприцельно. — Гайда широко улыбнулся, словно кот, объевшийся сметаной. — Боятся нас, поэтому и уважают. Ты хотел спросить про контакты с немцами? — капитан незаметно перешел на «ты», давая тем самым понять, что надеется на неофициальность разговора.

— Вражескую сеть мы почти накрыли. Три загородные базы выявили и держим под наблюдением. Обер-лейтенант Мюллер взял банду налетчиков. Как раз два дня назад дело было, они собирались опять наш периметр пощупать, но не успели. Немцы троих положили, еще двоих повязали живьем.

Как там было на самом деле, сейчас не узнать, командир группы Сопротивления получил полдюжины пуль в упор из пистолета-пулемета, а остальные бандиты ничего не знали. Скорее всего, французы собирались устроить засаду на дороге, но Овсянникову рано об этом знать. Пусть будет маленький плюсик особисту. Работал Михаил Гайда в полную силу. На месте не сидел, всегда был в курсе всего, относящегося к безопасности подопечной части.

Что же касается надоевшего до смертной тоски Сопротивления… Кавалерийские наскоки здесь не помогали. Знаменитая эскапада капитана Гайды с запугиванием мэра и визитами к потенциальным активистам Сопротивления была временной мерой, шальной контратакой с целью сбить противника с толку. Польза от этой импровизации была, советский особист и немецкий военный полицейский уже потом, задним числом выяснили, что результатом этой импровизации стал глубокий раскол между ячейками Сопротивления и отказ мэра от противодействия новой власти.

Да, месье Балера действительно увлекался одно время идеями борьбы за независимость, но поняв, чем все это может закончиться, быстро свалил в кусты. Подчинявшаяся ему группа разложилась и вернулась к своему исходному состоянию, то бишь стала обычной шайкой уголовников.

Две недели назад, во время очередного ночного гоп-стопа, банда напоролась на подгулявших немецких летчиков. Как выяснилось, пугать ножами и «вольтами» обывателей или стрелять из-за угла — это одно, а столкнуться лицом к лицу с прошедшими огонь и воду вооруженными офицерами, пусть даже перебравшими вина и шнапса, — совсем другой расклад получается. Единственный уцелевший налетчик потом долго рассказывал в фельджандармерии, как докатился до жизни такой. Раскололся он сразу, даже пугать не пришлось.

А больше, если честно, успехов не было. Оставшиеся группы Сопротивления объединились и продолжали досаждать немцам и русским. Причем, основное внимание повстанцы уделяли аэродромам, снабжению и авиационным частям. Чувствовалась чья-то направляющая и координирующая рука. Кроме того, немцы установили, что английские бомбардировщики сбрасывают над континентом не только листовки. Были и более существенные подарки. С недавних пор англичане начали сбрасывать повстанцам оружие, взрывчатку, радиостанции, медикаменты. Значительная часть десантных контейнеров доставалась немцам, но сколько и чего именно попало по назначению, никто сказать не мог.

Пока Овсянников и Гайда беседовали, остальные участники совещания постепенно прекратили спор. Сошлись на том, что виноватых нет, а потери несем не больше, чем у союзников. Иван Маркович все это и так знал. Таким образом, его идея с новомодным, изобретенным империалистами мозговым штурмом благополучно провалилась.

Отправив всех вон, заниматься текущими делами, Овсянников закрыл рабочий кабинет и направился на КП. По его расчетам, с минуты на минуту над аэродромом должны появиться самолеты группы старлея Ливанова. Рядом с домиком командного пункта его и застал сигнал воздушной тревоги. Не обращая внимания на пронзительный вой сирены, подполковник метнулся к КП, ворвался в помещение и с порога заорал:

— Что происходит?!

— С постов ВНОС на побережье передали предупреждение. Три подряд. Приближаются вражеские бомбардировщики с сильным истребительным прикрытием, — бойко отрапортовал дежурный. Судя по его взъерошенному виду, лейтенант уже собирался покинуть пост и бежать в укрытие, но ему помешал подполковник.

— Позвоните дневальным в казармы, в мастерскую, ленинскую комнату, предупредите личный состав, — начал было Овсянников, пытаясь перекричать сирену. — Ладно, сидите на телефоне… — Иван Маркович понял, что нет необходимости обзванивать весь полк.

Сирена ревет так, что и мертвого поднимет. Договорить ему помешали связисты. Войдя в помещение вслед за командиром, бойцы принялись разматывать катушку провода.

— Куда тянете? — поинтересовался подполковник.

— В землянку, товарищ комполка, — речь шла об укрытии, вырытом рядом с КП на следующий день после первого налета англичан.

Укрытием это сооружение можно было назвать с большой натяжкой, яма три на два с половиной метра, перекрытая бревнами и досками, прикрытыми сверху дерном. В свое время майор Чернов долго ругал солдат, соорудивших это «издевательство над фортификацией», и майора Вайкулиса, пожлобившегося на бревна. В конце концов Иван Васильевич плюнул на это дело и пообещал, что ноги его в землянке не будет. Овсянников же вообще при виде дощатого потолка презрительно хмыкнул и высказал предположение, что эта могила никогда и никому не пригодится.

Нельзя быть таким наивным. Пока Овсянников закуривал, зазвонил телефон. Дежурный выхватил аппарат из рук уже готовых обрезать провод связистов. Молча выслушав сообщение с того конца провода, лейтенант опять же молча вернул телефон солдатам и повернулся к подполковнику.

— Истребители звонят. Они поднимаются на перехват. Англичане в пятидесяти километрах от нас, курс на аэродром. — Уточнять, какой именно аэродром, не требовалось, по бледному лицу летчика все было ясно и так.

— Разрешаю перенести КП в… — Овсянников хотел было сказать «в землянку», но вовремя передумал, — тяните связь в ближайшую щель. Всем покинуть помещение.

— Так точно, — донеслось из радиоузла, в комнату спокойным шагом вошел лейтенант Карпов. — Я ждал сигнал от наших ребят, — пояснил радист.

Овсянников при виде спокойного лица Алексея Карпова недовольно хмыкнул и с легким матерком на устах поспешил первым покинуть КП. Остальные последовали за командиром. Бывают ситуации, когда личный пример действует куда лучше приказов и увещеваний. На улице подполковник сплюнул прилипшую к уголку рта потухшую папиросу и огляделся по сторонам.

Большинство людей отнеслись к сигналу тревоги куда серьезнее лейтенанта Карпова. На летном поле буксировали в капонир два бомбардировщика. Третий, на который не хватило машины, катили бурлацким способом. Человек двадцать толкали тяжеленную машину, упершись руками в заднюю кромку крыла и стойки шасси. Бензозаправщик, отчаянно сигналя клаксоном, несся к дальнему краю летного поля.

Зенитчики разворачивали 37-миллиметровые автоматы в сторону предполагаемого появления противника и тащили на позиции ящики с боеприпасами. Праздно шатающихся не было. Все, кому по штатному расписанию положено сидеть в укрытиях и не отсвечивать, давно попрятались по щелям и окопам. Только часовой на ближайшей к КП дозорной вышке и не думает покидать свой пост. Нет, и до него дошло. Солдат забросил за спину карабин и, быстро перебирая ногами, скатывается вниз.

Сам Овсянников дернулся бежать на летное поле, но не успел сделать и десяти шагов, как его остановил громкий крик за спиной:

— Товарищ подполковник, — с крыльца орал Карпов, размахивая руками, — старлей Ливанов передает: они пересекли Пролив, возвращаются домой!

— Твою мать! — невольно стиснул кулаки Овсянников.

Поздно. Слишком поздно! Ливанов как раз подтянется к аэродрому вслед за англичанами. Попадет в самое месиво собачьей свалки. Хорошо, если немцы вовремя разглядят красные звезды и не собьют кого из наших. Бывает и такое.

— Беги в радиорубку, передай Ливанову: пусть идет к Бресту и садится на первый подходящий аэродром. — Решение родилось неожиданно. — Быстрее! Передавай и живо в убежище!

Сам Иван Маркович и не думал искать укрытие. Первоначально он хотел бежать на летное поле, но вовремя сообразил, что не успеет, и пользы от него будет маловато. Командир в бою должен быть на командном пункте, у телефона и рации, командир должен управлять подразделениями, а не уподобляться рабочей лошадке. Вторым, конечно, пренебрегать не следует, жизнь и не такое подкидывает, но куда важнее выполнять свои прямые обязанности.

Громко выразив свое отношение к происходящему и свое видение ближайшего будущего цветастой, идущей от сердца матерной фразой, подполковник рысью метнулся обратно на КП. Временный пункт в землянке его не устраивал, там не было рации. Телефон же связисты должны были запараллелить.

Первым делом подполковник подошел к окну и выглянул на улицу — дом под КП он выбрал удачно, прекрасный вид на летное поле и западные подходы к аэродрому. Если что, есть надежда первым заметить вражеские самолеты. От размышлений Овсянникова оторвал телефонный звонок.

— Да, Овсянников на проводе.

Звонили с полетной вышки. Наблюдатель заметил группу самолетов на юго-западе. Кто, непонятно. Расстояние слишком велико. Через пару секунд последовало уточнение — англичане. Двухмоторные бомбардировщики, похоже, «Веллингтоны». Идут в сопровождении истребителей.

Выйдя на улицу, подполковник вскоре сам смог рассмотреть приближающуюся группу. Противник явно шел на наш аэродром. Вот они ложатся на боевой курс. Гады! И не боятся даже. Истребители поднялись выше и разошлись по флангам, чтобы не мешать своим бомбардировщикам.

Они приближаются. Еще две минуты — и все… Наши зенитчики готовы открыть огонь, но смогут ли отразить налет? У нас слишком мало стволов. Всего шесть 37-миллиметровых автоматов «61-К» на весь аэродром. Пушки, конечно, хорошие, точные, но только на ближней дистанции, при стрельбе практически в упор.

Неожиданно на сцене появились новые действующие лица. Со стороны солнца к противнику стремительно приближалась группа «Эмилей». Знакомый силуэт немецкого истребителя, тонкопрофильный фюзеляж. Да, это наши. Вовремя подоспели, орлики. На миг Овсянников позабыл, что сейчас на воздушную базу посыплются бомбы и пора бы искать укрытие. Прикрыв глаза ладонью, подполковник восторженно глазел на вспыхнувшую в небе схватку.

Немцев было немного, всего 12 машин против 15 «Спитфайров», но работали они четко и слаженно. Английский эскорт успел повернуть навстречу «Мессершмиттам» и завязать бой на горизонтали.

Глава 23

Горящая земля

Повторный заход группа Ливанова выполнила с высоты 5 тысяч метров. Спокойно, как на учениях, прошли над портом и вывалили бомбы почти одновременно. Точность удара, разумеется, ниже, чем в первом заходе, но зато не полезли в ад зенитного огня.

Пока разворачивались и стягивались в группу над городом, несколько наиболее нетерпеливых и горячих летчиков высказали желание зайти на цель со стороны города, почти на бреющем, прячась за застройкой, но Владимир запретил. Он жестко, требовательным тоном оборвал эмоциональную перепалку на радиоволне и повел свои эскадрильи в набор высоты, по спирали над Ливерпулем.

Сам он зенитного огня не боялся или не показывал вида, что боится, просто не хотел лишних потерь. Первый самостоятельный вылет командиром группы, и сразу потери. Раньше Ливанов не задумывался над такими вещами. Да, люди гибнут. Да, обидно, кулаки сами по себе сжимаются и зубы скрипят от боли, когда видишь горящий бомбардировщик. Но это значило, что надо вернуть лимонникам удар сторицей, дать сдачи и немедленно сбросить оставшиеся бомбы точно в цель, а там хоть трава не расти.

Ничего, в принципе, не изменилось. Гибель товарищей так же отозвалась болью в сердце, на лице была такая же холодная надменная улыбка, а в глазах багровели кусты разрывов. Первым импульсом Ливанова было немедленно повторить заход, добавить огня, тем более что Макс приметил парочку аппетитных целей. Но нет, мир изменился, теперь Владимир отвечал не только за свой экипаж, но и за целых две эскадрильи.

Несмотря на требования товарищей, несмотря на явно неуставный нечленораздельный рев Хохбауэра, несмотря на азарт боя, старший лейтенант короткой грубоватой фразой в микрофон рации ближней связи заставил людей выйти из зоны действительного огня ПВО и перестроиться. Только потом повел группу на порт. При этом три экипажа, вывалившие весь груз в первом заходе, патрулировали над городом на высоте шесть с половиной километров. Не хватало еще проворонить вражеские истребители, и так два экипажа потеряли в первом заходе.

Впрочем, опасения Ливанова оказались напрасны. Шальных «хариков» и «спирей» в районе Ливерпуля не носило, а зенитчики старались выпустить в небо побольше снарядов в ущерб точности. Кучность бомбометания, конечно, была не ахти, но для такой цели, как крупный порт, забитый судами, словно бочка огурцами, и этого достаточно. Стрелки отметили, что после бомбардировки огня и дыма на земле прибавилось. Видимо, часть гостинцев легла куда следует: по докам и палубам стоящих на разгрузке транспортов.

Отбомбившись, группа повернула на запад. Шли плотным строем на высоте восемь километров. Забираться выше Владимир не хотел — на предельной высоте людям приходится сидеть в кислородных масках, и морозец за бортом арктический. Если летчики и штурманы работают в обогреваемых кабинах, то стрелкам на такой высоте приходится несладко: даже в унтах, ватных штанах и меховых куртках цепенеют, да еще кислородные маски мешают. Тут приходится выбирать: или высота, или шанс первыми заметить противника и согнать с него спесь плотным огнем «берез» и ШКАСов.

Домой шли по тому же маршруту, что и к цели. Штурманы решили не мудрить и не рисковать с заходом в зоны действия перехватчиков. Только на последнем участке у Пембрука свернули на юго-восток, напрямик через Бристольский залив и Корнуолл. Расчет оказался верным, над морем группа ни разу не встретилась с вражескими истребителями.

На полетном участке над проливом Святого Георга Владимир расслабился. Стрелки бдят, видимость отличная. На такой высоте самолеты видно издалека, пока догонят, успеем изготовиться к отражению атаки. Впрочем, перехватчиков старший лейтенант Ливанов не боялся, полтора десятка бомбардировщиков — это не пустяк. Ощетинившийся стволами пулеметов плотный строй — добыча сложная, тем более что идем отбомбившись, скорость 430 км/ч, подранков с одним мотором нет. Да и в людях Ливанов был уверен.

Большая часть летчиков и стрелков опытные, прошедшие огонь Англии люди. Молодежь тоже не лыком шита. За время переучивания и слаживания своей эскадрильи Владимир надежно вбил в подкорку подчиненных инстинктивное, на уровне рефлексов собаки академика Павлова, стремление ни при каких обстоятельствах не разваливать строй. Держать свое место, вцепиться зубами в хвост ведущего, и пусть вокруг небо горит и «харики» пчелиным роем вьются. Это все ерунда. Плотный строй, крылом к крылу, отобьется от равного по численности противника, одиночку съедят в мгновение ока и не поперхнутся.

— Я одного понять не могу, — в динамиках шлемофона прозвучал простуженный, гнусавый голос Макса Хохбауэра, — какая оса укусила Гордеева?

— Та же самая, которая тебя простудила, — хохотнул Ливанов.

История анекдотичная. Вчера, нет, уже позавчера, трое неразлучных друзей опять потратили полдня на свидание с девушками. Всё как обычно: милый незатейливый треп, легкий ужин в кафе, прогулка по живописным улочкам старой части Ла Буржа.

Отношения молодых летчиков с местными красотками давно устаканились. Дима безудержно ухлестывал за Сарой, и небезуспешно. Красноречивые, бросаемые украдкой взгляды, улыбка, касания как бы невзначай — все говорило о симпатиях юной прелестницы. Лейтенант Гордеев был ей небезразличен, еще немного — и крепость падет.

Сам Ливанов ухаживал за светловолосой милой Элен. Здесь все было проще и в то же время гораздо сложнее. Владимир не хотел переступать невидимую черту между чисто дружескими отношениями, ничего не значащим флиртом и лихой кавалерийской атакой, яростным штурмом сердца красавицы. С одной стороны, он понимал, что это все временное: придет срок, полк вернется в Союз, а Элен останется здесь. Казалось бы, ничего такого, обычное дело, никто и не ждет от него каких-либо обязательств и красивых жестов, но тем не менее…

Владимир сам не понимал, что с ним творится — скорее всего, он действительно влюбился в юную француженку, испытывал к Элен нежные чувства, не отдавая себе в этом отчета. А может быть, старая сердечная рана не позволяла забыть о себе. Не все могут, потеряв близкого человека, чувствуя себя виноватым в смерти своей возлюбленной, броситься в омут новых, еще неиспытанных чувств, впустить в свою душу всепожирающую страсть.

Никто из друзей-однополчан никогда бы не подумал, что Владимир Ливанов относится к категории таких однолюбов. Да никто, если честно, и не знал, какой удар в свое время пережил молодой летчик. Ливанов даже под градусом никогда не рассказывал о своей первой любви. Все фотографии Насти он оставил дома у родителей. Слишком много ему пришлось в свое время пережить, и слишком серьезными последствиями могли обернуться сентиментальные воспоминания.

Таким образом, в увольнениях двое товарищей были заняты с девушками, а Макс Хохбауэр был вроде бы третьим лишним. Не пришей к транде рукав, как грубовато выразился по подобному поводу комдив. Никто, конечно, Максу этого не говорил, наоборот, друзья были готовы грудью постоять за немногословного слегка задумчивого штурмана, но сам он иногда чувствовал себя лишним.

А когда хочется уйти, но совесть не позволяет бросить товарищей, тогда в голову приходят самые несуразные и дикие шутки. Ла Буржу еще повезло, что, когда на Макса нахлынуло, ему на глаза попался уличный торговец мороженым. Отказываться от пари у летчиков не принято, девушки, смущенно отводя глаза в сторону, поддержали шутку Хохбауэра. Сам мороженщик не растерялся и быстро разложил перед «господами бравыми офицерами» свой товар.

В споре с большим отрывом победил Макс Хохбауэр. Штурман проглотил 12 порций мороженого для ровного счета, Владимир сдался на восьмом вафельном стаканчике, а Дима остановился на шестом. Девушки в соревновании не участвовали, скромно ограничились угощением из одной порции, хотя Макс и предлагал им показать класс и не посрамить Францию.

Победа дала о себе знать на следующее утро. Горло болело, голос охрип, из носа текло. Экспресс-лечение в виде горячего чая и наперстка коньяка не помогло. По-хорошему Макса следовало на пару дней освободить от полетов и не позволять ему переохлаждаться, но в таком случае пришлось бы снимать с задания весь экипаж. Брать замену штурману Ливанов не хотел. В итоге о простуженном лейтенанте Хохбауэре никому не доложили, Владимир сделал Максу дружеское внушение и проследил, чтобы он не забыл поддеть под комбинезон толстый вязаный свитер и обмотать шею шарфом. На этом история завершилась, все надеялись, что счастливо.

К сожалению, для Дмитрия Гордеева все сложилось намного хуже. По мнению товарищей, он слишком серьезно относился к Саре и слишком близко к сердцу воспринимал трагическую историю ее семьи. По словам девушки, они летом 39-го переехали из Польши во Францию. Отец давно собирался перебраться в более спокойное местечко, да все дела не позволяли.

Наконец все утряслось, друзья помогли с визами, и семья перебралась на север Франции. Казалось бы, жизнь налаживается, и тут война. Сара во всем обвиняла немцев, хотя как минимум половина вины лежала на официальной Варшаве и ее западных союзниках. Макс, в свое время внимательно следивший за развитием событий, просветил товарищей: если бы не стремление Англии и Франции столкнуть лбами Советский Союз и Германию, все происходило бы иначе.

Из-за скоротечности войны и моментального разгрома панской Польши отец Сары не успел перевести свои «гешефты» во Францию. По редким обмолвкам девушки, человек он был небедный, владел несколькими салонами и магазинами в Варшаве и Лодзи. Отец и брат не унывали, начали налаживать дело во Франции.

Кроме того, они надеялись через «хороших» людей если не вытащить свои капиталы, так хоть сохранить над ними контроль.

Все испортил Гитлер. Доблестная французская армия и британский экспедиционный корпус разгромлены, Франция стонет под пятой оккупантов. Сара не понимала, как это получилось. По ее мнению, немцы обманули союзников, пообещали прекратить агрессию, а сами вероломно напали на Бельгию и Францию.

Прислушивавшиеся к этой исповеди Макс и Владимир кусали щеки, чтоб не расхохотаться — как, оказывается, легковерны люди, как легко заставить человека поверить в самые невероятные страсти-мордасти, лишь бы при этом вовремя найти врага, который во всем виноват и должен за все ответить. Для Сары и ее семьи таким врагом были немцы. На втором месте до недавнего времени Советский Союз.

Ливанов и Хохбауэр сдерживались, а вот Дима Гордеев верил всему, что рассказывала девушка. Даже Элен не была такой легковерной и здраво рассуждала, считая, что не один Гитлер виноват, что его спровоцировали англичане, надеясь загрести жар чужими руками. А о русских и речи нет — такие же жертвы агрессии, как и Франция.

Насколько далеко зашел Гордеев, выяснилось вчера вечером. Бедолага поделился с друзьями своими сомнениями.

— Почему мы воюем против англичан, а не тех, кто развязал войну?

— Не понял?! — брови Владимира полезли на лоб.

— Мы бомбим заводы, порты. Убиваем простых пролетариев, а не богатеев-кровопийц. Почему бы не бомбить особняки лордов? Не разнести к собачьм чертям парламент или что там у них есть?

— А это поможет? — осведомился Макс.

— Конечно, поможет. Разбомбить угнетателей, редакции газет, банки, тогда простые люди сами поймут, что их обманывали и… — договорить ему не дали. Владимир бесцеремонно расхохотался.

— А как ты собираешься бомбить парламент? Ты и в завод-то попадаешь со второго захода, а тут точечная цель. И как сумеешь узнать, что тот самый Большой Лорд у себя дома, а не на рыбалке?

— Троцкизм не пройдет, — усмехнулся Хохбауэр. — Помню, один мой знакомый тоже любил порассуждать о мировой революции и пролетарской солидарности. Тоже не мог поверить, что финские рабочие будут в нас стрелять.

— И что с ним?

— Погиб зимой, он в пехоте служил. Так и остался лежать перед финским дотом. А их пулеметчики, потом их выкопали из-под обломков дота, все как один мобилизованная сельская беднота. Ты мне растолкуй, почему эти гады в нас стреляют? Почему они первыми напали на мою страну? Почему они в каждом вылете пытаются меня сбить?

— Так они же свою родину защищают, — ответил Дмитрий.

— Выходит, мы на них напали?

— Но ведь мы бомбим Англию. Деремся вместе с нацистами. Ты знаешь, что нацисты преследуют евреев?

— Ну и что? А в Советской России преследуют бездельников и воров, — безапелляционно заявил Ливанов, — ты этого не знал?

— Но ведь не все евреи плохие.

— Так не всех же преследуют. Вот твоя Сара. Кто ее преследует? Живет в доме по соседству с борделем. И никто из гестаповцев, никто из нацистов ни ее саму, ни ее родных и пальцем не тронул. А ведь каждый день под ее окном проходят.

Владимир чувствовал, что перебарщивает, но ничего с собой поделать не мог. Не мог он безразлично смотреть, как гибнет друг, как боевой товарищ слово в слово повторяет вранье вражеской пропаганды. Да, Ливанов знал, что гитлеровцы ненавидят евреев, знал, что они в свое время уничтожили немецкую компартию. Да, они гады и их расовая теория суть обман публики. Сущее вранье.

С другой стороны, немцы наши союзники, они честно исполняют свой долг. Мы воюем против общего врага. Да если хорошенько подумать, англичане ничем не лучше нацистов. Ограбили половину мира, в конце прошлого века гноили свободолюбивых буров в концлагерях, выкачивают из колоний кровь и пот. Давят восстания патриотов в Индии и Африке, наживаются на горе порабощенных народов. И точно так же, как нацисты, считают население колоний недочеловеками. Просто англичане всем своим преступлениям заранее придумывают оправдание. Вот и вся разница. Немцы хоть порядочнее — они честно заявляют, кто им враг, а кто нет.

— Почему мы не остановились, разгромив англичан в Персии? — продолжал Гордеев. — Почему мы пришли во Францию как агрессоры? Не знаешь? — вопрос адресовался Ливанову.

— Пойми ты, нельзя только обороняться. Если не добьем гадину, она вновь залечит раны и вновь нас укусит. Посмотри, в Гражданскую те же самые англичане полезли в Архангельск и Баку. Какого черта им было надо на нашей земле?

— Так мы их выгнали. Показали, что к нам лучше не лезть, — неуверенно продолжал Гордеев.

— И что? Они же опять на нас напали, — поддержал своего летчика Хохбауэр. — Нет, я думаю, пока не разгромим английских лордов, пока не высадимся на Остров, ничего не изменится.

— Но ведь люди гибнут.

— Наши тоже гибнут, и в Баку под бомбами гибли мирные люди, женщины и дети. Ты сможешь сказать то же самое в лицо майору Чернову?

— Все равно не могу понять. — Гордеев в этот момент был похож на нахохлившуюся ворону. Аргументы товарищей не оставили мокрого места от его миротворческих заявлений, но признаваться в поражении он не хотел. — Недаром, Володя, тебя Абрамов охмурял. Красиво излагаешь. Быть тебе помполитом.

— Нашел отмазку! — Хохбауэр громко захохотал, запрокинув голову. — Так все же правда!

— Помполитом я не пойду, — тихо ответил Ливанов, — а тебе советую, сначала башкой думай, потом уже язык развязывай. Ляпнешь такое при Овсянникове, Гайде или Абрамове и до конца экспедиции в наземный персонал переведут. Чтоб думать научился.

— Да ладно, нам-то с тобой что? — поддержал Макс. — Вернемся домой, сами же через пару лет будем смеяться над собой. Как мы тут спорили о судьбах мира и великой сермяжной правде бытия.

— Так получается, мы не правы? — Гордеев пристально смотрел на Макса.

— Правы. Не прав тот, кто первым напал, а мы только возвращаем долги агрессору и сражаемся за мир во всем мире. — Ливанов тяжело вздохнул и потянулся к портсигару.

На этом разговор завершился. Дима Гордеев клятвенно пообещал быть осторожнее и не болтать лишнего, а заодно не обвинять напрасно своих же товарищей. Ей-богу, дурное это дело. Уж лучше добровольно подать рапорт о переводе в наземные части, чем летать в тыл врага, считая себя неправым в этой войне. Так проще будет, и никого не подведешь, если что случится.

Поглощенный воспоминаниями о вчерашнем разговоре, Владимир совсем забыл, что находится за штурвалом бомбардировщика, а внизу под крылом море и вражеская территория. Из задумчивости его вывел голос стрелка-радиста:

— Товарищ старший лейтенант, с земли передают: англичане бомбят аэродром. Над северной Францией большая драка. Подполковник Овсянников советует изменить маршрут и лететь в Брест.

— Что будем делать, командир? — тут же поинтересовался Хохбауэр.

— Спокойно, — Владимир прищурил глаза и стиснул штурвал.

Решение надо принимать прямо сейчас. Времени нет. Группа идет над Ла-Маншем, на раздумья ни одной лишней минуты. Был бы он один, все было бы куда проще. Но за самолетом командира идут пятнадцать бомбардировщиков, 60 человек экипажей, и за всех отвечает старший лейтенант Ливанов. Есть о чем задуматься.

— Младший комвзвода Зубков, запросите Землю. Пусть уточнят, за какое время перед нами прошли лимонники. Штурман, рассчитать курсы на Брест и на Брюссель. Резервный вариант до Реймса.

Заманчиво было бы сесть под Брестом. Это недалеко, есть хорошие аэродромы с капитальными бетонными полосами. Но это слишком близко от Англии, крупный порт, и вокруг раскидано немало частей люфтваффе. Привлекательная цель для вражеской авиации. На месте англичан Ливанов точно не забыл бы пробомбить Брест и его окрестности. Кроме того, немецкая ПВО стоит на ушах, могут обстрелять группу неизвестных бомбардировщиков. С них станется. На фронте люди быстро привыкают сначала стрелять, а потом смотреть в кого.

Время идет. Темные тени от самолетов скользят по волнам, набегают на берег. Внизу уже Франция. Времени на маневр все меньше и меньше. Стрелки часов неумолимо спешат по кругу, приближая точку невозврата. Наконец радист передает новую радиограмму. Обстановка тяжелая. В районе нашего аэродрома идет бой. Вражеские бомбардировщики нанесли удар по складам и стоянкам. Возможно появление второй волны. В районе Бреста идут воздушные бои — прорывается многочисленная бомбардировочная эскадра. Бои идут над всей прибрежной полосой. Садиться негде.

— Идем на свой аэродром, — заявляет Владимир, одновременно дублируя сообщение по каналу внутри-эскадренной связи.

В боевой обстановке приказы не обсуждаются, но Макс Хохбауэр все же осторожно интересуется:

— Ты все обдумал? А если сядем точно перед бомбежкой?

— Две волны, не больше, — уверенным тоном заявляет командир, — бомбят все побережье. Значит, подняли все наличные силы. Значит, на большее у них не хватит сил.

— Понял, — недоверчиво хмыкает штурман, ровно через полминуты он заявляет: — А ты молодец, командир, вовремя допер.

— Стрелкам, глядеть в оба! Приготовиться к отражению атаки.

К аэродрому группа подошла с запада почти одновременно с английскими бомбардировщиками. Всего полдюжины «Веллингтонов». Момент критический. Бомберы идут на высоте три километра, еще три-четыре минуты, и они лягут на боевой курс. Севернее истребители устроили собачью свалку. Десяток «Эмилей» связал боем полтора десятка «Спитфайров» и «Харюков». Немцы наседают на островитян, рвут их в клочья, но вырваться из огненной карусели и догнать «Веллингтонов» не могут. Перевес пока на стороне противника. Внизу на летном поле темнеет несколько пятен воронок, кажется, два склада осели. Крыши перекошены и ниже, чем положено.

— Не успели. Или чуть раньше пришли, — бормочет Ливанов.

Противник пока не обращает на нас внимания. Истребители отбиваются от немцев, а бомбардировщикам и дела до нас нет. Бомбардировщики с бомбардировщиками не воюют. Решение приходит неожиданно.

— Лейтенант Хохбауэр, к пулемету! Стрелкам, как только подойдем вплотную, бить по кабинам и моторам! — рычит старший лейтенант Ливанов.

— Всем внимание! — это уже по голосовой связи. — Атакуем «Веллингтоны». Цели выбирать самостоятельно. На цель заходить с боков.

Доклады подчиненных Владимир пропускает мимо ушей. Не время. Сейчас, форсируя моторы, выйти на рубеж атаки и врезать как следует, пока англичане не прочухали, с какой стороны жарит. В последний момент Ливанов замечает, что старые «ДБ-3» отстают от новых бомбардировщиков. Черт с ним! Главное внезапность. Бомболюки у противника полные, маневр стеснен, моторы натруженно гудят.

Строй «Веллингтонов» приближается. Массивные тела бомбардировщиков, грубые, словно обрубленные сзади и спереди обводы фюзеляжей. Ползут, голубчики! Дистанция сокращается. Вражеский самолет увеличивается на глазах. Ливанов решил заходить на цель со снижением, как бы поднырнуть под вражеский строй, чтобы открыть сектора стрелкам в башнях с тяжелыми «березами».

Все! Пора! Дистанция пистолетная. Вражеский пилот понял, что мы действуем не по правилам. Он пытается отвернуть в сторону, тяжелогруженая машина кренится. Оживает кормовая пулеметная установка. Кажется, трассеры тянутся прямо в сердце. Ну, давай! Жми гашетку!

Грохот «БТ» звучит, как праздничная песнь. Зубков бьет длинной очередью по кабинам летчика и штурмана. Видно, как обшивка «Веллингтона» покрывается оспинами пробоин, расцветают трещинами и рассыпаются пластины плексигласа верхней кабины. Владимир не видит вражеского летчика, но это не важно. «Веллингтон» кренится и валится в пике. В последний момент Хохбауэр добавляет ему из ШКАСа. Короткие злые очереди впиваются в мотор, раскалывают цилиндры, разрывают трубки и шланги, лохматят обтекатели.

Владимир рвет штурвал на себя и добавляет моторам оборотов. Вверх, уйти от столкновения с вражеской летающей колодой. Краем глаза уловить вспышки слева и, не мешкая, свалить машину в правый вираж. Пули щелкают по обшивке. Ерунда. Это неприцельно.

Самолет Ливанова проходит сквозь вражеский строй. Все три пулеметные точки строчат без перерыва. Ребята поливают противника щедрыми очередями. Даже Витя Фролов умудряется найти в своем секторе цели и давит на гашетку, стараясь выплеснуть на врага накопившиеся за этот рейд напряжение и злость.

Вырвавшись на простор, Владимир крутит вираж, разворачивая бомбардировщик. Взгляд мечется из стороны в сторону, выискивая самолеты товарищей. Кажется, все. Не угнавшаяся за ведущим пятерка «ДБ-3» идет параллельным курсом, зажимая противника в своеобразные огненные тиски. Ребята вовремя сориентировались и не заходят в зону действия английских «Браунингов». Зато сами при этом держат англичан под огнем своих крупнокалиберных установок.

Англичане и не помышляют о драке. Ошеломленные сумасшедшей атакой оставшиеся три «Веллингтона» сбрасывают бомбы куда придется и форсируют моторы. Один из англичан поврежден, от левого мотора тянется струя густого черного дыма.

Двое уходят, нам за ними уже не угнаться, да и не нужно — момент внезапности упущен, а бомбардировщики с бомбардировщиками не воюют. Однако и этим не удается уйти, их догоняет «Мессершмитт». Лихой истребитель мертвой хваткой вцепляется в хвост бомбардировщика.

С «Веллингтоном» не все так просто. Две атаки безрезультатны, вражеские стрелки заставляют немца выходить из атаки раньше времени, бить длинными очередями.

Третий заход. «Мессер» висит на хвосте, спокойно занимает удобный ракурс. Вражеский стрелок молчит, убит или тяжело ранен в предыдущей атаке. Вот, сейчас англичанина завалят. Пистолетная дистанция, промахнуться просто невозможно. Немец почему-то не стреляет.

В тот самый момент, когда наблюдавшие за этим боем советские летчики поняли, что у «Эмиля» кончились патроны, истребитель нагоняет противника и рубит ему хвост винтом. «Твою мать!» — раздается восторженный вопль. Бомбардировщик, беспорядочно кувыркаясь, несется к земле, а истребитель выравнивается и поворачивает к аэродрому. На посадку он идет первым. Таран не прошел даром — у самолета поврежден винт.

Глава 24

Преодоление

Все произошло слишком быстро. На земле до последнего момента никто и не догадывался, что задумал старлей Ливанов. Сам Овсянников, немного ошалевший от бомбежки, сидел в приснопамятном блиндаже и, стиснув зубы, всеми силами пытался скрыть от радиста свое состояние. Получалось плохо. Впрочем, лейтенант Карпов выглядел не многим лучше командира полка. Во время первого налета радист при каждом взрыве втягивал голову в плечи и косился в сторону двери. При этом он не забывал негромко ругаться в адрес идиотов, соорудивших укрытие с «картонной» крышей, и своей несчастливой судьбинушки.

Если бы не Овсянников, лейтенант давно бы плюнул на рацию и свои обязанности. Уж лучше было бы остаться на КП, там, по крайней мере, видно заходящих на аэродром англичан. А в этой крысиной норе до последнего момента ничего не поймешь и не увидишь. Только присутствие командира не позволяло Карпову выскочить на улицу. Тот, впрочем, тоже держался только благодаря присутствию подчиненного.

Приглушенный гул моторов над головой, грохот взрывов, злобный лай зенитных автоматов, шорох и потрескивание досок над головой — звуки, заставляющие неустрашимых летчиков меняться в лице и вздрагивать при каждом сотрясении стен и перекрытия блиндажа. Мерзкое, унизительное чувство беспомощности, когда ощущаешь себя мишенью, уткой на открытом водном пространстве под прицелом десятков ружей. Вот сейчас… Как долбанет, и все.

Пересилив себя, Иван Маркович заставил радиста вести хронометраж, а сам позвонил в штаб дивизии. Пусть над головой кружат «Веллингтоны», на аэродром сыплются бомбы, а крыша готова похоронить под собой незадачливого подполковника — первым делом надо быть в курсе последних событий и распоряжений. Командир должен предупредить соответствующие службы о возвращающейся на аэродром группе и запросить истребительное прикрытие. Насчет второго Овсянников особо не рассчитывал, знал, что союзники и так подняли в воздух все, что можно, но и сидеть просто так без дела нельзя.

По окончании налета подполковник нашел в себе силы спокойно, медленным шагом покинуть убежище. Главное — не паниковать. Люди смотрят!

Открывшаяся глазам Ивана Марковича картина вселяла оптимизм. Здание КП стоит целехонькое, даже окна не побиты. Помогли наклеенные на стекла крест-накрест полоски бумаги. В целом урон от бомбежки оказался значительно меньшим, чем вообразил себе Иван Маркович. Недаром говорят: у страха глаза велики.

Бомбы повредили летное поле, была пара попаданий в склады с интендантским хозяйством, близким разрывом перевернуло бензовоз. По счастью, автоцистерна была пустая, обошлось без пожара. Овсянников задорно погрозил кулаком удаляющемуся противнику. «Не бойтесь, мы тоже скоро заглянем к вам в гости».

Отбомбившиеся англичане уходили на запад. Уцелевшие в схватке с перехватчиками «Спитфайры» пристроились к «Веллингтонам». «Мессершмитты», в свою очередь, покинули поле боя, напрочь потеряв интерес к английским бомбардировщикам. Осуждать истребителей язык не поворачивался: их первоочередная задача — не допустить прорыв вражеских самолетов к объекту. А раз не получилось, и противник отбомбился, то следует спешить навстречу следующей бомбардировочной группе. Перехватывать тех, кто еще не успел дойти до цели.

Работа у истребителей тяжелая и неблагодарная. При массированном налете все равно кто-нибудь да прорвется. Те, кто окажется под бомбами, будут костерить летчиков на чем свет стоит, дескать — лентяи и трусы! Не смогли перехватить противника. А о вражеских самолетах, сбитых и сбросивших бомбы, не добравшись до цели, и не вспомнят.

Впрочем, надо отдать должное союзникам: во время короткой и яростной схватки немцы успели сбить четыре вражеских истребителя, потеряв только одного своего. Хорошая работа.

Овсянников хотел было зайти на КП, но махнул на это дело рукой и побежал к капонирам. Попавшийся ему навстречу капитан Иванов остановил подполковника и в двух словах доложил обстановку. Во время налета комэск спрятался под грузовик на краю летного поля и видел вражескую бомбежку во всей ее красе, если можно так выразиться.

Основной целью англичан были стоянки самолетов, склады и капониры. Одна бомба попала в четвертый капонир, находившиеся там два «ДБ-3» восстановлению не подлежат. Близким разрывом поврежден учебный «ДБ-ЗФ». Обрушилась крыша временного укрытия рядом со стоянкой автотранспорта. Сейчас люди извлекают товарищей из-под завала. Вроде никто в укрытии не погиб, двое раненых, трое контужено.

Не всем повезло, как Овсянникову или Иванову, Уже точно известно, что несколько человек погибло, есть раненые. Да, все оказалось не так хорошо, как на первый взгляд. Потери на земле от вражеских бомб — еще горше, чем от истребителей и зениток.

Впрочем, налет не сильно сказался на боеготовности полка. Потери в пределах допустимого. Людей и технику жалко, но могло быть и хуже. Спасибо зенитчикам — заставили противника сбросить бомбы с высоты. Англичане не рискнули лезть под кинжальный огонь 37-миллиметровых автоматов. Благодаря чему урон был не так велик. Большинство бомб плюхнулось в поле.

Воздушная база оживала. Люди, не мешкая, принимались за работу. Майор Чернов и военинженер Савельев организовали разборку разрушенных складов. Медики занялись ранеными. Люди майора Вайкулиса засыпали наиболее опасные воронки на летном поле. А вот капитана Гайды и половины его людей не видно, что и неудивительно.

При первых же звуках сирены особист поднял в ружье два взвода и рванул прочесывать окрестности аэродрома. Сопротивление у капитана давно в печенках сидит. Естественно, он постарается не упустить шанс выловить добровольных сигнальщиков или желающих под шумок малость пострелять по советским людям. Заодно на оперуполномоченном особого отдела лежит обязанность вылавливать выбросившихся с парашютом вражеских летчиков.

Быстренько пробежавшись по территории и самолично оценив урон, Иван Маркович засучил рукава и наравне со всеми впрягся в работу. Здесь, у разбитых самолетов, его и нашел посыльный.

— Товарищ подполковник, лейтенант Карпов передает, что группа старшего лейтенанта Ливанова возвращается на наш аэродром. Подлетное время десять минут.

— Хорошо, — бросил через плечо Овсянников, не переставая при этом орудовать лопатой. Воронка в полтора метра глубиной мешала вытащить обломки самолета из капонира.

— Какие будут распоряжения? — красноармеец не уходил. Видимо, получил приказ не возвращаться без указаний командира полка.

— Что говоришь? — Иван Маркович воткнул лопату в грунт и выпрямился. На его лице явственно отпечатались признаки недовольства.

— Группа возвращается, товарищ подполковник. Скоро будут туточки.

— Быстро дуй на КП, передай дежурному, чтоб поддерживал связь. Вышку предупредить. Воронки на поле обозначить. Живо!

— Есть! — красноармеец молодцевато отдал честь и, развернувшись на каблуках, припустил обратно к радиорубке.

— Вот так-то, — хмыкнул комполка, — а Ливанов молодец, всегда домой возвращается.

Подполковник собирался было идти на вышку управления полетами, чтоб лично проследить за посадкой лихого старлея, но в этот момент воздух разорвал пронзительный вой сирены воздушной тревоги.

— Опять, — с горечью в голосе бросил работавший рядом с Овсянниковым боец.

— Бегом! Всем в укрытие! — заорал лейтенант Туманов и, бросив трос, который он тащил к бомбардировщику, резво рванул к ближайшей щели.

Повторять дважды не пришлось. Наученные горьким опытом первого налета люди побросали инструменты и рассыпались по территории. Сам Овсянников негромко выругался, возвращаться в липовый блиндаж он не хотел. Это было выше его сил. Вместо того чтобы бежать в ближайшее укрытие, подполковник подобрал свой реглан, фуражку и спокойно закурил. Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

К черту все! Подыхать в норе, как крыса, он не собирался. Летчику положено встречать врага лицом к лицу, видеть его глаза. А если честно, Овсянников готов был себе в этом признаться, он боялся идти в укрытие. Неожиданный приступ клаустрофобии — так, кажется, это называют врачи — сломал волю подполковника. Нет, лучше здесь, при свете солнца, чем в затхлой полутемной норе. И не поймешь, не увидишь своего конца, если что случится.

Противник приближается. Бомбардировщики идут на высоте 3–4 километра, чуть выше держится истребительный эскорт. Англичане прут прямиком на аэродром. Нет никаких сомнений, что собираются бомбить нас, а не идут к какой-либо другой цели. Явно вознамерились угостить огоньком советский дальнебомбардировочный полк.

— Достали мы вас, козлы, — недовольно пробурчал Иван Маркович, — вторая волна по нашу душу.

Дальше все происходило, как и во время первого налета. Справа появилась эскадрилья «мессеров» и понеслась на перехват английских бомбардировщиков. Откуда они взялись, Овсянников не понимал. Единственное, что ему приходило на ум, так это то, что наши сориентировали на перехват ближайшую барражирующую над Нормандией группу «Мессершмиттов». Бывает в нашем мире и такое чудо. Не только у англичан истребители успевают встретить бомбардировщиков до подхода к цели.

Впрочем, немецкий комэск допустил ошибку: не разобравшись в обстановке, он повел своих соколов по кратчайшему курсу к аэродрому. А надо было подняться на верхний горизонт и зайти со стороны солнца. Еще несколько минут, и немцам придется расплачиваться за промах своего командира. Английский эскорт обгоняет неповоротливые «Веллингтоны» и устремляется на перехват немцев. Разумно, видимо, англичане знают, что это не отвлекающий маневр, и никто не прячется за редкими облаками, чтобы атаковать беззащитные туши бомбовозов.

Союзники вынуждены принять бой. Непонятно, на что они надеются — англичан больше, и даже с учетом того, что половину эскорта составляют «Харикейны», перевес на стороне противника.

Последующие события подтверждают правоту подполковника. Натиск, боевой задор, ярость и умение парируются вульгарным численным превосходством. Немцы вынуждены вступить в бой на условиях противника. И пусть в первые же минуты схватки союзники отправили в последнее пике пару лимонников, остальные насели на немцев со всех сторон. «Мессершмиттам» пришлось несладко.

Небо перечеркивают дымные очереди трассеров. На крыльях самолетов вспыхивают огоньки пламегасителей пушек и пулеметов. Сумасшедшие виражи, безумная пляска истребителей в попытке зайти противнику в хвост и вырваться из вражеского прицела. Причем все это одновременно. Смертоносная красота поединка легких, вертких, стремительных машин.

Несмотря на доблесть немецких перехватчиков, им не удается снести эскорт и прорваться к беременным бомбами «Веллингтонам». Вражеские бомбардировщики неумолимо приближаются к аэродрому. Зенитчики готовы открыть огонь, как только противник подойдет на дистанцию эффективного огня. Вот только надежды на наши скорострелки мало. Во время первого налета они никого не сбили. Но хоть помешают англичанам отбомбиться прицельно в тепличных условиях, заставят раньше времени сворачивать с боевого курса или уходить на высоту. И то добре.

Как всегда неожиданно, на сцене появляются новые действующие лица. К аэродрому приближается группа советских бомбардировщиков. Полтора десятка тяжелых двухмоторных машин, легкоузнаваемые силуэты «ДБ-ЗФ» и «ДБ-3». Ливанов вернулся не вовремя.

В этот момент Овсянников пожалел, что поддался собственной слабости, не побежал на КП или в блиндаж, а остался у самолетов и без радиосвязи. На мгновение в голове мелькнула шальная мысль — забраться в ближайший бомбардировщик и воспользоваться бортовой рацией. Было бы хорошо — передать комэску свежую сводку, расписать обстановку и посоветовать держаться подальше от аэродрома, пока англичане не улетят. Баки у ребят не пустые, просто не успели все потратить, не на предельную дальность летали.

Что старший лейтенант задумал? Повреждений у его бомбардировщиков не видно, вполне могут в небе еще час продержаться. Если не комэск, так другие летчики и стрелки должны были еще издали заметить противника и оценить обстановку. Внутриэскадренная связь работает, пользоваться разговорной рацией люди умеют. Что происходит, мать, перемать и вымать?

Наши бомбардировщики маневрируют, четко по-истребительному перестраиваются, занимают верхний горизонт и заходят на противника со стороны солнца.

— Ты что?! — до Овсянникова доходит, что задумал Ливанов.

Красиво, конечно. У противника меньше самолетов, они отягощены бомбами, кроме того, пулеметные точки «Веллингтона» не обеспечивают круговой обстрел. Наши же идут налегке, и калибр у «берез» больше.

Овсянников не мог понять: что бросило казавшегося спокойным, уравновешенным, ответственным старшего лейтенанта в безумную атаку? Нервный срыв, ярость или математически точный расчет? Атака идет по всем правилам. Ливанов явно все рассчитал и действует, пусть и на грани фола, но точно и грамотно.

Подполковник, не отводя глаз, с замиранием сердца смотрел на невозможный по всем довоенным наставлениям бой между бомбардировщиками. Он сразу понял маленькую ошибку комэска — старые бомбардировщики отстают от скоростных «ДБ-ЗФ». Вместо всесокрушающего удара целой группы у Ливанова получаются два следующих один за другим удара.

— Ты смотри! Молодец старлей! — Иван Маркович хлопнул себя по бедру и счастливо рассмеялся при виде беспорядочно кувыркающегося англичанина.

— Знай наших, гаденыш! — прокричал подполковник и через минуту негромко добавил: — А Ливанову я все равно устрою разнос.

Бой шел явно не так, как его представляли себе англичане. Неожиданная атака бомбардировщиков, сокрушительный огонь крупнокалиберных пулеметов, численное превосходство не оставили англичанам ни одного шанса. Четыре «Веллингтона» из шести сбиты в первые минуты боя. Оставшейся паре не оставалось другого выхода, кроме как спасаться бегством.

Наблюдая за группой Ливанова, Овсянников совсем позабыл про истребители. А «эмили» тем временем завалили трех англичан ценой потери одного своего. Еще один «Мессершмитт» покидал поле боя, оставляя за собой дымный след. Оторвавшись от преследователей, истребитель выровнялся над землей и уверенно взял курс на наш аэродром.

Еще один «мессер» вырвался из огненной круговерти собачьей схватки и помчался вдогонку за английскими бомбардировщиками. За смельчаком наблюдали сотни пар глаз. Неудачная попытка загнать лимонника, безрезультатные заходы на цель и, наконец, таран. Герою аплодировали. Что творилось на аэродроме, невозможно себе представить.

Люди с криками бросали в небо фуражки и летные шлемы. Расчет одного зенитного автомата выпустил вверх длинную очередь трассерами. Как потом передали Овсянникову, лейтенант Карпов настроился на рабочую волну немецких истребителей и поздравил героя в открытом эфире от лица всех советских товарищей.

Немец сумел нормально приземлиться, несмотря на погнутый винт. К этому моменту аэродромный персонал уже вытаскивал из кабины «Мессершмитта» севшего первым на поврежденной машине истребителя. Самостоятельно выбраться из самолета немец не мог. Английские пули не только прошили насквозь самолет, но и нашли летчика.

Ничего, до медсанчасти парня донесли на руках, а там он попал в руки военврача Татаринова. Рана оказалась неопасной — чистое проникающее в бедро. Крови немецкий лейтенант потерял много, но это не страшно. Фельдшеры быстро обработали рану, перевязали и оставили летчика дожидаться операции. Сам Арсений Михайлович пока был занят другими пациентами.

Наши бомбардировщики садились следом за поврежденными истребителями. Старший лейтенант Ливанов держал свои экипажи в небе до тех пор, пока не убедился, что опасности больше нет. Приземлились удачно, никто не выкатился за пределы летного поля и не попал стойкой в воронку. Сам комэск пошел на посадку последним, убедившись, что все его люди сели.

К моменту приземления бомбардировщика с номером «17» на летном поле было полно народу. Как только самолет остановился, к нему бросились товарищи, ребятам не дали спуститься на землю. Всех четверых членов экипажа подхватили за руки-ноги и принялись качать.

— Что здесь происходит?! — начальственный рык подполковника Овсянникова заставил людей расступиться в стороны.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник! Задание выполнено. Удар по порту Ливерпуля нанесен в расчетное время. На обратном пути… — держался Ливанов молодцом.

— Ну, старший лейтенант! Ну, Ливанов! — Иван Маркович не находил слов, ему одновременно хотелось убить и расцеловать этого человека. — Быть тебе капитаном! Молодец, истребитель-бомбардировщик, пиши рапорт на своего стрелка, орден он честно подстрелил, с первой очереди.

— Служу Советскому Союзу! — одновременно грохнули Ливанов, Хохбауэр, Зубков и Фролов.

— А на тебя будет отдельный рапорт, — Овсянников шутливо погрозил летчику кулаком, — смотри у меня!

Поздравив героев, Иван Маркович поспешил в штаб полка. Ребятам радоваться жизни, а у комполка работы невпроворот. Сегодня на аэродроме слишком шумно, гости один за другим с неба валятся. Хорошо хоть под конец «веселья» потянулись гости желанные. Немецкая истребительная эскадрилья, отогнав англичан, в полном составе заходит на посадку. Видимо, у союзников горючее заканчивается.

Первым делом Овсянников взялся писать бумаги на представление экипажа старшего лейтенанта Ливанова к наградам. Боевых вылетов сегодня явно не будет, в штабе корпуса все же не сумасшедшие сидят, гнать людей в бой, когда в небе над Нормандией и Проливом черт знает что творится! Да и истребительного сопровождения точно не будет. Все способные подняться в небо «мессеры» работают над своей территорией. С бытовухой и текучкой справятся заместители и командир БАО. Это их прямые обязанности, в конце концов.

Конечно, Овсянникову хотелось поговорить по душам с немецкими товарищами. Просто пожать ребятам руки, поблагодарить за хорошую работу. Угостить вином, если удастся уговорить задержаться на нашем аэродроме до обеда. С другой стороны, нельзя терять лицо, должность требует встречать младших по званию в кабинете или на КП. Чтоб не подумали, что русский перед ними заискивает.

Опасения Ивана Марковича не оправдались — немцы оказались нормальными ребятами. Командир эскадрильи, крепко сложенный с загорелым угловатым лицом мужчина средних лет с погонами обер-лейтенанта, войдя в кабинет, отдал честь и вежливо представился:

— Обер-лейтенант Генрих Кохаус. Господин оберст, я и мои люди благодарим вас и ваших однополчан за теплый прием. От себя лично готов выразить восхищение подвигом летчиков, атаковавших вражеские бомбардировщики.

— Прошу вас, присаживайтесь, — улыбнулся Овсянников, когда верный Карпов закончил переводить, — рад принимать вас на нашем аэродроме.

— Благодарю.

— Очень рад. — Иван Маркович вышел из-за стола и протянул немцу руку. — Подполковник Иван Овсянников, — представился он. — Я восхищен вашей смелостью. Вы вступили в бой, несмотря на численное превосходство противника.

— Ерунда. Я и мои люди выполняли свой долг. — Однако по лицу истребителя было видно, что он польщен.

— Ваши самолеты заправят и подготовят к вылету. С патронами помочь не можем, у нас разные системы, а вот пригласить на обед, — Овсянников широко улыбнулся, — будем рады.

— Благодарю. Я надеялся только на бензин. Баки почти пустые, до своего аэродрома не дотянуть. Господин подполковник, можем ли мы навестить нашего товарища лейтенанта Вильгельма Зеловски? Он приземлился первым, его ранили.

— Этот вопрос надо решать с начальником медслужбы. Если врач позволит, пустят, если нет… — Иван Маркович развел руками.

— Я понял вас. Еще раз благодарю за помощь, и мы были бы очень рады познакомиться с вашими героями. Это удивительно. Это невозможно, но я это видел своими глазами.

Глава 25

Между жизнью и смертью

Спасибо Ивану Марковичу — вырвал из рук товарищей. Не дал погибнуть от неумеренных восторгов и восхищения друзей. Сразу после разговора с командиром Владимир Ливанов тихонько улизнул со стоянки и двинул к себе домой. Слишком было шумно. Ребята как-то все не так поняли. Нормальное дело. Ну, атаковал вражеские бомбардировщики? Так не один же. Всей группой ударили. Ну, стрелки посбивали «Веллингтонов». Вот их и чествуйте. А летчик и комэск при чем?

После приземления, а еще больше после горячей встречи на аэродроме, Владимир чувствовал себя неуютно. Нет, не так все было, совсем не так, как положено. Даже подполковник не отругал как следует и не отстранил на пару дней от полетов, хотя должен был. Во-первых, Овсянников мужик, конечно, наш, но перестраховщик. Во-вторых, группе было рекомендовано искать запасной аэродром. В-третьих, нарушение наставлений как-никак.

Много еще причин для разноса. Перед посадкой Владимир был морально готов к тяжелому разговору с командиром. Первый вылет командиром группы, учебные полеты не в счет. Первый вылет, и такая оказия. Сумасшедшая атака на вражеские самолеты. Ливанов прокручивал в голове, вспоминал бой минута за минутой, секунда за секундой.

Он все сделал правильно. Ни одной ошибки. Даже то, что старые бомбардировщики приотстали от современных «ДБ-ЗФ», сыграло нам на руку. Так бывает — казалось бы бездумные, интуитивные действия приносят куда больше пользы, чем долгие размусоливания, вдумчивое обсасывание всех вариантов. Время-то уходит, а в воздушном бою времени всегда меньше, чем надо.

За подробный разбор полетов на совещании Владимир был спокоен. Свою правоту он докажет. Другое дело, Ливанов не думал, что все закончится так просто, и Овсянников вместо разноса прилюдно пообещал выхлопотать внеочередное звание и награды.

Махнув рукой на это дело и решив не ломать голову над проблемами, которые все равно от него не зависят, старший лейтенант заразительно зевнул. А выспаться не помешает. Завтрак подождет. Организм после пережитого боя настойчиво требует придавить по паре часов на каждый глаз. А значит, он все правильно сделал, отправившись домой.

У крыльца Ливанова догнал Хохбауэр.

— Постой, командир. Завтракать не пойдешь?

— Какой, к черту, завтрак?! Кусок в горло не лезет.

— То же самое. Выспаться бы, — проронил штурман и, обернувшись на аэродром, изумленно присвистнул, — смотри!

Такая неожиданная реакция Хохбауэра была вызвана видом садящихся «Мессершмиттов».

— Гости пожаловали, — пробурчал в ответ Ливанов.

В его голосе чувствовались усталость и раздражение. За эту ночь Владимир вымотался хуже некуда. В любой другой день он не отказал бы себе в удовольствии пообщаться с союзниками накоротке. Интересно же! Сколько раз встречались в небе. Сколько раз немецкие истребители грудью защищали возвращающиеся из сложного рейда поврежденные зенитным огнем бомбардировщики! Бывало и наоборот — истребители запаздывали к точке встречи, и тогда в эфир летели настойчивые просьбы о поддержке, перемежаемые отборной русско-немецкой бранью.

Все было. Вот только свидеться на земле до сих пор не удавалось. Истребительные эскадры базировались на побережье, зачастую на необорудованных площадках. Люди жили во времянках и палатках. И все ради того, чтоб хоть чуточку увеличить зону гарантированного перекрытия вражеской территории истребителями. Радиус действия «сто девятых» невелик.

В то же время бомбардировщикам и немногочисленным эскадрильям «Церштореров» достались аэродромы в глубине территории Франции, Бельгии и Нидерландов. Емкость бензобаков позволяла выбирать площадки получше, с твердым покрытием.

— Первым делом выспаться, — усмехнулся Макс. Он прекрасно понимал состояние своего командира экипажа.

Ливанов и Хохбауэр делили одну квартиру на двоих. Отдельное жилье полагалось только комэскам, заместителям комполка и старшим специалистам. Остальному летному и начальствующему персоналу досталось по комнате на человека. Дело житейское. Тут главное, чтобы с соседом повезло.

После вступления в новую должность Владимир мог бы переселиться в индивидуальную квартиру, но не хотел. Без Макса было бы скучно. Мужики давно сдружились, прикипели друг к другу душой. Оба спокойные, рассудительные, но и не чуждые хорошей шутке и буйной бесшабашной гулянке. Главное, чтоб в меру и не в ущерб службе.

Конечно, не обходилось и без конфликтов. Куда уж без них?! Но друзья не умели долго дуться друг на друга. Ссориться можно или серьезно, или на пять минут по пустякам. Короткая вспышка, выплеск, разговор на повышенных тонах — и всё, причина ссоры быстро забывалась.

Со временем такие пустячные стычки становились все реже и реже. Ливанов и Хохбауэр привыкли понимать друг друга с полуслова. Вот и сейчас оба, не сговариваясь, оставили самолет на попечение механиков и пошли отсыпаться. Положенный летному персоналу плотный завтрак был незаслуженно забыт. Ничего, за обедом наверстаем. Так и вышло.

В столовой друзья появились за четверть часа до положенного времени. Оба отдохнувшие, гладко выбритые, в отутюженной форме. В обеденном зале чувствовалось оживление. Многие однополчане ради сегодняшнего дня сменили комбинезоны и летные куртки на уставную форму.

Как рассказал Зубков, союзники приняли приглашение подполковника Овсянникова задержаться в гостях на полдня, отдохнуть, пока техники обслуживают самолеты, и скрепить боевое братство не только кровью, но и еще кое-чем. В светящихся азартом глазах стрелка-радиста ясно читалось, чем именно положено скреплять союз немецкой и советской военной авиации.

Что ж, дело хорошее. Глоток доброго вина иногда бывает полезен. Но только глоток, не больше. Этой ночью полк почти в полном составе идет на Ливерпуль. Прибывшему вчера в английские порты конвою необходимо уделить должное внимание, напомнить морячкам, что не следует возить в Англию так много вредных для здоровья грузов. Говорят, бомбить порт будем до тех пор, пока не приведем его в совершенно негодное состояние. Блокада должна быть полной. Если конвой прорвался к Острову, то у судов не должно быть возможности разгрузиться.

За стол сели, как всегда, экипажем. В таких вещах, как совместная трапеза, летчики не признавали разделения на начальствующий и рядовой составы. Пока солдаты БАО накрывали столы, разносили по залу тарелки с горячим, испускающим неописуемый аромат куриным супом с лапшой, можно было спокойно поговорить с товарищами, обсудить последние новости.

Разумеется, разговоры так или иначе шли вокруг сегодняшнего авианалета, воздушных боев и немецких истребителей. Тем более вот они — сидят за столиками в дальнем углу, терпеливо ждут, когда им принесут обед. Обычные люди, на первый взгляд, ничего особого. Если бы не форма люфтваффе и некоторая скованность, никто бы и не отличил гостей от вольготно облокотившихся на спинки стульев советских летчиков.

— Видите? Вон, за третьим столом, тщедушный такой, — Фролов бесцеремонно ткнул пальцем в сторону гостей, — это он англичанина таранил.

— Наш человек, — согласился Макс.

— У него брат погиб, — продолжал стрелок.

Видимо, Виктор Фролов успел до обеда разузнать все подробности, все, о чем говорили командиры и что долетело до ушей стрелков, механиков и ребят из роты охраны. Выглядел здоровяк посвежевшим, в глазах светится огонек, внешне и не поверишь, что стрелок не спал со вчерашнего дня.

— Сегодня утром его сбили. «Спиря» зашел в хвост и срезал одной очередью. Вот обер-лейтенант и разъярился, того англичанина, что брата убил, догнал и расстрелял в упор.

— Может, брат выпрыгнул? — предположил Ливанов.

— Нет, все видели, как он в поле западнее хутора упал. А английский летчик успел выпрыгнуть, так немец ему стропы парашюта крылом срезал. У парня явно в голове все перемкнуло. Обезумел. Ребята рассказывали, он, как приземлился, так и не отходил от своего ястребка. Сидел под крылом и что-то лопотал по-своему. Как будто с самолетом разговаривал.

Грустная история. Настроение незаметно испортилось. Слушая рассказ Фролова, Владимир невольно скрипнул зубами, скулы свело судорогой. Стрелок, сам того не зная, невольно затронул глубокую, еще не затянувшуюся рану в душе старлея Ливанова.

Владимир сосредоточенно хлебал суп. Вкус еды не чувствовался совершенно. Даже когда принесли второе, горячие, размером в полтарелки котлеты с тушеной капустой, старший лейтенант только глубоко вздохнул и вяло запустил вилку в тарелку. Ел он механически, только чтобы наполнить желудок, потому что так надо.

Мысли Ливанова были далеко. Он, замкнувшись в себе, размышлял, до чего может довести человека эта проклятая война. Вспомнился первый боевой вылет. Перед глазами снова предстал горящий «Юнкере», упрямо прущий к вражескому аэродрому. Эскадрилья «Сто десятых», практически самовольно бросившаяся в огонь сражения, против превосходящего противника. И это вместо того, чтобы спокойно довести бомбардировочный полк до своей базы. А ведь никто не заставлял «Me-110» лезть в волчью пасть, сами ввязались в драку. Не смогли, стиснув зубы, смотреть со стороны, как англичане чехвостят неповоротливых «Хейнкелей». Знали, что у них мало шансов выжить в бою с верткими, легкими и чертовски опасными «Спитфайрами», а все равно атаковали.

Жизнь и смерть. Иногда невозможно отличить одно от другого. Иногда нельзя переступить через себя, нельзя однозначно выбирать жизнь. Парадоксально? Но так и есть. Как тот невысокий худенький паренек с не по возрасту серьезным, изрезанным глубокими морщинами лицом и погонами обер-лейтенанта люфтваффе на плечах. Он тоже сегодня решил, что ему больше незачем жить, и выжил назло всем. Окружающие скажут — счастливчик. Скажут и не поймут, что человек дорого бы дал, лишь бы избежать такого «счастья» — мстить за близкого человека.

* * *

К середине ноября зима полностью вступила в свои права. Снег выпал ко Дню Революции, к середине месяца намело как следует. Вечер. Темно. Освещенный тусклыми фонарями перрон. Паровоз медленно, как бы нехотя, втянул состав под навес и остановился, окутанный клубами пара. Уставший от дороги и немного замерзший в продуваемом всеми ветрами вагоне Володя Ливанов одним из первых выскочил на перрон, благо весь его багаж помещался в небольшом потертом чемоданчике.

— Ну вот я дома, — пробормотал себе под нос молодой человек, продираясь через толпу встречающих, провожающих и отъезжающих. На привокзальную площадь он прошел не через здание вокзала, а напрямик, через неприметную калитку в ограде. Та самая, примеченная с детства калитка. Дворовые мальчишки в свое время любили бегать на вокзал, смотреть на поезда.

Да, вокруг ничего не изменилось. Помпезное здание вокзала, часы на башне, брусчатка под ногами. Всего-то год прошел с небольшим. Даже трамвай продребезжал и остановился перед стрелкой приметный. На желтом борту вагона вырисовывалась цифра «18». Володя ясно видел, что восьмерка полустерлась и похожа на тройку. Хм, до сих пор в депо ни у кого руки не дошли подправить номер. Или привыкли все, не обращают внимания.

Вагоновожатым в этом трамвае должен быть рыжеусый, круглолицый здоровяк. Дядей Мишей его звали. Помнится, он всегда громко ругался и, бывало, останавливал трамвай и выскакивал из кабины, чтобы прогнать прицепившихся к «колбасе» шкетов.

Эх, неплохо бы сейчас самому вспомнить детство, прокатиться на «колбасе»! При этой мысли Володя многозначительно хмыкнул себе под нос. Не стоит. Не хватало еще новенькой шинелью за какую железку зацепиться или еще хуже — попасться милиции. Позору потом не оберешься.

Нет, детские шалости остались в прошлом, на этот раз Ливанов ехал, как законопослушный гражданин, на задней площадке. Хорошо, бесплатно. При виде курсантских значков кондуктор только кивнул и прошел мимо, обилечивать штатских. Видимо, и не узнал бывшего озорника.

Дома Володю встретили с распростертыми объятьями. Родители и брат только-только пришли с работы. Задержались немного, батька объяснил, что на профсоюзном собрании месяц назад решили продлить смену еще на час. План мужики хотят перевыполнить, да и премичишка будет нелишней. Директора уломали, клятвенно уверили, что все будет без последствий, а отдохнуть успеют. Тем более зима наступает, дома делать особо и нечего, вот летом — другое дело, все строго по графику.

Родные, конечно, обрадовались нежданно-негаданно вернувшемуся домой курсанту. Мама все не могла в себя прийти, как на пороге с охами да причитаниями обняла Володьку, так весь вечер от него не отходила, словно боялась его отпустить.

Батька и брат, потискав и потрепав по загривку блудного сына, быстро ускользнули на кухню накрывать на стол. В доме Ливановых работу не делили на мужскую и женскую. Кто может, у кого время есть, тот и делает. Потому, наверное, и споров у них практически не бывало. Пока Володя раздевался и распаковывал свой немудреный скарб, с кухни потянуло ароматами жаренной на подсолнечном масле картошки и вареного мяса. По доносившимся замечаниям Димы можно было понять, что все это было приготовлено и не доедено с прошлого вечера, оставалось только разогреть.

Через десять минут сияющий, как новый полтинник, батька заглянул в комнату и провозгласил, что, дескать, просим всех к столу, да не мешкать. К этому времени Володя уже немного утомился от маминых расспросов: что там да как? Не слишком ли тяжело в армии? Не мучают ли командиры? Как вас кормят? Хуже, чем дома? Где живете? Не мешают ли товарищи по казарме спать?

Отвечал Володя в основном односложно. Действительно, если рассказывать все как есть, целого вечера не хватит, и неинтересно это. А насчет «спать мешают», так все соответствует, именно курсант Владимир Ливанов и отличался склонностью к ночным бдениям в подходящей компании. Ребята в их роте подобрались хорошие, любили после отбоя время коротать за разговорами и глотком вина. Бывало, и пели под гитару, но это тихонько и когда никто из наставников или дежурных командиров не мешал. Рассказывать о таких вещах неудобно.

Когда мама перешла к расспросам, как люди в Оренбурге живут, Володя задумался. За пределами училища он бывал нечасто. Увольнения в город давали редко. А уж летом, в полевом лагере, тем более они не нужны. Все одно, кругом степь до горизонта, холмы и речка Донгуз. Зато арбузы и дыни в Оренбуржье вот такие растут! Арбузы в пуд весом, сладкие как мед. Одного хорошей компании хватает на вечер. Жаль, с собой взять не догадался. Порадовал бы родных, если б доволок до дома.

Ничего, без гостинцев свои не остались. Вместо арбуза Володя привез мешочек с сушеной дыней. Девицы-казачки из местного колхоза летчиков угощали. Штука вкусная. Конечно, с настоящей, спелой дыней не сравнится, но зато хранится хорошо и в багаже много места не занимает.

На кухне батя и Дима расстарались. Поставили посреди стола сковороду жаренной с грибами картошки. Осенью набрали, пережарили на масле и убрали в ледник. От стоявшего рядом котелка с мясом шел такой аромат, что дух захватывало. Давненько Володя такой вкусности не едал. Сальца, конечно, порезали, лучок, сметана в горшочке, соленые огурчики. Ужин получился царским. А самое главное, батька поставил на стол бутылку наркомовской. Володя сбегал в комнату и извлек из чемодана фляжку красного крымского вина, продавалось такое в кооперативной лавке близ училища.

Разлив водку по рюмкам, батька подмигнул Володе.

— Ну, давай, сынок. Чтоб не забывал нас. Родной дом завсегда тянет.

Первая пошла легко. Выпил залпом, как отец. Огненная жидкость приятно обожгла пищевод и разлилась по желудку. С непривычки Владимира передернуло, рука сама потянулась к тарелке с нарезанным салом.

— Вот так. Давай, братишка, по-нашему, по-русски, — ободряюще улыбнулся Дима, — закусывай!

— Неплохо, — выдохнул Володя.

Вкус сала перебил резкий привкус спиртного во рту. Водка действовала быстро, по всему телу разлилось тепло, в голове зашумело. Расслабуха… Хорошо-то как! Вернулся домой. Только сейчас до парня дошло, что он целый день почти ничего не ел. Собранный в дорогу узелок с бутербродами закончился утром, а тратить деньги на привокзальные забегаловки было жалко.

Отодвинув в сторону рюмку, Володя налег на картошку с мясом. Краем глаза он уловил одобрительный кивок бати. Старший Ливанов тоже не спешил разливать по второй. Успеется. Утолив первый голод, родня разговорилась. Опять пошли расспросы, как там в училище, да не из голодного ли края Володя приехал?

— Хоть сами расскажите, что нового и как жизнь идет, — взмолился немного захмелевший и уставший курсант, — у меня уже язык заплетается.

— Да все у нас по-прежнему. Петровы квартиру получили. Две комнаты с кухней. Дружок твой Вася Наговицын женился.

— Да ну?! И как?

— На своей зазнобе. Помнишь, как он на подоконник цветы закидывал, — хохотнул Дима. — Ты еще на стреме стоял.

— Помню. Молодец Вася. Надо его навестить, забыл меня, поди.

— Я его неделю назад видел, — добавил отец. — Возмужал, настоящий справный мужик. О тебе расспрашивал, жалел, что вместе не уехали. Лена у него последние месяцы дохаживает, скоро твоего дружка отцом сделает.

— Молодчина. Добился своего, — Володино лицо расплылось в счастливой улыбке. — Любил он ее сильно.

— И сейчас любит, — согласилась мама и тут же перевела разговор. — А Сидорчуки скоро в новый дом переедут. Маня хвасталась, им вне очереди дают. Митрич-то стахановец, профсоюз и подсуетился, где это видано, чтоб передовик с семьей по чужим углам мыкался?

При этих словах батька отвел взгляд в сторону и тяжело вздохнул. Нет, это не новой квартиры для Сидорчуков касалось, дело в другом, как будто затронули за разговором какую-то струнку, и резануло по душе острой болью.

— Я как раз перед отпуском получил письмо от Насти. Они живут там же? Не переехали? Вроде собирались брата отселять.

— Живут-то да, да вот… — Дима осекся, умолк под строгим взглядом отца.

— Ты, сынок, не переживай. Все образуется. Училище свое закончишь, командиром станешь, все само и наладится, — тараторила мама. — Ты, главное, не переживай.

— Подождите! Что случилось? Она замуж вышла?! — Володя буквально подпрыгнул на месте. К горлу подступил ком, дыхание сперло. — Как?! Настя ведь писала!!!

— Ты, главное, не горячись, — мама схватила сына за руку, пытаясь удержать.

— Подожди, Наталья, — процедил батька сквозь зубы. — Дело такое было.

Выяснилось, что полгода назад, летом в город перевели из Туркестана нового энкавэдэшника. Старший лейтенант Назмиев. Рахмон его зовут или как-то похоже. Черт этих нерусских разберет. Молодой, горячий, смуглый, волосы вьются, глаза черные, горят. Красавчик, в общем. За дело Назмиев взялся как следует. Начальство о нем, говорят, хорошего мнения.

Успел двух троцкистов разоблачить. Завбазой Шендеровича и Мишку Гаймашева. Хитрые жуки оказались, в газете об этом деле писали. Не только приворовывали, но и саботажничали по наущению Франции.

— Это еще бабушка надвое сказала, — прокомментировал Дима.

— А ты не лезь поперек батьки, смотри, ляпнешь где-нибудь, сам потом свой язык трижды проклянешь, — при этих словах мама дала Диме подзатыльник.

— Этих давно следовало к стенке поставить, — батька поддержал старшего сына, — пусть не шпиены, но троцкисты и воровали знатно. Ты, Володя, слушай, что дальше было. Старлей Назмиев был холост, девушки на него заглядывались. Уж больно хорош собой, да в чинах. Но сам он на женский пол особого внимания не обращал, все больше время на работе проводил, а на выходные любил в ресторане гульнуть. Есть у человека такая слабость, к хлебному вину неравнодушен, а как выпьет лишку, дурной становится. Его уже дважды домой приносили и морду раз в подворотне начистили. Говорят, что свои же товарищи из органов. Оргвыводов начальство пока не делало, думали, образумится.

А вот две недели назад приключилась история. Рассказывают разное, но все в одном сходятся: Назмиеву этому по пьяной лавочке Настя приглянулась. Встретил в клубе и предложил вместе жить. Настя девушка гордая, послала его дальним лесом. Энкавэдэшник пытался было приставать, да его ребята оттерли. Степан Анатольевич сам Назмиева за двери выставил и прилюдно пообещал женилку оторвать и в рот засунуть, ежели тот еще к кому полезет.

Через день, люди говорили, Назмиев трезвый, при параде, Настю вечером у дома ждал с корзиной цветов. Только она не остановилась, прошла мимо и не обернулась. Гордая она была, наша девочка. — Здесь батька остановился, прочистил горло, ему было трудно говорить, плеснул в рюмку водки. Заглушив боль наркомовской, отец продолжил повествование.

— Плохо все закончилось. На следующий вечер Настя не вернулась домой. Искали ее по всему городу, милицию подняли. Родители и братья чуть с ума не сошли, весь город перерыли, на работе расспрашивали: когда ушла, с кем разговаривала, кто ее видел.

Нет, как сквозь землю провалилась. Только через три дня милиционеры отыскали тело. На окраине, Шуховский конец, овражек за огородами. Там под стогом сена ее и нашли.

Батька прямо не сказал, но по намекам и обмолвкам Володя понял, что Настю не просто задушили. Сначала девушку изнасиловали, только потом убили. Наверное, чтоб не заявила в милицию на насильника.

Володя сидел, уперев невидящий взгляд в стол, беззвучно внимал горьким словам отца. Вот так все и закончилось. Прямых улик, указующих на Назмиева, не было, но весь город считал, что это именно его работа. Больше некому. Тем более что в тот злосчастный вечер энкавэдэшника никто не видел. Вроде бы был на работе или дома, жил он один в небольшой квартирке в старом доме на улице Раскольникова.

— Все понятно, — выдавил из себя Владимир.

Застолье было окончательно испорчено. На попытавшегося затянуть песню и тем самым поднять всем настроение Диму зашикали со всех сторон. На скорую руку поужинав, Ливановы вернулись в комнату. Недопитую бутылку водки мама убрала в шкаф. Не до вина сегодня.

Наблюдая за батькой и братом, собирающими запасную кровать из кладовки, Владимир неожиданно для себя вспомнил о револьвере в кармане шинели. Ствол Ливанов купил по случаю на толкучке за Туркестанской улицей у сильно поддатого мужика, по виду не местного. Хорошая машинка, не жалко было за нее 25 рубликов отдать, да еще пятерку за две пачки патронов.

Володя брал волыну, не особенно задумываясь, что с ней делать — вещь полезная. Незарегистрированный ствол всегда может пригодиться. Хранил он его на вещевом складе в своем чемоданчике. Самое лучшее место, никто и помыслить не может, что в вещах курсанта на полке склада найдется что-то незаконное.

Глава 26

Перелом

Незаметно наступил октябрь. Жизнь в полку давно шла по накатанной колее. Все перетерлось, устаканилось. Даже к боевым потерям привыкли, главное, чтоб не превышали среднюю норму. А кто установил этот норматив? Да сама жизнь. Два-три экипажа при ударе по сложному объекту в условиях плотной, оснащенной радиолокаторами ПВО.

Из обычного ночного налета на большую дальность тоже, бывает, не все возвращаются. Но здесь легче, разве что самолет с экипажем из молодого неоперившегося пополнения сгорит в огне войны или промахнется при возвращении мимо аэродрома. Это и считается нормой для сплоченного, обстрелянного дальнебомбардировочного полка.

Цинично? Но такова жизнь. Даже идеально подготовленная и проведенная операция не гарантирует бескровной победы. Другое дело — потери можно снизить. Именно это и характеризует способности командира. Овсянников, его заместители и командиры эскадрилий постепенно набирались опыта, учились на своих и чужих ошибках. Командование корпуса, в свою очередь, тщательнее готовило групповые массированные удары по стратегическим объектам.

Кроме того, в конце сентября корпус получил два звена дальних ночных охотников. Те же самые «ДБ-ЗФ», но без бомбардировочного оснащения и с усиленным стрелковым вооружением: пушка ШВАК и две крупнокалиберные «березы». Неплохо для схваток с английскими ночными перехватчиками, такими же перевооруженными бомбардировщиками.

Теперь в первом эшелоне к цели вместе с осветителями и разведчиками шли ночные охотники. Истребители патрулировали район и при случае перехватывали вражеских ночников. По неподтвержденным данным даже кого-то сбили.

Жизнь идет, полк работает. Казалось бы, можно радоваться и продолжать работу. Когда-нибудь все это закончится, мы победим, и выжившие вернутся домой. Все упиралось в одно маленькое «но». Подполковник Овсянников не зря волновался, на дворе октябрь месяц, скоро наступит День Революции, а противник до сих пор не сломлен.

Мелочи? Казалось бы, еще немного, и союзники начнут форсировать Ла-Манш. Английское сопротивление ослабевает. Это хорошо видно по последним неделям боев. Да, наземная ПВО у противника сильна. С каждым днем у них все больше и больше пушек.

Вместо разрушенной в августе передовой линии радиолокационных станций лимонники строят новые радары вдали от побережья. У них уже появились мобильные радары на шасси тяжелого грузовика. Хорошо, что пока их мало и у них маленький радиус действия, но зато бороться с мобильными станциями практически невозможно.

Воздушное наступление шло медленно, перелом наметился только к середине осени. Английская авиация оказалась слишком сильна даже для хваленых люфтваффе. С большим трудом, ценой страшных потерь, союзникам удалось за три месяца завоевать господство в воздухе над южной Англией. Лишь благодаря почти ежедневным авианалетам и слаженной работе ночной бомбардировочной авиации по вражеским промышленным объектам. Антиимпериалистический пакт приблизился к победе.

Однако время было упущено. Пусть подполковник Овсянников многого не знал, пусть он о некоторых вещах только догадывался, но даже ему было ясно, что перебрасывать войска на утлых суденышках и баржах через Ла-Манш в непогоду — сродни самоубийству. Глубокая осень, время штормов. Да еще английский флот поблизости. Несмотря на заверения Геринга и Кессельринга, далеко не все были уверены, что наша авиация сможет прикрыть район высадки.

Впрочем, наступление продолжается. И союзники явно продолжают наращивать силы. Об этом и шел откровенный разговор между Овсянниковым, Савинцевым и Гайдой. На дворе глубокая ночь, аэродром спит, почти все исправные самолеты в небе. Наш корпус сегодня работает по Ковентри, Бирмингему и прилегающему промышленному району. Как обычно, полковник Судец поднял в воздух все наличные силы и настоял на том, чтоб экипажи взяли бомбы в перегруз. Цель недалеко, поэтому оружейники подвешивали по полторы-две тонны.

Глубокая ночь, на командном пункте полка тихо, настольная лампа освещает карту, полупустые кружки с чаем, раскрытый журнал дежурства. В помещении, кроме дежурного лейтенанта Гордеева, собрались командир полка, штурман и особист.

— Я думаю, наши не будут тянуть кота за хвост и настоят на десанте, — задумчиво произнес Михаил Гайда.

— Откуда дровишки? — майор Савинцев бросил на товарища ехидный взгляд искоса.

Всем было известно, что Гайда только позавчера вернулся из Реймса, куда его вызывали вышестоящие товарищи. О цели и причине поездки особист отмалчивался, но по некоторым намекам, брошенным случайно фразам, обмолвкам наблюдательный человек мог понять, что руководство особого отдела корпуса капитаном Гайдой довольно и не валит на него вину за слабую работу с местным Сопротивлением.

— Сорока на хвосте принесла. В штабе наши моряки крутятся. К чему бы это?

— Этой новости семь лет в обед, — влез в разговор Гордеев. Дежурному явно было скучно.

— Узко мыслите, товарищ лейтенант, — добродушно пробурчал Овсянников. — У моряков свое командование и свое подчинение. Они с авиацией согласовывают только время и маршруты возвращения кораблей на базы, да и то за день до срока.

— А морячок, между прочим, служит на «Марате», — улыбнулся Гайда, — какой-то там третий помощник командира. Разговорились мы с ним, пообщались. Он собирается возвращаться на корабль и интересовался, как бы найти попутный борт до Осло.

— Интересно девки пляшут, — съехидничал Савинцев. — Получается, эскадру перегнали в Норвегию? Старая галоша «Марат» не рассыпался в датских проливах?

— Доплыл, — поддержал особиста подполковник. — Семенов проболтался: дескать, с Балтики выгнали чуть ли не все, что плавает. Да ты же сам рассказывал, — комполка повернулся к Гордееву, — позавчера на обратном пути от Апон-Тайна видел в море «Кирова» и тройку эсминцев.

— А не показалось? Это точно крейсер был?

— Не на того напали, товарищ майор, я специально снизился и прошел вдоль борта. Точно, «Киров». Его ни с кем не спутать, и флаг наш. Из эсминцев два наших, типа «Гневный», и один немец.

С Гордеевым не спорили, понимали, что врать летчик не будет. Тем более кроме него корабли видели еще два экипажа бомбардировщиков. Просто немного странно, что наши моряки перебазируются на передовые позиции.

— Я понять не могу, какая польза от старичка «Марата»? — высказал общее мнение Гайда. — Отвлекающий маневр?

— Зачем так грубо? На корабле дюжина башенных орудий, войдет в пролив и перепашет все английские батареи у Дувра.

— А английский флот?

— От кораблей его пикировщики прикроют, — авторитетным тоном заявил Савинцев.

— Англичане в августе наши порты здорово разбомбили. Мюллер рассказывал, потопили чуть ли не треть десантных посудин.

— У страха глаза велики, — хмыкнул Овсянников, — лимонников в последние налеты хорошо потрепали. «Мессеры» оторвались по полной, уделали козлов, как бог черепаху.

— Так они последнее время больше аэродромы бомбили.

— Вот именно.

Что еще хотел сказать Овсянников, так и осталось неозвученным. Подполковника перебил телефонный звонок. Иван Маркович не успел изумиться — кому там еще не спится? — как ему уже передавали трубку. Звонок из штаба корпуса, на проводе сам Судец.

— Подполковник, почему не спишь? — первым делом поинтересовался комдив.

— Жду возвращения группы, товарищ полковник. Задание сложное.

— Так ты каждую ночь на КП сидишь?!

— На сердце сегодня неспокойно. Ребятам возвращаться мимо Лондона. Сами знаете, сколько там истребителей и зениток.

— Ерунда, — легкомысленным тоном заявил Судец. — Английскими аэродромами занимаются «сто десятые» и «Юнкерсы».

— Добре.

— Тебе не сообщили, потому что союзники просили сохранять секретность. Извини.

— Не за что, товарищ полковник.

— У тебя на аэродроме свободные капониры и стоянки есть? — Естественно, комдив звонил не для проверки, кто там бодрствует на КП подопечного полка, и уж тем более не ради того, чтобы проинформировать Овсянникова о налете союзников на вражеские аэродромы. Особенно учитывая, что результативность ночного удара по аэродромам близка к нулю. Максимум удастся помешать взлету ночных истребителей.

— Есть. Могу принять две штатные эскадрильи, — несмотря на постоянно прибывающее пополнение, в полку на вчерашний день был сорок один бомбардировщик. Это без учета двух учебных «ДБ-ЗФ» и разъездных «У-2».

— Озадачь своего Вайкулиса. Послезавтра примете полк транспортной авиации.

— Как это принять полк транспортной авиации? Мы ведь бомбардировщики, — не понял Овсянников. На миг Ивану Марковичу почудилось, что Судец решил дать ему в подчинение еще один полк.

— Вот так и примете. Разместите самолеты в укрытиях, позаботитесь о личном составе. Механиков предупреди, пусть вспоминают все, что знают о «ТБ-3».

— Разместим, товарищ полковник. Если подкинете технику, выроем дополнительные капониры.

— С техникой сложно. Подумаю, чем можно помочь, — пообещал комдив. — И еще: в ближайшие дни твой БАО усилят. Надо срочно строить бараки для людей. Рассчитывайте минимум на батальон пехоты. Я со своей стороны напрягу союзников, пусть освобождают дома в ближайших деревнях и в городе, но и ты разворачивай военный городок. Стройматериалы будут. Транспортники привезут армейские палатки. Работай, подполковник. Нам недолго осталось в этой дыре куковать. — На такой оптимистичной ноте разговор завершился. Полковник Судец пожелал бомбардировщикам чистого неба и положил трубку.

— Будем строить городок, — пробурчал себе под нос Овсянников, аккуратно записывая в блокнот указания комдива.

— Что строить? — поинтересовался Савинцев.

— Десантников будем принимать. Что же здесь непонятного?

Комдив прямо не сказал, кто именно прибудет на воздушную базу, но Овсянников и сам все понял. Все элементарно складывается, как дважды два. Полк транспортной авиации — это четырехмоторные, неповоротливые, тихоходные и уже порядком устаревшие «ТБ-3». БАО усиливают людьми и озадачивают строительством бараков. Вслед за этим на аэродром должны прибыть солдаты. Естественно, это будет воздушно-десантная часть. И естественно, не немцы, а наши. У союзников всего две или три дивизии. Перебрасывать на Остров их будут свои же «Ю-52».

— Готовимся к решающей битве? — развеселился Гайда.

— Нет, помогут твоих инсургентов ловить, — съязвил майор Савинцев.

— Инсургентов, говоришь. Дело хорошее, — особист не обиделся на едкое замечание штурмана. — Можно ловить, а можно не ловить. Много ли от них вреда?

Овсянников недоверчиво хмыкнул и почесал пятерней в затылке. По всему выходило — прав капитан Гайда. Ой как прав оперуполномоченный особого отдела. Что бы ни было причиной, грамотная работа особиста, усилия немецкой фельджандармерии или и то, и другое вместе, но активность подполья в последние недели находилась где-то на нулевой отметке. Даже на дорогах не безобразничали.

Правда, неделю назад в очередной партии молока и творога, купленной интендантами у местных аборигенов, обнаружилась калильная соль. Происшествие анекдотичное по своей сути. К счастью, единственными жертвами этой диверсии оказались повар и трое солдат БАО. Отпробовали парного молочка по паре кружек на брата. Примесь, естественно, сработала, и все четверо, держась руками за штаны, помчались в сортир. Первым успел красноармеец Худяков, остальным пришлось довольствоваться ближайшими кустами.

Калильной соли неизвестные доброжелатели не пожалели, солдатские желудки и кишечники прочищались, словно из пожарного брандспойта. Перепуганные, бледные от обезвоживания жертвы поплелись в медпункт. Здесь военврач третьего ранга Татаринов и поставил им диагноз. Всех четверых определили в отдельную палатку и назначили им обильное питье с марганцовкой, пока работа кишечника не восстановится.

А вот интендантом капитан Гайда занялся лично. Особист поначалу решил, что снабженец решил «сэкономить» казенные средства и купил испорченные продукты. Нет, бедняга клялся и божился, что взял все свежее у проверенного поставщика и лично порывался выпить все злосчастное молоко, три сорокалитровые фляги. Затем наступил черед самого «проверенного поставщика», крестьянина из близлежащей деревушки Балле.

Для поездки в деревню особист взял с собой отделение красноармейцев из аэродромной охраны. Люди уже успели познакомиться с манерой капитана Гайды вести допросы, поэтому заранее предвкушали незабываемое и поучительное зрелище. Михаил Иванович не обманул ожидания ребят. Первым делом он попросил водителя полуторки не останавливаться перед воротами крестьянской усадьбы, а заехать во двор прямо через закрытые ворота.

Как Гайда и рассчитывал, разевающий рот в безмолвном крике, с вылупленными глазами фермер выскочил во двор и застыл перед капотом машины. Опомниться ему не дали. Солдаты аккуратно взяли диверсанта под руки и препроводили в дом. Сам капитан Гайда прошел следом, не забыв при этом отдать приказ обыскать усадьбу и доставить для разговора всех, кого найдут. Вскоре в гостевой комнате собралось все семейство крестьянина. Не по своей, естественно, воле.

Допрос продолжался недолго. На сцене появилась банка со злосчастным молоком. Взятый на операцию интендант лично напоил крестьянина. Естественно, с помощью солдат. Ровно через три минуты молоко подействовало. Гайда не был садистом, поэтому саботажнику дали пустое ведро, на котором тот и просидел всю дальнейшую беседу. Без штанов, посреди комнаты, перед глазами своей жены, свояченицы и троих детей.

Пока крестьянин на своей шкуре познавал прелести молока с калильной солью, капитан Гайда прочел ему избранные цитаты из «Капитала» Маркса в своем переводе на французский. Те, что касались маниакальной страсти предпринимателей к росту нормы прибыли.

Крестьянин особо и не запирался, не до того ему было. Очень быстро особист выяснил все, что хотел. Слабительное во фляги с молоком подсыпал двенадцатилетний сынишка фермера Марсель. Надоумил паренька на эту подлость некий дяденька, иногда приезжавший в деревню за продуктами. Раскрасневшийся шкет буравил глазами пол и путано рассказывал, как месье Бернард расспрашивал его о покупателях в советской военной форме и как подговорил сыграть с оккупантами веселую шутку. Выяснился и метод убеждения, примененный месье Бернардом, — вульгарные три марки. По одной за флягу.

Гайда хотел было надрать уши юному диверсанту, но, глядя на перекошенное от ярости лицо фермера, понял, что шкет получит свое сразу после ухода советских солдат. Заработанные Марселем три марки не спасут честь отца семейства, вынужденного восседать на ночной вазе в центре гостевой комнаты перед глазами своей семьи. Что ж, зато урок запомнится надолго. Еще раз, подробно порасспросив обоих, как выглядит этот самый Бернард и у кого он обычно покупает творог, зелень, сыр и мясо, особист попрощался с хозяевами. Вопрос решен, в будущем можно не опасаться приобретать в этой деревне продукты. Урок пойдет впрок. Крестьяне сами трижды все перепроверят, перед тем как предлагать советским интендантам.

Этот случай характеризовал капитана Гайду, как умного, доброго человека и прекрасного специалиста, владеющего своим делом. Если вопрос не решался в лоб, особист всегда находил альтернативное решение, так или иначе приводящее к нужному результату. При этом Михаилу Гайде претило излишнее насилие, он обычно старался найти мягкое решение проблемы.

— Товарищ подполковник, — Гайда медленно потянулся, его лицо приобрело задумчивое выражение, — если через день к нам перебросят транспортную авиацию, а затем десантников, надо уже сегодня подумать над режимом секретности.

— Секретность? — усмехнулся Савинцев. — А как ее сохранить? Все же видно. Наши стоянки можно наблюдать с возвышенности у перекрестка. Десантники прибудут поездом, скорее всего. На станции куча народу. Начнем строить казармы, палаточный городок, интенданты стройматериалы привезут. Эх, какая там секретность!

— Ошибаешься, — промурлыкал особист, — видеть и понимать — это не одно и то же. Можно такое показать, так замаскировать, что англичане донесения своих шпиков примут за бред сумасшедшего.

— Ты что, собрался на аэродроме возвести Эйфелеву башню?

— Хорошо подмечено. Кто, кроме летчика, отличит старый транспортник от бомбардировщика? Кто поймет, что за люди прибыли? И сколько их вообще? — Овсянников первым догадался, к чему клонит оперуполномоченный.

— Еще один полк приняли, второй БАО появился, аэродромную охрану усилили, — продолжал Гайда. — Я упрошу командира десантников выделить людей для патрулирования окрестностей. Поможешь, Иван Маркович?

— Помогу. Вместе уговорим.

— Меня больше беспокоит другое. Люди в увольнениях общаются с аборигенами. Болтают в кафе и на толкучке. Будь я на месте лидера Сопротивления, давно бы сориентировал своих агентов на поиск контактов, — блуждавший до этого взгляд особиста остановился на лейтенанте Гордееве. — И как я раньше не додумался, — еле слышно пробормотал Михаил Иванович себе под нос.

— Так что там насчет местных? — переспросил Савинцев.

— Язык надо держать на привязи. Помнишь плакат: «Болтун — находка для шпиона»? Вот то-то и оно! — в глазах Гайды сверкнули искорки. Вспомнив все, что слышал краем уха о похождениях бравых летунов в Лa Бурже, особист решил попробовать сыграть в одну старую как мир игру.

— Младший лейтенант Антонов и стрелок Бергадзе половину местных дамочек перепробовали. Наш любимый Вайкулис дружит со спекулянтами и недобитыми капиталистами. Старлей Ливанов нашел себе зазнобушку подозрительно непролетарского происхождения, мало он ей хвастает? Сам знаю, любят летчики пустить пыль в глаза, наговорить с три короба.

Овсянников и Савинцев пристально уставились на разглагольствующего особиста, в их глазах явственно читалось горячее желание заставить его заткнуться и не возводить поклеп на летный состав. Профессиональная солидарность давала о себе знать. Пусть ты и друг, но у нас свои законы и военные летчики своих не выдают.

Сам Гайда в этот момент искоса поглядывал на спину Гордеева. По напряженной фигуре лейтенанта было видно, что он, как губка, впитывает каждое слово особиста. Вспомнилось, что он дружит с Ливановым. А значит, первым делом перескажет товарищу все, что сегодня слышал, и предупредит быть осторожнее, нет, не с француженкой, а с особистом. Гайду это, в принципе, устраивало.

Капитан лениво расстегнул гимнастерку, извлек из внутреннего кармана портсигар и поднялся на ноги. Проходя мимо Овсянникова, он как бы случайно задел подполковника ногой.

— Пойду разомнусь. Спина затекла, пока тут задницу отсиживал.

— Иди, пройдись, — неестественно ласково протянул комполка, — заодно о своей секретности подумаешь.

Выждав несколько минут после ухода особиста, Иван Маркович решил проверить готовность прожектористов. Возвращение группы Чернова ожидалось с минуты на минуту. Плотно закрыв за собой дверь, Овсянников закурил и повернулся к ожидавшему его Гайде.

Глава 27

Друзья и подруги

Второй вылет за ночь. Октябрь не каждый день радовал летной погодой, но зато когда метеорологи давали добро, корпус выкладывался по полной. Тем более что командование в последние дни выделяло полкам цели в южной и средней Англии. Полетное время меньше, в небе больше наших ночных истребителей, и вражеская ПВО уже не та, что в августе. Чувствуется, английская оборона понемногу расшатывается.

После приземления старший лейтенант Ливанов спустился из кабины на землю по лестнице, подставленной механиками, со стоном сбросил наземь парашют и расстегнул реглан. Хорошо-то как! Отдать самолет в руки механиков и можно немного отдохнуть, прийти в себя после горячки боя.

Стрелки и штурман вскоре присоединились к своему командиру. Макс сдержанно курил, прислонившись к стойке шасси. Фролов и Зубков возбужденно рассказывали ребятам, как лихо они отбивались от «хариков» и «спирей» на отходе. Второй удар наносился под утро, и домой самолеты возвращались при свете солнца.

Слушая похвальбу стрелков, Владимир сдержанно усмехнулся. Вражеских истребителей было мало, атаковали они нехотя, стреляли издали и сами старались не лезть под пулеметы бомбардировщиков. Пара минут волнений, и на помощь бомбардировщикам пришли две эскадрильи «эмилей», быстро разогнавшие англичан.

Докурив сигарету, Ливанов затоптал окурок и направился к собравшимся на краю летного поля летчикам, штурманам и стрелкам 4-й эскадрильи. Все на месте. Все живы, здоровы. Владимир намеренно садился последним, выждав, пока приземлится последний самолет его эскадрильи. Кроме ведомых, естественно. Паша Столетов и Семен Загребущий предпочитали даже над своим аэродромом держаться в хвосте ведущего. Что ж, это их право. Зато в бою обоих никакими силами не заставить покинуть свое место в строю.

— Ну, что скажете, мужики? Кто сегодня поле пахал?

— Все точно по цели отбомбились, комэск, — первым отозвался Сергей Широв, штурман в экипаже Столетова.

— Точно все? — вопрос звучит привычно. Возглавив эскадрилью, Ливанов быстро приучил своих людей к таким вот коротким разборам полетов сразу после приземления.

Дело хорошее, сразу после полета легче вспомнить, как там все было, кто где ошибся, а кто, наоборот, отличился или придумал что-нибудь интересное, достойное подражания. Сегодня полк в утреннем рейде работал по Рэдингу, как обычно — заводы. Цель несложная, расположена близко, зенитчики стреляют энергично, но все больше мимо, английские истребители появились к шапочному разбору.

Все удачно, но Владимир Ливанов успел заметить, что как минимум треть бомб с самолетов его эскадрильи легла за пределами заводской территории. Следовало разобраться, выяснить, почему мимо?

— Да, был грех, — признался Володя Земсков, — задержались на пару мгновений и сыпанули не тудыть.

— Эх, тудыть тебя растудыть, — насупился Ливанов, копируя манеру речи лейтенанта Земскова под дружный смех товарищей. — Твой экипаж на полигоне в яблочко отбомбился! Почему над целью мух не ловите?

— Шли замыкающими, — вступил в разговор штурман, — высота небольшая, когда первое звено отбомбилось, мы только поравнялись с целью. На земле взрывы, корпус, в который хотели засадить, дымом закрыло, да еще самолет Гордеева шел в нижнем горизонте, стабилизатором обзор закрывал. Вот и замешкались.

— Нечего виноватого искать, если сам ни фига не видишь, — при упоминании своего имени Дима Гордеев буквально взвился на дыбы.

— Тихо. Виноватых нет. Кто еще промахнулся? — Владимир примиряющим жестом положил руку на плечо Димы.

Экипаж Гордеева тоже отбомбился не лучшим образом. Стрелки видели, что самолет с номером «33» отклонился правее курса. Похоже, на совести лейтенанта и его штурмана несколько халуп рабочего прифабричного поселка.

Разговор продолжался минут десять. Разобравшись, кто и почему мазал, Ливанов оставил ребят обсуждать достоинства бомбометания с разных курсов, а сам направился в штаб полка. Подполковник Овсянников будет проводить свой разбор полетов, на этот раз только для комэсков. Скорее всего, разговор коснется штурманской ошибки, занесшей эскадрилью капитана Иванова на полсотни километров в сторону от цели. Так что десятка «ДБ-ЗФ» пришла к Рэдингу последней и отбомбилась по уже полуразваленным корпусам.

В сотне метров от домика штаба Владимира догнал чуть запыхавшийся Дима Гордеев.

— Подожди, разговор есть. Помнишь, я позавчера рассказывал?

— Если ты о Гайде, то нечего беспокоиться, как заподозрил, так и отстанет. — В душе Ливанов лукавил, но не мог себе позволить выдать свои опасения.

— Не боишься? А если что с девушками случится?

— Слушай, какое отношение наш особист имеет к Элен и Саре? — раздраженно буркнул Ливанов.

В действительности он понимал, что Гордеев в первую очередь опасается за свою любимую Сарочку. Влюбленные слепы, но при этом не безумны. Дмитрий пытался сыграть на естественных чувствах товарища, убедить его действовать совместно. Другое дело, сам Ливанов не хотел играть роль наживки. Потому что в случае чего пострадать может Элен, а Владимир этого не хотел.

Это он только перед Димкой заявлял, что особиста местным бояться нечего. В действительности у Гайды хорошие контакты с немецкой военной полицией. Пусть такие вещи не афишируются, но слухи ходят, парни из аэродромной охраны много чего видели.

— Сегодня в увольнение пойдем?

— Надо отпроситься. Ты предлагаешь предупредить девушек?

— Нет, Володя, ты неправильно понял, — замялся Гордеев, — если удастся выбраться в город, надо быть осторожнее, смотреть по сторонам. Ну, ты понимаешь.

— Ну, ты даешь! За нами следят?! — Владимир от изумления аж присвистнул. С сомнением оглядев товарища, он продолжил: — Давай не будем загадывать. Уж извини, но Гайда мужик нормальный, с пониманием.

— А если не наши, а немцы?

— И что с того? Какое им дело до советских летчиков и их девушек? — Продолжать разговор не хотелось. Гордеев явно обеспокоен судьбой своей возлюбленной и сейчас волнуется, как наседка на яйцах. Смотреть противно.

Отвязавшись от приятеля, старлей поспешил в штаб. Командиры подтягивались один за другим. Последним в комнату ввалился капитан Иванов. Его эскадрилья только что приземлилась, и раскрасневшийся капитан рванул на совещание, даже не заглушив моторы самолета. Андрей Сергеевич справедливо полагал, что комполка начнет разбор полетов с ошибки штурманов первой эскадрильи. Ошибка для опытных, изучивших Англию вдоль и поперек авиаторов, по мнению комэска, постыдная.

Нет, Иван Маркович даже не коснулся промахов и конфузов прошедшей ночи. Подполковник коротко подвел итоги вылетов и удовлетворенным тоном заметил, что, судя по всему, на Рэдинг их больше не пошлют. Механический завод приказал долго жить, и надолго.

Главным, ради чего Овсянников собрал старших специалистов и комэсков, было запланированное на сегодня прибытие гостей. Впрочем, все уже и так знали, что к нам перебазируется военно-транспортный полк. Тем более, что развернутая майором Вайкулисом бурная деятельность по расширению стоянок, насыпке валов новых капониров и сооружению временного жилья просто не могла остаться незамеченной.

У людей появлялись вопросы. Помполит отметил, что среди рядового и младшего начальствующего составов со вчерашнего дня распространяются сплетни о переформировании полка в дивизию. Некоторые поговаривают, будто полк перевооружат на «ТБ-7» или даже на немецкие «Хейнкели».

Недостаточная информированность всегда порождает самые нелепые и фантастичные слухи. Такова человеческая природа. Присутствовавший на совещании капитан Гайда обратился к командирам с просьбой довести суть происходящего до сведения личного состава и при этом не забывать о секретности. Все все понимают, все знают, что мы не у себя дома, но, тем не менее, некоторые несознательные бойцы и младшие командиры могут сболтнуть лишнего. Отвечать же придется непосредственным командирам.

— Надеюсь, вместе с самолетами подкинут людей, — пробурчал военинженер вторанг Селиванов.

— Будут люди, не беспокойся, Аристарх Савельевич, — успокоил инженера Овсянников, — транспортники будут со своими ремонтниками и механиками. Матчасть тоже обещают подкинуть.

— И еще одно, — особист поднялся на ноги и, заложив руки за пояс, произнес по слогам: — Все, абсолютно все должны знать, что к нам перебрасывают бомбардировочный полк. Усекли?

— Кто должен знать? — прищурился капитан Иванов. Комэска неприятно поразила резкая перемена манеры разговора оперуполномоченного.

— Это означает, что я разрешаю аккуратно «проболтаться» местным, если вдруг кто-нибудь будет навязчиво любопытен и неприлично дружелюбен.

— Интересно девки пляшут, — буркнул себе под нос Ливанов.

Старлея меньше всего волновала обеспокоенность Гайды соблюдением секретности, спать не хотелось, а вот взять увольнение и вместе с Максом и Димой махнуть в город — дело стоящее. Главное — вернуться домой до ужина, Владимир чувствовал, что следующая ночь будет загруженной. Иван Маркович опять назначит два вылета, один за другим. Благо ночи длинные, цели в последнее время назначают в Южной Англии, полетное время невелико. А спать будем после ужина и между боевыми заданиями, пока механики баки заливают и бомбы подвешивают.

* * *

На следующий день после приезда Владимир отправился гулять по родному городу. Выходить на морозец с утреца не хотелось, но все Ливановы сразу после завтрака собрались на работу. Сидеть дома в гордом одиночестве и слушать радио Володе тем более не хотелось. Не для того отпуск даден.

Впрочем, выбравшись на улицу и вдохнув полной грудью морозный воздух, курсант Ливанов не пожалел о своем решении. Чистый свежий воздух, сыплющий с неба снежок, пытающиеся разогнать утренний сумрак ранние фонари и свет окон — красота-то какая! Вчера он еще ничего не понял, только сейчас дошло, дом — это родной дом, тот город, где прошло детство.

Стоило выйти со двора и сделать пару шагов по мостовой тротуара, как на Володю нахлынули воспоминания. Все случившееся с ним в этом городе, на этой улице, на той скамейке под рябиной, ожило и отозвалось в сердце болью.

Такое все близкое, родное, стоит только протянуть руку, пробежаться по дворам и задворкам, застегивая на ходу потертую шубейку, скатать снежок и со всей дури зашвырнуть его в стену школы, так, чтобы хлопнуло под окном завуча, и все оживет и вернется. Старые друзья набегут на разбойный свист в два пальца. Учительница опять укоризненно качнет пальцем при виде оседлавших старую вербу озорников. Дворник Митрич постарается вытянуть метлой поперек спины пацанов, затеявших сооружать краснопресненскую баррикаду из дворовых скамеек и старых бочек.

Нет, все это прошло, было и уже не вернуть. Детство осталось позади. Никто не прибежит на озорной свист, на бегущего со всех ног человека и не обернутся, решат: опаздывает куда-то. А ежели баррикаду сооружать, при этой мысли Владимир многозначительно хмыкнул, да Митрич первый поможет скамейки переставить, еще скажет, что давно собирался старые бочки на свалку оттащить, да все руки не доходили. Нет, все кругом осталось таким же, как прежде, просто Владимир изменился, повзрослел, вырос из вихрастого паренька Володи.

Первым делом курсант Ливанов направился в военную комендатуру зарегистрировать документы. Это в двух кварталах от дома, старое здание за парком Ильича, рядом с гастрономом. Отметиться следовало бы еще вчера вечером, сразу по приезде в город. Но жизнь, как всегда, расходится с установленными нормами и правилами, на то она и жизнь. Володя надеялся, что военком не будет придираться к мелочам. Так и вышло, военком был мужиком понимающим. Он только хитровато прищурился, окидывая Ливанова оценивающим взглядом.

— Правильно, что утром прибыл. Полдня отпуска лишними не будут.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — о такой мелочи Володя и не подумал. Отпуск начинается с момента прибытия к месту назначения.

Выставив на штампе сегодняшнее число и время 8.00, военком ударил им по отпускному удостоверению.

— Отдыхай, курсант, и смотри — патрулю пьяным не попадайся. — С этим отеческим напутствием Ливанов выскочил из кабинета, не забыв поблагодарить седовласого старлея.

— Молодежь, молодежь, — покачал головой военком, глядя в окно на сбегающего по лестнице зеленого курсантика.

Сколько таких юнцов повидал на своем веку старший лейтенант Иевлев, и не сосчитать. Всю жизнь в армии. Пятый сын малоземельного крестьянина служить ушел добровольцем, только чтобы без куска хлеба не остаться. Да так и прикипел душой к армии. При старом режиме выслужился в унтер-офицеры. Затем революция. Красная армия. Бросать службу Иевлев не хотел. Он и не умел в этой жизни ничего. Только когда все сроки службы прошли, незаметно подкралась отставка по возрасту, пришлось уходить из армии, но недалеко. Военная комендатура — это тоже военная часть, пусть нестроевая.

Разобравшись с документами, Ливанов решил пройтись по городу, постараться найти старых друзей и осторожно выяснить, что же произошло с Настей и какое отношение к этому имеет тот проклятый Назмиев. Никакого плана в голове не было, Владимир даже не знал, что будет делать, когда найдет убийцу любимой.

Вчерашний порыв пристрелить урода, как бешеную собаку, так и остался порывом. Сегодня ему на смену пришел трезвый расчет. Убью, и что дальше? Сдаваться в милицию? Ждать, когда за мной придут? Отстреливаться от погони? Все это мальчишество, не больше. Повзрослевший за прошедший год, а еще больше за вчерашний вечер, Владимир Ливанов не собирался делать глупости. Сначала выяснить, что почем, а уже потом принимать решение.

Ноги сами принесли Ливанова на рынок. Здесь, неспешно прохаживаясь между рядами, можно было послушать последние сплетни, поторговаться с колхозниками, привезшими мясо, свежее молоко, сметану, деревенскую птицу, вязаное белье, крупы. К тому же именно на рынке был неплохой шанс встретить кого-нибудь из бывшей дворовой шпаны. Слухами земля полнится. Старых знакомых даже расспрашивать не надо, сами все расскажут, да еще наплетут с три короба, только успевай фуфло просеивать.

Пару часов Владимир потолкался у лотков, послушал местные сплетни, задержался у двух кумушек, увлеченно обсуждавших смерть Насти Соколовой. Владимир в это время как бы невзначай отирался рядом, придирчиво перебирая выложенные на прилавке пуховые шали, отпуская многозначительные комментарии в ответ на целый поток словоизлияний продавца. Торговец ему не понравился, взгляд нехороший, и покупать ничего Ливанов не собирался, денег мало. Зато можно было послушать треп бабы Маши и тети Лампы.

Впрочем, ничего особенного из разговора товарок выловить не удалось. Все это Владимир узнал еще вчеpa вечером. Обычные сплетни и перемывание косточек милиции с НКВД. Правда, баба Маша обмолвилась, что «молодой, красивый, черноглазый», оказывается, целую неделю ходил сам не свой и под окном «бедной девушки» его частенько видели. А после убийства он в страшный запой ударился, видать, совесть чернявого замучила. И то хлеб.

В дальнем углу рынка Володя повстречал Симку Косого. Почти ровесник, всего на год старше. Симка ушел из школы после восьмого класса, с тех пор ничем определенным не занимался, не работал. Его частенько видели на рынке и у пивных, да еще в скорняжной мастерской старика Ефимыча. Там Сима Косой при случае помогал скорняку и ночевал иногда в мастерской вместо ночного сторожа. Участковый регулярно напоминал пацану, дескать, не дело так жить, смотри: что замечу, быстро загремишь по накатанной, но все это было ему, как с гуся вода. Да и не попадался Косой на крупном, на мелочи тоже не попадался.

Покалякав со старым знакомым о том о сем, Владимир потащил обрадованного халявой кореша в пивную. Там, за столиком, после второй кружки, разбавленной предусмотрительно прихваченным с собой самогоном, Сима и выложил все, что знал и о чем фартовые пацаны калякали. Сам Ливанов ерша не пил, ограничившись пивом, сказал, что дела есть, и нехорошо ему поддатым являться. Отговорка была принята, тем более что самогона взяли с собой не так уж много.

Спиртное развязало язык. Попытавшегося было развести зеленого курсанта на какую-то авантюру Симку Косого Володя аккуратно подтолкнул к «событиям дней недавних и знаменательных», как говаривала школьная учительница русского языка и литературы Ирина Зиновьевна. Да, в полууголовных кругах, где крутился Симка, знали гораздо больше, чем простые обыватели. Старший лейтенант Назмиев Ильяс Рахмонович был переведен в усиление местного НКВД. На прежнем месте службы в Хорезмской области он хорошо себя показал в борьбе с басмачами и бывшими ханами. Даже имел пару правительственных наград.

На новом месте службы дело, раскрученное Назмиевым, оказалось фуфлом. Шендерович и Гаймашев давно нарывались, не по чину тянули и делиться с начальством забывали. Если бы не Назмиев, и так обоим был обеспечен столыпинский вагон до строек коммунизма. Другое дело, что мудрый энкавэдэшник догадался обоим припаять политическую статью и связь с троцкистским подпольем.

— Может, оно и так, но ведь это особый момент, — пьяно улыбаясь, протянул Симка, плеская самогон в очередную кружку пива. Володя заранее дал продавщице червонец, чтоб затем за каждую кружку в карман не лезть, а закусь брать не стал, невыгодно так Симку поить. Вечно неопрятная, растрепанная Марина все поняла и наполняла кружки без разговоров.

— Ту самую девчонку, о которой все говорят, точно Назмиев хлопнул. Не дала ему по-хорошему, а он все равно решил добиться. Подкараулил после смены, растянул со всем прилежанием да и прибил, чтоб молчала. Кореша бают, у них там, в Туркестане, так принято. Украсть смазливую девку, испортить и заделать женой. Той-то все равно, домой уже дороги нет, родня не целку на порог не пустит.

— А зачем убил? — равнодушно поинтересовался Владимир, скулы свело, кулаки сами сжались, но он держался. Нельзя было показывать интерес. Симка хоть и пьяный, а все одно потом своим корешам расскажет, если что подозрительное заметит. Гад он, хоть и свойский, с нашего района.

— Так обычное дело. Назмиев, хоть и с малиновыми петлицами, но за изнасилование по головке не погладят. Порешил девку, чтоб самому не сесть.

— А правда, что поп Гаврила из Сибири вернулся? — Владимир вовремя перевел разговор на другую тему.

Симка радостно подхватил беседу и вывалил все, что знал о Гавриле Кудряшове, и почему его вдруг раньше срока выпустили, да еще разрешили службы вести. Не виноват он оказался, зря загребли под общую гребенку.

— Ну, ты же кент образованный, газеты читаешь. Знаешь, что с церковниками перегиб вышел, вот товарищи Сталин и Ежов и восстанавливают справедливость.

Слушать Симкины рассуждения о текущем политическом моменте было неинтересно, Володе еще в училище хуже горькой редьки приелись политинформации и беседы, якобы случайные, проводимые комиссаром Забродским. Но пришлось выслушивать, главное, чтобы дать приятелю выговориться и забыть, с чего встреча началась.

Наконец, отделавшись от в дупу стеклянного Симки, Ливанов покинул пивную. Уже отойдя от заведения на полсотни шагов, он заметил глазевшего на свежую афишу дядю Степу. Тоже сослуживец гада, мать его за ногу. Останавливаться не хотелось. Разговаривать с энкавэдэшником тем более. Степан Анатольевич мужик хоть и мировой, да глазастый, и мозгами его бог не обидел. По лицу, как в раскрытой книге, читать умеет. Может догадаться, допереть, по Володиным глазам все понять.

Остаток этого и следующие три дня отпуска Владимир потратил, как и положено уважающему себя курсанту. Навестил всех друзей, целый вечер провел в гостях у Наговицыных. Да, хорошо вместе с Васей и Аленой посидели. Друзьям было о чем вспомнить.

Глядя на счастливую семейную пару и округлый животик Алены, Владимир неожиданно почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Друг женился, счастлив, они любят друг друга. Достаточно только взглядов, изредка бросаемых молодыми людьми друг на друга, и сразу все становится понятно. Василий молодец, нашел свою судьбу, а я?! Владимир гнал прочь эту дурную мысль, но тщетно. Радоваться за Васю и Алену он мог, хорошо, когда у друга все путем, другое дело — самому Ливанову до такого счастья ой как далеко или уже поздно, это как посмотреть.

Впрочем, завидовать нехорошо, и на следующий вечер Владимир опять заглянул в уютное и тесное семейное гнездышко Наговицыных. На этот раз он прихватил с собой не только сладости, но и подарки посущественнее. Специально прошелся по магазинам и рынку, взял ситцевые платки и отрезы хорошей материи Васиным сестрам, неплохой, почти новый бритвенный станок Василию и настоящий оренбургский платок Аленке. Сколько он на это потратил, Владимир благополучно умолчал, как его Наговицыны ни пытали. Главное, дело хорошее — Вася живет очень скромно, и девчонкам платки понравились.

Днями Владимир гулял по городу, зашел в свою школу, тепло побеседовал с учителями, не забыл наставника из аэроклуба. Петр Сергеевич страшно обрадовался, узнав, что его выпускник учится на военного летчика. Намекнул, что не грех при оказии заглянуть летом в гости, побеседовать с мальчишками в аэроклубе. Ребята будут в восторге, не каждый день к ним настоящий летчик приезжает.

Попал Владимир и на постановку в Доме культуры. Как раз на гастроли ленинградский театр приехал. Играли артисты просто великолепно. И народу в клуб набилось, как сельдей в бочке. Это ленинградцы и москвичи могут, почитай, каждый день в театр ходить, у нас своего пока нет, приходится самодеятельностью обходиться и гастролей ждать.

Пять дней отпуска пролетели незаметно. Жаль уезжать, а надо. Училище не ждет. Придется по приезде впрягаться и наверстывать упущенное, тем более сейчас товарищи проходят матчасть новых дальних бомбардировщиков. Машина хорошая и сложная. А не сдашь зачет, летом до полетов не допустят.

Глава 28

Осенние ночи

На аэродроме царил натуральный бардак. Наше командование как всегда умудрилось все напутать и устроить хаос там, где, по мнению подполковника Овсянникова, достаточно было разумения и житейской смекалки обычного армейского старшины. Нет, уроки никогда не идут впрок. Штабы отдавали приказы, и не подумав согласовывать планы между собой. «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним шагать».

Полночь. Начало первого. Дальние бомбардировщики один за другим возвращаются с задания. На летном поле шум и суета. Приземляющиеся машины откатывают к стоянкам и тут же снаряжают к следующему вылету. Механики и оружейники сбиваются с ног, но стараются уложиться в заданный жесткий норматив.

Одновременно люди суетятся вокруг тяжелых многомоторных туш «ТБ-3». Командир транспортного полка полковник Максимов и сам вроде бы рад перенести подготовку самолетов на более позднее время, но не может — час назад получил категорический приказ: утром поднять полк и идти на бомбежку вражеских объектов на Корнуолле.

Овсянников прекрасно понимал чувства коллеги. Пусть переоборудование тяжелых бомбардировщиков в военно-транспортные машины было чисто символическим. Пусть на самолетах стоят бомбардировочные прицелы, а держатели бомб не демонтированы, все равно — приказ идиотский по сути и дурной по времени отдачи. Полк не готов к работе в роли бомбардировщиков. Да еще старый тихоходный «ТБ-3» имел явно недостаточное оборонительное вооружение. Хорошо, если союзники обеспечат нормальное истребительное сопровождение, а если нет?

Как бы то ни было, полковник Максимов сумел наладить работу своей инженерной службы и сагитировать летный персонал на помощь механикам. С матом-перематом, но работа у транспортников движется. Бомбы коллегам выделил Овсянников, он же дал два бензозаправщика. Все, что мог. Дал бы и больше, но самому не хватает. Заправка одного «ДБ-3» занимает до часа времени, а «ДБ-ЗФ» еще дольше. Много горловин, медленное перетекание бензина, узкие трубопроводы, все это требует времени, а времени нет.

Суета, беготня, неразбериха, люди мешают друг другу, путаются между самолетами. Ребята полковника Максимова под шумок пытались угнать бензозаправщик, что, естественно, не добавило спокойствия и умиротворения.

Подходившие к КП по одному летчики дальнебомбардировочного полка первым делом пытались насесть на своего командира и выпытать, когда и куда следующий вылет. Ребята были возбуждены и рвались в бой. Всем хотелось повторить успех первого за эту ночь удара.

Сам Овсянников в небо не поднимался, командовал с земли, но уже успел составить свое собственное мнение о результатах удара. Если разведка не ошиблась, а штурманы не промахнулись — полк действительно разбомбил аэродром в Дарксфорде. И это если ребята по ошибке не вышли на ложную цель. Майор Чернов в небе над Каналом передал на землю подробный и точный доклад о налете, по его словам получалось, что самолетные стоянки точно накрыло бомбами, на земле замечены пожары, вражеская ПВО ведет ураганный неприцельный огонь.

Что ж, одну работу мы сделали, остается дозаправить самолеты, принять бомбы и лететь на Турнхаус. Начиная с этой ночи, корпус переключился со стратегических объектов на работу по военным объектам. Для летчиков это означало — короткие вылеты в ближний тыл противника, поиск аэродромов, военных лагерей, железнодорожных станций, районов сосредоточения войск, и так по два-три раза за ночь.

Для командования же смена профиля означала новую головную боль. Слишком велика вероятность ошибки, слишком велик риск, что осветители и разведчики выведут ударные группы на ложные цели или не имеющие особого значения населенные пункты. А это означает, что люди рисковали зря и на следующую ночь опять придется искать те же самые объекты.

Аэродром бурлил. Летное поле освещено, в начале посадочной полосы в небо упирается столб света мощного зенитного прожектора. Именно такие моменты Овсянников не любил. После английских налетов он глядел на небо с опаской. Аэродром и все постройки прекрасно видны, идеальная цель для стремительной атаки бомбардировщиков.

Мало того — осветители и прожектора слепят зенитчиков и наблюдателей. Сейчас они не видят даже звезд над головой. На посадку заходят наши самолеты. Гул моторов над головой. На летном поле и у стоянок суета, заправщики снуют, бомбардировщики стоят открыто, на земле лежат тонны бомб. Опасный момент, свалившаяся с неба эскадрилья «Бленхеймов» или «Веллингтонов» может натворить дел.

Ко всему прочему подполковника раздражала неразбериха с подготовкой к вылету двух полков одновременно. Да тут еще полчаса назад пришлось выделить три машины для перевозки прибывших по железной дороге десантников. Первая партия должна подъехать к воротам с минуты на минуту.

— Проклятье! — невольно срывается с губ подполковника.

Все не вовремя, все скомкано и делается через задницу. Вновь прибывших людей приходится где-то размещать. Бараки и палатки для них готовы, но нужны еще постели, горячая еда к утру, надо выделить время для разговора с командиром десантников, сразу объяснить прибывшим правила поведения на воздушной базе, провести кое-какой ликбез по технике безопасности.

— Товарищ подполковник, телефонограмма из штаба дивизии, — докладывает дежурный.

— Читай! — Из-за шума в помещении штаба и на крыльце Овсянников не расслышал телефонный звонок.

— Генерал-майор Семенов требует разделить полк на две группы и нанести удары по аэродромам Турнхаус и Мидлтон. Время вылета прежнее.

— А время на штурманскую прокладку? — горько усмехается подполковник.

— Сообщают, что ваш рапорт о присвоении новых воинских званий и присвоении правительственных наград удовлетворен, — невозмутимым тоном продолжает младший лейтенант, — рапорт комдива тоже удовлетворен.

— А это еще что такое?

— Вам, товарищ полковник, и подполковнику Чернову присвоены очередные звания, — в глазах дежурного играют бесовские огоньки. Знает, чертяка, как новость подать.

— Поздравляю, полковник! — первым реагирует Андрей Иванов.

— Да иди ты! — Овсянников пытается отмахнуться от комэска, но не тут-то было.

Командира полка окружили со всех сторон.

— Поздравляем с полковником, товарищ командир!

— Давно пора. Теперь в звании с самим комкором сравнялись, — расплылся в широкой белозубой улыбке верный Савинцев.

— Благодарю, ребята. Спасибо вам большое. — Овсянников попытался улыбнуться.

На глаза Ивана Марковича навернулись предательские слезинки. Пожимая протянутые руки, полковник не знал, что говорить. Слишком все неожиданно. Семенов-то! Ну, генерал! Ну, удружил! Сколько с ним спорили и ругались, сколько раз Овсянников был готов к тому, что его снимут с полка, а вот ведь как все повернулось. И ни одним словом черт не обмолвился!

Полковник Овсянников протолкался на крыльцо. Ему остро хотелось вдохнуть полной грудью свежий ночной воздух. Ребята все поняли и вежливо расступились, уважая право командира на минуту одиночества. Подходивших к штабу летчиков аккуратно перехватывали, предупреждали и просили пока не докучать Ивану Марковичу. Впрочем, судя по доносящемуся до крыльца шепоту, просто так товарищи от командира не отстанут. За обедом поднимут здравицу, если не вином, так виноградным соком. Появилась в полку такая мода.

Самому Овсянникову было грустно. Вроде бы должен радоваться, ан нет, на душе кошки скребли. Молодежь еще не понимает, а комполка прекрасно знал — присвоение очередных и внеочередных званий частенько происходит перед жестоким сражением, решающей битвой. Старый как мир способ стимуляции энтузиазма командиров. И как всегда, это дело предвещает только огонь и кровь. Дополнительный прямоугольник в задаток за бросаемые в огонь эскадрильи.

Спокойно докурить Овсянникову не дали. К крыльцу протолкались капитан Гайда и незнакомый командир в пехотном обмундировании, но с малиновыми околышками ГБ.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться.

— Товарищ полковник, — выкрикнули из толпы летчиков.

— Поздравляю, Иван Маркович, — моментально отреагировал особист.

— Нечего. Пошли в кабинет, — недружелюбно пробурчал в ответ Овсянников.

Прибывший с оперуполномоченным широкоплечий, под два метра ростом, атлетически сложенный капитан госбезопасности отрапортовался как командир батальона ВДВ Верхотин. Десантник вежливо поздравил Овсянникова с присвоением и попросил уделить немного времени: разъяснить, куда заселять людей.

— Найди майора Вайкулиса, — комполка повернулся к стоявшему у дверей посыльному, — живо!

— Извини, у нас сегодня аврал, — поддержал командира Михаил Гайда, можно было заметить, что он быстро перешел на «ты» со старшим по званию. Капитан ГБ соответствует армейскому подполковнику.

— Я заметил, — кивнул десантник и тихонько спросил: — У вас здесь каждую ночь такой шум?

— Почти каждую, если погода позволяет.

— Сейчас придет командир БАО, — проговорил Овсянников. Иван Маркович успел обратить внимание на то, как быстро особист нашел общий язык с новоприбывшим, — он все покажет, расскажет и расквартирует. Ваш батальон ставится на довольствие, жилье есть. Пусть времянки, но крыша не течет, и печки сварганили.

— Благодарствую. Если что, мы можем помочь. Бомбы там подносить, пулеметы снаряжать.

— Спасибо за предложение, людей и техники у нас хватает. Хотя… — Иван Маркович вовремя вспомнил о коллегах из транспортного полка, — если действительно люди не сильно устали, после того как разместитесь, найдите на аэродроме полковника Максимова. Он командует вашими «ТБ-3». Вот ему-то помощь нужна.

Капитан Верхотин хотел было еще что-то спросить, но его прервал дежурный:

— Товарищ особист, вас к телефону.

Гайда немедленно рванулся к аппарату, прижал трубку к уху, выслушал с каменным выражением лица, ответил что-то по-немецки.

— Полковник, извините, но мне надо срочно ехать. Коллеги приглашают на охоту. — В этот момент капитан Гайда был удивительно похож на кота, объевшегося сметаны.

— Ни пуха, ни пера, — напутствовал Овсянников.

— Удачи и темной ночки, — пожелал со своей стороны десантник. Крепкий, вежливый, дружелюбный капитан госбезопасности произвел впечатление на летчиков. «Наш» — и все тут. Одним словом сказано.

— К черту! — отреагировал оперуполномоченный на полпути к двери.

Уже схватившись за ручку, Гайда остановился.

— Машины нужны. Кровь из носу. У меня только «эмка». Иван Маркович, дай две полуторки. Людей надо прихватить, у Клауса своих маловато.

— Бери, — махнул рукой полковник Овсянников, — но чтоб пустым не возвращался. Если не привезешь бомбистов, сам за машины будешь у Селиванова тягловой лошадью отрабатывать.

— Круто, — пробормотал капитан Верхотин, потирая подбородок.

Через два часа на аэродроме установилось некоторое подобие порядка. Овсянников был готов в течение получаса поднять в воздух две эскадрильи. С минуты на минуту ему доложат о готовности второй группы. Всего три десятка бомбардировщиков. Остальные числящиеся по штату машины стоят в ремонте.

У коллег из транспортной авиации тоже все устаканилось. Спасибо орлам Верхотина, не побрезговали бурлацкой работой, помогли своим летунам, а когда у Овсянникова освободятся бензозаправщики, он их передаст Максимову. Уже скоро, еще три бомбардировщика осталось заправить, и все. Последние литры заливают.

Цели распределены между группами. Майор Савинцев вместе со штурманами комэсков проработал маршруты. Можно надеяться, что неожиданностей над целями не будет. Как обычно, первыми вылетают разведчики с забитыми САБами бомбоотсеками. Решив подстраховаться, полковник Овсянников выделил по три осветителя на каждую цель. Одни из самых опытных экипажей, основное требование к штурманам, чтобы с закрытыми глазами могли цель найти.

В этот вылет самолеты лейтенантов Гордеева и Туманова, вдобавок к хорошо зарекомендовавшим себя САБам, получили новые, недавно поставленные на вооружение ФОТАБы. Приславший подарок полковник Судец говорил, что вспышка от ФОТАБ очень мощная, позволяет не только как следует разглядеть все, что внизу творится, но даже сфотографировать. Зато у этой игрушки нет парашюта, вспыхивает и быстро гаснет. Для подсветки обнаруженного объекта надо использовать САБ.

К сожалению, ни сам Овсянников, ни Чернов на задание не пойдут. У обоих полно забот на земле. Командирами групп комполка поставил капитанов Иванова и Ливанова. Да, Ливанов с этой ночи капитан. И штурман у него пойдет в бой старшим лейтенантом. Назначение подтверждено, осталось дождаться курьерский «У-2» с приказом и зачитать перед строем. Торжественно, под полковым знаменем, чтоб запомнили. Хотя Иван Маркович и так знал, что ребята этот день запомнят надолго. Этому присвоению званий Овсянников был искренне рад. Еще бы дождаться орденов для Володьки Ливанова и его экипажа. Что бы там штабные пни не говорили, а «Красного Знамени» Ливанов достоин. Заслужил.

Начальство долго ждать не пришлось. Вскоре позвонил сам комкор и, коротко поздравив полковника Овсянникова с очередным званием, распорядился поднимать группы по мере готовности. Время вылета и удара на усмотрение полкового командования.

— Главное, бомбить до рассвета, чтоб лимонники твоим орлам перья не выклевали, — заявил Владимир Александрович Судец, — и готовь самолеты для дневного удара. Знаю, тяжело, люди устают, но ничего поделать не могу. Синоптики обещают грозовой фронт. Надо успеть пробомбить передний край.

— Будем работать, товарищ полковник. Максимову что передать?

— Он самолеты подготовил? Нет? Пусть сам через час позвонит, а пока передай товарищу, что для его тяжеловесов будет почти идеальная цель: на самом берегу, зениток мало, а наших истребителей будет много.

— Передам. У нас на аэродроме бензозаправщиков мало, не успеваем два полка одновременно…

— Успевайте. Бомбы есть? — Судец резко оборвал собравшегося было посетовать на технику и аккуратно выпросить своим орлам паузу Овсянникова.

— Моему полку хватит на 12 полноценных бомбардировок.

— Хорошо. Через четыре дня прибудет очередной эшелон. Пополните арсеналы, — говорил комкор коротко, немного резковато и по делу. — Можешь меня поздравить: командование расщедрилось на ромб.

— Комбриг?

— Генерал-майор, — хохотнул Судец, — совсем ты зарапортовался, Иван Маркович. Как гроза нам цели закроет, так зову всех к себе в Реймс, обмоем.

На этой оптимистичной ноте командир корпуса положил трубку.

— Иван, вызывай Иванова, — скаламбурил Овсянников, поворачиваясь к майору Чернову, — пусть запускает моторы и взлетает.

Второй рейд за ночь прошел удачно. Вернувшиеся под утро экипажи привезли всего несколько незначительных пробоин в плоскостях, а разведчики доложили, что бомбы и на этот раз легли на цели. Лейтенант Гордеев дольше всех кружил над вражеским аэродромом, израсходовал все световые и фотобомбы, но зато доложил, что как минимум три экипажа положили свой груз поперек стоянок вражеских истребителей. Остальные бомбы тоже не пропали даром: перепахали летное поле и накрыли склады вместе с жилыми палатками.

На заре в бой пошли тяжелые неповоротливые туши многомоторных «ТБ-3». Полковник Максимов, ознакомившись с ситуацией в небе над Островом, матерился, как пьяный извозчик, но ничего поделать не мог. Приказ есть приказ. Единственное, что он смог сделать для своих людей, так это распорядиться взять двойной боекомплект патронов.

Тоже хорошее решение, у людей Овсянникова уже бывали случаи, когда в самый разгар боя кончались патроны, а вражеские истребители и не думали отвязываться от советских бомбардировщиков. Здесь выручал только плотный строй и меткий огонь более экономных стрелков.

Поздним утром, когда уставшие после бессонной ночи, с красными глазами люди тянулись в столовую, на аэродром вернулся капитан Гайда. Особист отпустил своих людей, разрешил водителям полуторок и «эмки» отдыхать, а сам направился к КП. Шагал Михаил Гайда медленно, руки в карманах, при этом он насвистывал себе под нос популярный мотивчик.

— Явился не запылился, — приветствовал особиста полковник Овсянников, отрывая взгляд от разложенной на столе карты.

— Явился, — кивнул оперуполномоченный особого отдела, — ты ночью обещал проставиться.

— А ты обещал сопротивленцев приволочь, — не остался в долгу комполка.

— Взяли. Накрыли гнездо, — с этими словами Гайда опустился на стул, откинулся на спинку и, заложив руки за голову, широко, во весь рот заразительно зевнул.

— Показывай! — обрадованно потребовал Иван Чернов.

— Взяли пятерых, из них четверых живьем. Ни один гад не ушел.

— Они здесь? — Иван Маркович нехорошо оскалился, ему мочи нет, как хотелось взглянуть на таинственных бандитов, неукротимых повстанцев, нагонявших страху на немецкие гарнизоны, да и на командование советской дальнебомбардировочной авиации. Чего уж греха таить.

— Все в камерах, в подвале фельджандармерии. Обер-лейтенант Мюллер их препарирует и раскладывает на предметных стеклышках.

— А ты?! Что ж ты, советский особист, холодная голова и горячее сердце, отдал добычу? — притворно возмутился Овсянников. Глаза полковника говорили совсем другое, он был рад тому, что застарелая проблема свалилась с плеч.

— Естественно, я участвовал в первом допросе, — лицо Гайды расплылось в улыбке, его серые глаза буквально светились от радости. — Это те самые, наши сигнальщики. Взяли вместе с рацией и взрывчаткой. Бомбисты хотели устроить еще один налет на наш периметр, да все время подгадать не могли. Вот и дождались, голубчики. Будут теперь из них хорошие рубленые голубцы.

— Давай рассказывай! — оба летчика не собирались отпускать товарища просто так. Пришел, раздразнил, и уходить?! Нет уж, дудки!

Дождавшись, когда посыльный принесет кружку с горячим кофе, Гайда сделал добрый глоток прочищающего мозги напитка и пустился в воспоминания о бурной ночи. В полночь домой к Клаусу Мюллеру примчался посыльный. Подняв начальника с кровати, военный полицейский в двух словах объяснил, что в фельджандармерии сидит полевой агент и ждет начальника. Рассказывать, с чем пришел, отказывается, требует обер-лейтенанта Мюллера лично.

Как выяснилось, разбудили Клауса Мюллера не зря. Через минуту после разговора с осведомителем обер-лейтенант вызвал в фельджандармерию своего помощника лейтенанта Эгера и приказал поднимать людей в ружье. Затем он позвонил капитану Гайде и попросил его срочно приехать в город и не забыть прихватить с собой солдат.

Новость того стоила. На приснопамятном хуторе, где в свое время повстанцы обвели вокруг пальца Ганса Эгера, появились люди. Агент определенно видел огни в доме, слышал ржание лошадей.

Разбираться, кто там занял пустующие выселки, Мюллер не стал; оценив серьезность происходящего, обер-лейтенант собрал всех, кого смог, лично позвонил коменданту города и вытребовал у того доступ на автобазу. Из полагавшихся фельджандармерии трех машин две в данный момент ремонтировались, а оставшаяся легковушка при всем желании не могла увезти всех людей Мюллера. Работали в военной полиции быстро, уже через час после получения сигнала машины стояли перед зданием жандармерии, группа была готова к выезду. Вскоре к ним присоединился взвод красноармейцев капитана Гайды.

На экстренном совещании в салоне «эмки» все трое — Гайда, Мюллер и Эгер единогласно решили брать хутор. Без промедления! Местность знакомая, люди Мюллера иногда наведывались в этот район, выспрашивали у местных жителей всякую ерунду, а сами разглядывали окрестности, искали следы пришлых.

Не доехав пять километров до хутора, Мюллер остановил машину. Дальше он разделил свой отряд на три группы. Ночь. Разбитые грунтовые дороги. Кругом поля, луга, холмы и перелески, жилье почти не встречается. Немудрено и заблудиться, проскочить мимо нужной развилки. Тем не менее командиры решили обойти хутор с трех сторон, спешиться и взять выселки в кольцо.

Несмотря на ночь и мелкие происшествия, вроде набитых в темноте шишек и падений в грязь, все три группы подошли к хутору почти одновременно. В доме темно, ворота закрыты на замок, следов присутствия людей не видно. Зато сами люди обнаружились в доме.

Услышав шум за забором и тихую ругань лезущих через забор солдат, повстанцы открыли огонь. Это им не помогло. Плотный огонь карабинов, винтовок и автоматов по окнам и дверям заставил противника залечь. Этого вполне хватило для бойцов экстренно сформированной штурмовой группы. Проскользнув через двор, солдаты одновременно ворвались в дом с парадного и черного входов.

Четверых повстанцев быстро успокоили прикладами. Труп пятого обнаружился в боковой спальне у окна. Ему не повезло, нарвался на шальную пулю. А может, наоборот, повезло, это смотря как считать.

В доме нашли керосиновые лампы, зажгли свет. В гостиную притащили связанных бомбистов. Допрос провели тут же, немедля. Гайда и Мюллер оба прекрасно понимали ценность признаний, полученных в первые минуты после захвата, пока подопечные не пришли в себя и не сориентировались в обстановке.

Одновременно солдаты переворачивали вверх дном дом, тщательно обыскивали двор, хозяйственные постройки и окрестности выселок. Всю добычу сносили в гостиную и складывали на стол перед ведущими допрос командирами. Улов оказался богатым: на чердаке нашли немецкую армейскую радиостанцию и два комплекта аккумуляторов; кроме взятых у бандитов пистолетов и двух автоматов, в подполе обнаружились магазинные винтовки, динамитные шашки, бикфордов шнур, взрыватели, сигнальные ракетницы, был там и изрядный запас консервов.

Судя по всему, повстанцы тщательно готовились к диверсиям, арсенала могло хватить на полвзвода ополчения. Допрос шел в жесткой форсированной манере. Об этом не принято говорить, но когда речь идет о жизни людей, соображения абстрактного гуманизма отходят на задний план.

Выпотрошив повстанцев, русские и немцы вернулись в город. Вторая стадия допроса проводилась в кабинете обер-лейтенанта Мюллера. Здесь уже вопросы задавались подробнее, все скрупулезно фиксировалось в протоколах. Работавшие вдвоем Гайда и Мюллер позволили себе начать с задержанными игру. Главным было выявить всех активистов Сопротивления, конспиративные квартиры, контакты с другими группами. Задача максимум, как всегда, это перевербовать захваченного агента, превратить его в источник дезинформации для вражеских штабов.

Рассказывая товарищам о проведенном ночью задержании, капитан Гайда кое о чем умолчал. Особист доверял Овсянникову и Чернову, как самому себе, но при этом считал, что есть вещи, знать которые командиру полка рановато. Речь шла о контактах повстанцев с советскими летчиками. Сопротивление получало информацию из первых уст, но принимать какие-либо решения рано. Сначала Гайда решил выяснить все, что только можно, восстановить полную картину и только потом рубить связи подпольщиков с советскими авиаторами и немецкими оккупационными войсками. Поспешность в этом деле излишня, могут ни за что пострадать наши люди.

Глава 29

Взгляд смерти

Последний вечер перед отъездом. Вроде все сделано, всех навестил, с родными наговорился до одеревенения языка, даже на художественную постановку попал. Осталось только одно дело. Покидать родной город, не вернув должок, Владимир не хотел.

В родном городе курсант Ливанов не только развлекался и гостил у старых друзей. Между делом он успел аккуратно разведать, где живет Назмиев, в какое время приходит с работы, один ли возвращается и кто у него соседи. Улица Раскольникова находилась в старом, малолюдном районе. Место хорошее. Трамвайную ветку проложить еще не успели, осталась в планах на следующую пятилетку. Домишки большей частью двух-трехэтажные. Фонарей во дворах нет, на задворках улицы стоят полуразвалившиеся сарайчики дореволюционных времен.

Назмиев живет тихо, дома не буянит, если гуляет, так в ресторане или у друзей. Впрочем, друзей у него нет, так — приятели по работе и прилипалы. Дом стоит на изгибе улицы, с фасада хороший обзор. Зато двор тихий, и жильцы натоптали тропку задворками, между сараюшками над оврагом. Хорошее место для засады.

Собираясь на дело, Владимир нарочно обрядился в свое старое пальтишко, валенки и найденную в чулане заячью шапку. Нельзя было светиться в курсантской шинели и форменной шапке, вдруг кто увидит. Зато перчатки взял свои, кожаные с мехом. В кармане гимнастерки лежал револьвер. Оружие Владимир днем почистил и смазал. Хорошая штука, и гильзы в барабане остаются, сейчас этот минус револьвера сыграет как плюс.

Пробравшись задами к дому Назмиева, Владимир огляделся по сторонам, вроде никого нет, и нырнул в облюбованный заранее сарайчик. Двери в хлипком сооружении давно уже не было, крыша просела и грозила провалиться внутрь, стены зияли здоровенными щелями. Пол был засыпан снегом. Ничего. Аккуратненько расчистить себе место, валенком сгрести снег к стене и можно ждать. Морозец невелик, с неба снежок сыплет, видимость метров 200–300, не более. Самое то.

Ждать пришлось долго. Владимир уже начал замерзать. Это если движешься, мороз тебе нипочем, а на одном месте долго не простоишь, и курить нельзя. Сквозь щели в стенах сарая Ливанов следил за проходившими по тропке редкими прохожими. Немного их. В основном люди идут по одному, торопятся домой со смены. Место здесь темное, неуютное, зато считается спокойным. Шпана в этом районе почти не встречается.

Часы показывают половину восьмого вечера. Поздно. Владимир успел задубеть и окоченеть, пока ждал проклятого энкавэдэшника. Ну, когда его черти домой понесут? А вдруг сегодня вообще домой не придет, на службе останется или загулял? Владимир не знал, сколько еще придется ждать. Могло выйти и так, что Назмиев давно уже дома, поужинал и пьет чай с плюшками. Вернулся домой не как обычно задворками, а по улице. Или Ливанов его не узнал, когда тот мимо проходил.

Стоп. Слышится скрип снега. Владимир прильнул к щели в стене. Вон, вдалеке между сугробами, маячит темный силуэт. Невысокий, плотный человек. Шапка, кажется, остроконечная, навроде буденовки. Он, не он? Ливанов видел Назмиева только один раз, и то издали, фигуру запомнил. Тогда он был уверен, что не обознается. Сейчас же Владимир сомневался, а вдруг?

Неизвестный приближается. Идет один, и встречных нет. Участок тропки между сараями пустынен, следы прошедшей здесь пять минут назад толстой тетки уже засыпало снегом. Да, похож на Назмиева. Фигура и походка точно его. Руки в карманах, голова вжата в плечи, держится чуть сгорбившись.

Владимир снял перчатку, медленно расстегнул полушубок и извлек револьвер. Оставалось взвести курок. Механизм глухо щелкнул. Черт! Услышал?! Нет, человек идет, внешне не показывая признаков тревоги, смотрит себе под ноги.

Осторожно подойти к проему, встать за стенкой и ждать. Примерившись, как он будет стрелять, Владимир достал из-за пазухи подушечку и закрыл ею револьвер. Вовремя он сегодня вспомнил рассказы одного товарища по училищу о методах бесшумной стрельбы. Пригодилось. Здесь самое главное стрелять с ближней дистанции, подушка целиться не дает. Ничего, от дверей сараюшки до середины тропки всего пять шагов, промахнуться будет сложно.

Когда человек поравнялся с укрытием, Владимир задержал дыхание. Лишь бы не вспугнуть, лишь бы не выдать своего присутствия. Сердце бешено колотилось. Шаги приближаются. Вот в проеме появилась тень. Володя напрягся. Осторожно шагнул, вытягивая вперед руки с оружием. Снег под валенками предательски скрипнул.

Все. Человек дернулся от постороннего звука и обернулся. Доли секунды. Владимир выпрыгнул на тропинку. Ноги расставлены в стороны, подушка прижата к дульному срезу, палец застыл на курке.

В черных глазах Назмиева отразился… Нет, не испуг, Ливанов прочитал в глазах врага только злость и решимость. Энкавэдэшник уже выхватывал из кармана ствол, когда Владимир нажал на спуск. Негромкий хлопок, перед глазами вспухло белое облако перьев из подушки.

Удар бросил Назмиева на спину, он еще пытался повернуться на бок и встать, когда Владимир выстрелил еще раз, почти в упор. На этот раз звук выстрела прозвучал гораздо громче. Проклятье. Не успел закрыть ствол уцелевшим куском подушки.

Ливанов наклонился над телом врага. Сомнений больше не было, это он. Темно-синяя шинель, рост ниже среднего, коренастый, лицо смуглое, густые брови. Шапка слетела с головы, обнажив черные курчавые волосы. Левая рука Назмиева осталась в кармане, правая сжимала так и не успевший выстрелить пистолет.

Воровато оглядевшись по сторонам, Ливанов взвел курок и, приложив к дулу относительно целый участок подушки, выстрелил еще раз. Третья пуля вошла точно в голову, чуть пониже виска. Рисковать и оставлять за спиной недобитого врага Владимир не хотел. Любое дело надо делать хорошо — так его в детстве учила бабушка.

Все. Теперь убрать револьвер в карман гимнастерки и сматывать удочки, пока тело не обнаружили. Неожиданно откуда-то сбоку выскочил высокий человек в шинели военного образца. Не обращая никакого внимания на Владимира, дернувшегося то ли бежать, то ли хватать револьвер, человек схватил Назмиева за ноги и поволок в сарай.

— Быстро. Лопата в сарае. Закапывай кровь и ничего не забудь! — Ошарашенный Ливанов узнал по голосу дядю Степу.

Справившись со ступором, курсант схватил шапку Назмиева, запихал в нее остатки расстрелянной подушки и, раскрутив над головой, метнул в сторону оврага.

— Зря, надо было с собой забрать и на свалке выкинуть, — заметил энкавэдэшник.

Он уже отволок тело в сарай и сейчас яростно рыл снег неизвестно каким чудом взявшейся лопатой, хороня кровавые следы. Вдвоем они быстро прибрались на месте преступления. В последний раз придирчиво окинув взглядом тропинку и сарайчик, Степан Анатольевич хлопнул Владимира по плечу.

— Пошли, курсант, не ровен час, какого-нибудь придурка сюда занесет.

— А вы как здесь оказались? — это были первые слова, произнесенные Владимиром с момента появления дяди Степы и до того времени, как вдвоем они пересекли овраг и сейчас неторопливым шагом двигались по улице Ильича по направлению к горкому.

— Следил я за бывшим коллегой, — сплюнул сквозь зубы дядя Степа, умудрившись вложить в слово «коллега» неповторимый коктейль из ненависти и презрения. — Сам, если честно, хотел козла под статью подвести. Тут, гляжу, один юноша на тропе индейскую засаду устроил.

— Вы все видели?

— Не все, но вполне можно было понять, зачем ты в сарае два часа сидел. Я только не знал, как ты его порешить собрался: ножом или из ствола. А задумка с подушкой хорошая. Я бы не догадался. — энкавэдэшник одобряюще подмигнул Владимиру: — Да ты не робей. Все правильно сделал. Когда в часть возвращаешься?

— Завтра в 10.20 поезд отходит.

— Молодец, все подгадал и рассчитал. Если бы в летное не поступил, тебе прямая дорога была в войска НКВД, а затем в нашу школу. Я тебя еще с отрочества приглядел, рекомендацию написал куда надо.

— Спасибо, дядя Степа.

— Не за что. Не прошло твое дело или отложили в дальний ящик. Я не знаю. В одном только уверен — наш ты человек, и если что, всегда обращайся. Поможем.

На этом разговор закончился. Ливанов и Степан Анатольевич расстались на пересечении Коммунаров с Семичастной улицей. На следующий день Владимир уехал в Оренбург. Отпуск закончился. Вернется ли он еще раз в родной город, курсант Ливанов тогда не знал, в одном только был уверен — он все сделал правильно. Жалости к убитому Назмиеву и тем более раскаяния Владимир не испытывал. А разговор с дядей Степой его окончательно успокоил, не найдут ничего. И искать не будут, во всяком случае, курсанта Ливанова.

* * *

Ввиду надвигающегося с Атлантики грозового фронта, советские и немецкие ВВС работали на пределе своих возможностей. Казалось, командование решило авансом компенсировать вынужденную паузу и нанести англичанам такой удар, чтоб те не успели прийти в себя и оправиться от массированных бомбежек.

Полк Овсянникова работал наравне со всеми. Напряжение жуткое. Вся ночь и половина следующего дня прошли в непрерывных боях над южной Англией и Уэльсом. Экипажи советских бомбардировщиков еле держались, перед третьим вылетом люди спали прямо в кабинах самолетов, пока механики и оружейники готовили машины.

Не спавший всю ночь, работавший, как проклятый, полковник Овсянников сам повел полк на задание. Построение прямо у стоянок, короткие распоряжения, координаты цели, характерные особенности местности, рекомендуемое время выхода на боевой курс. Последнее задание, звонивший утром на КП командир корпуса не приказывал, он только попросил ребят не подвести и разбомбить английский военный лагерь под Суиндоном.

Пошли. Два с половиной десятка бомбардировщиков вырулили на взлетную полосу и поднялись в небо вслед за «ДБ-ЗФ» командира полка. Именно столько из числившихся в полку 43 самолетов были исправны. Остальные машины стоят у ангаров и ремонтных мастерских, ждут своей очереди на ремонт. Полк опять сократился до двух эскадрилий.

К счастью, англичанам в этот день было не до советских бомбардировщиков. Завязавшееся на заре сражение буквально всасывало в себя истребители противоборствующих сторон. Эскадрильи и отдельные самолеты набрасывались друг на друга с остервенением. Над всей полосой прибрежной зоны и в глубь территории, вплоть до Бирмингема, небо буквально горело и швыряло на землю горящие самолеты.

Накал сражения был таков, что у англичан уже не оставалось сил идти на перехват плотных построений дальних бомбардировщиков, уверенно прущих в сопровождении свежих истребительных эскадрилий. Весь полет до цели и обратно прошел спокойно, Овсянникову приходилось только заранее менять курс, обходя по дуге районы истребительных схваток. Эскорт в составе трех десятков «эмилей» одним своим видом охлаждал головы летчиков встречавшихся по пути английских истребителей и заставлял их вежливо уступать дорогу бомбардировочному полку.

На обратном пути эскорт проводил подопечных до береговой черты и повернул назад. Бензин в баках истребителей еще оставался, боекомплект полон, а над Англией погибают товарищи. Командир истребительной группы просто не мог поступить иначе. Как он объяснил по рации полковнику Овсянникову: «Вас довел. Пойду выводить остальных». Надо ли говорить, что Иван Маркович не возражал против такого решения? Он тоже не мог иначе.

Сразу после приземления Владимир Ливанов медленно расстегнул ремни и открыл фонарь кабины. В лицо ударил свежий, ласковый, приятно холодящий кожу ветерок. Работа на сегодня закончилась. Вылезать из кабины и спускаться на землю не хотелось. Вот так бы и сидеть до обеда, глядеть на плывущие по небу облака и тупо улыбаться небесной синеве, здесь же в кабине и уснуть. Немудреное желание смертельно уставшего человека.

Нет, не дадут спокойно отдохнуть. Слышен скрежет лестницы по обшивке. В стенках кабины отдается мелкая дрожь. Вскоре над головой Владимира появляется улыбающаяся чумазая физиономия комвзвода Паршина.

— Как там Англия, товарищ капитан? — интересуется механик, протягивая летчику руку.

— Англия пока стоит. Что с ней сделается? Это же остров, — шутит Ливанов. Через полминуты до Владимира доходит, что его назвали не старшим лейтенантом.

— Поздравляю, товарищ капитан.

— А остальных?

— Всех по очереди, — поясняет механик, помогая летчику перелезть через борт кабины. — Из Реймса прилетел целый майор, привез официальные бумаги. Через полчаса, как только все соберутся, будет официальное и торжественное присвоение с поздравлением. — Паршин необычайно болтлив. Его можно понять: не каждый день такое радостное событие, и не каждый день домой возвращаются все вылетевшие на бомбежку экипажи.

— Дайте мне спокойно сдохнуть, — доносится с земли ворчливый голос Хохбауэра.

— Отставить! — рефлекторно отвечает Ливанов.

— Тогда несите до кровати или постелите ватник у самолета, — парирует штурман.

Естественно, пожелание Макса не осуществилось. Пришлось ему волочить ноги на построение. Здесь дружный экипаж бомбардировщика с номером «17» ждал сюрприз. Полковник Овсянников зачитал перед строем приказ о присвоении очередных званий Ливанову и Хохбауэру, капитан и старлей соответственно. Событие радостное. Стрелков Зубкова и Фролова наградили медалями «За отвагу».

Под конец мероприятия Иван Маркович вопреки своему обыкновению не делить шкуру неубитого медведя заявил, что летчику и штурману героического экипажа в ближайшие дни придется проделывать в гимнастерках дырочки. Для орденов. Рапорт прошел все инстанции, и атака на вражеские бомбардировщики над нашим аэродромом не останется безнаказанной.

После чего Овсянников объявил, что полеты на ближайшие сутки отменяются. Людям отдыхать, приводить в порядок технику и готовиться к новым боям с империалистами. Мельком командир полка вспомнил о прибывших на воздушную базу десантниках и поздравил людей полковника Максимова с первым боевым вылетом. Отбомбились старички удачно, на аэродром вернулись без потерь. Помогло плотное истребительное прикрытие.

После официального поздравления до Ливанова дошло, что просто так ребята это дело не оставят. Он сегодня сильно устал, голова плохо работала, иначе сразу бы сообразил — придется проставляться, и погода вовремя испортилась. Немного оклемавшийся после приземления Макс согласился с предложением своего товарища и командира. Иначе, кроме как сегодня, обмыть новые знаки различия может и не получиться.

Прошлое — штука интересная, бывает, всеми силами пытаешься вытолкнуть его за грань бытия, а оно не хочет, возвращается, и, как всегда, неожиданно. Сегодня ночью Владимир слышал о прибытии на аэродром батальона ВДВ, но не придал этому значения. Голова была занята другими, куда более важными делами. На построении слова Овсянникова опять прошли мимо уха, не до того. И вот, подходя к своему дому, Владимир Ливанов неожиданно столкнулся лицом к лицу с живым напоминанием о делах минувших.

— Володька, ты?! — попавшийся навстречу капитан с малиновыми петлицами на форме десантника раскинул руки в стороны и бросился к летчикам.

— Товарищ капитан госбезопасности… — машинально отреагировал Ливанов и застыл соляным столбом. — Дядя Степа, Степан Анатольевич!

— Ты! Вот так встреча! — Дядя Степа стиснул Владимира в объятьях. — Живой!

— Да живой я, живой, — слегка ошарашенный летчик еле освободился из медвежьих объятий десантника. — А вы как здесь оказались?

— Ночью приехал вместе со своим батальоном. Это ты будешь нас сбрасывать?

— Нет, мы только бомбим. Для вас отдельный полк. Вон видите те четырехмоторные комоды?

— А ты в дальней бомбардировочной? Давай рассказывай — как дела, как жизнь? Домой часто пишешь? Вижу, до старшего лейтенанта дослужился. Молодчина! Я всегда знал, что ты многого добьешься!

— Капитан Ливанов, товарищ капитан госбезопасности, — вмешался Хохбауэр.

— Так это о тебе речь шла? Поздравляю! — Степан Анатольевич отступил на шаг и хлопнул Владимира по плечу. — Я ночью слышал, повысили вашего командира и двух самых лучших летунов.

— А что мы стоим? Время есть? Пошли в гости!

— Десять минут для старых друзей найду, — капитан Верхотин бросил взгляд на часы. — Показывай, как вы здесь обосновались.

Оба, и Ливанов, и Верхотин, искренне радовались неожиданной встрече. Разница в возрасте теперь для них значения не имела. В доме Макс вежливо извинился и ушел в свою комнату, а земляки поставили на электроплитку чайник и расположились в комнате Ливанова. Расспросы, воспоминания, все как положено. Лица земляков буквально светились от радости. Естественно, оба и словом не обмолвились об истории с Назмиевым, как будто и не было ничего.

Верхотин расспрашивал о службе в бомбардировочной авиации, удивился, узнав, что у Владимира это уже вторая война.

— Молодежь, а быстрее нас успеваете. Эх, страшное время, и не знаешь, куда тебя судьба забросит: в огонь или помилует.

Сам он два года назад перевелся в армию, служил под Воронежем, осваивал десантное дело. В званиях рос медленно, но зато быстро получил под свою команду целый батальон. Как понял по разговору Владимир, готовили десантников серьезно, спуску на учениях не давали. Всё в полном соответствии с заветами Суворова. Большое значение придавалось физической и огневой подготовке, сплачиванию подразделений, диверсионно-подрывной работе.

Между разговором Владимир извлек из планшета и показал дяде Степе газету со статьей о бригаде Василия Наговицына.

— Это твой дружок? Помню, как он на дерево с букетом лазил, — рассмеялся Верхотин, — а ты тогда его на земле прикрывал. Вот, значит, как жизнь повернулась. Ваше поколение нас во всем опережает. А с той девчонкой как сложилось?

— Женился Вася. Детей растит, остепенился.

— Вот она, первая любовь! — при виде набежавшей на лицо Володи тени Верхотин поспешил перевести разговор в другое русло: — Как думаешь, скоро высадка? Я мыслю, нас долго на аэродроме держать не будут.

— Все верно. Англичане сопротивляются, дерутся, как бешеные, но мы их давим. Уже ломаем и гнем. Сегодня небо было нашим.

— А раньше?

— Раньше было хуже, — признался Ливанов, — несли большие потери от истребителей. Немцы даже отказались использовать пикировщики «Ю-87», слишком часто гибли. Почти весь корпус выбили. И у нас, пока не перешли на ночные налеты, было грустно.

— Жалко ребят. Земля им пухом.

— Земля пухом, — повторил Ливанов. — Да, совсем забыл. Ночью полетов не будет, так что приглашаю на банкет.

— Прямоугольник обмывать? Приду. С тебя, капитан, причитается. Чтоб не последний раз.

— Заметано. Жду. Сначала официальная часть за ужином, а потом сообразим.

Все прошло по намеченному плану. Торжественное застолье с официальными речами и здравицами в честь героев. Много хороших теплых слов прозвучало в адрес полковника Овсянникова. Говорили ребята искренне, командира в полку любили и были за него рады. Хорошо, что Ивана Марковича ценят не только подчиненные, но и начальство. Одновременно с командиром поздравляли экипаж капитана Ливанова.

Потом, как принято, группа товарищей незаметно перебралась в квартирку Ливанова и Хохбауэра. Это они думали, что незаметно. На самом деле старший политрук Абрамов, провожая взглядом очередного неожиданно засобиравшегося летчика, хитро подмигнул Овсянникову. Тот в ответ молча кивнул головой и положил руку на плечо помполита, дескать, вижу, знаю, пусть гуляют.

Неофициальная часть мероприятия прошла куда живее и веселее официальной. На стол выставили бочонок с вином, Паша Столетов настраивал гитару, ребята нарезали сыр, зелень, кровяную колбасу. Капитан Верхотин вызвал своим появлением небольшую панику, но Ливанов быстро всех успокоил, представив товарищам гостя. Ну а раз комэск ручается за энкавэдэшника, то и остальные его приняли. Тем более, что Степан Анатольевич держался с ребятами по-свойски, без выпендрежа.

Поздним вечером в гости заглянул сам полковник Овсянников.

— Ну, куда повскакали? — пробасил Иван Маркович. — Куда бочонок потащил?

— Так это моторное масло, — нашелся Гордеев.

— В дубовой бочке? Ну, орлы, даете! Где виновники торжества? — с этими словами полковник поставил на стол бутылку коньяка. — И десантура здесь! Быстро боевое слаживание провели. Ну, что застыли? Разливайте и давайте за ребят.

Гулянка продолжалась до полуночи. Люди, неоднократно глядевшие смерти в глаза, умели ценить мелкие житейские радости и редкие праздники. Жизнь-то продолжается. Тем более что присутствие за столом десантника яснее ясного говорило, что война скоро закончится. Если дело дошло до сухопутных частей, то недолго еще осталось летать на бомбежки Острова.

Глава 30

Выбор судьбы

На следующий день Ливанов, Хохбауэр и Гордеев взяли увольнительные и отправились в город. Война войной, а бросать девушек нехорошо. На этот раз проблем с увольнениями не было, желающих ехать в город оказалось на удивление мало. Инженерным подразделениям и БАО сегодня не до отдыха — работы навалилось по горло, времени даже на сон не остается. Весь технический и вспомогательный персонал занят ремонтом техники и расквартированием прибывающих на воздушную базу частей.

Из летного состава полка большинство предпочло поездке в город незатейливый отдых на аэродроме. Тем более что погода так и шепчет: падай и спи до вечера, чтобы с запасом на грядущее наступление. Середина осени. Небо затянуто серой хмарью, пасмурно. С небес регулярно сыплет холодной моросью. Нет, в такую погоду собаку из дома не выгонишь, не то что самому куда-то ехать.

Машина остановилась у ратуши. Все как всегда. Сбор вечером здесь же. Трое друзей переглянулись и, махнув на прощанье однополчанам, свернули на боковую улочку. Давно изученная, как свои пять пальцев, кратчайшая дорога к набережной.

По дороге Гордеев попытался было еще раз напомнить товарищам о нехорошем интересе особиста к сердечным делам капитана Ливанова. Дима искренне беспокоился за своего друга, переживал за него. По мнению лейтенанта Гордеева, Владимиру следовало быть осторожнее и не привлекать излишнего внимания однополчан к предмету своего увлечения.

— Глупости, — презрительно хмыкнул Макс. — Гайда перестраховывается, а ты идешь у него на поводу, веришь всякой ерунде.

— А кто докажет особисту, что Володя не сболтнул чего лишнего? — горячился Гордеев. — Сам знаешь: Гайда со своими повстанцами совсем с дуба рухнул, каждую ночь солдат гоняет окрестности прочесывать. Сам все время в разъездах, в каждом местном врага видит, с гестаповцами снюхался.

— А никто не докажет, — парировал Ливанов. — Мы с Элен военные тайны не обсуждаем, о службе ни слова. Нечего сплетни распускать. Чего доброго поделится новостью с подругой, та другой передаст, а потом Элен заинтересуется Сопротивлением.

— И ты?! — вспыхнул Гордеев. — Небось тоже гестаповцам сочувствуешь?

— Не понял? — с угрозой в голосе произнес Владимир, поворачиваясь к товарищу. — Какое еще гестапо? Я советский человек! И если ты до сих пор не понял, в городе нет немецкой тайной полиции, есть только обычная фельджандармерия.

— Нашли о чем спорить, — проворчал Макс, вставая между летчиками, — еще подеритесь из-за троцкистских россказней.

— Действительно, погорячился. Извини, Володя. Пойдемте быстрее, девушки нас заждались.

На этом конфликт был исчерпан. Владимир понимал, что Диму иногда заносит, человек он горячий, резко реагирует на любую несправедливость или подозрение на таковую. Зато настоящий друг, не подведет, а слабости друзьям надо прощать. Все мы не ангелы.

К заветному мостику ребята подошли первыми. Успели, не пришлось перед девушками краснеть. Незаметно распогодилось. Дождя нет, сквозь разрывы туч проглядывает солнышко.

— Может, вообще не придут? С утра дождило, — озабоченным голосом произнес Гордеев, — подумают, что мы остались дома.

— Дурак. Они давно запомнили, что мы обычно в плохую погоду вырываемся в город, — усмехнулся Макс и хитровато прищурился.

— Верно. Если небо чистое, мы на задании или отсыпаемся после ночного рейда, — согласился Владимир, — а нелетная погода — это наше все. Свободное личное время в графике. Придут, они с утра, как тучи на небе увидели, так и поняли, что мы приедем в город.

— Опять цветы забыл нарвать! — вспомнил Дима и хлопнул себя по лбу.

Гордеев уже собирался рвануть к ближайшему уличному цветочнику, но вовремя заметил появившуюся на горизонте Элен. Вынырнувшая с боковой улочки девушка быстрым шагом направлялась к мостику. Сегодня она была одна.

— А где?! — потерянно протянул Дима. — Может, задерживается?

Нет. Сара не задерживается. Элен, поздоровавшись с ребятами и позволив Владимиру поцеловать ручку, принялась сбивчиво рассказывать, что у подруги большое горе. Она не придет. Не может. Нет, дело не в Дмитрии, она его любит, но прийти не может. В семье приключилась беда. Страшное горе. Погиб Якоб, старший брат Сары.

— Я сама не знаю, что там точно случилось. Сара ничего не говорит, почернела от горя, плачет. Переживает страшно. Родители сразу постарели на десять лет.

— Несчастный случай? Вражеский налет? — Владимир вспомнил, что два дня назад англичане сбросили на город бомбы. Промахнулись, потеряли ориентировку, спутали город с военным объектом либо напоролись на наши перехватчики и в панике сыпанули бомбы куда придется.

— Нет, Якоба убили немцы. Три дня назад привезли тело. Его застрелили во время облавы, — держалась Элен хорошо.

— Странно.

— Сара почти ничего не говорила о своем брате. Человек он был неплохой, но связался с дурной компанией.

При этих словах Дмитрий непроизвольно стиснул кулаки, его лицо враз заострилось, глаза сузились.

— Плохая компания? Она рассказывала о семейном деле.

— Я не знаю. Говорят, Якоб был связан с подпольем.

Отстраненно наблюдавший за разговором Владимир неожиданно понял, что Элен хоть и переживает за подругу, но рассказывает о смерти ее брата совершенно спокойно. Кажется, она восприняла происшедшее как должное. Или все дело в слухах о подполье? В свое время девушка обмолвилась, что ее семья не одобряет методы деголлистов. Воевать надо честно, да и новая власть не хуже прежнего французского правительства.

— Как я понимаю, к дому Сары нам лучше не приближаться, — тихо проговорил Макс, наклоняясь к уху Владимира. Тот в ответ молча кивнул.

Стоять и разговаривать посередине улицы неудобно. Сообразив, что прохожие бросают на них неодобрительные взгляды, Владимир Ливанов предложил пройтись, и если по пути встретится уютное заведение, зайти, посидеть в тепле и уюте за чашкой чая. Настроение упало, летчик чувствовал себя не в своей тарелке. Вроде бы брат подруги его друга погиб не по нашей вине. Сам оказался дураком, а все равно на душе остался неприятный осадок.

Да еще Дима Гордеев убитым голосом с тяжелым вздохом предложил друзьям обойтись сегодня без него. Обеспокоенные состоянием друга Владимир и Макс отпустили его, только взяв клятвенное обещание возвращаться к ратуше и, реквизировав машину, ехать домой. Все было понятно — человеку сегодня не до веселья.

Во время прогулки Владимир постарался незаметно перевести разговор на нейтральную тему, развлечь девушку, помочь ей расслабиться и забыть о плохом. Беззастенчиво пользуясь услугами Макса как переводчика, Ливанов рассказал несколько забавных историй из своего детства. Словно невзначай, вспомнил, как первый раз в жизни торговался на восточном базаре в Тегеране.

Помогло, в глазах Элен зажглись задорные огоньки, на лице заиграла румянцем лукавая улыбка. Ответив девушке такой же искренней жизнерадостной улыбкой, Владимир на ходу сочинил историю о своей якобы встрече с диким медведем на улице Севастополя зимой в страшный мороз.

Сочинял летчик от всей души, искренне, да так, что Элен почувствовала подвох только тогда, когда Владимир на голубом глазу описал, как он накормил медведя замерзшей водкой и привел в военный городок, а часовому на воротах сказал, что это командир дивизии в волчьей шубе и меховой шапке. Девушка не осталась в долгу и ехидно поинтересовалась: правда ли, что в России зимой бывают такие морозы, что слова на лету замерзают, а по весне оттаивают.

— Чистая правда! — расхохотался в ответ Владимир.

— Только не говорите девушке, какие слова по весне оттаивают, — прозвучал за его спиной громкий голос капитана Гайды.

— Товарищ капитан? — Ливанов резко остановился и повернулся к догнавшему их особисту.

— Разрешите представиться. Капитан Гайда, оперуполномоченный особого отдела, — Михаил Иванович церемонно поклонился девушке и галантно коснулся губами протянутой ручки.

— Очень рада, — Элен удивленно хлопала ресницами, пытаясь понять, чего хочет от нее и ее друзей этот русский офицер.

— Владимир Александрович, разговор серьезный, касается вас и вашей дамы. Прошу отнестись к делу со всей ответственностью и не принимать скоропалительных решений, — обращаясь к однополчанам, Гайда перешел на русский язык.

— Хорошо. Я слушаю, — по обращению Ливанов понял, что разговор будет неофициальный и непосредственно касающийся судьбы Элен.

— Давайте присядем. — Гайда смущенно улыбнулся и кивнул в сторону уличного кафе на противоположной стороне улицы. — Самое первое, я ничего не имею против вашей дружбы и более серьезных отношений, — начал особист, когда компания расположилась за столиком.

— Вы начальник Владимира? — поинтересовалась Элен.

— Нет, моя работа связана с обеспечением безопасности части, в которой служит ваш друг. — Гайда непринужденно переходил с французского на русский и обратно.

— Жандармерия, — Макс Хохбауэр умудрился одним словом перевести должность капитана Гайды на понятный Элен язык.

— Можно и так назвать. Товарищи, вам уже известно, что случилось с Якобом Гольдбергом? Уточню, я лично видел его труп и допрашивал его подельников. Он, равно как и его отец, отец Сары, был активным участником Сопротивления. Причем это не политическая группа, а настоящие боевики. На их руках кровь, налеты на дальние гарнизоны, обстрелы нашего аэродрома, убийства.

— А Сара? — Владимир невольно скрипнул зубами.

— И она тоже, — кивнул Гайда, — интересная семейка. Взятые с поличным бандиты в один голос заявляют, что именно Гольдберги организовали местное Сопротивление. Весьма активную группу, надо сказать. Французы вообще довольно спокойно относятся к оккупации. То, с чем мы столкнулись в Ла Бурже, исключение из правил. Уникальное исключение. Обычно дальше пассивного сопротивления новой власти дело не доходит. А здесь повстанцы даже нападали на военный аэродром и убивали из-за угла немецких солдат.

— Я надеюсь, Элен не попала под подозрение? — медленно по слогам произнес Владимир. На его глазах рушился мир. Он не мог поверить, что эта милая, чистая душой девушка цинично его использовала. Не верил и решил защищать ее до конца. — Сара никогда не интересовалась нашим полком, нашей боевой работой. При ней не было сказано ни одного слова о планах нашего командования. Старший лейтенант Хохбауэр может подтвердить.

— Нет. Я еще раз приношу извинения мадемуазель Элен, — говорил Гайда искренне, его глаза при этом светились теплотой, — я сам завидую вашей дружбе. Поверьте, это редкое дело. Вы очень хорошая, милая и добрая девушка, чего, к сожалению, не могу сказать о вашей подруге.

— Значит, Дима вляпался, — констатировал Хохбауэр.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Ему не повезло влюбиться не в ту девушку. Ему повезло не попасться на ее уловки, — согласился особист. — Я поговорю с лейтенантом Гордеевым, полагаю, при этом мне потребуется помощь его друзей.

— Мы не предаем друзей, — мрачным тоном ответил Ливанов.

— Не в этом смысле. Правда бывает горькой, особенно в нашем случае. Для Гордеева это будет удар. По себе знаю, трудно поверить, что тебя использовали.

Человеку нужна дружеская поддержка, простое человеческое участие. Поможете?

— Конечно, поможем, — согласился Владимир.

— Он сейчас в городе, собирается возвращаться на аэродром, — уточнил Макс. — Если успеем, догоним.

— Не нужно. Его уже встретили, посадили в машину и везут домой. — В глазах Гайды играли бесовские огоньки. — Моя служба тоже кое-что может. Вечером попрошу Ивана Марковича придумать Гордееву какое-нибудь важное дело на аэродроме, чтобы пару дней отдохнул на земле. И вы, ребята, не теряйтесь и не бросайте товарища.

— Ловко у вас получается, — присвистнул Макс. — А как быть с Сарой?

— Никак. Немецкая фельджандармерия тоже не сидит без дела. Сейчас эту буйную, шебутную семейку должны допрашивать. Думаю, Гольдбергов мы уже не увидим. К шпионажу и подрывной деятельности относятся серьезно, здесь даже связи и дружба с комендантом города не помогут.

Капитан Гайда сидел спиной ко входу. Расположившийся напротив особиста рядом с Элен Владимир внимательно вслушивался в речь капитана и поздно заметил нового посетителя. В помещении царил полумрак, и в первые секунды лицо человека не было видно. Девушка в приталенном плаще с капюшоном. Из-под косынки выбиваются темные локоны. В руках посетительница сжимает дамскую сумочку.

Именно сумочка и привлекла внимание Владимира. Сумочка. Фигура знакомая. Да это же Сара! Рука девушки выскользнула из сумочки. В этот момент Ливанов уже вставал со стула.

— Гайда! Атас!!! — Владимир понял, что сейчас произойдет.

Капитан резко обернулся и тут же вместе со стулом упал на спину. В лицо плеснуло огнем. От грохота выстрелов заложило уши. Время замедлилось. Владимир видел, что особист перекатывается по полу. — Макс Хохбауэр застыл на месте, а его рука медленно тянется к Элен. Девушка выронила из рук чашку и оседает на пол. На ее платье расплывается красное пятно.

— Не-е-е-ет!!! — Ливанов прыгает вперед. Сердце бешено колотится. Успеть бы!!! Пистолет в руках Сары дрожит и плюет огнем прямо в лицо. Легкий толчок в висок, кожа горит. Владимир этого не чувствует, мышцы рвутся от напряжения. Ноги пружинят и резко толкают тело вперед, прямо на пистолет. Владимир всей своей массой врезается в террористку. Летчик успевает ударить Сару лбом в переносицу и валит ее на пол.

Руки сами по себе стискивают горло девушки. Из глотки Владимира вырывается нечленораздельный рев. Пальцы сводит судорогой, они мнут и ломают горло убийцы. Слышен громкий отчетливый хруст, перебиваемый противным бульканьем. Подбежавшие к Владимиру друзья подняли летчика на ноги и с большим трудом оторвали его непослушные, сведенные судорогой пальцы от горла террористки.

— Все спокойно. Я сам, — голос капитана Ливанова звучал неестественно глухо.

— Подожди, Володя, у тебя висок обожжен. — Макс обнял друга за плечи и повел к ближайшему столику. — Сейчас перевяжем.

— Элен?! — перед глазами Ливанова вспыхнули черные молнии.

Он вскочил с места, оттолкнул Хохбауэра, подскочил к девушке и остановился. Все было ясно и так. Он опоздал. Опять опоздал. Второй раз в этой жизни!!!

Вечером на аэродроме после ужина Макс Хохбауэр утащил Ливанова и Диму Гордеева домой и устроил им сеанс спиртотерапии, продлившийся до поздней ночи. Благословление на нарушение дисциплины было получено от капитана Гайды. Особист прекрасно понимал, что ребятам лучше не мешать и позволить подлечить психику старым как мир способом.

После отбоя оперуполномоченный сам подключился к компании, настроение у него было далеким от идеала. Мало того что Михаил Иванович чувствовал себя виноватым в трагедии, так еще ускользнувшая от облавы Сара Гольдберг стреляла именно в него. Только по чистой случайности пуля нашла себе другую мишень. Получалось, что Элен его спасла. Спасла ценой своей жизни.

Паршивая штука. Одно дело, когда на войне гибнут солдаты. Как бы это чудовищно ни звучало, но смерть в бою считается нормальным, привычным делом. А вот смерть мирных граждан, невинных юных девушек всегда кажется чем-то неправильным, противоестественным. Им бы жить да жить, а поди ж ты…

Грозовой фронт плотно перекрыл все цели в южной Англии, над Ла-Маншем бушевал шторм. Погода опять помогла островитянам. Все понимали, что передышка обернется большой кровью. Противник не сидит без дела: восстанавливает аэродромы, пополняет истребительные эскадроны, роет укрепления на побережье. Но и сделать ничего нельзя — даже если поднять самолеты в небо, дойти до цели и отбомбиться они не смогут. Грозовой фронт — это не шутка.

После обеда 23 октября распогодилось. Поглядывавший на небо с опасением полковник Овсянников распорядился готовить полк к вылету. Баки залить под завязку, боекомплект к пулеметам принять усиленный, к самолетам подвешивать «ФАБ-100».

Иван Маркович был уверен, что их пошлют не на стратегические объекты, а работать по аэродромам, транспортным узлам и скоплениям войск. Для таких целей лучше всего мелкокалиберные «сотки». Нагрузку брать максимальную: для «ДБ-ЗФ» по две тонны, старым «ДБ-3» полторы.

Не только командиру полка, но и простым летчикам и механикам было ясно, что грядет наступление. И воздушное, и самое главное. Скоро будет рывок, прыжок через пролив. Все говорило о приближающейся «Грозе». Тем более что из штаба корпуса был получен приказ, запрещающий предоставлять увольнительные и отпускать летный состав полка за пределы военно-воздушной базы.

За последние два дня вдобавок к батальону капитана Верхотина на аэродром прибыла вся 12-я воздушно-десантная бригада в полном составе. Были даже четыре броневика, специально приспособленные для перевозки тяжелым бомбардировщиком. Гайда слышал, что флот концентрируется в Норвегии и Вильгельмсхафене. В Бресте стоят два крейсера. Весь каботажный тоннаж реквизирован немцами и собран во французских и голландских портах. Наши перегнали с Балтики целую эскадру и вспомогательные силы флота.

Вечером на аэродром прилетел генерал-майор Судец. Окинув пристальным взглядом плотные ряды летчиков, штурманов, воздушных стрелков, механиков, оружейников, мотористов, командир корпуса поблагодарил всех за героический труд на благо Родины и пожелал как можно быстрее добиться победы над империалистической гадиной.

Настроение у генерала было боевым. Судец подробно расспросил Овсянникова, комэсков и военинженера о недавних боях, о состоянии техники. Уточнил, сколько бомбардировщиков можно прямо сейчас поднять в воздух и сколько машин выйдут из ремонта в ближайшие три дня.

Держался комкор просто, дружески беседовал с летчиками, запросто здоровался со знакомыми, служившими под его началом старыми товарищами. Неожиданно выяснилось, что капитан Иванов на финской войне был ведомым Владимира Судца. Разговор был долгим, генерал-майора интересовало буквально все. А летчики, в свою очередь, видя неподдельный интерес командира корпуса к мелким бытовым деталям, понемногу расслабились и успокоились перед грядущим вылетом.

Пообщавшись с летчиками, комкор пригласил Овсянникова, Чернова, Савинцева, комэсков и командиров военно-транспортного полка на КП. Здесь уже разговор пошел конкретный. Ровно в полночь все самолеты поднимаются в воздух. Бомбардировщикам выделяются цели на побережье, в южных и западных секторах вражеской обороны. Бомбить рекомендуется с высоты, залпом без повторного захода. Под прикрытием бомбардировки транспортники высаживают первую волну воздушного десанта на Корнуолл. Почти одновременно немцы десантируют в Южной Англии две дивизии. На следующую ночь сбросят еще одну нашу бригаду, туда, где наметится успех.

— Работать будет весь корпус. Полковник Максимов, ты должен максимально быстро перебросить бригаду, об истребителях не беспокойся, у англичан их не будет. После десантирования готовься возить грузы на аэродром Пензас. Это как раз на Корнуолле.

Судец пояснил, что, если десантники за ночь смогут захватить аэродромы, плотно оседлать перешеек и парализовать вражескую оборону полуострова, все будет тип-топ. Немецкие истребители с корнуолльских аэродромов обеспечат непосредственную поддержку войск и защиту наших бомбардировщиков.

Полковник Максимов отвечает за снабжение передовых аэродромов и доставку подкреплений на полуостров. Бензин и патроны для «Мессершмиттов» доставлять в первую очередь. Раненых вывозить своевременно. Броневики и пушки перевезти тоже в первую очередь. Сегодня ночью на станцию придет эшелон. Овсянникову и Вайкулису обеспечить доставку снаряжения на аэродром.

Бомбардировщики на заре подключаются к обработке вражеских узлов обороны. Работать придется весь день, желательно зарезервировать одну эскадрилью для ночного вылета.

— Но это если силы останутся, — мягко произнес Суден, — приказывать не могу, знаю: люди за день вымотаются. Но и пехота будет просить огня. Понимаю, мы дальние бомбардировщики, но в ближайшие дни придется работать в роли фронтовой авиации.

— Понимаю, товарищ генерал-майор, — вздохнул Овсянников.

— У нас только один шанс перепрыгнуть пролив и закрепиться на плацдармах. Второй попытки не будет, если не удержимся, погибнут все. Флот не сможет снять людей с побережья. Перед флотами и так поставлена задача: погибнуть, но не пропустить английские корабли к району высадки.

Поздно вечером, после отлета командира корпуса, Владимира встретил капитан Верхотин. Степан Анатольевич первым предложил закурить. Он многое хотел сказать выросшему на его глазах пацану, незаметно возмужавшему, превратившемуся в матерого волкодава. Хотел ободрить, посочувствовать, поддержать, и не мог. Все, что Верхотин собирался сказать Владимиру Ливанову, сейчас казалось банальным и приевшимся, а вот настоящее, стоящее, как назло, не приходило на ум.

Так они стояли под крылом бомбардировщика, молча курили, не обращая никакого внимания на царящую вокруг суету. А если честно, обоим все было понятно без слов. Наконец, капитан Верхотин нарушил молчание:

— Ты, если что, если подожгут, тяни на Корнуолл. Мой батальон десантируется первым. Встретим, приветим и домой отправим.

— Благодарю, дядя Степа, — Владимир вспомнил, как мальчишками они звали энкавэдэшника, — ты сам поосторожнее, если что, если лимонники прижмут, радируй по нашей волне. Приведу всю эскадрилью с гостинцами.

— Давай, ни пуха, ни пера, летун.

— К черту!

Глава 31

Земля в огне

Бомбардировочные эскадрильи поднялись в небо на рассвете. Ночной удар был отвлекающим, сейчас, с первыми лучами солнца, начиналась настоящая боевая работа. Эскадрилья Владимира Ливанова получила задачу пробомбить выдвигающуюся к заливу Лайм войсковую колонну. Задание более подходящее для фронтовых бомбардировщиков, но свободных эскадрилий нет, командование сегодня подняло в небо все, что может летать.

К Ла-Маншу подошли на высоте пять километров. Подниматься выше нет смысла. Быстрокрылые истребители первыми вышли в район плацдармов и расчищают небо. Судя по радиосводкам, драка над южной Англией серьезная. Потрепанные, понесшие за последние недели большие потери английские истребительные эскадры буквально зубами цепляются за небо, бьются, как бешеные.

Но и люфтваффе бросила в бой все свои силы, и наших уже больше, чем англичан. Сжатые в один железный кулак группы «Мессершмиттов» постепенно выдавливают противника, завоевывают небо. Смертельно уставшие, измотанные люди на латаной-перелатаной технике рвут горло точно таким же валящимся с ног от бессонницы и нервного истощения английским истребителям.

Нашим немного легче, они успели чуточку отдохнуть перед решительным ударом. Англичанам же в последние дни приходилось постоянно дежурить в небе, если позволяла погода. Отчаянные рейды сквозь непогоду небольших групп советских и немецких бомбардировщиков держали противника в напряжении. Результат от этих налетов, на первый взгляд, был невелик, но это и не так важно. Куда важнее было то, что противник до последнего момента не сумел угадать время высадки.

Всего одна ночь, гудящие в небе самолеты, раскрывающиеся над вражеской землей парашюты, сотни малотоннажных суденышек и самоходных лихтеров, ползущих по черной воде Ла-Манша. Воде, к утру ставшей красной. Всего одна ночь, и наши перепрыгнули Пролив. Узкая полоска воды, прозванная десантниками и летчиками Огненным Каналом. Название оправдывалось на все сто.

Пока бомбардировщик шел над морем, Ливанов успел заметить несколько дрейфующих по течению суденышек, темнеющие среди волн обломки кораблей, светлые пятна спасательных плотиков и перевернутых шлюпок. На правом траверзе, в десятке километров от курса эскадрильи, виднеется накренившийся, полузатопленный эсминец. Над кормовой надстройкой корабля до сих пор вьется дым. Наш или англичанин? Судя по нулевой реакции немецкой авиации — наш.

А вот и берег. Намертво врезавшиеся в память меловые утесы, узкие полоски пляжей. При виде покрывших отмели полузатопленных барж, торчащих над водой надстроек пароходиков, капитан Ливанов невольно скрипнул зубами. Сейчас он понял, что означали замеченные во время ночного рейда тусклые вспышки на поверхности пролива. Холодный, безжалостный, ледяной ад морского боя. Нет, не боя — натуральной резни на фоне каменных берегов Ла-Манша.

Ночная темень, режущие волны форштевни эсминцев и катеров. Расстрел беззащитных лихтеров и десантных судов. Рвущий душу вопль утопающих. Яростные схватки с немногочисленными конвойными кораблями. Луч прожектора, лениво скользящий по трупам за бортом. Рвущие сталь и тела снаряды. Кинжальный огонь с пистолетной дистанции. Стон искореженных, тонущих кораблей. Перехлестывающие через палубы волны. Это был ад, настоящий ад. Холодный Нифлхейм из норвежских преданий.

— Стрелкам не зевать! — жестко звучит команда.

В небе над плацдармом плывут десятки и сотни самолетов. Большинство наши, но и англичане встречаются. Немногочисленные группы истребителей, чаще разрозненные звенья или сумасшедшие одиночки барражируют на высоте или прячутся в складках рельефа. Англичане просто так не сдаются. Им бежать некуда. Обходя стороной эскадрильи немецких истребителей, «спири» и «харики» выжидают подходящего момента и атакуют бомбардировщики.

Вон, на десять градусов левее курса, тройка англичан свалилась на группу «Хейнкелей». Короткая, стремительная атака с задней полусферы. Впивающиеся в тела машин пулеметные очереди. Несмотря на плотный огонь с бомбардировщиков, «Харикейны» не сворачивают в сторону, как бульдоги вцепляются в тяжелогруженый бомбами крайний самолет.

Все решают доли секунды и десятки пуль скорострельных пулеметов. Миг — и два самолета, оставляя за собой густые дымные следы, идут к земле. Бомбардировщик и истребитель. Уцелевшие англичане проскальзывают под «Хейнкелями», разворачиваются и атакуют с правого борта. На этот раз им везет меньше. Бомбардировщики огрызаются, не дают приблизиться на дистанцию эффективного огня.

Чем там дело закончилось, Владимир не видит — пора сворачивать к своей цели. Еще раз обежать взглядом горизонт. Не сачковать. Глаза летчика задерживаются на каждом самолете в пределах видимости. И только опознав знакомый силуэт немецкой или советской машины, взгляд скользит дальше.

Внизу под крыло убегают береговые обрывы, каменистые осыпи, зеленые пятна болот, речушки и скудные поля. В двух километрах от берега бомбардировщик проходит над остервенело роющими землю солдатами. Недалеко от бойцов открыто стоят две пушки, позади линии окопов полдюжины зеленых коробочек легких танков.

— Командир, немцы рано окапываются! — кричит по СПУ Хохбауэр. — Противника впереди не видно!

— Значит, удаляться от берега не хотят, или местность подходит для обороны. Сил подкопят и двинутся вперед.

— А если англики навалятся?

— А это, штурман, наша работа, — усмехается Ливанов. — Ищи колонну. Пусть получат гостинцы.

А между тем слева по курсу на земле уже вспыхивает бой. Подтянувшиеся за ночь пехотные части при поддержке танков таранят немецкую оборону. С высоты хорошо видно, как два десятка угловатых несуразных гусеничных машин надвигаются на линию окопов. Между танками периодически вспухают черные облачка разрывов. Но ни одного фатального попадания, или немцы не могут пробить броню? Бывает.

Танки у англичан неплохие, броня у них толстая. Капитан Верхотин рассказывал, чего он больше всего боится, так это атаки «Матильд». Эту дуру ничем не прошибешь. Только дивизионной гаубицей или тяжелой зениткой можно остановить. Пехота и артиллеристы кровью умоются, пока отразят атаку.

Бомбардировщики идут над вражеской территорией. В небе стало свободнее. Все английские истребители брошены в мясорубку над проливом и плацдармами. Еще 30–40 километров, и эскадрилья выйдет в заданный район. Владимир уже подумывает, не стоит ли распорядиться разбить строй? Риск напороться на «Спитфайров» невелик, а растянувшись фронтом, легче найти цель. Англичане тоже не стоят на месте. С того момента, как разведчик обнаружил колонну, прошло два часа.

Бомбардировщики обходят справа небольшой городишко, почти деревню. Противника пока не видно.

На земле и в небе чисто. Ливанов уже начинает беспокоиться — забираемся все дальше и дальше в глубь вражеской территории. Несмотря на оптимистичные заверения штаба, колонна не обнаружена.

— Командир, вижу шевеление в кустах на окраине, — докладывает штурман.

— Где? — Владимир резко поворачивает голову, стараясь понять, где там окраина города и о каких кустах идет речь.

— Мы почти их миновали, заброшенный сад рядом с водокачкой.

— Вижу. — Действительно, среди деревьев поблескивает металл, виднеются угловатые кабины грузовиков. А чуть дальше вдоль дороги темнеют пятнышки одиночных окопов. Какая-то часть спешно окапывается.

Владимир трогает штурвал и закладывает круг. Интуиция подсказала, что желательно рассмотреть подозрительный городок как следует. Да, при внимательном рассмотрении становится заметно присутствие на окраинах города значительного воинского контингента. На автомобильной дороге стоит колонна автомашин, люди при виде самолетов разбежались по кюветам и придорожным кустам. Паша Столетов докладывает по рации о замеченной гаубичной батарее. Виктор Фролов углядел скопление пехоты в садах и глубоком овраге. Сам Владимир заметил замаскированные скирдами сена танки.

Устроив короткую перекличку по голосовой рации ближней связи, капитан Ливанов приказал радисту передать разведданные в штаб, а сам вернул эскадрилью на прежний курс. К его удивлению, уже через десять минут пришел ответ: полковник Овсянников отменил прежнее задание и просил нанести бомбовый удар по обнаруженному скоплению войск.

— Забавненько, — заметил Макс, — или он сразу же связался с дивизией, и там уже были готовы действовать по обстановке, или принял решение самостоятельно.

— Может, союзники успели расчехвостить ту колонну? — предположил Сергей Зубков.

— Все может быть, — задумчиво буркнул Ливанов, переключаясь на радиостанцию ближней связи. — Всем: возвращаемся на прежний курс. Бомбим позиции вокруг городка. Цели выбирать самостоятельно.

Название населенного пункта Владимир уточнять не стал, лень было разворачивать карту. И так не заблудимся. Эскадрилья шла вдоль асфальтового шоссе, единственного в этом районе.

— Разрешите покинуть строй, — просит лейтенант Гордеев, — так будет легче выбирать цели.

— Запрещаю, — резко обрывает комэск, — держать правый пеленг!

Поворот совершили четко, как на параде. Все девять бомбардировщиков почти одновременно заложили правый вираж и, перестроившись, подровнялись, сжали строй. Высота при этом снизилась до 4600 метров. Нормально. Все равно перед бомбометанием придется снижаться до полутора километров.

Только когда безымянный городок вновь возник на горизонте, капитан Ливанов разрешил разбить строй. Чувствовал он себя при этом неуверенно. Даже странно. Далеко не первый боевой вылет. Вражеских истребителей в пределах видимости не наблюдается. Стрелки бдят у кормовых установок. И все равно — по спине пробежал неприятный холодок. Оставшись только с одними ведомыми, Владимир чувствовал себя, как голый посреди многолюдной улицы. Привычка летать только плотным строем, черт бы ее побрал!

На боевой курс легли без доразведки, за десять километров до цели. Макс Хохбауэр выбрал себе вытянутую полумесяцем рощицу, в которой он успел приглядеть нечто похожее на танки. Идем со снижением. Моторы уверенно поют свою походную песню. Бомбардировщик наплывает на рощу. Под крыло убегает дорога с брошенными автомобилями, в стороне остается цепочка окопов.

Последние секунды перед сбрасыванием. Нервное напряжение нарастает. Глаза беспрестанно ощупывают горизонт. Руки живут своей жизнью, самостоятельно реагируют на короткие команды штурмана. Напрямик, минуя мозг. Это привычка, въевшиеся в плоть и кровь навыки боевого пилота.

— Пошли, родимые! — вопит Хохбауэр.

Машина вздрагивает, нос немного задирается к небу. Уходим с набором высоты. Позади бомбардировщика рощу перечеркивают два огненно-дымных рубца. Как будто кнутом стеганули. Ведомый отбомбился почти одновременно с комэском.

— Воздух!!! — истошно орет Сергей Зубков.

Владимир плавно двигает сектор газа и тянет штурвал на себя. Голова летчика крутится из стороны в сторону, глаза, как шальные, готовы выскочить из орбит.

— Где?! Мать твою!

— Справа! Четверо. Пикируют! А-а! На тебе! — гневную тираду стрелка-радиста перебивает короткая басовитая очередь «березы».

Владимир успевает включить рацию и бросить в эфир: «Истребители!» Теперь главное — не теряться. Один ведомый держится, как приклеенный, а Загребущий приотстал, отвлекся, выбирая себе цель. Надо срочно собирать строй. Как назло эскадрилья разбрелась по небу, словно стадо коров без пастуха.

Англичане рядом, свалились, как снег на голову. Вот они, четверо «Спитфайров» проскочили мимо бомбардировщика Ливанова и догоняют одинокий самолет с цифрой «33» на фюзеляже.

— Дима!!! Держись! — Владимир передвигает сектор газа на максимальные обороты.

Бомбардировщик буквально прыгает вперед, пытается встать на дыбы, но летчик четко держит его на курсе. В голове засела одна-единственная мысль: «Догнать! Успеть!»

— Макс, стрелки, к пулеметам!

Глаза впиваются в силуэты вражеских истребителей. Тяжелая двухмоторная машина рвет небо плоскостями крыльев, перемалывает воздух бешено вращающимися винтами. Расстояние неумолимо сокращается. Слишком медленно, черт бы их побрал!

Экипаж Гордеева отстреливается. Заходившая с хвоста пара «Спитфайров» шарахнулась в сторону от длинной тягучей очереди «БТ». Маневрируя, меняя курс, англичане теряют скорость. Это драгоценные секунды, мгновения, отделяющие жизнь от огненного пике.

Их слишком много. Вторая пара успевает зайти с левого борта. К крылу и фюзеляжу «ДБ-ЗФ» тянутся огненные струи. Пули рвут обшивку, впиваются в мотор. Стрелок-радист успевает повернуть турель и резануть нахальных островитян очередью. Попал! Удивительно, но не все полудюймовые пули прошли мимо. «Спитфайр» клюет носом, переворачивается через крыло и валится вниз.

В этот момент первая пара перехватчиков пристраивается к хвосту бомбардировщика. Трагедия разворачивается на глазах всей эскадрильи. Сейчас… Владимир прищуривается и стискивает штурвал руками до боли в пальцах. Дальше все и так ясно. Ливанову хочется зажмуриться, закрыть глаза и не видеть этого. Нет!

Макс жмет на гашетку своего ШКАС. Слишком далеко. Штурман безбожно мажет. Длинная очередь проходит мимо.

Пара истребителей тем временем играючи расправляется с бомбардировщиком № 33. Стальной ливень рвет в клочья фюзеляж, моторы. Раскалывается блистер пулеметной турели. По крыльям разливается пламя. Самолет еще тянет. Моторы каким-то чудом работают.

Остальные бомбардировщики стягиваются вокруг поврежденной машины и самолета комэска. Пулеметные очереди тянутся к хищным телам вражеских истребителей. Англичане реализуют свое преимущество в скорости и пытаются насесть на идущий чуть поодаль самолет лейтенанта Семипалова, но тщетно. Эскадрилья собирается в один плотный, ощетинившийся стволами тяжелых пулеметов косяк.

Бомбардировщик Дмитрия Гордеева еще держится в воздухе. Машина горит, за хвостом самолета тянется длинный черный шлейф. Хлещущий из разорванных трубопроводов и продырявленных баков бензин растекается по консолям. Огонь уже охватил хвост бомбардировщика.

— Дима, прыгай! — кричит в микрофон рации Владимир. Глаза летчика пощипывает. По щеке стекает предательская слеза.

Эскадрилья все еще находится над окрестностями города. Ясно, что выпрыгнувшие летчики сразу попадут в плен, но это лучше, чем сгореть заживо. Все равно через пару дней придут наши и освободят товарищей.

Дым мешает разглядеть самолет Гордеева как следует. Непонятно, выжил кто-нибудь после расстрела или раненые не могут самостоятельно доползти до люка. Нет, в небе за хвостом бомбардировщика раскрывается купол парашюта. Один? Только один.

«ДБ-ЗФ» кренится на правое крыло. Падает? Нет, самолет закручивает вираж и ложится на обратный курс. Моторы еще работают. Оставшийся за штурвалом горящего самолета летчик удерживает машину на новом курсе.

До Владимира доходит, что задумал Димка.

— Лейтенант Гордеев, немедленно покинуть машину! — Еще остается слабенькая надежда на то, что рация у Гордеева работает. — Не дури. Лейтенант, прыгай! — Владимир старается сохранять жесткий командный тон, надеется, что на Диму подействует, он одумается.

Бомбардировщик постепенно снижается, но не отклоняется от своего курса ни на сантиметр. Видно, что машиной управляет человек с железными нервами. Правый мотор в последний момент отказывает. Это уже значения не имеет. Бомбардировщик огненной кометой падает в расположение вражеской гаубичной батареи. К небу вздымается огненный шар взрыва, словно прощальный салют над могилой лейтенанта дальнебомбардировочной авиации Дмитрия Витальевича Гордеева.

Совершив круг почета над местом гибели товарища, эскадрилья ложится на кратчайший курс к родному аэродрому. Надо за сегодняшний день успеть сделать еще пару вылетов как минимум. Это только начало. Это только первый день активной фазы сражения за Южную Англию.

— Он сам этого хотел, — негромко проговорил Макс Хохбауэр, когда под крылом бомбардировщика раскинулась темная вода Ла-Манша.

— Я собирался снять его с задания. Не успел, — мрачным тоном отозвался Ливанов.

Оба понимали, о ком идет речь. Жизнерадостный, неунывающий, слегка наивный и шебутной Дима Гордеев остался там. Один из тех, кто должен был жить. Один из тех, кого смерть обходила мимо, не замечала, когда он хотел жить. Не замечала до тех пор, пока он сам не окрикнул Белую Старуху.

Искупительная жертва, огненный таран лейтенанта Гордеева как будто выкупил жизни капитана Ливанова и его людей. До самого последнего дня сражения за Англию, даже в декабрьских боях над Шотландией и Ольстером, эскадрилья Ливанова не потеряла ни одного самолета и ни одного человека. Иные называли это везением, иные ссылались на опыт прошедшего огонь и воду комэска, некоторые объясняли это надежностью и живучестью бомбардировщиков, но никто и не догадывался об истинной причине. Правда ли это? В жизни все бывает.

* * *

При первой же возможности капитан Ливанов и старший лейтенант Хохбауэр посадили свой «ДБ-ЗФ» на одном из аэродромов Южной Англии и, выбив у местного БАО машину, отправились искать место последнего успокоения боевого товарища. Городок они нашли быстро, Макс не зря считался одним из лучших штурманов полка. Другое дело, что от таранившего вражескую огневую позицию «ДБ-3» мало осталось. В окрестностях города прошли жестокие бои. Сам населенный пункт неоднократно переходил из рук в руки. Друзья отыскали кусок крыла и покореженный фрагмент штурманской кабины самолета. С этим и вернулись домой. Тело лейтенанта так и не нашли.

Только после войны, в конце сороковых годов, полковник Владимир Ливанов сумел добиться справедливости и увековечить память погибшего товарища. Отдельному Ла-Маншскому гвардейскому дальнебомбардировочному полку было присвоено имя Героя Советского Союза лейтенанта Дмитрия Гордеева.

Приходившие в полк молодые с горящими глазами лейтенанты не всегда знали, чье имя носит гвардейская часть и чей портрет нарисован на борту многомоторного серебристого дальнего стратегического красавца, личной машины полковника Ливанова. Их быстро просвещали, в полку еще служили немало заслуженных ветеранов, помнивших ту войну и кровавую мясорубку в небе над Англией 40-го года.

Примечания

1

Батальон аэродромного обслуживания

2

Дальнебомбардировочная авиация

3

Осветительная авиационная бомба

4

Березина турельный. Калибр 12,7 мм

5

Эскадрилья люфтваффе

6

Дом начальствующего состава

7

Нет, мы русские. Сколько стоит эта рубаха?

8

Немцы?

9

Извините, пожалуйста. Мой товарищ хотел бы с вами познакомиться.

10

Густонаселенный промышленный район вокруг Ньюкасл-апон-Тайна

Content

Андрей Максимушкин
Бомбардировщики

Глава 1 Дальний аэродром

Глава 2 Странное время

Глава 3 Время моторов

Глава 4 Горящее небо

Глава 5 Перечеркнутое небо

Глава 6 Бесконечный день

Глава 7 Каменные мостовые

Глава 8 Время решительных

Глава 9 Ожидание

Глава 10 Зона оккупации

Глава 11 Грозовая пауза

Глава 12 Через непогоду

Глава 13 Огонь в ночи

Глава 14 Встречный удар

Глава 15 Суета сует

Глава 16 Перерождение

Глава 17 Неприкаянные

Глава 18 На западном фронте…

Глава 19 Командир эскадрильи

Глава 20 Передышка

Глава 21 Вода и огонь

Глава 22 Засада

Глава 23 Горящая земля

Глава 24 Преодоление

Глава 25 Между жизнью и смертью

Глава 26 Перелом

Глава 27 Друзья и подруги

Глава 28 Осенние ночи

Глава 29 Взгляд смерти

Глава 30 Выбор судьбы

Глава 31 Земля в огне

Примечания