Джонатан Келлерман

НАВАЖДЕНИЕ

(Алекс Делавэр — 22)

Джине Сентрелло посвящается

ГЛАВА 1

Кэт обожала нарушать правила.

«Не разговаривай с незнакомыми людьми».

Сегодня она поговорила с кучей незнакомцев. С некоторыми даже потанцевала, если, конечно, можно назвать телодвижения этих лузеров танцами. В результате травма: отдавленный большой палец, на который наступил лузер в красной рубашке.

«Не сходи с ума, не смешивай напитки». Тогда каким образом ты можешь пить коктейль «Лонг-Айленд», который, по сути, представляет собой смесь всего, чего попало?

Сегодня она выпила три плюс еще несколько рюмок текилы, пиво и выкурила травку, которую ей любезно предложил тип в ретро-рубашке игрока в боулинг. Не говоря уж… нет, не вспомнить. Всякое-разное.

«Не смей пить, когда ты за рулем».

Да, уж лучше не придумаешь. И что она должна была сегодня сделать? Позволить одному из этих лузеров отвезти ее домой на собственном «мустанге»?

По плану намечалось, что Рианна ограничится двумя порциями и поработает водителем, тогда как Кэт и Бетти погуляют вволю. Вот только Бетти и Рианна подцепили парочку крашеных блондинов в рубашках от псевдо-Бриони. Братья, у них какой-то бизнес в Редондо.

«Мы тут подумали, не пойти ли нам развлечься с Шоном и Мэттом, хи-хи, если ты не против, Кэт».

Что она могла на такое сказать? «Оставайтесь со мной, я сегодня в лузерах»?

Вот так она и вывалилась в три утра, нет, в четыре, и бродит по парковке в поисках своей машины.

Черт, до чего же темно! Почему хозяева «Зажигай!», мать их за ногу, не установят внешние прожектора или еще что?..

Она сделала три шага, и одна из ее шпилек попала в щель в асфальте. Она споткнулась и едва не вывихнула щиколотку, с трудом сохранив равновесие.

Слава тебе за быструю реакцию, Супердевочка. А еще спасибо танцевальным урокам, на которые ее заставляли ходить. Хотя она никогда не признается в этом мамаше, не станет подбрасывать дровишки в огонь ее «а что я тебе говорила» дерьма.

Мамаша и ее правила. Хотя в Лос-Анджелесе это было резонно.

Кэт сделала еще два шага, и одна из тонких, как макаронина, бретелек ее топика соскользнула с плеча. Девушка не стала ее поправлять, ей нравилось, как ночной воздух целует ее обнаженную кожу.

Кэт почувствовала себя сексуальной и взмахнула волосами, сразу же вспомнив, что она их только что обстригла, уже не размахаешься.

Видела она нечетко. Сколько же коктейлей она употребила? Может, четыре?

Глубоко вздохнула и почувствовала, что в голове прояснилось.

Затем все снова затянуло туманом. Потом прочистилось. Как жалюзи — то открываются, то закрываются. Бред какой-то, может, та травка была смешана… где же «мустанг»?.. Она пошла быстрее, снова споткнулась, и рефлексов Супердевочки оказалось недостаточно, так что пришлось за что-то уцепиться — за машину… не ее, какую-то поганую маленькую «хонду» или еще какую-то дрянь… Где же все-таки «мустанг»?

На стоянке находилось всего несколько машин, так что заметить его должно было быть легко. Но эта гадская темень… Эти лузеры, владельцы «Зажигай!», жмоты проклятые, как будто они недостаточно зарабатывают на толпе, которая набивается в их заведение.

Дешевки. Как все мужики.

Кроме Рояла. Кто бы мог подумать, что мамашке в конце концов крупно повезет? Трудно было ожидать, что в старушке есть это.

Кэт громко рассмеялась, представив себе картинку: это в мамаше.

Хотя вряд ли, если учесть, что Роял бегал в туалет каждые десять минут. Разве это не означало, что у него непорядок с простатой?

Кэт шатаясь пробиралась по совершенно темной парковке. Небо было таким черным, что ей даже не удавалось разглядеть цепь, окружающую площадку, или склады и полуразрушенные сооружения, типичные для этого нищего района.

На клубном веб-сайте утверждалось, что он находится в Брентвуде. Скорее это волосатая вонючая подмышка Лос-Анджелеса… ладно, вот он наконец, этот идиотский «мустанг».

Девушка поспешила к машине, стуча каблуками по неровному асфальту. Каждый удар отдавался эхом, напоминая те времена, когда ей было семь и мать заставляла ее заниматься степом.

Добравшись до машины, она принялась рыться в сумке в поисках ключей. Нашла их. Уронила.

Кэт услышала звон, когда они упали, но было слишком темно, чтобы определить, куда именно. Она резко нагнулась, едва не упав, зацепилась одной рукой за машину, а другой принялась шарить по земле.

Нигде нет.

Она села на корточки и почувствовала резкий запах — бензин. Так пахнет, когда ты заправляешь машину, и сколько бы ты ее ни мыла, избавиться от вони невозможно.

Бензобак протекает? Только этого не хватало!

Всего шесть тысяч миль пробега, а с этой машиной одни проблемы. Сначала она казалась ей крутой, но потом Кэт разочаровалась и перестала выплачивать кредит. Значит, привет механику. Опять.

«Мы внесем первый взнос, Катрина. Ты только не должна забывать, что пятнадцатого каждого месяца…»

Где же эти проклятые ключи? Она ободрала костяшки пальцев об асфальт, потом обломился накладной ноготь. Захотелось заплакать.

А, вот они.

С трудом встав на ноги, Кэт щелкнула кнопкой дистанционного управления, плюхнулась на водительское сиденье и завела мотор. Машина кашлянула, потом завелась и — «Вперед, Супердевочка!» — двинулась в темную ночь… Ах да, надо фары включить.

Медленно, с преувеличенной тщательностью пьяного, девушка нацелилась на выезд, промахнулась, сдала назад и наконец выбралась со стоянки. Свернула на юг на Коринф-авеню и направилась к Пико. Когда она сворачивала на него, бульвар был совершенно пуст. Поворот получился слишком крутым, «мустанг» оказался на противоположной стороне дороги. Кэт вернулась на свою сторону и наконец заставила глупую машину ехать в правильном ряду.

На Сепульведе зажегся красный свет светофора.

Ни одной машины на перекрестке. Никаких копов.

Кэт проехала на красный.

Двигаясь на север, она чувствовала себя свободной, как будто весь город, да что там, весь мир принадлежал ей.

Как будто кто-то сбросил бомбочку и выжила одна она.

Нет, правда, было бы клево! Она могла бы проехать по Беверли-Хиллз, плюя на все светофоры, зайти в магазин Тиффани на Родео и забрать все, что понравится.

Планета без людей. Девушка рассмеялась.

Кэт пересекла Санта-Монику и Уилшир и продолжала ехать, пока бульвар Сепульведа не свернул к Пасс. Слева проходило шоссе 405 — разбросанные огни хвостовых фонарей. С другой стороны — холм, сливавшийся с безлунным небом.

Никаких огней в многомиллионных домах на холме, заполненных спящими богатеями. Такими же идиотами, с какими ей приходится иметь дело в «Ла Фам». Женщинами вроде мамаши, которые делали вид, что они не покрываются морщинами и не жиреют как свиньи.

Вспомнив о работе, Кэт напряглась и глубоко вздохнула. Это заставило ее громко рыгнуть и поехать быстрее.

С такой скоростью она быстро проедет холм и окажется в своей квартире.

Глупая маленькая конура в Ван-Нуйз, но она говорила всем, что живет в Шерман-Оукс, потому что это было рядом. Да и кому какое дело?

Внезапно глаза начали закрываться, так что пришлось резко встряхнуться. Сильный нажим на педаль газа, и машина рванулась вперед.

«Вперед, девушка!»

Но через несколько секунд «мустанг» закашлял, заныл и замолк.

Кэт удалось свернуть вправо и остановиться на обочине. Подождав немного, она попробовала снова завести мотор.

Ничего, кроме завывания.

Еще две попытки, потом еще пять.

«Черт!»

Выключатель внутреннего света нашелся не сразу. Вдобавок девушка осветила салон, у нее заломило голову, а перед глазами заплясали желтые точки. Когда зрение вернулось, Кэт посмотрела, сколько осталось бензина.

Черт, черт, черт! Как такое могло случиться? Она готова была поклясться…

Ей послышался нудный голос матери. Она закрыла уши ладонями и попыталась собраться с мыслями.

Где может находиться ближайшая заправочная станция? На расстоянии многих миль ничего.

Кэт ударила по панели с такой силой, что стало больно рукам, и заплакала, устало откинувшись на сиденье.

Потом сообразила, что в освещенном салоне ее всем видно, и щелкнула выключателем.

Что теперь?

Позвонить на пункт помощи! Почему она сразу об этом не подумала?

Ей показалось, что она очень долго искала в сумке мобильный. Еще больше времени ушло на поиски визитки пункта помощи.

Да и набрать номер оказалось затруднительно, потому что, несмотря на освещенный экран, цифры были ужасно крошечными, а руки тряслись.

Когда оператор ответил, она продиктовала свой членский шифр. Пришлось сделать это дважды, потому что глаза плохо видели и трудно было разобрать, где 3, а где 8.

Оператор попросил ее подождать, затем вернулся и сообщил, что ее членская карточка просрочена.

— Не может быть, — сказала Кэт.

— Простите, мэм, но она уже недействительна восемнадцать месяцев.

— Это, черт побери, невозможно…

— Мне очень жаль, мэм, но…

— Жаль ему…

— Мэм, нет повода так сердиться…

— Черта с два нет! — заявила Кэт, отключаясь.

И что теперь?

«Думай, думай, думай…» Ладно, план Б. Позвонить Бетти на сотовый, и если она чему-то помешает, то пусть они застрелятся.

Выдав пять гудков, телефон переключился на автоответчик. Кэт отключилась, и тут же выяснилось, что мобильник разрядился. Нажатие на кнопку «power» ничего не дало.

Это смутно напомнило ей о чем-то, чем она пренебрегла.

Не зарядила телефон, прежде чем вышла из дома. Как, черт возьми, она могла об этом забыть?

Девушку затрясло, грудь сдавило, на лбу выступил пот.

Она лишний раз проверила двери, чтобы убедиться, что они закрыты.

Может быть, мимо проедет какой-нибудь придурочный дежурный из дорожной полиции? Или другая машина?

«Нельзя разговаривать с незнакомыми людьми».

А какой у нее выбор? Просидеть здесь всю ночь?

Кэт уже почти заснула, когда увидела приближающуюся машину. Фары ослепили ее.

Большой джип. Хорошо.

Высунувшись в окно, девушка помахала рукой. Урод промчался мимо.

Через пару минут ее снова осветили фары. Эта машина остановилась прямо около нее.

Дерьмовый пикап, сзади какое-то барахло под брезентом.

Окно с пассажирской стороны опустилось.

Молодой мексиканец. Второй сидел за рулем.

Они как-то странно на нее смотрели.

Пассажир вышел из машины. Маленький, корявый.

Кэт сползла как можно ниже на сиденье, а когда мексиканец подошел и сказал что-то сквозь стекло, сделала вид, что ее нет.

Он стоял и говорил гадости.

Кэт старалась уверить себя, что ее не видно, и мексиканец в конце концов вернулся в свой пикап.

Прошло минут пять после того, как грузовик отъехал, прежде чем она смогла нормально сесть и выдохнуть. Она даже намочила трусики. Стянула их с задницы, спустила по ногам и бросила на заднее сиденье.

Как только она отделалась от исподнего, ей повезло.

«Бентли»!

«Чтоб ты пропал, мерзкий джип!»

Большой, черный, сверкающий, с агрессивной решеткой. И он замедляет ход!

Черт, а вдруг это Клайв? А даже если и он! Все лучше, чем здесь спать…

Когда «бентли» остановился, девушка опустила стекло, стараясь разглядеть, кто там сидит. Большая черная машина немного постояла и двинулась дальше.

— Пропади ты пропадом, богатый ублюдок!

Кэт выскочила из «мустанга» и принялась дико размахивать руками…

«Бентли» остановился. Подал назад.

Кэт пыталась всячески продемонстрировать свою безопасность: пожимала плечами, улыбалась, показывала назад, на свою машину.

Стекло «бентли» бесшумно опустилось.

Внутри только водитель.

И не Клайв, женщина!

«Слава тебе, Господи!»

— Мэм, — пропела Кэт самым своим сладким голосом, который она приберегает для «Ла Фам». — Спасибо большое, что остановились. У меня кончился бензин, и если вы сможете меня подвезти куда-нибудь, где бы я могла найти…

— Конечно, милочка, — сказала женщина. Гортанный голос, как у той актрисы, которая нравится мамаше… Лорен, Лоран… Хыотон? Нет, Бэколл. Лорен Бэколл спасла ее!

Кэт подошла к «бентли».

Женщина ей улыбнулась. Старше матери, волосы седые, огромные жемчужные серьги, классный макияж, костюм из твида, алый шелковый, дорого выглядит, шарф накинут на плечи в небрежной манере, которая так легко дается классным женщинам.

Таким, какой хочет считать себя мамочка.

— Мэм, я очень вам благодарна, — сказала Кэт, которой внезапно захотелось, чтобы эта женщина действительно была ее матерью.

— Залазь, милочка, — сказала женщина. — Поищем для тебя горючее.

«Горючее» — наверняка англичанка.

Кэт, широко улыбаясь, села в машину. То, что началось как дерьмовая ночь, превращалось в крутую историю.

«Бентли» заскользил по шоссе, и Кэт снова поблагодарила женщину.

Женщина кивнула и включила стерео. Что-то классическое — Бог мой, ну и система, будто сидишь в концертном зале!

— Если я могу как-нибудь отблагодарить вас…

— В этом нет необходимости, милочка.

Крупная женщина, большие руки в кольцах.

— Ваша машина — нечто невероятное, — заметила Кэт.

Женщина улыбнулась и прибавила звук.

Кэт откинулась назад и закрыла глаза. Подумала о Рианне и Бетти с парнями в поддельных рубашках. «Как вкусно будет рассказать им свою историю».

«Бентли» молча поднимался на холм. Мягкие сиденья, алкоголь, травка и падение уровня адреналина внезапно повергли Кэт почти в коматозный сон.

Она громко храпела, когда машина мягко повернулась и принялась взбираться на холм, направляясь в темное и холодное место.

ГЛАВА 2

Когда поступил вызов, я обедал вместе с Майло в кафе «Прибой» в Малибу.

Ни у него, ни у меня не было никакой причины быть в этом месте, кроме великолепной погоды. Ресторан представлял собой картонное бунгало с окнами во всю стену и деревянной верандой, высоко поднятой над землей, расположенное к югу от Кэнон-Дюн-роуд. Назван он был не по делу, так как располагался в полумиле от океана и воды из него видно не было. Но кормили там фантастически, и даже на таком расстоянии ощущался запах прибоя.

Был час дня, мы сидели на веранде и ели желтохвоста, запивая его пивом. Майло только что вернулся из Гонолулу, где пробыл неделю и умудрился сохранить свою кожу в первозданной молочной белизне. Неудачное освещение не улучшало его внешнего вида: бугры на лице, рытвины от прыщей, морщины и обвисшие брыл и, как у мастиффа. Сегодняшний великолепный свет лишь вскрывал самое худшее.

Несмотря на это и на самую безобразную гавайскую рубаху, которую мне только довелось видеть, он выглядел прилично. Никакого подергивания и мгновенных гримас, выдававших попытку скрыть боль в плече.

Рубашка представляла собой дикую смесь рыжих слонов, синих верблюдов и желтых мартышек на фоне оливково-зеленой синтетики, которая липла к округлому торсу моего друга.

Поездка на Гавайи последовала за двадцатью девятью днями лежания в больнице: там он поправлялся от дюжины ружейных дробинок, засевших в его руке и плече.

Стрелок, одержимый психопат, был убит, избавив всех от судебных неприятностей. Майло отнесся к своим травмам легко, заявив, что «кость, твою мать, не задета», но я видел его рентгеновский снимок. Несколько дробинок прошли в паре миллиметров от сердца и легких, а одна крупная пакость засела настолько глубоко, что ее нельзя было удалить, серьезно не повредив мускулы, — отсюда подергивания и гримасы.

Несмотря на все это, предполагалось, что в больнице Майло пробудет не дольше трех дней. Однако на второй день он подхватил стафилококковую инфекцию, в результате чего провалялся под капельницей почти месяц. Лежал он в палате для высокопоставленных пациентов, потому что жил вместе с доктором Риком Сильверманом, начальником отделения «Скорой помощи».

Но даже лучшее помещение и хорошая еда не очень-то помогали: у Майло держалась высокая температура, и был момент, когда начали сдавать почки. В конечном итоге он все же выкрутился и начал ворчать по поводу палаты и актрисы двадцати одного года от роду с официальным диагнозом «усталость». При этом специалист по детоксикации практически жил в ее палате.

Однажды два папарацци умудрились пробраться сквозь охрану, но были тут же вышвырнуты личными телохранителями актрисы.

Я тогда пошутил:

— Раз они не могут добраться до нее, может быть, удовлетворятся тобой?

— Да уж, конечно. «Пипл» и «Ас» не смогут выжить без крупного плана обширной полярной тундры, каковой является моя высокопоставленная задница.

Майло выбрался из постели, вышел в холл и уставился на полицейского, торчащего около его двери.

— Любопытный козел.

Он явно поправлялся.

После выписки Майло старательно делал вид, что все в порядке. Рик, Робин и я, а также все, кто его знал, делали вид, что не замечают его скованности и дефицита энергии. Врач подразделения настаивал, что ему необходимо отдохнуть, и его начальник отказался слушать любые возражения по этому поводу.

Что характерно, Майло и Рик обсуждали отпуск в тропиках много месяцев напролет, но когда настало время, по настроению моего друга можно было заключить, что его ждет тюремное заключение.

Он прислал мне одну-единственную открытку: гигантские самоанские борцы сумо возятся на белом песке. Подпись гласила:

«А.!

Окончательно обоспался. Это тебе местные. Еще немного местной жрачки, и прости-прощай мой контракт с модельным агентством.

Твой в примитивном смысле,

М.».

Сейчас он прикончил свою вторую кружку пива и сказал:

— Чего это ты кривишься?

— Разве?

— Я опытный наблюдатель. Ты кривился.

Я пожал плечами.

— Это по поводу рубашки, верно?

— Рубашка классная.

— Тебе повезло, что поблизости нет детектора лжи. Тебе что, не по душе настоящая, островная, высокая мода?

— Слоны на Оаху?

— Тебе все нужно уточнить, — Он потер кусок синтетики между похожими на сосиски пальцами. — Если бы мне встретилась рубашка с Фрейдом, анализирующим махимахи, я бы привез ее тебе в подарок.

— Австралийские орехи были что надо.

— Ну да, ну да.

— Завтра выхожу на работу. Этот отдых сводит меня с ума. Беда в том, что, как только я попаду в офис, выяснится, что делать нечего. Никаких новых дел, не говоря уж об интересных.

— Откуда ты знаешь?

— Вчера послал капитану письмо по электронной почте.

— Затишье в Западном Лос-Анджелесе.

— Затишье перед бурей или еще хуже.

— Что может быть хуже?

— Отсутствие бури.

Он настоял на том, чтобы расплатиться, и полез за бумажником, но тут зазвонил телефон и я воспользовался моментом, чтобы передать официантке свою кредитную карточку.

— Ловкач. — Майло нажал кнопку и послушал. — Ладно, Шон, почему бы и нет? Но если произойдет настоящее преступление, все ставки аннулируются.

Когда мы уходили, я спросил:

— У Шона поддельное преступление?

— Кража машины в Брентвуде. Сначала украли, потом вернули. — Как и большинство детективов из убойного отдела, он считал любой, менее серьезный повод, чем убийство, простой прогулкой.

— Почему же он тебе позвонил?

— Считает, что здесь что-то может быть, потому что на сиденье кровь.

— Действительно, что-то может быть.

— Да, но крови не ведро. Скорее ложка.

— Чья?

— Вот это большая тайна. Нервный малыш нуждается в моем мудром совете. Никто ему не подсказал, что до завтрашнего утра я вольная птица.

Я попридержал язык. Когда он в таком настроении, не до иронии.

Шон Винчи в своем обычном темном костюме, синей рубашке, галстуке и надраенных ботинках ждал нас напротив светлого дома. Он молодой, угловатый, рыжий детектив, бывший басист в панк-группе, одновременно обретший Иисуса Христа и полицейское управление Лос-Анджелеса. Майло покровительствовал этому парню: убрал подальше от начальства и перевел сначала в отдел краж, а затем в подразделение, занимающееся угонами автомобилей. По слухам, все эти передвижения имели отношение к отсутствию у Шона творческой жилки.

Дом за спиной Винчи был одним из тех величественных, роскошных домов мечты, которых в последнее время появляется все больше в богатых районах Лос-Анджелеса.

Мы находились в высокой части Брентвуда, к западу от Банди и к северу от бульвара Сансет, где улочки узенькие, а тротуары заменены травой. Большую часть улицы затеняли высокие эвкалипты. Прямо по соседству располагались одноэтажные ранчо, стоящие в очереди на казнь и ожидавшие разрушения.

Шон показал на широкую дорожку, ведущую к гаражу на две машины. Напротив одной из дверей расположился черный «бентли-арнейдж».

— Колеса для выдающихся, — заметил Майло. — Только этого мне не хватало.

— Привет, лейтенант. Привет, доктор Делавэр.

Майло не должен был заниматься пустяками.

— Как там Гавайи?

— Я привез тебе немного австралийских орехов, — ответил Майло.

— Спасибо. Красивая рубашка.

Майло перевел глаза на «бентли».

— Кто-то это спер и имел наглость оставить пятно крови?

— Или что-то очень похожее на кровь.

— Например?

— Я почти уверен, что это кровь. Экспертов еще не вызывал — хотел послушать, что вы скажете.

— Кто обнаружил?

— Хозяин. — Бинчи полистал свой блокнот. — Николас Губель. Почтенный гражданин, сразу не стал нам звонить.

Майло обошел «бентли». Солнце так светило на краску, что она казалась расплавленной смолой.

— Каким образом он ее нашел?

— Поездил по улицам и обнаружил в трех кварталах отсюда.

— Не очень-то они разъездились.

— Если вы полагаете, что мне следует об этом забыть, я так и сделаю. Я только хотел убедиться, что ничего не упустил.

— Машина не заперта?

— Ага.

— Дай мне какие-нибудь перчатки и покажи эту якобы кровь.

ГЛАВА 3

На внутреннее убранство пошло несколько лучших коровьих шкур плюс одно или два дерева — на фанеру.

Все это пахло частным клубом в Мэйфейр.

Салон «бентли» был молочного цвета с черным, поэтому не увидеть пятно было просто невозможно. Оно оказалось мазком примерно в дюйм площадью справа от сиденья водителя, где по направлению ко шву было уже не таким ярким. Или стекало, или кто-то его вытер.

Я предположил, что это может быть засохший кетчуп, но скорее всего кровь.

Майло сказал:

— Не очень впечатляет.

— Может, там и больше, — заметил Шон, — но ковер черный, на нем трудно заметить хоть что-то без специального оборудования.

— Что в багажнике?

— Бегло осмотрел. Такое впечатление, что там вообще никогда ничего не лежало. Я имею в виду буквально. Пара свернутых зонтиков в специальных креплениях. Хозяин говорит, что они предлагались в числе прибамбасов, стоили восемьсот баксов и он ни разу ими не воспользовался.

Майло натянул латексные перчатки на свои лапищи, наклонился, сунул голову в машину и приблизил голову к пятну, не дотрагиваясь до него. Он его изучал и обнюхивал. Затем проверил ковер, дверные панели, набор стеклянных приспособлений. Открыв заднюю дверцу, заметил:

— В ней пахнет новьем.

— Три тысячи миль на одометре. Похоже, владелец не пользуется не только зонтами.

— У него еще есть «лексус», — пояснил Шон. — Говорит, он не такой показушный и более надежный.

Майло снова пригляделся к пятну.

— Похоже на кровь, но я не вижу никаких следов столкновения на высокой или малой скорости. Какой-то придурок, возможно, ребенок соседей, решил покататься и порезался. Машину угнали из гаража?

— С дорожки.

— Такая тачка — и не взаперти?

— Похоже на то.

— И ключи были в зажигании?

— Владелец клянется, что нет. Я было хотел допросить его с пристрастием, но ему позвонили и он ушел в дом.

Майло сказал:

— Скорее всего они были оставлены в зажигании — никто ведь не хочет выглядеть дураком. Кража настолько заметной машины говорит о незрелости и импульсивности. Под эту категорию подходит соседская шантрапа. Поэтому ее и бросили поблизости. А ты что думаешь, Алекс?

— Звучит разумно.

Он повернулся к Шону:

— Если бы это было серьезным делом, я оцепил бы весь район, включая то место, где ее оставили, и выяснил, у кого из соседских подростков были проблемы с поведением. Но это «если» очень весомо.

— Короче, мне не стоит им заниматься, — подытожил Шон.

— Владелец настаивает на расследовании?

— Его расстроило кровавое пятно, но он говорит, что шум поднимать не хочет, так как машина не пострадала.

— На твоем месте, Шон, я бы посоветовал ему купить «Мидуяр» и забыть об этом.

— Это еще что такое?

— Лучший очиститель кожи.

— Ладно, я так и сделаю.

— Удачного тебе дня.

Когда мы направились к своей машине, дверь дома распахнулась и оттуда поспешно вышел мужчина.

Лет под сорок, может быть, чуть больше, шесть футов роста, длинные конечности, коротко стриженные темные волосы с сединой на висках и маленькие очки с овальными стеклами. На нем была серая футболка, синие вельветовые брюки и коричневые спортивные туфли без носков. На узком прямом носу сидели очки, а губы были сжаты и выдвинуты вперед, как будто кто-то нажал на его щеки.

— Лейтенант? — Он прошел мимо Шона и направился к нам, бросив оценивающий взгляд на разгул слонов на рубашке Майло и на мою черную спортивную рубашку с короткими рукавами и джинсы. Прищурился за очками, пытаясь определить, кто из нас старший.

— Майло Стержис.

Он протянул руку с длинными пальцами.

— Ник Губель.

— Приятно познакомиться, сэр.

Губель большим пальцем показал на «бентли»:

— Дичь какая-то, верно? Я уже сказал детективу Бинчи, что не хочу устраивать представление, но теперь передумал. Что, если этот плохой парень находится где-нибудь в округе и стремится не только к дешевым приключениям?

— Скорее дорогим приключениям, — заметил Майло.

Губель улыбнулся:

— Это был один из тех случаев, когда купишь, а потом пытаешься сообразить: о чем ты вообще думал? Поездишь на ней неделю и понимаешь, что это всего лишь машина, а все остальное — иллюзии… То есть я хочу сказать — что, если у нас по соседству завелся малолетний преступник с серьезными асоциальными наклонностями и эта кража — симптом?

— Чего, мистер Губель?

— Брать все, что захочется. — Глаза Губеля за стеклами очков были живыми и светло-карими.

Майло прищурился:

— Вы опасаетесь, что он вернется и попытается спереть что-нибудь еще?

— Я бы не назвал это опасением, — сказал Губель. — Скорее… наверное, беспокойством. Такая наглость, взять и просто уехать.

— Вы не представляете себе, когда это могло произойти?

— Я сказала детективу Бинчи, что это могло случиться в любое время между одиннадцатью вечера — когда я вернулся домой — и этим утром, когда я вышел из дома и не обнаружил машины. Я направлялся в магазин, чтобы позавтракать. На секунду я подумал, что поставил машину в гараж, но тут же сообразил, что никак не мог этого сделать, потому что там стояла моя вторая машина, а остальное пространство заставлено вещами. — Он закатил глаза. — Машина исчезла. Я не мог поверить собственным глазам.

— Когда в это утро вы вышли из дома, сэр?

— В семь сорок пять. Если вы хотите, чтобы я сузил для вас этот промежуток, то могу сказать, что сомневаюсь, что это случилось после пяти утра, потому что я уже встал и сидел в своем офисе, окна которого выходят в эту сторону. Так что я обязательно бы что-нибудь услышал. Хотя не уверен. Тут этой машине нужно отдать должное: работает она тихо.

— Пять утра, — повторил Майло. — Раненько встаете.

— Предпочитаю быть готовым к открытию рынков в Нью-Йорке. Иногда, когда меня интересуют иностранные биржи, я встаю еще раньше.

— Биржевой маклер?

— Балуюсь предметами потребления. Сегодня утром меня ничто не вдохновило, вот я и решил позавтракать и сделать несколько звонков.

— Похоже, баловство приносит неплохой доход.

Губель пожал плечами и почесал голову.

— Честным трудом столько не заработаешь. Но я сразу же сообщил о краже, а к тому времени как появился детектив Бинчи, я ее уже нашел.

— Прямо по соседству, — уточнил Майло.

— Тремя кварталами к западу, на вилла Энтрада.

— Есть какая-нибудь особая причина, почему вы направились именно туда?

Губель выглядел удивленно.

Майло пояснил:

— Может, вы случайно знали, что на вилла Энтрада живет неблагополучный подросток, способный на такие подвиги?

— О, — ответил Губель, — ничего подобного. Я просто ездил взад-вперед, даже не могу сказать зачем — ведь я, собственно, ни на что не надеялся. Наверное, просто хотелось делать что-то — ну, вы понимаете? Хотелось взять события под свой контроль?

— Прекрасно понимаю, сэр.

— Если бы вы предложили мне побиться об заклад, я бы сказал, что машина в Восточном Лос-Анджелесе, или в Уаттсе, или по пути в Тиджуану. Можете себе представить, как я удивился, когда заметил ее прямо у тротуара, с ключами в зажигании.

— Кстати, о ключах, — сказал Майло. — Каким образом…

— Знаю, знаю, ужасно глупо, — заторопился Губель. — Основные ключи в моем столе, но разве можно было предположить, что кто-то найдет запасные?

— Запасной комплект?

— Эти штучки с магнитом. Я хранил их в арке колеса на случай, если основной комплект потеряется. — Губель покраснел. — Глупо, верно?

— Кто знал, что они там?

— В том-то и дело, — сказал Губель, — что никто. Даже если еду на мойку, я проявляю осторожность и убираю их. Похоже, на этот раз я не был достаточно осторожен, и поверьте, урок усвоил.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — заметил Майло.

— Точно, Но кровь вызывает беспокойство, не так ли, лейтенант? Я ее заметил, только когда приехал домой. — Он моргнул. — Это ведь кровь, так?

— Возможно, но даже если и так, нет никаких признаков насилия.

— В смысле?

— Ну, крови очень мало, а в случаях насилия мы наблюдает то, что называем разбрызгиванием, — подтеки, крупные пятна. Это больше похоже на то, что кто-то вытер порез об обивку.

— Понятно, — сказал Губель. — Но все равно, там из кого-то текла кровь, и это был не я.

— Вы в этом уверены, сэр?

— Стопроцентно уверен. Когда я вошел в дом, то первым делом проверил свои ноги — нет ли комариных укусов, которых я не почувствовал. Вряд ли, конечно, кровь протекла бы через джинсы — на мне были плотные джинсы, зимние, «Дизель», они очень плотные. — Он похлопал себя по бедру. — Я осмотрел ноги сзади и спереди, даже воспользовался зеркалом, но ничего не обнаружил.

— Вы здорово потрудились, — заметил Майло.

— Я был слегка взбудоражен, лейтенант. Сначала машину угоняют прямо из-под моих окон, затем я ее нахожу, а потом обнаруживаю в ней кровь. Полагаю, что, когда вы сделаете анализ на ДНК и он не совпадет ни с одной жертвой преступления, я смогу вздохнуть спокойно.

— Нет никаких оснований делать анализ на ДНК, сэр.

— Нет? — удивился Губель, — Я слышал, технология ушла далеко вперед по сравнению со старыми временами. И все эти тесты можно сделать очень быстро.

Майло взглянул на Шона. Тот сказал;

— Быстрее, но все равно требуется время. И анализ на ДНК очень дорогой.

— Понятно, — кивнул Губель, — этот случай для вас не из числа приоритетных.

— Дело не в том, что мы не хотим войти в ваше положение, сэр…

— Мы понимаем, вы испытали шок, — сказал Майло. — Ощущение осквернения.

— Вы правильно поняли, — согласился Губель. — Но самое главное — убедиться, что он не бродит рядом и снова ничего не замышляет.

Майло прочитал ему то, что сам называл лекцией на тему «Судебные меры борьбы с ущербом». В этом все чаще возникала необходимость, после того как по телевизору неделю за неделей вешали лапшу на уши.

Основные положения этой лекции следующие: искусство судебных экспертов весьма занимательно, но детали с места преступления играют роль только в десяти процентах случаев; ситуация с анализами на ДНК в Департаменте правосудия настолько тяжелая, что они попросили помощи у лаборатории в Нью-Джерси. А помощь эта оказалась настолько незначительной, что анализы на ДНК проводятся только в случаях убийств и сексуального насилия.

— Даже в случае серьезной кражи, мистер Губель, на это могут уйти месяцы.

— Bay! Каким же тогда образом, лейтенант, вы разбираетесь с преступлениями?

Майло улыбнулся:

— Шарим вокруг, иногда нам везет.

— Простите, я не хотел… вы говорите, десять процентов — и все?

— В лучшем случае.

— Ладно, я понял… Дело в том, что, когда человек живет в особом районе, он верит, что может быть относительно изолирован от… думаю, что это очередная иллюзия.

— Это действительно безопасный район, сэр. Один из самых безопасных в нашем подразделении. — Мой друг явно скрывал маленький уэстсайдский секрет. Насилие в дорогих районах и впрямь вещь не слишком обыденная, зато грабежи, включая угоны дорогих машин, случаются довольно часто. Как сказал один из пойманных угонщиков, «именно там крутые тачки».

— Выходит, я должен успокоиться и забыть, что это вообще произошло? — спросил Губель.

— Вот что я вам скажу, сэр. Когда у детектива Винчи будет время, он пригласит техников, которые сделают соскоб и по крайней мере убедятся, что это действительно кровь. Если у специалистов по осмотру места преступления выдастся свободная минута, они также смогут осмотреть машину целиком. Если вы пожелаете, конечно.

— Что они будут искать?

— Еще кровь, что-то необычное. На это может уйти много времени.

— И я на несколько дней останусь без машины?

— Все может быть.

— Ну, — протянул Губель, — лично я больше нигде ничего не вижу. — Он жалко улыбнулся. — Я ведь осматривал машину с фонариком, и боюсь, что испортил картину для экспертов.

— Вы не пылесосили машину, сэр?

— Нет, но отпечатки моих пальцев…

— Ваши отпечатки в машине повсюду, потому что вы водитель. А вот если вы не пылесосили ее, то есть вероятность найти какую-нибудь нитку или пятно, если таковые имеются.

Губель почесал глаз под стеклом очков.

— Десять процентов, это надо же! Я бы поклялся, что девяносто. Похоже, не моя это стихия.

— Поэтому мы и здесь, сэр. Хотите ли вы, чтобы детектив Винчи вызвал техническую поддержку?

— Тогда придется снимать дверные панели?

— Нет, сэр. Они используют тампоны, может быть, делают где-то незначительные соскобы, замачивают полученное в соляном растворе, добавляют некоторые химикаты — те, что реагируют на жидкости тела. Они могут сделать анализ на человеческий протеин прямо на месте, а если речь идет о крови, то определить группу и резус-фактор. Тут процедура займет несколько минут, но ждать этих экспертов придется значительно дольше — возможно, несколько дней, так что было бы неплохо, если бы вы это время на машине не ездили. Детектив Бинчи запишет все, что вы сообщили, и составит подробный отчет для нашего досье.

Шон щелкнул каблуками.

Губель сказал:

— У меня есть другая машина, я могу ездить на ней. Позвольте мне подумать.

— Выбирать вам, сэр.

— Приятно иметь выбор, — заметил Губель. — Или хотя бы иллюзию выбора.

Когда мы отъехали, я спросил:

— Подробный отчет? Что это, наказание Шону за то, что зря потратил твое время?

— Мне такая мстительность несвойственна.

— Решил помучить его и отобрать любимую игрушку?

Он засмеялся:

— Наоборот, прикрываю его задницу. Такой мужик, как Губель, вполне может быть знаком с мэром. А что мне — да и Шону — меньше всего нужно — это болтовня за коктейлем насчет того, что полиция относится ко всему наплевательски.

— А, — сказал я, — так ты защищал ребенка.

— Как и положено дяде Майло.

— И кто знает, — заметил я, — вдруг пятно и впрямь куда-нибудь приведет.

Он повернул голову в мою сторону.

— Ублажать богатеньких — одно дело, Алекс. Придумывать ретроготических и новомасонских вампиров, которые бродят по улицам Брентвуда, чтобы замочить торговцев розничными товарами, — совсем другое.

— Вообще-то изначально масоны рыскали по Беверли-Хиллз и Лос-Фелиц и мочили всех, кто попадется.

— Сейчас мы имеем автомобильный угон, не принесший вреда машине, причем угонщик, пожелавший весело прокатиться, оказался настолько тактичным, что оставил машину там, где владелец мог легко ее найти.

— Ладно-ладно, — смирился я.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном, юноша, — буркнул он.

ГЛАВА 4

Если Шон и вызвал спецов по осмотру места преступления, об этом он Майло не сообщил.

Сообщений о новых убийствах в Западном Лос-Анджелесе не поступало целую неделю. Проклиная все психоэкономические и социальные факторы, которые привели к мирной осени, Майло погрузился в изучение старых «висяков». Документы по этим делам либо вообще отсутствовали, либо их было так мало и они были столь разбросаны, что пользы от них ждать не приходилось и он каждый раз оказывался в тупике.

На восьмой день после того, как мой друг вышел на работу, я позвонил, чтобы узнать, как у него дела. Его босс только что познакомил Майло с директивой начальника полицейского управления. Насильник и убийца Козман Джексон по прозвищу Каз, ожидавший смертной казни в Техасе, пытался избежать смертельного укола, признаваясь в убийствах по всей стране и обещая показать места захоронения жертв. Прежде чем снова начать расследование, в Техасе хотели, чтобы местные копы предоставили им какие-то факты.

В частности, Козман Джексон признавался, что убил в Калифорнии Антуана Беверли, пятнадцатилетнего пацана из Южного Лос-Анджелеса, который исчез в Калвер-сити шестнадцать лет назад. Он ходил от дома к дому и продавал подписку на журнал. Джексон тогда жил поблизости, в Венеции, и работал в приюте для животных в десяти милях от маршрута Антуана.

Досье на Беверли в центральном архиве не оказалось. Начальство желало, чтобы Майло поискал в Западном Лос-Анджелесе, и если найдет, снова допросил свидетелей.

Пока найти ничего не удавалось. Майло сказал:

— Самое время принести жирную жертву бюрократическому сатане. Хочешь, расскажу тебе, как все было? Дело должны были направить в специальное подразделение убойного отдела, но им нравятся богатство и слава, а здесь такое не светило, вот они и сунули его в Западный Лос-Анджелес. Босс же решил, что на нынешнем этапе я буду рад всему, что попало, и швырнул его мне.

— Ну, — заметил я, — по крайней мере здесь есть что-то новенькое.

— Что именно?

— Жалостливый босс.

— Мне пора, Апекс.

Висящее над ним серое облако никуда не делось. Возможно, дело в свинце, застрявшем в руке, и постоянной боли. Или в духовной эрозии после двадцатилетней службы гея детективом в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Духовная концепция на этот счет менялась так медленно, что Майло так и не ощутил этой перемены как прогресса.

Когда был новичком, он тщательно скрывал свою ориентацию. Правда все равно вылезла наружу и привела к ухмылкам, слухам, вспышкам враждебности. Мой друг перестал скрывать, но и не выставлял это напоказ. Зачастую он открывал свой шкафчик в раздевалке и находил там злобные записки. Бригадная работа, составляющая основу деятельности убойного отдела, не подходила ему, так как множество напарников, напуганных грязными слухами, требовали перевода.

Он использовал свою изоляцию на сто процентов, работал сверх положенного и добился самой высокой в управлении раскрываемости. Не зная, что с ним делать, начальство домандражировалось по поводу нарушения гражданских прав до того, что поток благодарственных писем от семей жертв сделал преследование Майло крайне затруднительным.

Затем старое убийство вернуло его в те времена, когда он был совсем зеленым, и помогло раскопать некоторые шалости полицейского руководства. В результате была заключена сделка: Майло держит язык за зубами, а ему дают лейтенанта, освобождают от бумажной работы и позволяют и дальше расследовать убийства.

Из комнаты, где сидели все детективы, его выжили и перевели в офис размером с кладовку (который и в самом деле изначально был кладовкой), дали громадный старый компьютер и позволили выбирать дела по своему вкусу.

В переводе это означало: «Не путайся под ногами, мы ответим тем же».

Другой бы здесь засох, но Майло приспособился к обстоятельствам, завел второй офис в близлежащем индийском ресторане и щелкал одно дело за другим с удивительной легкостью. И все это время позволял себе только одно хобби: жаловаться.

Рейтинг его раскрываемости бросился в глаза новому начальнику, одержимому криминальной статистикой. К тому же капитану Реймонду Гранту было глубоко плевать, кто с кем спит. В результате Майло получил компьютер получше и больший доступ к базе данных, сохранив свободу в выборе дел.

Он никогда не находил в своем ящике приглашений на барбекю с участием всего подразделения, да и тусовок не любил — для Рика и то едва находил время. В общем, если его жизнь и стала легче, он это никак не показывал.

Вне всякого сомнения, семья Антуана Беверли и сегодня считала его дело столь же важным, как и в день исчезновения парня, но пессимизм Майло был вполне оправдан. Шестнадцать лет — достаточно долгий срок, чтобы исчезли все улики, а признание в убийстве под смертным приговором обычно никуда не вело.

И все же он должен был радоваться возможности поработать.

Может статься, я на него тоже благотворно подействовал, потому что этот год выдался у меня удачным. Несколько дел об опеке над детьми были благополучно разрешены, причем родители честно старались не есть своих потомков живьем, а адвокаты сдерживали стремление все порушить. Случалось, что мои отчеты даже попадали на столы интеллигентных судей, которые находили время, чтобы их прочитать.

Я представлял себе более добрый мир, возможно, в противовес жестокости газетных передовиц.

Когда я поделился своими мыслями с Робин, она улыбнулась и погладила собаку.

— Может быть, это положительный побочный эффект глобального потепления? Мы ведь его обвиняем во всех грехах.

Мы с ней снова были вместе после второго за десять лет расставания и жили в доме над Беверли-Грен, который она сама конструировала и который напоминал мне гробницу, когда Робин не было поблизости. Она получила от одного олигарха шестизначную сумму на создание квартета вручную вырезанных музыкальных инструментов — гитары, мандолины, мандолы и лютни. Этим проектом она собирается заниматься остаток года.

Потрясающая хохма: ее олигарху медведь на ухо наступил, и он не умел играть ни на одном инструменте.

Рыбки в нашем пруду вывели с десяток мальков, прошел хороший дождь, поливший растения в саду, и у нас была собака, которая умеет улыбаться по-настоящему: годовалый французский бульдог по имени Бланш, теплый, мягкий, блондинистый зверек, настолько приветливый и ласковый, что я подумывал, а не подарить ли ее хромосомы для исследования биологии всего хорошего. Хотя вряд ли кто-нибудь занимается изучением этой темы. Собака, которая не кусает человека, недостойна внимания.

А вот на девятый день работы Майло кое-кого покусали.

Это произошло на улице, где подобные вещи не случаются в принципе: на бульваре Санта-Моника, в южном районе Уэствуда, где над маленькими домиками нависает мормонский храм. Тихим воскресным утром, в шесть тридцать семидесятитрехлетняя учительница на пенсии по имени Элла Манкузи открыла дверь своего мятно-зеленого оштукатуренного дома, прошла футов десять, чтобы поднять газету, и оказалась лицом к лицу с вооруженным человеком.

Единственный свидетель, мучимый бессонницей работник рекламного агентства Эдвард Москоу, пил кофе и читал газету в гостиной двумя домами южнее. Он случайно выглянул в окно, увидел, как мужчина наносит удары ножом Элле Манкузи, и с ужасом наблюдал, как старушка падает в лужу крови.

Когда Москоу добрался до Эллы, она была мертва, а убийца сбежал.

Патологоанатом насчитал девять колотых ран, причем четыре из них — смертельные. По их глубине и длине можно было заключить, что преступник действовал тяжелым ножом с прямым лезвием — скорее всего охотничьим.

Любопытным было и описание убийцы, которое дал Москоу: высокий, крупный, седые волосы, в темной мешковатой одежде и синей клетчатой кепке.

— Такие шапки носят старики, да и вообще он был странный. Шел к машине напряженно, как ходят старики.

Пока мужчина в кепке разделывался со своей жертвой, машина эта стояла с работающим мотором и открытой водительской дверцей у обочины. Закончив, убийца вытер нож о штанину и уехал на средней скорости.

Орлиный взгляд Москоу заметил и детали машины.

— Последняя модель «Мерседес эс-шестьсот», черная, сверкающая, чистая. Эта их лучшая четырехдверная модель, если не считать «мейбаха». Я в этом уверен, потому что помешан на машинах. Тут больше миллиона цена. Номерной знак я видел мельком: одна буква, три цифры.

Прежде чем отправиться на место преступления, Майло объявил машину в розыск. Когда он позвонил мне, «мерседес» уже нашли.

— Угнали с престижного пункта аренды автомобилей в Беверли-Хиллз и вернули до его открытия в девять часов. Компания даже не заметила, что машины не было, пока я не позвонил. На одометре лишних сорок три мили.

— А парковка запиралась?

— Предположительно там имелась цепь.

— Угон в шесть тридцать, возврат через два с половиной часа, — повторил я.

— Та еще наглость.

— Большая черная роскошная машина угнана и возвращена.

Майло нахмурился:

— Второй случай.

— Шон продолжает работать по «бентли»?

— Губель разрешил только соскоб пятна, ничего технически сложного. Шон взял набор и сделал это сам. Человеческая кровь, нулевая группа, резус положительный. Но нам еще работать и работать, прежде чем мы привяжем «бентли» к этой истории. И никаких шуток насчет одного шанса на тысячу.

— Избави Бог.

— Я за него, когда он занят. Хочешь взглянуть на место преступления?

— Конечно. Увидимся через двадцать минут.

Тело Эллы Манкузи уже увезли в морг. Остались только кровавые пятна на булыжнике и траве лужайки.

На неровной почве трудно прийти к точным выводам, но за эти годы я повидал достаточно, чтобы различить артериальный выброс и медленное кровотечение. Тело старой женщины было обескровлено, сердце остановилось, и душа унеслась прочь.

Майло, который стоял значительно прямее, чем мне довелось наблюдать в последнее время, разговаривал с Шоном Бинчи. Черные пряди волос падали ему на лицо, и он безуспешно старался смахнуть их рукой. Чтобы потревожить короткую прическу Шона, уложенную гелем, потребовался бы ураган.

Я отошел от крови и двинулся к ним.

Шон был бледен.

— Старушка. Учительница.

Майло сообщил:

— «Мерседес» сейчас на пути в лабораторию. Шон поговорит с мистером Губелем, чтобы уговорить его добровольно предоставить «бентли» для осмотра. Если тот не согласится, значит, нам не повезло — придется обращаться к железобетонному районному прокурору.

— Может быть, если я расскажу ему об этом убийстве, он согласится. Он показался мне неплохим мужиком.

— Как раз наоборот.

— Что вы имеете в виду?

— Богатенькие избегают подобных ситуаций. — Майло двинулся в сторону.

— Эй, лейт, я все еще официально на учебе.

— Хочешь с кем-нибудь побеседовать?

Шон пожевал губу.

— Не уверен, что лейтенант Эскудо будет в восторге, а мне нужно его мнение по поводу моей стажировки.

Глаза Майло сузились.

— Что ты такое говоришь, Шон?

Бинчи снова взглянул на кровь.

— Если я чем могу помочь, располагайте мной.

Мы ждали, когда Майло рявкнет на него, но вместо этого он сказал:

— Давай посмотрим, как ты преуспеешь с Губелем, а потом поговорим.

Шон отсалютовал и зашагал прочь.

— Когда ему можно будет приходить домой попозже? — спросил я.

— Когда оценки улучшатся. — Мой друг повернулся и оглядел маленький зеленый домик. — Какие-нибудь внезапные озарения?

— Пожилая жертва, такой же убийца, все эти избыточные раны — здесь скорее всего что-то личное. Я бы проверил ее приятелей, бывших мужей, не было ли испорченных романтических отношений.

— Ссора престарелых любовников? Мой свидетель утверждает, что старушка была вдовой и, насколько он мог судить, навещал ее только один мужчина лет сорока, да и тот, как он считает, ее сын. Техники внутри. Когда закончат, я стану просматривать ее личные вещи.

Из бунгало в испанском стиле в двух домах к югу вышел мужчина. Он потер глаза и постарался не смотреть на кровь.

— Это он, — сказал Майло. — Почему бы тебе с ним не поговорить, пока я смотрю, как там идут дела в доме?

Эдварду Москоу оказалось далеко за пятьдесят, он был лыс, но носил пушистую седую бородку. Теплая рубашка вытерлась на обшлагах и на размер была ему велика, а штаны цвета хаки выцвели до белизны, почти сравнявшись по цвету с его босыми ступнями.

Я представился, хотя про должность упоминать не стал. Москоу кивнул.

— Ужасно на все это смотреть, — заметил я.

— Никогда не забуду. — Он прикоснулся колбу. — Просто врезалось сюда.

— Если вы вспомните что-то еще…

— Старый негодяй! — Голос свидетеля звучал тихо и хрипло. — Поверить невозможно. Казалось бы, в таком возрасте они уже должны утратить это желание.

— Чаще всего так и бывает.

Он взглянул на меня с таким видом, будто только что осознал, что мы с ним разговариваем.

Я пояснил:

— Это называется «криминальное выгорание». Иными словами, слишком устал, чтобы выступать.

Москоу слегка кивнул.

— Видел его всего несколько секунд, — сморщился он, бороденка встала дыбом, — да и то больше смотрел на руку. — Он поднял собственную конечность и изобразил удар сверху вниз. — Мне показалось, он ее бьет рукой, и я побежал, чтобы остановить мерзавца, но когда приблизился, он уже шел к машине, а миссис Манкузи лежала в луже крови. И кровь… все текла и текла… Я никогда ничего подобного не видел.

— В смысле его возраста…

— Ох, простите… Семьдесят? Шестьдесят пять? Семьдесят пять? Я определенно не могу сказать; просто он двигался как старый человек. Не то чтобы хромал, просто шел скованно. Как связанный.

— Медленно?

Москоу подумал.

— Он не бежал, но и не терял времени. Я ведь, по сути, видел только спину, когда он направлялся к машине. Наверное, это можно было бы назвать размеренным шагом. Нормальная ходьба, как у почтальона, только что доставившего пакет или посылку. И он не оглядывался. Я орал на него, но он как будто меня не слышал. Эта сволочь даже ни разу не обернулась — просто дошел до машины и уехал. Вот это меня больше всего достало — насколько нормально он себя вел.

— Похоже, для него это обычное дело.

Москоу подергал за нитку, свисающую с ворота рубашки.

— Значит, вы так и не видели его лица, — уточнил я.

— Нет. Безумие какое-то. Я ору что было сил, надеюсь, что кто-нибудь выглянет, но никто не показывается. — Он оглянулся на дома. — Город призраков. Настоящий Лос-Анджелес.

— Что вы кричали ему вслед?

— Разве запомнишь… наверное, что-то вроде «Стой, сволочь!». — Москоу подергал свою рубашку. — Миссис Манкузи лежит там вся в крови, а этот гад уходит как ни в чем не бывало. Я было побежал за ним, что, если подумать, было полным идиотизмом. Но в такие минуты не думаешь. Затем увидел нож и остановился.

Его глаза увлажнились.

— Каким образом вы увидели нож?

— Он вытер его о штанину спереди, над коленом. Спокойно так, как будто это вполне естественно.

— И что потом?

— Сунул нож в карман, сел в машину и уехал. Все заняло несколько секунд.

— Машина работала на холостом ходу?

— Я не припомню, чтобы он ее заводил, так что скорее всего. Вообще не помню звука работающего мотора, но, возможно, я просто не обратил внимания. Эта модель работает необыкновенно тихо.

— В какую сторону он поехал?

Москоу показал на юг:

— Как раз мимо моего дома.

Я познакомился с этим районом, еще будучи аспирантом в университете, когда искал более короткие пути в свою жалкую однокомнатную квартирку в Оверленде.

— Тут своего рода лабиринт. Все эти тупики…

Москоу застыл.

— Вы считаете, что он из местных?

— Нет, но он мог заранее наметить путь, которым удирать.

— Ну, я его в нашем районе никогда не видел. Машину тоже. Эта территория не для «шестисотых».

— Мало «бенцев»?

— Навалом, но не «шестисотых».

— Вы специалист по автомобилям?

— У меня было несколько списанных машин, которые я привел в божеский вид. — Он слегка улыбнулся. — Была у меня «делореан», это нечто… Так с кем мы тут имеем дело: с каким-нибудь престарелым мафиози?

— Почему вы так решили?

— Большая черная машина, убийство, похожее на казнь, возраст убийцы. Вот и приходит в голову, что он один из тех старых киллеров, который еще не выгорел. Из мафии.

Свидетель наконец оторвал нитку и потер ее между большим и указательным пальцами.

— И эта идиотская кепка…

— Как миссис Манкузи могла быть связана со старым мафиози?

— Никогда бы в голову не пришло ничего подобного. Только ведь кто мог ожидать такого?

— Вы ее хорошо знали?

— Да совсем не знал. Она жила тихо, казалась очень милой. Мы здоровались, желали друг другу доброй ночи, вот и все.

— Какая-нибудь общественная жизнь?

— Только тот тип, о котором я рассказывал лейтенанту.

— Как часто он появлялся здесь?

— Наверное, каждый месяц, вот почему я и решил, что он ее сын. Возможно, заходил и чаще — ведь я не могу сказать, что не сводил глаз с ее дома.

— Что-нибудь еще можете о нем сказать?

— Лет сорок, блондин, неряшливый на вид. Теперь, когда я пытаюсь вспомнить, мне пришло в голову, что я никогда не видел их вместе. Он стучал в дверь, она его впускала и никогда не провожала, когда он уходил.

— Ей было трудно ходить?

— Напротив, она казалась вполне здоровой.

— Что-нибудь еще можете добавить об этом блондине?

— Довольно плотный. Когда я назвал его неряшливым, то хотел сказать, что он не заботился о своей наружности.

— Не знаете, как его могли звать?

— Никогда не слышал, чтобы она его как-то называла. Как я уже сказал, вообще ни разу не видел их вместе. В нем не чувствовалось радости от визита, так что, возможно, между ними не все было ладно. И когда он приходил в последний раз примерно месяц назад, он остался на пороге и говорил с миссис Манкузи через открытую дверь. Полагаю, это была она, потому что в доме больше никто не живет. Я не слышал, о чем они говорили, но по виду было похоже, что они спорят. Затем мужчина сделал вот так.

Москоу хлопнул ладонью по бедру, согнул ногу в колене и состроил гримасу.

— Это выглядело несколько… театрально, понимаете, что я имею в виду? Казалось нелепым: взрослый мужик, не слишком смахивающий на гея, и вдруг такое. Меня это удивило. Особенно когда ты разговариваешь с собственной матерью. Если, конечно, она его мать.

— Вы полагаете, что они могли ссориться?

— Послушайте, я вовсе не хочу навлекать на кого-то неприятности, — сказал Москоу, — и не могу за это поручиться. Просто мне так показалось.

— Вы так решили, наблюдая язык тела?

— Он так держался, вроде немного…

— Агрессивно?

— Скорее защищался, — сказал Москоу. — Вроде как миссис Манкузи сказала ему что-то, чего ему не хотелось слышать.

ГЛАВА 5

— Мафия — это потому что у нее фамилия Манкузи? — спросил Майло.

Мы сидели в кафе «Могул», что сразу у участка, за углом. Владельцы взирали на моего друга как на ротвейлера в человеческом облике и всегда были счастливы организовать для него особый шведский стол. Я наблюдал, как Майло расправлялся с карри из телятины, клешнями омара, окрой со специями, чечевицей и рисом. У его локтя стоял кувшин чая с гвоздикой и льдом.

Сам я после всей этой крови на дорожке Эллы Манкузи и мысленно нарисованной картины убийства рискнул только налить себе стакан чая.

Я сказал:

— Москоу скорее всего на верном пути. Вся постановка дела: знать, когда она выходит за газетой, оставить машину работающей на холостом ходу, разузнать, каким путем скрываться, — говорит о том, что мы имеем дело с профессионалом. Опять же поведение киллера: жесток и методичен, без излишней торопливости при уходе.

— Плохой дедушка, — заметил Майло. — Убить ее при ясном свете и потратить три часа, чтобы вычистить машину и вернуть на место, — это тебе работа профессионала? Не говоря уже о том, что он вел ее в Беверли-Хиллз при всем честном народе.

— А где этот пункт проката автомобилей?

— Алден-драйв, около Футхилл.

— Промышленный район, — заметил я. — Там в воскресенье довольно тихо.

— А еще это в пяти минутах езды от полицейского участка.

— Но черный «мерседес» не привлечет внимания. Равно как и машина, въезжающая на стоянку. Кровь в «бенце» обнаружена?

— На первый взгляд там ничего нет. Посмотрим, что скажет лаборатория.

— Этот парень вытер нож о штаны спереди, так что он изначально думал о том, чтобы не запачкать салон. Двух с половиной часов ему хватило, чтобы вычистить машину и вернуть. Может быть, у него есть перевалочный пункт, где-нибудь между местом преступления и пунктом проката.

— Это половина Уэст-Сайда, — сказал Майло. — Пожалуй, я привлеку к этому делу прессу. Престарелый мужик с ножом, сколько их таких может быть? — Нацепил на вилку омара, прожевал, проглотил. — К тому же наглец — проделывает все при ярком свете дня.

— Может, по его разумению, днем безопаснее, потому что ночью пришлось бы вламываться к жертве в дом. У вдовы была установлена охранная система?

— Паршивая. Передняя дверь и дверь черного хода. Без окон.

— Старому мужику трудно лезть в окно, — заметил я. — Он и прикинул: раннее утро воскресенья, большинство людей еще спят. Плюс жертва, которая вряд ли могла оказать серьезное сопротивление, да и орудие убийства бесшумное. Он напал на женщину так стремительно, что она не успела закричать. Если бы Москоу не забыл накануне выпить таблетку снотворного, никто вообще бы ничего не заметил. У каких-нибудь еще соседей есть информация?

Майло закрыл уши руками, потом повторил тот же жест с глазами и ртом.

— На самого Москоу ничего нет?

— Он безупречен. — Мой друг отодвинул тарелку. — Вытер нож о штанину? Это еще что за показуха?

— Возможно, так он выражает свое презрение, — предположил я.

— Эти артериальные раны… Парень обязательно оставил бы следы в машине.

— Ну явные пятна он вычистил, а остальное сделала компания, так что наш убийца спокойно сидит дома.

— Мне кажется разумной твоя версия о жесте презрения. Возможно, тут присутствует и ярость. Вопрос в том, что такого сделала престарелая учительница, чтобы возбудить в нем все это?

— У людей есть тайны.

— Ну, пока ничего не объявилось. Домик аккуратный, чистый, бабушкин. — Он снова придвинул тарелку и принялся есть.

Я сказал:

— Горячая ярость и холодное планирование. Кто знает, может, он не был уж так аккуратен в последний раз.

— Что ты имеешь в виду?

— Пятно в «бентли».

— Но с «бентли» не связано никакое убийство, Алекс. Я не готов объединить эти два дела.

Я промолчал.

— Да-да, безусловно, есть параллели, — не вытерпел Майло. — Теперь найди мне еще одно убийство, которое свяжет эти два случая вместе, и объясни, каким образом такой осторожный парень умудрился оставить пятно у всех на виду.

— Когда он возвращал «бентли» на стоянку, было темно, вот он и не заметил. Или что-то ему помешало, пришлось быстро сматываться.

— Неубедительно, доктор.

— Другой вариант: он оставил его там специально.

— Еще один презрительный вызов?

— «Взгляните, что мне сходит с рук». Возможно, угон «бентли» был просто репетицией сегодняшнего убийства.

— Пожилой психопат, который любит играть в игры. — Майло побарабанил вилкой по столу. — Или «бентли» не имеет никакого отношения к Элле.

— Возможно.

— Но ты в это не веришь.

— А ты?

Он вздохнул.

— Я просмотрел отчеты касательно преступлений, связанных с насилием, на тот период, когда «бентли» был неизвестно где. Пока ничего. — Зачерпнул ложкой чечевицы и добавил: — Такой старый человек. Странно…

— Знаешь, как говорят: в семьдесят тебе снова пятьдесят.

Майло взял клешню омара:

— А верх — это низ и низ — это верх.

— Если мы имеем дело с организованной преступностью, — предположил я, — то это может быть работа команды. Один крадет машину, передает ее убийце и потом помогает ее почистить, а возможно, и отгоняет назад. Вспомни, что киллер старательно ограничивает свой контакт с машиной только водительским сиденьем, и станет ясно, что времени на уборку требуется не много.

— Убойная команда, — хихикнул Майло. Разломав клешню по суставу, он некоторое время просидел молча, как будто прислушиваясь к звуку. — После Микки Кохена таких красавчиков поубавилось, но остались еще акулы-ростовщики, которые обретаются в Валли и на Кэнон-драйв в Беверли-Хиллз.

— Кэнон совсем рядом с прокатным пунктом.

— Правильно. — Он извлек из клешни полоску мяса, прожевал, повторил процедуру с другой клешней. — Так что, у нашей маленькой учительницы на пенсии темное прошлое помощницы гангстера?

— Или тайный порок. Вроде игры.

— Она исхитрилась влезть в большие долги, играя на свою пенсию? Ерунда, Алекс. Даже если и так, то последнее, что сделает акула, — это съест рыбку и покончит со всякой надеждой вернуть долг.

— Если только акула уже не отчаялась что-то вернуть, — заспорил я. — Или сама Манкузи не была игроком, задолжал кто-то другой, а ее убили — его припугнуть.

Я рассказал о неприятном разговоре между Эллой и блондином — предположительно ее сыном, — который наблюдал Москоу.

— Ссорились, — протянул Майло.

— Ничто так не способствует ссоре, как деньги. Возможно, младшенький попросил у матери денег, а она ему отказала.

— Что у меня не укладывается в голове, так это злодейское убийство крупной акулой старушки, дабы вселить страх в ее непутевого сына.

— Скорее всего ты прав, — согласился я, — но мы живем в новом, более жестоком веке.

— В смысле?

— Просто взгляни на новости.

Он снова занялся едой.

Я сказал:

— Можно повернуть и иначе: этот блондин вовсе не сын, а сборщик долгов.

Сняв синий пластиковый чехол с папки, Майло протянул ее мне. Внутри оказался предварительный отчет по преступлению, который еще нужно было заполнить, несколько бумаг, показавшихся мне личными документами Эллы Манкузи, и конверт с фотографией три на пять дюймов.

На фотографии крошечная женщина в цветастом платье с поясом и в туфлях на высоких каблуках стояла рядом с обрюзгшим светловолосым мужчиной лет сорока. Снимались они на фоне зеленого домика. У Эллы Манкузи было птичье личико и блестящие темные глаза. Губы накрашены, ногти тоже. Она улыбалась, но чего-то в ее улыбке не хватало.

Блондин стоял, опустив руки по швам. Плечи напряжены, как будто необходимость позировать для фотографии его напрягала.

Я сказал:

— Совпадает с тем человеком, которого описывал Москоу.

— Прочитай на обороте.

Я перевернул снимок.

Я и Энтони, мой день рождения. Я испекла шоколадный торт.

— Заботливый сын позволяет ей самой печь себе торт ко дню рождения, — заметил я.

Я еще внимательнее вгляделся в улыбку Эллы и сообразил, чего там не хватает. Материнской гордости.

Майло сказал:

— Я решил, что он единственный ребенок, потому что на всех немногочисленных фотографиях в доме только он, по большей части маленьким или в начальной школе. У нее нашлось его свидетельство о рождении и школьные табели за двенадцать лет. Школу окончил с тройками. В графстве всего один Энтони Манкузи, а у него всего один привод, не повлекший судебного наказания. Если у парня и есть проблема с алкоголем, то она не генетического свойства: единственное спиртное, найденное в доме Эллы, — непочатая бутылка шерри.

Он потер лицо.

— Особого имущества у нее не было, Алекс. Все деловые бумаги хранились в трех коробках из-под сигар, стоящих около кровати. Манкузи ушла на пенсию восемнадцать лет назад, а непосредственно перед этим преподавала общественные науки в средней школе Луиса Пастера. Они написали ей милое письмо. Незадолго до этого она овдовела, Энтони тогда был еще подростком. Муж, Энтони-старший, работал надсмотрщиком на молочной ферме в Санта-Фе-Спрингс, умер прямо на работе от сердечного приступа. Кредит за дом выплачен уже одиннадцать лет назад, так что пенсии и того, что она получала за мужа, ей вполне хватало. Нормальная женщина, средний класс, проживала в районе с низким уровнем преступности. Какого черта она так закончила свою жизнь?

Я еще раз взглянул на фотографию.

— День рождения матери, а ему явно хочется быть где-нибудь еще. Вспомни о рассказе Москоу насчет раздраженного разговора, и что мы получаем? Завещания в коробках не нашлось?

Майло задумался.

— Нет. Младшенький пришил ее ради наследства?

— Такое не раз случалось.

— Разумеется, случалось, но каким нужно быть животным, чтобы порезать родную мать, как воскресный ростбиф?

Он попросил жестом принести счет. Улыбающаяся официантка в очках, которая всегда его обслуживала, поспешно подошла и спросила, доволен ли он обедом.

— Все было невероятно вкусно, — ответил мой друг, передавая ей деньги. — Сдачи не надо.

— Слишком много, лейтенант.

— Пустяки.

— Я даю вам кредит, — сказала она, — на следующий раз.

— Не стоит беспокоиться.

— Стоит.

Выйдя из ресторана, Майло поддернул брюки и взглянул на часы.

— Самое время побеседовать с Тони Манкузи-младшим, нашим потенциальным пьяницей.

— Отсутствие данных все же не исключает наличия игорной проблемы, — заметил я.

— Зачем связываться с живыми и дышащими акулами, когда можно найти более простые пути?

— Зачем кинозвезде, остановившейся в «Четырех временах года», снимать тридцатидолларовую проститутку на бульваре Сансет, когда он может воспользоваться услугами девушек по вызову, которые выглядят лучше, чем героини его фильмов? Грязь и опасность — часть удовольствия.

— Игры, — поправил он. — Ладно, давай поболтаем с этим джокером. По крайней мере я смогу сообщить ему действительно плохие новости.

Телефон Энтони Джеймса Манкузи-младшего был отключен, и это подогрело желание Майло отыскать его.

В бумагах на его восьмилетнюю «тойоту» был указан адрес на Олимпик, в четырех кварталах от Фэйерфакс. По этому адресу оказался розовый дом на шесть квартир, построенный на ухоженной зеленой лужайке. Увитый виноградом, кругом цветы, идеально чистые дорожки. Если не обращать внимания на транспортный рев поблизости, от которого плавились мозги, то совсем недурно.

Хозяин, азиат лет шестидесяти по имени Уильям Парк, жил в одной из квартир на первом этаже. Он открыл нам дверь, держа в руке журнал «Смитсониан».

— Тони? — удивился он. — Он съехал примерно три месяца назад.

— Это почему? — поинтересовался Майло.

— Его арендный договор закончился, и он хотел найти что-нибудь подешевле.

— Проблемы с деньгами?

— Здесь квартиры на две спальни, — объяснил Парк. — Может быть, Тони решил, что ему так много не нужно?

— Иными словами, проблемы с деньгами.

Парк улыбнулся.

Майло спросил:

— Как долго он здесь жил, сэр?

— Он уже был среди жильцов, когда я купил дом. Это было три года назад. Я не знаю, что было до этого.

— Хороший жилец?

— По большей части. Он что, попал в беду?

— Его мать умерла, и нам необходимо его разыскать.

— Умерла… надо же. — Домовладелец присмотрелся к нам. — Как-то… неестественно?

— Боюсь, что так, мистер Парк.

— Это ужасно… Подождите, у меня есть адрес, по которому я должен был пересылать почту. Иногда я что-то получаю на его имя.

— А в данный момент что-нибудь подобное у вас имеется?

— Нет. Я пишу «переслать», и почтальон забирает почту. — Парк скрылся в своей квартире, предоставив нам разглядывать через открытую дверь чистую белую комнату.

Майло сказал:

— Сначала наблюдательный мистер Москоу, теперь этот. Правосудие и граждане действуют рука об руку. Может быть, мир все же не так уж подл.

Странно говорить подобное, после того как только что видел лежащую в луже собственной крови Эллу Манкузи. Но все равно приятно было услышать от него хоть что-то положительное.

— Глобальное потепление, — заметил я.

— А?

— Проехали.

Вернулся Парк и протянул Майло листок бумаги.

«Номер почтового ящика. Лос-Анджелес, 90027.

Восточный Голливуд».

Майло скрыл разочарование за улыбкой и поблагодарил.

— Всегда готов помочь. Бедный Тони.

— Значит, он был хорошим жильцом, — сказал Майло. — По большей части.

Парк пояснил:

— Иногда он задерживал квартплату, но всегда платил пени без лишних разговоров.

— На что он жил?

— Он как-то сказал, что раньше работал на студии, вроде чернорабочим, двигал что-то, но несколько лет назад повредил спину и вынужден был жить на пенсию по инвалидности. Иногда ему помогала мать. Порой она платила за квартиру. Кто-то убил ее?

— Насколько хорошо вы ее знаете, мистер Парк?

— Я? Совсем не знаю, я только получал деньги по ее чеку.

— Тони о ней рассказывал?

— Никогда. Тони вообще мало разговаривал.

— Тихий парень?

— Очень тихий.

— Как часто матушка платила вместо него за квартиру?

— Гм-м… Я сказал бы, примерно в половине случаев. В последние месяцы чаще.

— Насколько чаще?

— Мне помнится, что из последних шести месяцев она заплатила за четыре.

— Она посылала вам чеки по почте?

— Нет, мне передавал их сам Тони.

— А что за травма была у Тони?

— Вы имеете в виду, был ли он калекой или что-нибудь в этом роде? Нет, выглядел он нормальным, но это же ничего не значит. Несколько лет назад у меня был поврежден диск. Очень больно, но я никому этого не показывал.

— Тони страдал молча?

— Вы ведь его не подозреваете, верно? — спросил Парк. — Он никогда не был буйным.

Ему явно неприятно было думать, что он мог сдавать квартиру убийце.

— Мы просто задаем вопросы, сэр, — утешил его Майло.

— Надеюсь. От Тони в самом деле не было никакого беспокойства.

Почтовые ящики размещались на замусоренном участке Вермонта, прямо над бульваром Сансет, и представляли собой мини-сейфы, пахнущие металлом, с рядами ящиков, ключи от которых были у снимавших их клиентов. Доступ — круглосуточно.

Объявление на окне гласило: «В случае проблем обращайтесь в „Сухую чистку Авакиана“, дверь рядом».

В чистке мужик — усы в стиле Уильяма Сарояна, ловкие руки — переместил кипу мятых рубашек и спросил, не поднимая головы:

— Да?

— Полиция. Мы ищем одного из ваших арендаторов ящиков, Энтони Манкузи.

Самое время поднять голову.

— Тони? Он приносит сюда всю свою стирку. Если учесть стоимость воды и мыла, то мы делаем это настолько дешево, что нет никакого смысла покупать стиральную машину. Что там с Тони?

— Его мать умерла, мистер?..

— Бедрос Авакиан. — Он прищелкнул языком. — Умерла, надо же! Плохо. А почему здесь полиция?

— Это не была естественная смерть.

— О… скверно!

— Не могли бы вы дать нам его адрес?

— Да-да, конечно. Подождите, сейчас найду.

Авакиан прошел к маленькому письменному столу и кликнул мышкой ноутбука.

— Ручка есть? Передайте Тони мои соболезнования.

Новая берлога Энтони Манкузи-младшего была в старой трехэтажной коробке на Родни-драйв, недалеко от универмага. Никаких лужаек, очарования, объявлений, направляющих к фирме по продаже недвижимости в Доуни.

Передняя дверь оказалась заперта на ключ. В списке значилось восемнадцать жильцов, для каждого имелось почтовое отверстие. В квартире А, где жил Манкузи, никто не отозвался.

— Явное падение в статусе по сравнению с прошлым местом, — заметил я. — К тому же мать оплачивала почти постоянно его жилье.

Майло еще раз безрезультатно нажал на кнопку звонка, затем вытащил свою визитку и бросил в щель почтового ящика Манкузи.

— Пойдем к пункту проката.

Когда мы направились к машине, мое внимание привлекло движение на улице. Мужчина в коричневых брюках и белой рубашке с короткими рукавами двигался в нашем направлении.

Меньше волос, чем два года назад, да и те искусственно высветлены, к тому же он набрал вес во всех предсказуемых местах. Но это был тот самый человек, которому не хотелось фотографироваться вместе со своей матерью.

Майло велел мне стоять на месте и направился к нему. Блеск золотого жетона заставил голову Тони откинуться назад, как будто он получил пощечину.

Майло что-то сказал.

Манкузи схватился за голову обеими руками.

Рот его открылся, и донесшиеся до меня звуки напомнили мне животных, которых ведут на бойню.

Конец надежде.

ГЛАВА 6

Тони Манкузи трясущимися руками попытался вставить ключ в замочную скважину. Когда он уронил его во второй раз, я взялся помочь. Как только мы оказались в мрачной маленькой комнате, которую он называл домом, Тони прислонился к стене и заплакал. Майло, бесстрастный, как садовый гном, наблюдал за ним.

Есть детективы, которые очень полагаются на первую реакцию человека на плохие новости, подозревая выдержанных людей так же, как и тех, кто закатывает театральную истерику.

Я не брался судить, правы ли они, поскольку мне довелось видеть жертв насилия, демонстрирующих легкомыслие, невинных свидетелей, корчившихся от чего-то, что можно было принять за вину, психопатов, устраивавших такие представления, изображая шок и скорбь, что хотелось обнять их и кормить с ложки супом.

Но было трудно не впечатлиться вздыманием округлых плеч Манкузи и его рыданиями, которые едва не сносили его с видавшего виды дивана, за которым у стены стояла раскладушка.

Элла Манкузи сама пекла себе торт в день рождения. Может быть, ее сын сейчас вспоминал об этом?

Когда он остановился, чтобы отдышаться, Майло сказал:

— Мы сочувствуем вашему горю, сэр.

Манкузи с трудом поднялся на ноги. Перемена в цвете лица была резкой и убедительной: от здоровой свежести почти до зелени. Он поспешно прошел шесть футов до крошечной кухни, где его вырвало в раковину.

Когда спазмы прекратились, Тони плеснул несколько пригоршней воды налицо и вернулся на диван с мокрыми глазами и прилипшими к жирному лбу прядями волос. Кусок блевотины попал ему на рубашку, чуть пониже смятого воротника.

Майло начал:

— Я знаю, время не слишком подходящее для разговоров, но если вы что-либо можете нам сказать…

— Что я могу вам сказать?

— Нет ли кого-нибудь — вообще кого-нибудь, — кто хотел бы причинить вашей матери зло?

— Она была учительницей, — сказал Манкузи.

— И ушла на пенсию…

— Они ее наградили. Она была строгой, но справедливой, все ее любили. — Он помахал пальцем. — «Хочешь хорошую отметку? Работай!» Такой у нее был девиз.

Я задумался, как все, что он говорил, могло увязываться с человеком, который жил на пенсию по инвалидности и брал у старухи матери деньги.

Троечник. Его бы никуда не взяли.

— Значит, нет никого, на кого вы могли бы подумать? — не отставал Майло.

— Нет. Это… настоящее безумие.

Кусочек блевотины упал на ковер в нескольких дюймах от ботинка моего друга.

— Безумие и кошмар. — Манкузи опустил голову и тяжело задышал.

— Вы в порядке, сэр?

— Небольшая одышка. — Тони выпрямился, начал медленно дышать. — На меня так стресс действует…

Майло сказал:

— Если не возражаете, у нас есть еще несколько вопросов.

— Что?

— После того как умер ваш отец, у вашей матери были какие-нибудь романы?

— Романы? Она любила читать. Иногда смотрела сериалы. Вот и все ее романы. — Он тряхнул волосами, склонил голову и отвел со лба мокрую высветленную прядь.

Эта симфония движений напомнила мне о том, что рассказывал Эд Москоу.

— А близкие друзья у нее были? Мужчины или женщины?

Манкузи покачал головой, заметил блевотину на полу и поднял брови. Ковер был весь в пятнах, а сверху засыпан крошками и пылью. Когда-то он был светло-бежевым, но со временем потемнел, как зубы у курильщика.

— Значит, никакой светской жизни? — спросил Майло.

— Никакой. Уйдя на пенсию, мама полюбила одиночество. Слишком долго ей пришлось проработать в шумной школе. Она мирилась с этим тридцать лет.

— Выходит, она жила сама по себе.

— Она всегда жила сама по себе. Теперь она может быть собой. — Манкузи подавил рыдание. — Ох, мама…

— С этим нелегко справиться, — посочувствовал Майло.

Молчание.

— У вашей матери были какие-нибудь хобби?

— Что?

Майло повторил вопрос.

— Почему вы спрашиваете?

— Я хочу представить ее себе.

— Хобби, — повторил Манкузи. — Она любила пазлы, кроссворды. Судоку. Судоку она любила больше всего. У нее был диплом математика, но преподавала она общественные науки.

— Какие-нибудь еще игры?

— Что вы имеете в виду? Она была учительницей. Ее не… это случилось не из-за ее хобби. Это сделал какой-то… псих.

— Значит, никаких хобби, из-за которых она могла бы влезть в долги?

Водянистые глаза Манкузи остановились на лице Майло.

— О чем таком вы толкуете?

— Есть вопросы, которые мы должны вам задать, мистер Манкузи. Ваша мать покупала лотерейные билеты, играла в покер по компьютеру или делала что-то другое в этом роде?

— У нее даже не было компьютера. Как и у меня.

— Значит, она не выходила в Интернет?

— Почему вы задаете такие вопросы? Вы же сказали, что ее даже не ограбили.

— Простите, — сказал Майло. — Мы не должны ничего упустить.

— Моя мать не играла.

— Она всегда следовала своим устойчивым привычкам?

— Что вы имеете в виду?

— Ну например, выходила ли она за газетой в одно и то же время?

Манкузи сидел не двигаясь, уставившись в пространство.

— Сэр?

— Она рано вставала. — Он схватился за живот. — Ох… опять тошнит.

Еще один забег к раковине. На этот раз сухие спазмы привели к кашлю и одышке. Тони открыл маленький холодильник, достал оттуда початую бутылку с чем-то прозрачным, отпил глоток. Вернулся, все еще держа бутылку в руке.

Диетический тоник.

Он схватился за живот, крепко сжал, помассировал.

— Слишком жирный. Раньше пил джин с тоником, теперь — только тоник без сахара. — Он еще раз отпил из бутылки, не сумев сдержать отрыжку. — Мама-то как замуж вышла, так ни одного фунта не прибавила.

— Она соблюдала диету? — поинтересовался Майло.

Манкузи улыбнулся:

— Ей это было не нужно. Она могла есть пасту, сладкое — все, что угодно. Я пошел в отца. Он умер от сердечного приступа. Я должен следить за собой.

— Это все холестерин, будь он неладен.

Манкузи покачал головой.

— Мама… они сделали ей больно?

— Они?

— Не важно. Она мучилась? Скажите мне, что она не мучилась.

— Все произошло очень быстро, — сказал Майло.

— О Господи! — Снова слезы.

Мой друг протянул ему бумажный платок из пачки, которую всегда носил для таких случаев.

— Мистер Манкузи, мы так подробно расспрашиваем о личной жизни вашей матушки, потому что свидетель описал нападающего как человека примерно ее возраста.

Пальцы Манкузи разжались, салфетка упала на пол.

— Что?

Майло повторил описание убийцы, которое дал нам Эдвард Москоу, включая синюю клетчатую кепку.

— Чушь какая-то, — сказал Манкузи.

— Он вам никого не напоминает?

Манкузи снова тряхнул волосами:

— Конечно, нет. У папы было много таких кепок. После того как облысел, он не хотел, чтобы солнце пекло ему голову. Это настоящее безумие.

— А как насчет черного «Мерседеса эс-шестьсот»? Тоже ничего знакомого?

— Я не разбираюсь в машинах, — помотал головой Манкузи.

— Это большой четырехдверный седан, — объяснил Майло. — Последняя модель.

— Мать не могла знать никого с такой машиной. Она же была учительницей, Господи!

— Пожалуйста, не обижайтесь на следующий вопрос, мистер Манкузи. Могла ваша мать знать кого-нибудь, даже отдаленно связанного с организованной преступностью?

Тони рассмеялся и пнул кусок блевотины.

— Потому что мы итальянцы?

— Мы должны и это проверить…

— Знаете, что я вам скажу, лейтенант? Мать вовсе не была итальянкой. Она была немкой, и ее девичья фамилия — Хошвелдер. Итальянцем был отец, но он вырос в Нью-Йорке и хвастался, что, когда был маленьким, знал всяких типов из мафии. Рассказывал разные истории.

— Какие истории?

— Тела, выброшенные из машин, парни, застреленные в креслах у парикмахера. Но увы, все это были выдумки, глупые рассказы, и мать их ненавидела, называла грубыми. Ей нравился сериал «Она написала убийство», а не «Клан Сопрано».

Он снова пошел на кухню и поставил бутылку на стол.

— Игра, гангстеры — смех, да и только.

— Может быть, так оно кажется, но…

— Нет никакой причины для ее смерти, ясно? Никакой причины, никакой гребаной причины. Это бред, безумие, такого не должно было случиться… Не могли бы вы встать?

— Извините?

— Встаньте, — повторил Манкузи. — Пожалуйста.

Майло послушался. Манкузи зашел ему за спину и опустил кровать. Еще не закончив дела, он резко вдохнул, положил ладонь на поясницу и выпрямился.

— Диск.

Майло помог ему разобрать кровать, и мы увидели тонкий матрас и серые простыни, которые когда-то были белыми.

Манкузи попытался сесть. По его щекам тек пот.

Майло протянул руку, чтобы помочь ему.

— Нет-нет, я сам.

Мы наблюдали, как он поэтапно опускался на кровать, а потом свернулся на ней калачиком, прижав колени к груди и все еще тяжело дыша.

— Я ничего не могу вам рассказать. Я ничего не знаю.

Майло спросил его насчет родственников.

Манкузи покачал головой, сдвинув тонкий матрас:

— У мамы после меня был выкидыш, так что на этом все закончилось.

— Как насчет тетей, дядей…

— Она ни с кем не была близка.

Майло ждал.

— Никого, — помотал головой Манкузи.

— Нет никого, кто бы мог вам помочь?

— Как помочь?

— Пережить все это.

— Джин с тоником хорошо помогал раньше. Может быть, я к нему вернусь. Думаете, стоит? — Он резко рассмеялся.

Майло не ответил.

— Может, послать все к такой-то матери? — протянул Манкузи. — Есть и пить все, что захочется. Наверное, мне пора пытаться произвести на кого-то впечатление. — По щекам его опять побежали слезы. — Но кого теперь впечатлять?

Он повернулся на спину.

— Не могли бы вы дать мне таблетку алива — в шкафчике над плитой?

Я нашел бутылочку, вытряс таблетку и налил стакан воды из-под крана, но Тони сказал:

— Мне нужно две.

Когда я вернулся, он схватил таблетки из моей руки и отмахнулся от воды:

— Я глотаю их всухую, — что и продемонстрировал. — Такой у меня редкий талант… Мне нужно отдохнуть.

Он повернулся к нам спиной.

— Мы очень вам сочувствуем, — сказал Майло. — Если что-то вспомните, звоните.

Молчание.

Когда мы уже почти вышли за дверь, Манкузи сказал в пустоту:

— Мама всегда ненавидела эти кепки.

Выйдя из здания, Майло спросил меня:

— Думаешь, это представление?

— Москоу назвал его поведение театральным, но кто знает?

— В каком смысле театральным?

Я рассказал ему про хлопок ладонью по бедру и взмахивание волосами.

Он нахмурился:

— Отчасти он и сейчас такое проделывал. Но блевал натурально.

— Людей тошнит по самым разным причинам, — заметил я. — Включая вину.

— Символический катарсис? Или как вы, ребята, там это кличете?

— Я называю это рвотой. Он единственный ребенок, никаких близких родственников. Мне бы очень хотелось знать, существует ли завещание.

— Согласен, — кивнул Майло. — Весь вопрос в том, как его найти.

— Может быть, эти родственники, с которыми она не была близка, могут что-нибудь подсказать?

— Думаешь, Тони не стал вдаваться в подробности, потому что не хотел, чтобы я с ними разговаривал?

— Семейные ценности, — сказал я. — Вот где все начинается.

Проехав три квартала, Майло открыл багажник, надел перчатки и принялся рыться в личных вещах, которые собрал в спальне Эллы Манкузи.

Никакого упоминания о родственниках, кроме Тони, но имеется визитка адвоката в стопке карточек, перетянутых резинкой: «Джин Барон, Экс. Бульвар Уилшир, Санта-Моника».

Остальные визитки были от сантехников, электриков, ремонтных рабочих по теплоснабжению, службы доставки продуктов на дом.

Мужчины, которые посещали дом и, возможно, были знакомы с жизненным распорядком Эллы Манкузи. Если не появится никаких других зацепок, придется начать проверять их.

Майло позвонил Джин Барон, и она, когда оправилась от шока, подтвердила, что составляла завещание для миссис Манкузи, но предпочитает не обсуждать такие вопросы по телефону.

Когда мы направились в Санта-Монику, мой друг усмехнулся:

— Возможно, все дело во мне, но она прямо сгорала от нетерпения.

Джин Барон встретила нас в маленьком пустом холле своего здания, двухэтажного строения к западу от Яле. Холл срочно требовалось подкрасить.

Эта средних лет брюнетка с вьющимися волосами, плотно упакованная в потрясный костюм от Шанель цвета павлиньего хвоста, выглядела так, будто только что обновила свой макияж. Проверив у Майло удостоверение, она провела нас в лифт и далее в свой офис, состоящий из двух помещений. На простой белой двери только ее имя. Ниже — ученая степень и дополнительные дипломы нотариуса и сертифицированного специалиста по налогам.

В офисе пахло хорошими духами. Джин Барон села за темный, вроде бы деревянный стол.

— Такие ужасные новости о миссис Манкузи. Вы знаете, кто это сделал?

— Пока нет. Не могли бы вы нам что-нибудь рассказать о ней, мэм?

— Не слишком много. Я всего лишь составила для нее завещание, а это случилось пять лет назад.

— Кто ей вас порекомендовал?

— «Желтые страницы». Я тогда только закончила учебу, соответственно никаких рекомендаций. Она была практически моим единственным клиентом за полгода. Завещание было простым, такие составляются по шаблону.

Она выдвинула ящик и достала оттуда лист бумаги.

— Вот ваша копия. Конфиденциальность на умерших клиентов не распространяется.

— Мы не нашли копии в доме миссис Манкузи.

— Она ее не взяла, — пояснила Барон. — Сказала, пусть лежит у меня.

— Это как?

Адвокат пожала плечами:

— Может быть, она не хотела, чтобы кто-нибудь ее нашел?

Майло просмотрел завещание.

— И это все?

— В ее ситуации не нужно было ничего изобретать. Вся собственность — это дом и немного денег в банке. Никаких долгов, никаких осложнений, никаких приложений.

— И всего один наследник.

— Ее сын, — кивнула Барон. — Я предложила миссис Манкузи принять какие-то меры, чтобы снизить налог на наследство, который ему придется платить. Например, поместить дом в двойное владение с сохранением за ней права пользоваться им пожизненно. Но она не заинтересовалась.

— Почему?

— Она не сказала, а я не стала допытываться. Ее больше интересовало, сколько я беру в час. Ей явно не хотелось тратить лишний пенс.

Майло протянул мне завещание. В случае если Энтони Манкузи-младший умрет раньше своей матери, все доставалось «Армии спасения».

Мой друг спросил:

— Она говорила что-нибудь о своем сыне?

— Вы его подозреваете?

— Мы интересуемся всеми, кто был с ней близок.

— Готова поспорить, толпа тут не соберется.

— Почему вы так решили?

— Миссис Манкузи была вежливой, — сказала адвокат, — но немного… у меня было такое ощущение, что общительной она не была. Пустая болтовня ее не интересовала. Или, возможно, она старалась сократить время своего пребывания здесь. Вы знаете этих людей, они деньги берегут.

— Не то что нынешнее поколение, — заметил Майло.

— У двух моих детей прекрасная работа, но они постоянно перебирают по своим кредитным картам.

— Возможно, миссис Манкузи считала своего сына безответственным, поэтому не хотела передавать ему дом.

— Она бы и не передала ему дом, просто… — Барон улыбнулась. — Функционально это то же самое, так что, вероятно, вы правы. Но если она и не доверяла сыну, мне она об этом не говорила. Я все время хочу подчеркнуть, насколько она была сдержанной, но очень вежливой, настоящая леди. Странно представить себе, что ее убили. Это был грабеж?

— Непохоже.

— Вы думаете, сынуля хотел ускорить события?

— Мы пока не пришли ни к каким выводам.

— Как скажете. — Барон похлопала ресницами.

Майло встал.

— Спасибо за копию. И за бесплатное время.

— Разумеется, — сказала она, касаясь его руки. — Наверное, все дело в форме… ой, но ведь вы не носите форму.

— Нет, это все мой одеколон. «Eau de schmo».

Было уже около четырех, когда мы направились к пункту проката престижных автомобилей в Беверли-Хиллз. По дороге Майло позвонил в лабораторию. В «мерседесе» нашли пару непонятных волосков, а также различные шерстяные, хлопчатобумажные и льняные нитки, но никакой крови или иных телесных жидкостей. Машина недавно была обработана пылесосом кем-то, кто потрудился не оставить отпечатков пальцев. Работники лаборатории собирались на следующий день снимать дверные панели, но они предупредили Майло, чтобы слишком многого не ждал.

— История моей жизни, — сказал он и прибавил газу. — У Эллы был, по сути, только ее дом. Сколько он, по-твоему, может стоить?

— В этой части Уэствуда? — спросил я. — Как минимум миллион триста.

— И я так думаю. Неплохой подарок для такого неудачника, как Тони.

Я напомнил:

— Элла не собиралась помогать ему снизить налоги, а также не вмешалась, когда он потерял квартиру на Олимпик и попал в эту дыру.

— Мамочка считала его лузером, и он это знал.

— Ничто так не питает ненависть, как презрение к самому себе, — сказал я. — А здесь мы имеем дело со здоровой семидесятитрехлетней женщиной, которая вовсе не собиралась умирать в ближайшее время. Что означало продолжение нищенского существования для Тони.

Заверещала рация, требуя связаться с участком.

— Стержис. Я еду… кто? Ладно, скажи им… завтра. Днем. Я позвоню утром и уточню время… обращайся с ними осторожно.

Клик.

— В участок пришли родители Антуана Беверли. Хотят меня видеть. Им сказали, что я на задании. Хочешь поприсутствовать? Ситуация вполне может потребовать психологической чувствительности.

— Разумеется, только предупреди меня за два часа.

— Спасибо, — сказал он. — Ох, ты только взгляни на весь этот хром!

Пункт проката престижных автомобилей представлял собой растрескавшуюся бетонную площадку под брезентовым тентом. Небольшая вывеска мелкими буквами, пара десятков машин, сгрудившихся нос к бамперу, и небольшая будочка в качестве офиса сбоку.

«Весь этот хром» представлял собой несколько «порше», «феррари», «ламборджини», гигантский «роллс-ройс фантом» и парочку «бентли»-купе — младших кузенов величественного седана Николаса Губеля. Спереди — три «Мерседеса S600», два серебряных и черный. Рядом с черным пустое место.

С обеих сторон въездной дорожки — железные столбики, между ними — вялая цепь, змеящаяся по бетону. На правом столбике кольцо с замком. Все блестит, но дешевка.

Майло рассмеялся, но без всякого веселья:

— Тачек тут на много миллионов, а они замок в ближайшей аптеке купили! Я могу его открыть в любом состоянии.

В офисе мы обнаружили мелкого мужчину лет тридцати, который сидел за складным столом и слушал радио. На бейдже, приколотом к его синей рубашке, значилось «Гил». Татуировки, покрывавшие его шею и руки, свидетельствовали о высоком болевом пороге, черные волосы были идеально причесаны. На стенах офиса висели календарь компании, производящей инструменты, и развороты из журнала «Плейбой», которые заставили меня почувствовать себя десятилетним ребенком.

Майло сверкнул своим жетоном.

— Ага, они меня предупредили, что вы приедете.

Мой друг сказал:

— Вы сбились с проторенного пути, мистер…

— Гилберт-Чакон.

— Как к вам относятся клиенты, мистер Чакон?

— А мы не имеем дела с клиентами. Пункт проката на Ла Сиенега. Эта площадка с ультрароскошными машинами. Мы получаем заказы из гостиниц и занимаемся доставкой.

— Гость желает машину, вы ее ему подаете?

— Ага, — подтвердил Чакон, — но только мы ни с какими гостями не общаемся, только с гостиницей, им же счет выставляем.

— Похоже, у вас не слишком много работы.

— Сюда никто не приходит.

— Но кто-то все же приходил прошлой ночью.

Чакон скривил рот:

— Никогда раньше такого не было.

— Как тут у вас с охраной?

— Цепь и замок.

— И все?

Чакон пожал плечами:

— Полиция в минуте езды. Это же Беверли-Хиллз, здесь по копу на квадратный акр.

— А ночной сторож есть?

— Не-а.

— Сигнализация?

— Не-а.

— У всех этих дорогущих тачек? — удивился Майло.

Чакон протянул руку назад. Пальцы коснулись фанерной стены. Видимо, ему понравилось ощущение, потому что он принялся поглаживать дерево.

— У всех машин есть сигнализация.

— Включая тот «мерседес», который угнали?

— Сигнализацию ставит изготовитель, — кивнул Чакон, — так что у всех.

— И она сработала?

Рука Чакона оставила в покое стену и улеглась на стол, а глаза поднялись к отштукатуренному потолку.

— Должна была.

Майло улыбнулся:

— В идеальном мире.

Гилберт Чакон заявил:

— Я дневной дежурный, прихожу в девять, ухожу в половине пятого. Ночью за все отвечает главный пункт проката.

— На Ла Сиенега?

— Ага.

— У кого ключ от замка?

— У меня. — Дежурный полез в карман и вытащил цепочку с ключами.

— У кого еще?

— На главном пункте. Может, еще у кого, не знаю. Я тут начал работать всего пару месяцев назад.

— Значит, копии ключей могут быть у кого угодно?

— Это было бы глупо, — заявил Чакон.

— Замок выглядит новым, — заметил я.

— Ну и что?

Майло сказал:

— Кто-то сумел открыть цепь, угнать «бенц», прогонять его сорок три мили, вычистить и вернуть сюда до девяти часов, при этом положив цепь на место. Если, конечно, она была на месте, когда вы здесь появились.

— Была.

— И сколько было времени?

— Как я уже сказал, мне велят приходить сюда в девять. — Чакон снова поднял глаза к потолку.

— Может быть, вы слегка опоздали?

— Это было бы глупо.

— Короче, вы прибыли вовремя?

— Ага.

— Когда вы появились здесь в девять, ничто необычное не заставило вас приглядеться?

— Не-а.

— Кто должен был запереть цепь в половине пятого?

— Я. — Чакон облизал губы. — И я запер.

— Что, если машину возвращают после половины пятого?

— Если она с главного пункта, то они отпирают цепь и ставят ее.

— Такое часто случается?

— Бывает.

— А прошлой ночью?

Чакон встал и открыл шкаф рядом с холодильником для воды. Пока он пролистывал папки, мисс Январь улыбалась ему со стены.

— Вчерась не было возвратов. Сейчас у нас нет только одной машины — черный «фантом» отправлен в «Эрмитаж» на Бартон-стрит. Какой-то арабский шейх с водителем ездят на нем уже три недели.

— Бизнес не процветает?

— То пусто, то густо. — Глаза Чакона снова задвигались, на этот раз из стороны в сторону.

— Кто-нибудь в последнее время приходил, интересовался машинами? — спросил Майло.

— Не-а.

— Вы понимаете, почему мы задаем вам все эти вопросы, сэр?

— Не-а. Сэр.

— Машина использовалась в убийстве.

Чакон дважды моргнул.

— Шутите? А кого убили-то?

— Милую старушку.

— Какой ужас!

— Действительно ужас, — подтвердил Майло. — И вполне вероятно, что убил ее далеко не такой же милый старичок. — Он описал убийцу в синей клетчатой кепке.

— Надо же, — заметил Чакон.

— Вы считаете, что старый человек не может сделать что-то подобное?

— Нет, я хочу сказать, что никогда такого человека не видел.

— А как насчет человека, который бродил по площадке и присматривался к тачкам? Было такое?

Чакон покачал головой:

— Здесь довольно тихо; кто-нибудь появляется, если машина ломается, и с главного пункта присылают механика.

Майло выключил музыку. Тишина заставила Чакона несколько раз моргнуть.

— Никто не бродил? Или все-таки болтался рядом? Кто-нибудь — может быть, бездомный?

— Наверняка нет.

— Уверены?

— Если бы кто-то был, я бы сказал. — Чакон протянул руку к радио. Потом передумал.

— Потому что вы хотите с нами сотрудничать?

— Ага.

Мы вернулись к машине. Проверили Чакона по компьютеру, получили его адрес в Бойл-Нейтсе. Ничего особенного, три ареста десять лет назад: два нападения в составе банды и один грабеж, который посчитали мелким воровством. Все в участке Рэм парт.

— Старый гангстер, — сказал я.

— И они поставили его присматривать за роскошными тачками.

— Он переехал в другой район, нашел себе честную работу.

— Перековался?

— Случается.

— Но ты сомневаешься, — уточнил мой друг.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Этот вопрос про новый замок. Ты подумал, что он забыл запереть цепь, обнаружил это утром и купил новый замок.

— Надо же, просто мысли читаешь, — усмехнулся я. — Еще у него глаза постоянно бегают.

— Может, все обстоит хуже и кто-то заплатил ему за то, чтобы не запирать цепь на ночь?

— Или киллер сам открыл замок, — сказал я. — Дешевая дрянь.

Майло взглянул на будку.

— Парень с прошлым Чакона имеет хорошую подготовку, ему нет никакого смысла что-то рассказывать. Если я подберусь поближе к плохому парню, у меня будет с чем сюда вернуться и предложить ему сделку в обмен на помощь.

«Когда», не «если».

Было приятно ради разнообразия видеть, что он думает о будущем.

ГЛАВА 7

Встреча с родителями Антуана Беверли была назначена на завтра в полдень.

Когда я подошел к офису Майло, то увидел на двери бумажку, на которой было написано: «А: ком. 6».

Исконная комната была побольше и находилась в конце коридора. На дверной ручке болталось еще одно объявление: «Идет интервью. Просьба не беспокоить».

Я постучал один раз и вошел.

Напротив Майло через стол сидела чернокожая пара. Перед женщиной лежала небольшая фотография мальчика из тех, что носят в бумажнике. Она взглянула на меня и снова уставилась на фотографию.

На мужчине, сидевшем рядом, был строгий коричневый костюм, белая рубашка и золотистый галстук с серебряной заколкой. На отвороте его пиджака красовался американский флажок. Седые, коротко подстриженные волосы спереди сильно поредели. Улыбка, которой он одарил меня из-под седых усов, была формальной.

Вьющиеся волосы в высокой прическе его жены были на тон темнее, чем ее темно-серый костюм. Она неохотно оторвалась от фотографии и положила руки ладонями вниз на стол.

Майло сказал:

— Мистер и миссис Беверли, это наш психолог, доктор Делавэр. Доктор, Гордон и Шарна Беверли.

Гордон Беверли слегка приподнялся, потом снова сел. Его жена сказала:

— Приятно познакомиться, доктор.

Пожатие прохладной сухой руки. Я сел рядом с Майло.

Он сказал:

— Мистер и миссис Беверли принесли мне фотографию Антуана.

Я смотрел на фотографию, наверное, дольше, чем необходимо. Улыбающийся мальчишка с ясными глазами и щелью между передними зубами. Короткие волосы, синяя рубашка, клетчатый галстук.

— Доктор, я только что объяснял, что вы были привлечены к делу из-за его сложности.

В разговор вступила Шарна Беверли:

— Нам может понадобиться психиатр, потому что если это не был тот маньяк из Техаса, то все равно какой-то маньяк. Я с самого начала знала, все время говорила детективам. — Палец с серебристым ногтем коснулся фотографии. — Это было так давно. Никто ничего не сделал.

— Они пытались, — поправил ее муж. — Но у них не было зацепок.

Взгляд Шарны Беверли дал ему понять, что он богохульствует. Она повернулась ко мне:

— Я пришла, чтобы рассказать вам, каким был Антуан. Чтобы вы поняли, что он не мог сбежать.

— Никто этого и не подозревает, мэм, — сказал Майло.

— Шестнадцать лет назад точно подозревали. Все твердили: он сбежал, он сбежал. Антуан мог пошутить, но он был хорошим мальчиком. Другие наши сыновья поступили в колледжи, то же самое собирался сделать и Антуан. Он особенно старался подражать своему старшему брату, Бренту. Брент получил степень инженера по звуку и работает на студии. Гордон-младший — бухгалтер в конторе по снабжению водой и электричеством.

— Антуан хотел стать врачом, — добавил Гордон Беверли.

— Вы, вероятно, слышали это тысячи раз, — сказала его жена, — но хуже всего не знать. Доктор, будьте со мной честным. Учитывая все, что вы знаете о маньяках, есть ли шанс, что этот дьявол в Техасе говорит правду?

— Мне хотелось бы дать вам точный ответ, миссис Беверли, — сказал я, — но тут не угадаешь. Однако проверить его рассказ, безусловно, стоит. Со всех сторон.

— Вот видите, — кивнула она, — со всех сторон. Именно это я и говорила тем детективам шестнадцать лет назад. Они же сказали, что больше ничего не могут сделать.

Я посмотрел на фотографию. Мальчик, застывший во времени.

Шарна Беверли сказала:

— Они должны были хотя бы вежливо отвечать на наши звонки.

— Сначала они отвечали, потом перестали, — заметил Гордон.

— Они перестали довольно быстро. — Шарна явно вызывала мужа на спор.

Майло сказал:

— Мне в самом деле очень жаль.

— Незачем извиняться, лейтенант. Давайте лучше сделаем что-нибудь сейчас.

— Возвращаясь к тому, о чем мы начали говорить, мэм, — произнес Майло, — не могли бы вы пояснить, каким образом Антуан получил эту работу?

— Подписка на журнал, — вступил в разговор Гордон. — Милый белый район, считался безопасным.

Его жена перебила:

— Он не спрашивает, какую работу, он спрашивает — как. Антуан узнал об этом в школе. Кто-то прикрепил листовку к доске объявлений как раз перед летними каникулами. Антуан обожал работать.

— Антуан был амбициозным, — добавил ее муж. — Все говорил, что станет хирургом. Ему вообще наука нравилась.

Шарна Беверли продолжала:

— Если верить листовке, это был легкий заработок: журналы-де продают сами себя, просто прыгают людям в руки. Я сказала Антуану, что это глупость, но не смогла его убедить. Он переписал номер и в субботу пошел на собрание, взяв с собой двух друзей, которые тоже хотели получить эту работу. Их направили в Калвер-сити, который в те дни был населен сплошь белыми. Они проработали пять дней, и Антуан продал больше всех подписок. В следующий понедельник он не вернулся домой.

— У Антуана или его друзей были какие-нибудь неприятные инциденты во время их работы? — спросил я.

Шарна сказала:

— Антуан рассказывал, что два мужика по-всякому их обозвали и захлопнули двери у них перед носом.

— Слово на «н», — пояснил Гордон. — И остальное в том же духе.

— Зачем они послали этих мальчишек в белый район? — спросила Шарна. — Никак не пойму. Люди в Греншоу тоже читают журналы.

— Считалось, что там безопаснее, — ответил ее муж.

— А оказалось с точностью наоборот, — огрызнулась она. Он коснулся ее локтя. Она отодвинулась и провела ладонью по фотографии.

— Они бросили этих детишек в незнакомую среду.

Майло спросил:

— Детективы шестнадцать лет назад опрашивали людей в том районе, где ходили эти мальчики?

— Они утверждали, что поговорили со всеми, — фыркнула Шармы. — Но даже если это и не так, разве бы они признались?

Она сложила руки на груди.

— Как называлась компания, которая наняла Антуана? — поинтересовался Майло.

— «Молодежь в действии», — ответила Шарна. — Они закрылись сразу после исчезновения Антуана. Во всяком случае, в Лос-Анджелесе.

— Из-за того, что Антуан исчез?

— После этого случая школа запретила им афишировать стой предложения. Я пошла в библиотеку, села за компьютер, чтобы разузнать о них, и не нашла ни малейшего упоминания. Сделала то же самое вчера, когда узнала, что мы должны прийти сюда. Единственный человек, чье имя я помню, был мистер Зинт. Он мне звонил, чтобы сказать, как сожалеет. Мне показалось, он боится, что мы подадим на него в суд. Он тоже ничего не знал.

— Антуан работал с двумя приятелями, — напомнил я.

— Уиллом и Брэдли, — сказала она. — Уилсон Гуд и Брэдли Майсонетте. Они дружили с детского сада. Оба плакали, как маленькие дети. Говорили, что Антуан продавал больше всех. — Она улыбнулась. — Антуан кого угодно мог уговорить.

Майло записал имена.

Шарна Беверли взяла фотографию и прижала к груди. Ее пальцы закрыли верхнюю часть лица Антуана. От его вечной улыбки у меня появилась резь в глазах.

Я спросил:

— Брэд и Уилл рассказывали о чем-нибудь необычном за эти пять дней?

— Нет, а я их спрашивала. Фургон отвозил их в Калвер-сити и высаживал по очереди в разных местах. Антуан вылез первым, а забрать его должны были последним. Когда наступило время, на месте его не оказалось. Фургон прождал час, потом поездил по округе, разыскивая его. Затем мистер Зинт отвез Брэдли и Уилла в школу, откуда он их всегда забирал, и позвонил в полицию. Брэдли и Уилл очень переживали. Особенно Брэдли, он уже пережил одно нападение из проезжающего автомобиля.

— Но не в нашем районе, — вставил Гордон. — Когда он навещал двоюродного брата в Комптоне.

— Дали бы мне волю, — заявила Шарна, — я поехала бы прямиком в Техас и подступила к этому дьяволу с раскаленной кочергой, использовала бы один из тех детекторов лжи, которыми они проверяют членов «Аль-Каиды» в Гуантанамо. Мы бы все быстро выяснили.

Она посмотрела на мужа. Он потрогал пальцем свою булавку с флажком. Тогда Шарна вновь обратилась к Майло:

— Лейтенант, у вас есть какое-нибудь ощущение по поводу того, что говорит этот дьявол?

Тот развел руками:

— Мне бы очень хотелось, миссис Беверли. Печальная правда заключается в том, что эти подонки врут так же легко, как дышат, и они готовы на все, чтобы избежать смерти.

— Тогда что вы собираетесь делать?

— Наверное, это вас огорчит, мэм, но я собираюсь начать с самого начала. Поскольку Брэдли Майсонетте и Уилл Гуд были ближе всего к Антуану и последними видели его, давайте начнем с них. Не можете подсказать, где я могу их разыскать?

— Разве этого нет в досье?

— Досье, мэм, не совсем полное.

— Гм-м… Ну, Уилл работает футбольным тренером в католической школе, точно не знаю в какой.

— Святого Ксавьера, — подсказал Гордон Беверли.

Шарна удивленно уставилась на мужа.

— Это было в «Сентинеле», Шар. Несколько лет назад он работал тренером в Риверсайде, потом перебрался сюда. Я ему звонил, спрашивал, не вспомнил ли он что-нибудь еще насчет Антуана. Он сказал — нет.

— Нет, вы только посмотрите на него! — воскликнула Шарна. — Что еще ты от меня скрыл?

— Какой смысл рассказывать, когда нечего сказать?

Миссис Беверли продолжала:

— Брэдли Майсонетте не слишком удался. Говорили, что он большую часть времени провел в тюрьме. У него никогда не было хорошей семьи.

— У нас очень дружная семья, — добавил Гордон. — Антуан тогда пришел домой радостный, хвастался, как много он заработает. Я был рад за него.

Шарна передразнила кого-то:

— «Журналы продают сами себя, люди любят журналы больше, чем саму жизнь». Я тогда сказала ему: «Антуан, это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой». Я сказала ему, что должна поговорить с типами, которые этим занимаются, убедиться, что они не используют моего мальчика. Антуан устроил истерику, прыгал вверх-вниз, умолял: «Доверься мне, мама. Не ставь меня в глупое положение. Никто из родителей не сует свой нос в это дело». Я возразила: «Если все остальные глупы, почему я тоже должна быть дурой?» Но он продолжал умолять, подкупил меня этой своей особой улыбкой. — Она бросила взгляд на фотографию и сжала губы. — Я сказала ему: «В этом вся беда, никто не хочет ввязываться». Но мальчик продолжал уговаривать меня, сказал, что, если я покажусь в школе, Уилл и Брэд, да и все остальные, будут избегать его все лето. Затем он принес свой табель. Половина пятерок, половина четверок, поведение идеальное. Он хотел этим доказать, что умный и ему можно доверять… — Плечи ее опустились. — И я сдалась. Самая большая ошибка в моей жизни, за которую я расплачиваюсь по сей день, вот уже шестнадцать лет.

— Милая, — сказал Гордон, — я все время тебе повторяю, что нельзя…

Ее глаза сверкнули.

— Ты мне это повторяешь и повторяешь! — Она встала, пошла к двери и ухитрилась закрыть ее за собой тихо.

— Простите, — опустил глаза Гордон Беверли.

— Не за что просить прощения, сэр, — ответил ему Майло.

— Она хорошая жена и мать. И не заслужила того, что выпало на ее долю.

— Что выпало на вашу долю.

Лицо Гордона Беверли задрожало.

— Может быть, матери труднее.

— Что ж, — подытожил Майло, когда мы остались одни в офисе, — удовольствие ниже среднего. Теперь у меня в сердце маленькие рыболовные крючки, за которые дергают приличные люди. Самое время поинтересоваться этой «Молодежью в действии» на тот случай, если они все еще функционируют, а миссис Беверли это упустила.

Оказалось, что она ничего не упустила. Тогда он принялся разыскивать друзей Антуана.

Имя Уилсон Гуд было связано с несколькими футбольными матчами подготовительной средней школы имени Святого Ксавьера в Южном Лос-Анджелесе. Гуд не только работал тренером, но еще и руководил Департаментом физического образования.

Криминальная биография Брэдли Майсонетте оказалась обширной. Десяток раз его сажали за наркотики плюс связанное с этим пристрастием воровство.

В последний раз Майсонетте был освобожден условно одиннадцать месяцев назад. Жилье ему предоставило государство. Майло позвонил надзирающему за ним офицеру, но нарвался на автоответчик и оставил послание. Потом вытащил сигару из кармана рубашки, сорвал целлофановую обертку, облизал кончик, но продолжал держать сигару в руке.

— Как ты думаешь, что еще я должен сделать?

— Почему бы Техасу не перевезти Джексона сюда и не заставить его показать, где могилы?

— Потому что они очень боятся, что он сбежит. Он сделал четыре попытки, один раз едва не преуспел и в процессе ранил охранника. Они ни за что не выпустят его из-под своей крыши, пока какое-нибудь местное управление не найдет достаточных подтверждений. Пока что три из заявлений Джексона оказались враньем: он ссылался на преступления, которые уже были раскрыты, а он об этом не знал. Эта сволочь наверняка лазит по Интернету и ищет всякие ужасы, к которым могла бы примазаться. К сожалению, его пока нельзя полностью списать, слишком велики ставки. Если бы мне удалось найти это клятое досье Антуана, я бы мог хоть что-то сделать.

— А где те детективы, которые когда-то работали над этим делом?

— Один умер, другой живет где-то в Айдахо. Во всяком случае, туда отсылают его пенсионный чек. Но на телефонные звонки он не отвечает. А тем временем у нас едва остыло тело Эллы Манкузи. Почему я беспокоюсь, что могу разбить сердца четы Беверли?

Он положил вновь заведенную папочку по делу Антуана в ящик. Затем передумал и положил ее рядом с компьютером.

— Я установил слежку за Тони Манкузи. Мне дали трех новеньких полицейских в форме, которые думают, что им проще в гражданской одежде. До сих пор нет никаких сведений о насильственных преступлениях в ночь, когда угоняли «бентли», и мистер Губель уже вымыл и вычистил свою машину сразу же после того, как Шон сделал соскоб, так что шансы найти в ней что-то новое меньше чем нулевые. Я положу эту папку на самое дно моего ящика.

— Не удалось поместить статью об Элле в прессе?

— Ты же знаешь «Тайме» — может, да, может, нет. Наш отдел по связям с общественностью пообещал, что что-то будет сегодня в шестичасовых «Новостях».

Тут зазвонил его телефон. Послушав, Майло что-то записал и отключился.

— Пришло послание от одного из якобы незаинтересованных родственников Эллы, кузена. Хочет побеседовать. Он близко, работает в ламповом магазине на углу Олимпики Баррингтон. Может быть, боги начали улыбаться.

Магазин «Сверкающий хрусталь и свет» представлял собой тысячу квадратных футов ослепительного сияния.

Арон Хошвелдер встретил нас у дверей и сразу объявил, что является хозяином этого великолепия и что отправил своих работников попить кофе. Он провел нас в заднюю часть демонстрационного зала. Жар от десятков люстр жег мне шею. Этот слепящий свет напоминал о впечатлениях людей, переживших клиническую смерть.

Хошвелдеру на вид за шестьдесят, но волосы его все еще были темными. Этот худой, высокого роста, с лошадиным лицом и хитрыми глазами мужчина был облачен в зеленую рубашку с короткими рукавами, клетчатые брюки и сверкающие «оксфорды».

Он сказал:

— Спасибо, что так быстро приехали. Может быть, я не знаю ничего важного, но мне показалось, что я должен с вами поговорить. Я до сих пор не могу поверить, что такое могло случиться с Эллой.

— Она была вашей кузиной?

— Да. Ее отец был старшим братом моего. Элла нянчила меня, когда я был маленьким. — Внимание Хошвелдера привлекла потухшая лампа в венецианской люстре. Он протянул руку, повернул, лампа снова зажглась. — Вы хоть имеете представление, кто мог это сделать?

— Пока нет. Нам будет полезно услышать все, что вы сможете рассказать.

Арон Хошвелдер пожевал свою щеку.

— Я не уверен, что вообще должен об этом говорить, но вы знакомы с ее сыном, Тони?

— Да.

— И что вы думаете?

— Насчет чего?

— Его… личности.

— Такое впечатление, что ему сейчас крупно не везет.

— Это предполагает, что ему везло когда-то.

— Трудная жизнь? — поднял брови Майло.

— По своей собственной воле. — Костлявые плечи Хошвелдера напряглись. — Я не хочу что-либо будоражить, но…

— Что-то насчет Тони вас беспокоит?

— Трудно говорить такое о членах семьи, но вам стоит к нему присмотреться.

— Как к убийце?

— Это болезненная мысль. Я не говорю, что он в самом деле способен на нечто подобное…

— Но?.. — подсказал Майло.

— Но он может знать плохих людей. Я не говорю, что он действительно знает. Просто… нет, это сложно. Я чувствую себя предателем. — Хошвелдер вдохнул через нос и шумно выдохнул через рот. — Я только хочу сказать, что Тони — единственный, на кого я могу подумать. В семье.

— Кстати, он заявил, что никакой семьи, собственно, нет.

— Потому что он предпочитал ни с кем не общаться.

— С кем «ни с кем»?

— Со мной, моей женой, нашими детьми, моим братом Леном и его женой и детьми. Мой брат — зубной врач, он живет в Палос-Вердес. Никто из детей не поддерживает близких отношений с Тони. Что, если честно, меня вполне устраивает.

— Дурное влияние?

Хошвелдер щелкнул костяшками пальцев.

— Я не хочу, чтобы вы думали, что у меня какая-то вендетта против Тони. Просто… он позвонил мне сегодня утром, чтобы рассказать, что случилось с матерью. Вот так я и узнал. Это был его первый звонок за несколько лет. Он сказал, что у него нет сил звонить кому-то еще. Я должен сделать это за него. Всегда старался избавиться от ответственности. Он также намекнул, что хотел бы, чтобы я позаботился о похоронах. С финансовой точки зрения и во всем остальном.

— Какое у него было настроение, когда он звонил?

— Не плакал, не рыдал. Скорее… отстраненное.

— В каком смысле?

— Где-то далеко, в космосе.

— Тони когда-нибудь баловался наркотиками?

— Когда был мальчишкой. Во всяком случае, так говорили мои дети. Я также думаю — вся семья думает, — что он голубой, так что тут тоже возникает много вопросов.

— Почему ваша семья так думает?

— Он так и не женился, да и вообще никогда не встречался с девушками. Во всяком случае, мы об этом не слышали. А иногда он становится, как бы это сказать, не то чтобы женоподобным… но внезапно делает что-то женское, вы понимаете? Какой-то жест… Мы об этом много говорили. Как-то так получалось, что вдруг Тони проделывал одну из этих вещей — откидывал волосы, хлопал ресницами. И сразу же — бам! — и он нормальный мужчина.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Пожалуй, в День благодарения, четыре года назад. Мой брат собрал всю семью, и Тони приехал вместе с Эллой. У него был такой вид, будто он вообще не стирает свою одежду. Он сильно потолстел. Возможно, он поел раньше, но за столом у Лена ел очень мало. Поднялся еще до десерта, пошел в туалет и, вернувшись оттуда, заявил, что вызвал такси и будет ждать его на улице. Элла так смутилась, а мы все сделали вид, что ничего не произошло, и продолжали ужинать как ни в чем не бывало.

— Почему он так рано ушел?

— В этом-то все и дело. Ведь не было никакого конфликта. Раз — он встает и заявляет, что уходит. Как будто его что-то взбесило, но, чтоб меня украли, ничего такого не случилось.

— У Тони вздорный характер? — спросил Майло.

Хошвелдер почесал висок.

— Да вроде нет. Не могу такого сказать. Как раз наоборот, он всегда был очень тихим. Никто его не понимал.

— То, что он женоподобный, и все остальное?

— Это и то, что он вообще странный — встать из-за стола до десерта, без всякого предупреждения, и уйти. Он всегда был сам по себе. Его отец тоже был таким, но Тони-старший по крайней мере посещал семейные сборища и пытался общаться. Хотя, если честно, большую часть времени он сидел на веранде и курил. Он очень много курил, отсюда и инфаркт. Он работал на молочную компанию, они снабжали студии, и Тони подыскал сыну работу на одной из них. «Парамаунт», кажется. В принципе то была работа уборщика, кое-что требовалось передвигать, но ему хорошо платили, там профсоюзы мощные. С финансовой точки зрения Тони-младший был бы вполне благополучен, если бы, как он утверждает, не повредил спину и с той поры вообще бросил всякую работу.

— Как он утверждает?

— Я уверен, что спина у него не болит. Мы все уверены.

— Давайте поговорим о его пристрастии к наркотикам.

— Я знаю только то, что говорили дети.

— Ваши дети?

— Мои и моего брата Лена. Не то чтобы мы постоянно только о Тони и говорили, просто это как-то всплыло. Мы говорили обо всем, что касается семьи.

— Что, по словам кузенов, употреблял Тони?

— Конкретно ничего не говорилось. Больше упоминалось, что, мол, Тони постоянно обдолбанный, потому его и выперли из школы. Это стало тяжелым ударом для Эллы, я уверен. Она очень пеклась об образовании.

— Она никогда не говорила, что разочарована сыном?

— Элла была не из тех, кто делится своими чувствами. Но все чувствовали, что Тони стал ее большим разочарованием. Еще я думаю, что он играет. Более того, я знаю это наверняка. Мой сын Арнольд видел его в одном из индейских казино около Палм-Спрингс. Арнольд с семьей были там в отпуске, и они с Ритой — это его жена — пошли поиграть на автоматах. Просто баловались, они не игроки. Когда они пошли, чтобы забрать детей из дневных яслей, которые имелись при казино, Арнольд заметил Тони за столом, где играли в «очко». Арнольд было собрался подойти и поздороваться, хотя они с Тони никогда не были близки, он только хотел проявить вежливость. Но в этот момент Тони проиграл большую сумму денег и, чертыхаясь, выскочил из-за стола. Арнольд решил, что время для проявления дружелюбия неподходящее.

— У вас еще есть примеры игры Тони?

— Нет, но Арнольд сказал, что по тому, как Тони сидел, ссутулившись, пряча карты, можно было решить, что он завсегдатай.

— Наркотики и игра, — подытожил Майло. — Что-нибудь еще?

— И голубой, — напомнил ему Хошвелдер. — Но я не обвиняю, просто сообщаю информацию. Не хочу, чтобы вы думали, что я имею что-то против Тони, ничего подобного. Более того, мне его жалко. Если честно, жить с Тони-старшим было нелегко. Вот у кого был скверный характер. Горячая итальянская кровь. Но после того, что случилось с Эллой… я решил, что должен поговорить с вами.

— Мистер Хошвелдер, — сказал Майло, — давайте теоретически предположим, что Тони имеет отношение к убийству Эллы. Как вы думаете, какой у него мог быть мотив?

— Ох нет, лейтенант, я не могу так далеко заходить.

— Только теоретически, — повторил Майло. — Между нами, без всяких протоколов.

Хошвелдер пожевал верхнюю губу.

— Зная Эллу, можно предположить, что она оставила все Тони. Да и почему бы нет, он ее единственный сын. Хотя с моей точки зрения, давать деньги человеку, который не хочет работать, все равно что спускать их в сортир.

— Значит, вы не купились на травму Тони?

— Кто знает? — пожал плечами Хошвелдер. — Это между ним и Господом.

— Что бы вы могли сказать об отношениях между Тони и его матерью?

— Я уже говорил: Элла не распространялась о своей личной жизни.

— Но вы когда-нибудь наблюдали враждебность между ними?

— Нет, этого я не могу сказать. За исключением того случая в День благодарения.

— Элла на него рассердилась?

— Когда они приехали, оба выглядели напряженными. Улыбка Эллы была вроде как замороженной, как будто она притворялась, что счастлива.

— А Тони?

— В своем собственном мире.

— Не можете предположить, что могло привести его в такое состояние?

— Даже не догадываюсь.

Майло перевел дух:

— Давайте на секунду сменим тему. У Эллы были друзья?

— Никогда никого не видел, — покачал головой Хошвелдер. — Они с Тони-старшим держались обособленно. Каждый год мы приглашали их на Рождество, предлагали взять с собой Тони-младшего. И каждый год она появлялась с миленькой корзинкой фруктов. Он же не приходил никогда. Если честно, то мы даже сомневались, что она передавала ему наше приглашение.

— Почему нет?

— Она знала, что он асоциален. А после этой сцены в День благодарения четыре года назад ей было элементарно стыдно.

— Уйти до десерта?

Хошвелдер поправил лампу.

— Поверьте мне, лейтенант, наши десерты стоят того, чтобы задержаться. Моя жена прекрасно печет, жена брата тоже. В тот год на стол подали шесть разновидностей пирогов, а также хлебный пудинг и компот. По тому взгляду, который Тони бросил на все это изобилие, можно было подумать, что ему подали помои.

ГЛАВА 8

Мы вышли из сияющего магазина в весьма скромный вечер, и Майло сказал:

— Это место — настоящий Дантов ад. Милый дядечка, верно?

— Но он вовсе не хотел опорочить Тони.

Мы подошли к нашей машине без опознавательных знаков, и мой друг сел за руль.

— Тесная семейка, вот только с исключениями. Какие-нибудь идеи насчет того, что он сказал?

— Его описание Манкузи занимательно. Асоциальный папочка с плохим характером, изолированная семейка… Насильники часто встречаются среди тех, кто сгоняет стадо в кучу, так что у Тони могло быть тяжелое детство.

— Ты думаешь, что у младшенького было достаточно оснований ненавидеть мамашу, причем до такой степени, чтобы ее прирезать?

— Дети, подвергавшиеся насилию, отрицательно относятся к тому родителю, который не помог им. Москоу сказал, что Тони приходил, но Элла никогда его не провожала, так что конфликты могли быть.

— Он не стоил того, чтобы из-за него вставать с кресла. Другое дело — утренняя газета.

— И тут она и нарвалась, — заметил я. — Интересно.

— Старина Тони лелеет свою старую обиду, это не улучшает его характер.

— Пока Элла помогала ему деньгами, — предположил я, — ему удавалось держать свои эмоции под контролем. Потом мамочка завернула кран, и сын воспринял это как еще одно предательство. Пришел ее навестить, умолял, она отказала, он стал спорить, она рассердилась. Если она и в самом деле разгневалась, пригрозила лишить его наследства и оставить все «Армии спасения», у него мог появиться веский мотив.

— Она сказана адвокату, что ей не нужна копия завещания. Возможно, она не хотела, чтобы его увидел Тони.

— Миллион триста за дом, — задумчиво протянул я. — Более чем соблазнительно. Если он играл, у него вполне могли найтись приятели, которые согласились выполнить за него эту работу.

Некоторое время мы ехали молча.

— Эта версия настолько же логична, как и остальные. Хошвелдер записал Тони в игроки на основании одного эпизода, о котором он узнал из вторых рук. И он не любит Тони, так что все, что он говорит, сомнительно.

Проехали еще квартал.

— Неряшливый толстый малый, не декоратор, не флорист, не танцовщик — и голубой? Невозможно.

Я засмеялся:

— Думаешь, его сексуальная ориентация настолько существенна?

— А ты так не думаешь?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Просто кое-что еще, чем можно позлить мамочку, — задумчиво протянул Майло. — Родители в этом отношении избирательны…

Вернувшись в участок, он связался с полицейским в гражданской одежде, который наблюдал за Тони Манкузи. Объект покидал квартиру только один раз, чтобы купить буррито и содовую в ларьке на бульваре Сансет, около Хиллберста. Совсем рядом, но Манкузи взял машину, которую использовал в качестве столовой на парковочной стоянке.

— Полицейский Руис также заметил, что объект выбросил мусор из окна машины, хотя мусорный бак находился от него в десяти футах. Похоже, он начал составлять список нарушений, совершаемых Тони. Когда я напомнил парню, что мусорить на частной собственности плохо, но в этом нет ничего противозаконного, он заметно расстроился.

— Старается, — заметил я.

— Двадцать один год, шесть месяцев как окончил академию. Два других такие же зеленые. У меня ощущение, будто я прихожу в дневные ясли. Но они по крайней мере действительно стараются.

— Манкузи куда-нибудь пошел после ленча?

— Прямиком домой, и до сих пор там. Я бы очень хотел иметь основания для проверки его телефонных звонков.

Майло просмотрел записки на столе, отбросил первые четыре, прочитал пятую и сказал:

— Нет конца чудесам. Шон проявил инициативу.

Бинчи, хотя все еще числился в отделе по угону автомобилей, продолжал разыскивать преступления, совершенные в тот период, когда «бентли» не было на месте. Просматривая преступления, связанные с убийствами, грабежами и разбойными нападениями, он ничего не нашел, так же как и Майло, но молодой детектив на этом не остановился и обнаружил исчезновение человека.

Майло позвонил ему, одобрительно буркнул и вызнал подробности.

— Катрина Шонски, двадцать восемь лет, белая, блондинка, рост пять футов четыре дюйма, вес сто десять фунтов. Ходила развлекаться с подругами, поехала домой одна, после чего ее никто не видел. Мать всполошилась только через три дня, потому и в компьютере она появилась лишь сейчас.

— Молодец Шон, — одобрительно кивнул я. — У тебя хорошие ясли, папа Стержис.

Мистер и миссис Хеджес жили в огромной квартире кондоминиума, на четырнадцатом этаже роскошного дома на Уилшире. Стены из стекла выходили на юг, где не было видно океана, зато открывался прекрасный вид на Инглвуд, холмы Болдуин и взлетно-посадочные полосы аэропорта Лос-Анджелеса. Высота и беззвездная ночь превратили мили жилых домов в световое шоу.

Полы в квартире были из черного гранита, стены покрыты алмазной штукатуркой, которая давала свой собственный свет, а картины на них отличали серые тона с яркими мазками. Роял и Моника Хеджес сидели на низком черном диване от Рош Бобуа и дружно курили.

Женщине было больше пятидесяти, но меньше шестидесяти лет. Маленькая блондинка, худая до истощения, с карими глазами в густой сетке морщин, лицо, натянутое до пределов разумного, и прекрасные ноги, которые демонстрировало короткое черное платье. Ее муж выглядел как минимум на семьдесят, носил очень искусный парик, который вполне мог сойти за натуральные волосы, и бородку, подкрашенную в тон парику. На нем была красная шелковая рубашка, белые брюки и розовые замшевые тапочки без носков. Он спрятал свой четвертый зевок за рукой, покрытой печеночными пятнами, и сбросил пепел на хромированный подносик.

Моника сказала:

— Катрина — мой единственный ребенок от второго брака. Ее отец нас покинул.

— Исчез? — заинтересовался Майло.

— Умер. — По тону Моники было ясно: невелика потеря. К тому же ее третий муж всем своим видом показывал, что это ее неприятности. — Я не паникую, лейтенант, — сказала она, — но все же начинаю нервничать. Катрина и раньше делала много глупостей, но не такого масштаба — неделя уже прошла, а она все не показывается. Я не могу не волноваться, ведь я мать. Хотя может статься, что она вот-вот спокойно войдет в комнату с очередным глупым объяснением.

— Я сейчас вернусь, — сказал Роял, похлопал жену по коленке и вышел.

— Мужчины и их проблемы, — заметила Моника Хеджес. — Он так и будет бегать взад-вперед. Мы женаты два года, но Роял почти не знает Катрину.

— Есть ли какая-нибудь подруга или родственники, к которым Катрина могла отправиться в гости?

— Вы имеете в виду семью ее отца? Ни за что. Норм Шлонски в жизни дочери не участвовал, так же как и его клан.

Небрежный взмах рукой. Она даже не выказала никакого любопытства по поводу того, что человек в звании Майло сам приехал в дом пропавшего человека. Видимо, с таким уровнем доходов привыкла к обслуживанию.

— Кроме того, — добавила она, — Катрина не ездит в гости. Она просто неожиданно собирается и исчезает.

— Куда она обычно ездит, мэм?

Еще один небрежный взмах.

— Куда придется. В Мексику, Европу. Один раз даже добралась до Таити. Вот что я имела в виду, когда говорила о глупости. Она находит дешевый рейс по Интернету, ничего не планируя заранее, и просто улетает в полной беззаботности.

— Одна?

Молчание.

— Миссис Хеджес?

— Полагаю, есть какие-то мужчины, — поморщилась Моника. — Если она не отправляется с ними в путь, то наверняка находит кого-то по дороге. И обязательно мне об этом рассказывает, когда возвращается.

— Что рассказывает?

— Как она себя вела. Она знает, что я бы не одобрила подобного поведения, и делает это нарочно, чтобы меня позлить. Исключениями являются те случаи, когда ей не хватает денег на расходы и она в отчаянии звонит мне. Когда такое происходит, она разговаривает как ведущий с телевизионного канала путешествий. Как все красиво, какие музеи, до чего замечательны старые церкви.

Она жадно затянулась.

— Я люблю свою дочь, лейтенант, но она может достать кого угодно.

— Вы давно ее видели в последний раз?

Колебание.

— Месяц… примерно. Плюс-минус. Мы не ссорились, ничего такого, но Катрина убедила себя, что должна быть независимой. Иными словами, никаких контактов с матерью, пока финансы не запоют романсы. Я бы даже не знала, что она исчезла, если бы не позвонила ее подруга и не спросила, нет ли Катрины у меня.

— Какая подруга?

— Девушка по имени Бет Холлоуэй. Никогда с ней не встречалась. Она была в клубе вместе с Катриной, но потом они разделились и Бет больше ничего о ней не слышала.

Майло прочитал адрес на водительском удостоверении Катрины.

— Это действительный адрес, мэм?

— Да. Сущая дыра.

— Катрина живет одна?

— Да.

— У нее сейчас есть какой-нибудь мужчина?

— Я не в курсе. Моя дочь не любит, когда лезут в ее личные дела.

— Она давно живет по этому адресу?

— Пятнадцать месяцев. — Моника погасила сигарету и проследила за исчезающим дымком.

— Насчет чтобы не лезли…

— О своей личной жизни она мне ничего не рассказывала.

— Не обижайтесь, мэм, но вам не кажется, что она что-то скрывала?

— Возможно, лейтенант. Но можете не сомневаться: если бы она встречалась с кем-нибудь стоящим, то обязательно бы продемонстрировала его, чтобы показать мне, что я ошибалась.

— В чем ошибались?

— Она очень красивая девушка. Я постоянно твержу ей, что она должна поднять свой статус, вращаться в других кругах. Мы с Роялом — члены загородного клуба «Ривьера», там постоянно какие-то сборища. Когда же я звоню Катрине, чтобы сообщить о том или ином событии, она смеется и затем начинает злиться.

— Она предпочитает идти своим собственным путем.

Моника перевела взгляд на входную дверь.

— Знаю только, что, когда у нее кончатся деньги, она в любой момент может появиться на пороге как ни в чем не бывало.

— У вас нет ее последней фотографии, которую мы могли бы оставить у себя?

Моника взяла новую сигарету, перешла через гостиную и завернула за угол. До нас донеслись приглушенные голоса. Видимо, не все в этом доме мирно.

Она вернулась одна, неся в одной руке незажженную сигарету, а в другой — глянцевый снимок три на пять.

— Снято примерно четыре года назад, но за это время Катрина мало изменилась. — Она дотронулась да собственной щеки. — Хорошие гены. Фото сделано на свадьбе кузины, где Катрина была подружкой невесты. Очень жаловалась на платье.

Хорошенькая девушка с личиком в форме сердечка, в атласном платье с широкими плечами цвета мертвой плоти. Широкие рукава слишком коротки и плохо сидят. Высокий квадратный лиф выполнил свое обещание никому не льстить. Светлые волосы подняты наверх и свисают локонами, напоминающими бронзовые сосиски. Губы растянуты в нечто, похожее на улыбку, но на всем остальном лице ясно читается презрение.

— Выходит, — протянул Майло, — вы практически уверены, что ваша дочь отправилась в одну из своих поездок, и заявили о том, что она исчезла, просто на всякий случай?

— Уверена, что без паспорта далеко она не уехала.

— Вы побывали в ее квартире?

— Заболтала хозяина и зашла. Немного прибралась, и, видит Бог, дыра в этом нуждалась. Ее паспорт лежал прямо в ящике комода, лейтенант, а если она и взяла какую-то одежду, то очень немного. Впрочем, Катрина способна выпорхнуть из дома только с сумочкой и кредитной карточкой…

— Гарантом ее кредитной карточки выступаете вы?

— Уже нет. Хватит. Катрина перешла все границы. У нее теперь «Виза!» с максимумом месячного кредита в тысячу долларов, и обязательство самой платить по своим счетам. Должна сказать, в основном она так и делает. — Моника скрестила пальцы.

— Без паспорта, без одежды, — хмыкнул Майло. — Что это за отпуск?

— Во многих местах, куда она любит ездить, — пояснила Моника Хеджес, — девушке не требуется ничего, кроме бикини и бокала для вина. Возможно также, что она воспользовалась полагающейся ей как продавщице скидкой на одежду.

— Она работает в модном магазине?

— Да, продает одежду в бутике «Ла Фам» на Брентвуд. Если хотите знать мое мнение, вульгарно и чересчур дорого. Я говорила ей, что, возможно, смогу найти ей через Рояла работу в «Харари» или где-нибудь на Родео. Он занимался производством одежды и владел большой компанией, которая поддерживала связь с кутюрье мирового масштаба.

Моника повертела свою незажженную сигарету и потянулась к зажигалке из оникса, но Майло ее опередил.

— Работа Катрины, — продолжала она между затяжками, — совершенно бесперспективна. Как и все ее остальные занятия. Я полагаю, в глубине души она считает, что и не заслуживает ничего лучшего, так как не получила должного образования. Она бросила среднюю школу, хотя потом все же получила диплом о среднем образовании и проучилась семестр в Санта-Монике. Собиралась учиться там два года, чтобы потом перевестись в Калифорнийский университет, но вместо этого опять все бросила и устроилась на работу в обувной магазин Фреда Сегала. Оттуда ее уволили за неумение обращаться с покупателями. Я уговаривала ее взять быка за рога и вернуться в Санта-Монику. Ей надо было всего-то проучиться полтора года. Ни в какую.

— Похоже, девочка у вас немного неслух.

— Немного? — Хриплый кашель. — Джентльмены, я очень люблю свою дочь, но совершенно уверена, что она самоутверждается, дразня меня. Катрина всегда была трудным ребенком. В младенчестве она отличалась ангельской мордочкой, но орала двадцать четыре часа в сутки. Начав ходить, лезла всюду. Она всегда ненавидела школу, хотя голова у нее хорошая. Хорошо поет, но не желала участвовать в хоре. С ее фигурой вполне могла бы стать руководителем группы поддержки. — Миссис Ходжес вздохнула. — Может быть, когда-нибудь она повзрослеет.

— Давайте вернемся к той ночи, — предложил Майло. — Катрина отправилась в клуб с двумя подругами: Бет Холлоуэй и…

— Рианной, фамилия какая-то иностранная.

— Куда именно они пошли?

— В какую-то дыру в Западном Лос-Анджелесе, больше похожую на сарай, чем на ночной клуб. Безобразный промышленный район, за Пико, на одной из боковых улочек.

— Вы там были?

— Побывала там вчера и поговорила с вышибалами — ужасными мужчинами, настоящими монстрами, а также с менеджером. Никто не хотел помочь. Сказали, что было очень много народу и они не запомнили Катрину или кого-то подозрительного. Охранных видеокамер в этом заведении нет. Разве это не глупо, лейтенант?

— Я бы вел там дела по-другому, — сказал Майло. — Как называется клуб?

— «Зажигай!».

— Как в песне.

— Извините?

— Нет, ничего. У вас есть номера телефонов Бет и Рианны?

— Нет, но я могу предположить, где их обеих найти. Бет сказала, что она продает драгоценности в магазине рядом с «Ла Фам», а Рианна работает в отделе косметики в «Барниз».

— Вы знаете, как называется ювелирный магазин?

— Это рядом с тем бутиком, где работает Катрина, — «Сан-Винсент» рядом с «Баррингтоном»… Я бы очень беспокоилась, если бы речь шла не о Катрине, но все равно уже начинаю нервничать. Чем вы сможете мне помочь, лейтенант?

Майло спросил:

— Насколько долгой была ее самая длинная отлучка?

— Десять дней, Гавайи. Она посетила острова, даже ни разу не позвонив, и вернулась с самым темным загаром, какой мне только приходилось видеть. Ее можно было принять за мексиканку или еще кого-нибудь. Еще раз она провела девять дней в Козумеле по какой-то путевке со скидкой.

— Значит, ей свойственно такое поведение?

— Это ведь не означает, что вы ничего не будете делать?

— Нет, я займусь этим делом, мэм. А Бет Холлоуэй рассказывала, почему подруги расстались с Катриной?

— Да, хотя еще пришлось спросить дважды. Планировалось, что в тот вечер водителем будет Рианна, но поехали они на машине Катрины, потому что машина этой Рианны сломалась. В клубе Рианна и Бет познакомились с двумя мужчинами и спросили мою дочь, не возражает ли она, если они разделятся. Они утверждают, что Катрина согласилась, и в тот момент они видели ее в последний раз.

— Похоже, вы сомневаетесь, что Катрина была довольна такими переменами в планах?

— Моя дочь не любит разочаровываться, лейтенант. Как говорили ее учителя, низкий порог разочарования. Меня беспокоит, как бы она не решила обскакать их и тоже найти себе мужчину, а потом уехала с ним один Бог знает куда.

— Без паспорта.

— Если вас тянет на шутки, найдите себе другое место, — фыркнула Моника Хеджес. Она слегка расслабилась, как бы припоминая что-то.

Майло предположил:

— Если вести машину должна была Рианна, то Катрина наверняка пила в ту ночь.

— Угу, она обожает коктейль «Лонг-Айленд». Это идиотская смесь, кухонные помои, которые один Бог ведает как действуют на мозги. Я всегда советовала ей придерживаться классических напитков, они не загрязняют твой рассудок. Мартини или «Манхэттен», но обязательно без льда. В этом случае ты точно знаешь, сколько выпила. Но попробуйте что-нибудь сказать Катрине! Ей подавай что-нибудь с фруктовым ликером, а с мартини — вообще предел желаний.

— Она когда-нибудь перебирала?

Моника Хеджес уселась поудобнее.

— Время от времени.

— Вы беспокоитесь, что она могла поехать домой пьяной?

— Помилуй Боже! А если она попала в катастрофу? Но когда я позвонила в патрульную службу на шоссе, они сказали, что в эту ночь не было никаких происшествий.

— Ваша дочь обычно ездит домой по шоссе четыреста пять?

— Не знаю, — пожала плечами она. — Так ведь проще добраться в Валли, верно? — Моника нахмурилась. — Когда-то она жила недалеко от университета, делила квартиру с подружкой, какой-то индианкой, которая все время сидела над книгами. Это не в стиле Катрины, так что долго она терпеть не стала. Она еще жаловалась, что в здании все чему-то учатся, от этого она чувствует себя старой. Подозреваю, ее смущал собственный недостаток в образовании. Я надеялась, что такое соседство подтолкнет ее к учебе, но ничего подобного не произошло. Катрине хотелось иметь собственную квартиру, но она заявила, что с этой стороны холма жилье слишком дорогое. Я сказала, что помогу, но она не воспользовалась моим предложением и переехала в Ван-Найз, хотя продолжала настаивать, что это Шерман-Оукс. Разве это логично, лейтенант, отказаться от искреннего предложения матери?

— Дети, — вздохнул Майло.

Моника Хеджес глубоко затянулась сигаретой.

— Вы не ответили на мой вопрос. Что именно вы собираетесь для меня сделать?

— А чего бы вы от нас хотели, миссис Хеджес?

Это ее удивило. Пепел упал на гранитный пол.

— Я бы хотела, чтобы вы узнали, где моя дочь. Воспользовались бы своими компьютерами, проследили за авиабилетами, квитанциями по кредиткам, проверили ее телефонные звонки, вывесили бюллетени…

— Мэм, без свидетельств о преступлении это будет нарушением личного пространства Катрины.

— О, да будет вам, — протянула миссис Хеджес.

— Простите, мэм, но так оно и есть. Все было бы иначе, будь ваша дочь несовершеннолетней.

— Психологически ей все еще четырнадцать.

Майло улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что ничего не можете сделать?

— Мы сделаем все, что разрешает закон. Это включает беседу с ее подругами, визит в клуб…

— Я все это уже проделала.

— Иногда повторение полезно, мэм. Также поищем ее машину. Она все еще ездит на желтом «мустанге», который зарегистрирован на ее имя?

— Да, но это не будет долго продолжаться. Я только что получила извещение, что она пропустила две последние выплаты. Этот кредит я подписала вместе с ней. Мы договорились, что я внесу первый взнос, а дальше она будет выплачивать сама.

— Дайте мне данные по финансовой компании, и я проверю, не забрали ли они машину.

— Я это уже сделала. Нет, они машину не забирали.

— Похоже, вы многое успели.

— Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сама. Значит, это все, на что вы способны? Не слишком многообещающе.

— Давайте начнем и посмотрим, куда нас это приведет, миссис Хеджес. Звоните мне в любое время, как только вам придет что-то в голову.

— Обязательно, в этом можете не сомневаться.

Она встала, поспешила к двери и открыла ее.

Майло сказал:

— Хочу задать вам еще один вопрос, хотя он может взволновать вас. Но такой уж у нас порядок на тот случай, если к нам поступают сведения о несчастном случае.

Миссис Хеджес выпрямилась и затянулась сигаретой.

— Что?

— Вы знаете, какая у Катрины группа крови?

— Это… пугает…

— Такой порядок, мэм.

— Ничего себе, миленький у вас порядок, — хмыкнула Моника Хеджес. — Я бы определенно не хотела получить вашу работу.

Майло улыбнулся:

— Большинство людей придерживаются того же мнения.

— И я среди них… у нее та же группа крови, что и у меня. Нулевая, резус положительный. Самая распространенная.

Она курила и наблюдала, как мы шли к лифту. Заходя в лифт, я услышал:

— А вот и ты, дорогой. Ну как, все работает?

Дверь захлопнулась.

ГЛАВА 9

Майло попросил дежурного в доме держать нашу машину поближе, но когда мы вышли из дома, ее не было видно, а этот тип суетился около какой-то «блэкберри».

Высокие децибелы заставили его оглянуться.

— «Краун-виктория»?

— Пришлось отогнать, слишком мало места.

Ни одной машины в обозримом пространстве.

— Не могли бы вы подогнать ее? — спросил Майло и добавил «Пожалуйста» таким тоном, что дежурный скривился и поплелся по направлению к подземному гаражу. В ожидании его Майло подытожил: — Девчонки Шонски нет уже больше недели. Милейшая мамаша полагает, что она играет с ней в прятки, и хочет, чтобы лично я был у нее на посылках.

— Или она ужасно расстроится.

— Она утверждает, что волнуется, но то, что мы видели, называется «злость».

— Злостью можно прикрыть беспокойство, — не согласился я.

Он взглянул на свой «таймекс».

— Где, черт возьми, он ее припарковал, в Чула-Висте?! Сначала Тони и его мамаша, потом Хошвелдер, теперь эта гармоничная компания. Интересно, остались еще счастливые семьи?

— При нашей работе нам их не встретить.

— Да уж… Что ты думаешь о нашей пропавшей девушке? Учитывая ее привычку внезапно покидать город, как далеко мне стоит заходить?

— Слегка, — сказал я. — Так же как с «бентли».

— Ты разве не слышал ее мамочку? Это же наш самый распространенный тип. Они, видишь ли, соперничают. Я могу понять желание девицы сбежать, если растешь рядом с такой мамашей.

— Такое соперничество также может сделать Катрину уязвимой.

— В смысле?

— Зависть. Мать выходит замуж за богатого, а дочь вынуждена вкалывать на низкооплачиваемой работе. Если она вышла из клуба под градусом и к тому же брошенная подругами, двести тысяч долларов на колесах могли ей показаться подарком свыше. По крайней мере будет чем похвастаться перед мамочкой.

— Если ее подсадили. А в клубе «Зажигай!» я этого себе не представляю. Забегал в прошлом году по фальшивой наводке по поводу убийства, связанного с наркотиками. Мужская клиентура — акриловые рубашки, слишком много геля на волосах и танцевальные навыки хуже моих. Если бы кто-нибудь появился на «бентли» Губеля, его бы все заметили, включая вышибал, и к тому моменту как этот парень появился бы на танцплощадке, на нем висели бы уже полсотни баб.

Он позвонил в клуб, попросил менеджера, взглянул на часы и скривился. Последовал короткий разговор.

— Парень расхохотался и спросил, почему мы принимаем их клуб за «Плейбой-Мэншн». Еще сказал, что в эту ночь ничего необычного не случилось и что он уже поведал то же самое «пронырливой мамаше».

— Если Катрина расстроилась, что ее бросили подруги, она могла поехать в другой клуб и попробовать свои силы там. Или она напилась, поехала домой, а по дороге с машиной что-то случилось. Мы только что слышали, что она импульсивна и что прекратила платить за «мустанг», так что, возможно, она и к самой машине относилась халатно. Мы вообще ничего не знаем. Вдруг у нее кончился бензин и она где-то застряла?

— Пьяная, одна, ночью. А тут как раз мистер Денежный Мешок едет мимо и приглашает: «Запрыгивай». Или она на Гавайях.

— Она старалась не посвящать мать в свои личные дела, — заметил я, — но ее подруги настолько забеспокоились, что позвонили матери.

— Если бы она поломалась где-нибудь на четыреста пятом, даже ночью, кто-то обязательно бы ее увидел.

— Может быть, сознавая, что пьяна, она не поехала по шоссе и выбрала кружной путь.

— Или совсем заблудилась и поехала на юг, Алекс. И могла попасть в очень даже неприятный район.

— Почему бы нам не начать с простейшего предположения? Если я еду на север и хочу избежать главного шоссе, то выбираю Сепульведа. Ночью, как только минуешь Сансет, можно ехать быстро, дорога почти пустая. Но это также означает возможную поломку в пустынном месте.

Из подземного гаража послышался звук мотора. Тот же самый дежурный выехал в небесно-голубом «ягуаре», вылез и остановился у дверцы водителя.

Майло подошел к нему:

— Если вы настаиваете.

— А? — изумился дежурный.

— Я согласен меняться, если вы еще отдадите страховку на длительный срок.

Челюсть у дежурного отвисла. Майло вплотную приблизил свое лицо к его физиономии.

— Где «краунвик», приятель?

— Мне позвонил жилец дома.

Майло вынул свой мобильный:

— Хочешь, чтобы я тоже тебе позвонил? Какой у тебя номер, дружок? И кстати, покажи свое удостоверение, мне оно нужно для официального полицейского расследования.

Дежурный не ответил.

Майло сверкнул жетоном.

— Давай ее сюда, и быстро.

— Сейчас выйдут мистер и миссис Лазарус…

— Я им помогу. Пошел!

Дежурный рискнул посмотреть Майло в глаза. То, что он там увидел, заставило его мгновенно испариться.

Майло оглядел «ягуар».

— Дорогие колеса. Если Катрину развезло и ее кто-то подобрал, как ты думаешь, мистер Вор, угнавший «бентли», заранее следил за ней?

— Или катался в поисках жертвы по своему аппетиту?

— Сексуальный психопат, — фыркнул он. — И какая тут связь с Эллой Манкузи?

— Охотничий азарт.

— Наверное. В обычной ситуации я бы послал Катрине прощальный поцелуй, посчитав, что не стоит тратить на нее время, но угон двух больших черных машин и кровь в этом проклятом «бентли»… — Он покачал головой. — Давай попробуем найти «мустанг».

Из дома вышла пожилая пара. Увидев, что мой друг стоит у «ягуара», они остановились. Майло ухмыльнулся:

— Вечер добрый, мистер и миссис Лазарус. — Он картинно открыл дверцы: — Желаю приятно провести время.

Пара нервно приблизилась к машине, загрузилась и быстро уехала.

Через несколько секунд из подземного гаража вылетела наша машина без опознавательных знаков и со скрежетом остановилась. Майло открыл дверцу и сунул дежурному пятерку.

— Не обязательно, — сказал тот.

— И незаслуженно. Счастливой вам жизни.

Мы проехали по бульвару Сепульведа на север до самого южного края Валли, почти до бульвара Вентура, затем еще несколько миль вперед. К северу от Уилшира на плоской равнине располагалось кладбище ветеранов, затем появились небольшие предприятия и жилые дома. За ними — крутой холм с мерцающими огоньками домов. Движение было жиденьким, и ничего похожего на машину Катрины Шонски.

Когда мы вернулись в город, Майло сказал:

— Знаешь, если бы мне нравилась простая жизнь, я бы стал фермером.

— Всегда есть юг, — заметил я.

— Ну да, сто пятьдесят миль до Мексики.

Я взглянул на предгорья на востоке.

— Тут куча боковых улочек, куда можно было бы заглянуть.

— Тебе бы все развлекаться, — проворчал Майло, сворачивая направо и проезжая по нескольким извилистым дорогам.

Через час он вздохнул:

— Завтра задействую патрульных и постараюсь встретиться с подругами Катрины. Вполне вероятно, что они расскажут нам совсем другую историю. Например, что она проводит время с каким-то обалдуем, которого мамочка не одобряет.

Солнце грело окна студии Робин с задней стороны дома. Я прошел мимо прудика, остановился, чтобы посмотреть, как поживают мальки. Свет из антикварной железной пагоды на дне позволял отлично разглядеть рыбок. Уже три, даже четыре дюйма в длину. Весело резвятся в пузырьках, создаваемых искусственным водопадом.

Я впервые разглядел их, когда они еще были личинками. Дюжина маленьких прозрачных существ, бесстрашно снующих между двухфутовыми взрослыми рыбами. Рыбы кой съедают свою собственную икру, но не трогают вылупившихся мальков. Да и больных или умирающих особей они, не в пример другим рыбам, не преследуют. Может быть, поэтому они могут прожить больше ста лет.

Я прошел дальше, к студии, постучал в окно. Робин подняла голову от своего верстака и улыбнулась. Поднесла к уху прямоугольник альпийской ели и постучала по нему. Она искала тона, которые подсказали бы ей, что дерево может быть использовано для деки инструмента. Если судить по величине прямоугольника, занималась она мандолиной.

Когда она отложила дощечку в сторону, по выражению ее лица можно было понять, что на этот раз мимо. К тому моменту как я вошел, она держала в руках уже другую дощечку. Бланш, как обычно, угнездилась у нее на коленях, спокойная и сонная.

— Привет, — сказала Робин. Бланш тоже издала в знак приветствия типичный для бульдога свистящий звук, а когда Робин поцеловала меня, повернула голову и ткнулась носом в мою руку.

— Блондинка и рыжая, — сказал я.

— Видишь, как тебе повезло.

Я взглянул на забракованную ель.

— В ней нет музыки?

— Даже несмотря на то что он никогда не узнает разницы. — Она взглянула на посылочный ящик в углу студии. — Узнал что-нибудь об этой бедной старушке?

— Рабочая гипотеза заключается в том, что к убийству имеет отношение сын, но нет ничего даже похожего на доказательства.

— Сын, убивающий свою мать, да еще таким способом? — подняла брови Робин. — Уму непостижимо.

Она снова взглянула на ящик в углу.

— Новые инструменты? — спросил я.

— Собрание ди-ви-ди от заказчика. Десять фильмов с Одри Хепберн и записка, которая гласит, что я напоминаю ему ее.

В Хепберн росту пять футов семь дюймов, и сложена она как вешалка для одежды. Робин доросла до пяти футов трех дюймов и имела все выпуклости и вогнутости в нужных местах.

— Вы обе потрясающие.

Она размяла пальцы, как делала всегда, когда нервничала.

— Он позволил себе что-то лишнее?

— В общем-то нет.

— Это как?

— Когда я его встретила на выставке лютней, он был несколько дерганым, но ничего такого.

— Тогда ладно, — улыбнулся я. — Одри Хепберн снялась в нескольких прекрасных фильмах.

— Я слишком остро реагирую, да?

— Возможно, у него есть какие-то фантазии на твой счет. Такое иногда случается.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Мужчины постоянно на тебя пялятся. У тебя имеется икс-фактор — феромоны, или как они там называются.

— Да, конечно.

— Нет, правда. Ты этого не замечаешь, потому что не флиртуешь.

— Потому что я космонавт-стажер?

— Иногда и это тоже.

— Алекс, — протянула она, — я ни разу даже не намекнула ему, что у нас может быть что-то, кроме бизнеса.

— От тебя тут ничего не зависит.

— Замечательно.

— Эй, не переживай! Что такого может случиться? Он делает шаг, ты ему мягко отказываешь. Одновременно ты можешь отправить ему послание по электронной почте, поблагодарить за фильмы и добавить, что мы с тобой смотрим их с удовольствием.

Она погладила Бланш.

— Ты прав, я глупо себя веду. Как говаривали в седьмом классе, зазналась. — Она коснулась сережки в виде кольца и отбросила назад волосы. У нее получилось значительно лучше, чем у Тони Манкузи.

Я заинтересовался верхней пуговицей ее блузки.

Она сказала:

— Икс-фактор, говоришь? А это не делает тебя мистером Игрек?

Мы выбрали два фильма и посмотрели их, лежа в постели. «Римские каникулы» выдержали полвека самым замечательным образом, чего нельзя сказать о «Завтраке у Тиффани», так что когда пошли последние титры, мы почти спали. Выключив свет, мы соприкоснулись пальцами. Я пробормотал что-то, по моему мнению, ласковое. Робин ответила:

— Одр и Хепберн была прекрасна, но я совсем на нее не похожа. — И уснула.

На следующее утро я заехал за Майло в десять часов и отвез его к заведению «У Барни» в Беверли-Хиллз.

На первом этаже бродили тощие девицы и пялились на косметику. Блондинка, отвечающая за лак для ногтей, указала нам на Рианну Иджанович.

Высокая худая брюнетка, стоявшая у менее значительного прилавка, улыбнулась нам сквозь ароматное облако. Перед ней высилась целая шеренга пробных ароматизаторов. Покупатели и продавщицы громко болтали в стремлении приобрести или продать очередное гениальное средство для улучшения внешности. Майло представился, и Рианна бросила на него пустой, испуганный взгляд заблудившегося маленького ребенка.

Ей было тридцать или около того. Бледная, с квадратными плечами, черными глазами, вполне приличным бюстом и лицом, которое лишили красоты слишком крупный нос и острый подбородок.

— Полиция? Я не понимать…

— Мы пришли насчет Катрины Шонски, — объяснил Майло.

— Ой-ой! — У нее получилось «оу-оу» — легкий акцент, с трудом различимый в общем гвалте.

— Не могли бы мы поговорить в более тихом месте?

Рианна похлопала по плечу другую распылительницу духов.

— Прикрой меня, ладно?

Мы вышли из магазина через центральную дверь на Уилшир, свернули за угол на Кэмден-драйв и прошли мимо въезда на парковочную стоянку.

Майло сказал:

— Иджанович? Чешка?

— Из Хорватии. У меня все документы в порядке.

— Даже если бы это было не так, меня это не касается. Мы пришли из-за Катрины Шонски, вот и все.

— Я знать Катрину только через другую девушку.

— Бет Холлоуэй?

— Мы заезжали к Бет, но она сегодня не работает, а ее домашнего адреса мы не знаем.

— Вы ее и дома не найдете, — покачала головой Рианна.

— Где же она?

— У Торренса. Познакомилась с мужчиной. — Она высунула язык.

— Не одобряете? — поинтересовался Майло.

— У нее свое мнение, у меня свое.

— Мы говорим о том парне, с которым она познакомилась в ту ночь, когда вы отправились в клуб вместе с Катриной?

— Да.

— Я слышал, вы там тоже подцепили парня, — заметил мой друг.

Черные глаза Рианны сузились.

— Кто вам сказать?

— Мать Катрины. А ей — Бет.

— Бет здорова болтать. — Девушка изобразила на пальцах уточку и похлопала большим пальцем об указательный. — Бла-бла-бла.

Майло подождал.

— Если Катрина прячется где-то от своей матери, нам на это глубоко наплевать. Если бы мы установили это, то сразу же избавились от многих хлопот.

— Я ничего такого не знать.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что Бет слишком много болтает?

— Я держаться сама по себе, — сказала Рианна. — Бет же — типичная американка. Не хочу никого обидеть, но она делиться всем и со всеми.

— Есть ли у нее повод не откровенничать с матерью Катрины?

— Может быть, — сказала она, глядя мимо нас.

— Какой?

— Катрина ненавидеть свою мать.

— Катрина сама так сказала?

— Много раз.

— Рианна, вы имеете представление, где сейчас может быть Катрина?

— Увы. Простите, нет.

— И в последний раз вы ее видели…

— В ту ночь.

— В клубе «Зажигай!»?

— Да.

— Расскажите нам об этой ночи.

— Мы поехать в тот клуб, я быть за водителя и не должна была пить. Бет встретить Шона. У Шона есть брат, Мэтт. Бет хотела быть с Шоном, а я должна была быть с Мэттом.

— Должна?

— Она же моя подруга…

— Откуда они, эти Шон и Мэтт?

— От Торренса, — ответила девушка. — Они братья. Говорят, у них бизнес по серфингу, только это свист. Шон делать доски на фабрике, а Мэтт мечтать о карьере. — Она показала пальцем на магазин. — Все здесь хочут стать звездами кино или моделями.

— Вы тоже?

— Нет, нет, нет. Я хочу работать.

— Чем вы занимались в Хорватии?

— Изучала архитектуру.

— Значит, вы с Бет ушли с Шоном и Мэттом. И пошли…

— К Торренсу. — Снова высунутый язык. — Петом мне пришлось взять такси, чтобы доехать домой. Столько денег потратить.

— Сколько тогда было времени?

— Четыре утра.

— А Бет?

— Она остаться там, — пожала плечами Рианна. — Она и сейчас чаще там.

— С Шоном?

— Да.

— Настоящая любовь, — заметил Майло.

— Американская любовь.

— Как отнеслась Катрина к изменению в планах?

— Кричать не стала.

— Но не обрадовалась?

— Я тоже не обрадовалась. Только она больше.

— Как она выразила свое недовольство?

— Простите?

— Что она сказала, Рианна?

— Ничего. Повернулась и ушла.

— И куда она ушла?

— На танцплощадку.

— Вы не заметили, не танцевала ли она с кем-нибудь чаще, чем с другими?

— Я не видеть.

— Она в тот вечер ни на ком не концентрировалась?

— Я не видеть, нет.

— Ни на ком, за всю ночь?

— Много народу, — сказала Рианна. — И я была занята.

— Мэттом?

— Мэттом. Здесь, и здесь, и здесь, и здесь, — поморщилась она и хлопнула себя по шее, плечу, груди и заду.

— Деловой парень, этот Мэтт, — заметил Майло.

— Точно, деловой. Мистер Придурок-на-доске.

— В какое время вы с Бет сказали Катрине, что уходите с Шоном и Мэттом?

— Хотите честно? Я не знать.

— Примерно.

— Может быть, в половине второго. Они хотели оттуда убраться.

— Бет и Шон?

— Американская любовь, — повторила девушка.

— Что вы можете сказать нам о Катрине? Что она за человек?

— Кэт, мы звали ее Кэт. После всех этих разрушений никогда не звать ее Катрина.

— Она не хотела, чтобы ее имя связывали с ураганом?

— Все эти разрушения? — удивилась Рионна. — Это же как… имя плохого дикого животного.

— Катрина совсем не дикая.

— Как животное? Нет.

— А в чем еще проявляется ее характер?

— Что вы имеете в виду?

— Она любит вечеринки?

— Очень.

— А что еще она любит?

— Тряпки.

— Похоже, она нашла себе работу по нраву.

— Простите?

— Бутик «Ла Фам».

— Там слишком дорого, — не согласилась Рианна. — Даже со скидкой для сотрудников. Она все время насмехаться над толстыми дамами больших размеров.

— Катрина не любит покупателей?

— Ну, они старые, толстые, богатые, — пропела она. — Наверное, напоминать ей мамочку.

— Вы когда-нибудь встречались с ее матерью?

— Никогда.

— Она тощая.

— Ну и пусть.

— Катрина любит деньги?

Смятение в черных глазах. Тогда Майло уточнил:

— Деньги для нее важны?

— А для вас нет?

— Я хочу сказать: особенно важны. Больше, чем для остальных людей. Например, на нее мог бы произвести впечатление мужчина с большими деньгами?

Рианна широко улыбнулась:

— По-вашему, на нее должны были производить впечатление лузеры?

— Она когда-нибудь встречалась с кем-нибудь богатым?

— Сколько я ее знаю, она вообще ни с кем не встречаться.

— И сколько это?

— Два, может, три месяца.

— Как же так вышло, что она обходится без личной жизни?

— Говорит, что ей не попадаться нормальные парни.

— А как насчет машин?

— Что насчет машин?

— Она проявляла особый интерес к машинам?

— Особый… нет. Вначале она быть вполне довольна «мустангом», за который заплатить богатый отчим.

— Она о нем что-нибудь говорила?

Рианна тряхнула головой:

— Богатый.

— Почему же она разлюбила «мустанг»?

Пожатие плечами.

— Может, он ей надоесть.

— Катрине быстро все надоедает?

— Она все время в движении — с места на место. Как бабочка. Непоседа. Она говорит, что и в школе была такой. В Америке их полно. Покупательницы часто рассказывают мне, что их дети прыгать как кенгуру. И все посещать психотерапевт.

— А Кэт тоже ходит к психотерапевту?

— Не знаю. Вы спрашивать, потому что ее мать наняла вас разыскать ее?

— Я работаю на город, Рианна.

— Город хочет найти Кэт?

— Если она попала в беду.

— Я так не думать.

— Почему?

— Непоседа. Всегда такая. — Черные зрачки забегали из стороны в сторону и сверху вниз.

— Беспокойная, — задумчиво проговорил Майло.

— Несчастливая, — добавила Иджанович. — Иногда, когда выпить, она говорит о том, чтобы куда-то уехать.

— Кэт много пьет?

— Она любит выпить.

— И куда она собиралась переезжать?

— Она никогда не говорит, просто — куда-нибудь. Она несчастливая девушка. Мне не нравится быть с ней долго. Она… иногда это заразно, не быть счастливой, как простуда, верно? Она подруга Бет, я просто ходить вместе с ними.

— Не могли бы вы дать нам номер телефона Бет?

Рианна назвала цифры.

— Я могу вернуться на работу? Мне эта работа нужна.

— Конечно, — кивнул Майло. — Благодарю вас за помощь. Вот моя визитка. Если услышите что-то о Кэт, пожалуйста, позвоните мне.

— Да. Но я не услышу.

— Почему нет?

— Если она и позвонит, то Бет.

Мы проводили ее до входа в магазин. У самой двери Майло спросил:

— Кэт никогда не говорила о ком-то, имеющем очень дорогую машину — например «феррари», «роллс-ройс» или… «бентли»?

— Она говорить о «бентли», но не о богатом мужчине.

— Тогда о ком?

— Каком-то типе, с кем она встречалась. Большой лузер с грязными лапами.

— Механик?

— Она звала его грязной обезьянкой. — Рианна рассмеялась.

— Что смешного? — поинтересовался Майло.

— Грязная маленькая обезьянка. Забавно, правда?

— Как зовут эту грязную обезьянку?

— Может… Клайд? Я точно не помню.

— Клайд, а дальше?

— Клайд Грязная Обезьяна. — Иджанович засмеялась громче, открыла дверь и поспешила в свой ароматный мир.

Я выбрался с парковки магазина, а Майло занялся телефоном.

— Клайд, парень с «бентли»; вряд ли тут потребуются гигантские детективные усилия.

Он начал с главной компании в Уэст-Сайде. Магазин «Лучшие машины О'Мэлли» находился в восточном конце Беверли-Хиллз, но обслуживающие заведения располагались в Пико, в Санта-Монике.

В нескольких минутах езды от клуба «Зажигай!».

Майло позвонил, попросил позвать Клайда, сказал:

— Да, именно его, он на месте? Спасибо. Нет, ничего не нужно.

Клик.

— Не Клайд, Клайв. Скорее всего любитель пива, чипсов и дартса. И возится с дорогущим британским металлоломом, пока мы с тобой разговариваем.

ГЛАВА 10

Сервис фирмы «Лучшие машины О'Мэлли» представлял собой серый треугольник офисов спереди и кирпичный гараж повыше — сзади. На стоянке для служебных машин впитывали солнце и грязь несколько невзрачных авто. Слева, под тентом, на стоянке «Только для клиентов!» вальяжно расположились несколько миллионов долларов железа и социального статуса.

Майло велел:

— Встань вон за тем синим «роллсом».

— Мне не следует сначала получить разрешение?

Он хлопнул ладонью по виниловой приборной доске машины:

— Сколько на одометре этого шедевра?

— Шестьдесят тысяч на втором двигателе.

— Выносливость всегда берет верх над гламуром, сынок. Тебя можно официально признать классиком.

Приемная представляла собой пустое помещение с неработающей кофейной машиной. Ни тебе кресел, ни чтива и никаких ожидающих посетителей. За стеклянной перегородкой чернокожая женщина в очках передвигала колонки цифр на экране компьютера.

Майло постучал по стеклу. Перегородка раздвинулась.

— Чем могу служить?

Он представился и попросил позвать Клайва.

— Клайва Хатфилда? Зачем?

— Нам нужно с ним поговорить.

Она нажала на кнопку интеркома.

— Клайва в приемную. Клайва ждут в приемной.

— Что-то не слишком много сегодня посетителей, — заметил Майло.

— Мы называем их клиентами, — сказала она. — Они редко здесь появляются.

— Забираете и доставляете назад?

— Эти люди ждут такого обслуживания. Когда-то мы делали это бесплатно, сейчас берем сто долларов за одну поездку, и никто не жалуется.

— Век несбывшихся ожиданий.

— Извините?

— Цена на бензин, верно?

— Так говорит босс.

— И кто берет и возвращает машины?

— Те же люди, которые их осматривают.

— Но не механики?

— С их-то зарплатой? Не думаю.

— Профессиональная работа?

— Так они говорят.

— Клайв здесь давно работает?

Она подвинулась ближе к стеклу.

— Вы его в чем-то подозреваете?

— Вовсе нет.

— Стандартные вопросы, — заметила она. — Как по телику.

— Правильно.

— Как скажете. — Негритянка снова повернулась к компьютеру.

Мы подождали пять минут, прежде чем Майло попросил женщину снова вызвать Клайва.

— Возможно, он чем-то занят и не слышит, — предположила та.

— Мы можем сходить и поискать его.

— Нет, не стоит. — Она повторила вызов, но прежде чем она кончила говорить, за нашими спинами открылась дверь и высокий голос произнес:

— Я слышал тебя и в первый раз, Эстер.

Явный акцент. Но не чипсы и эль. Скорее мой милый дом Алабама.

— Он в вашем распоряжении, — пробормотала Эстер.

Клайв Хатфилд вытер грязные руки такой же черной тряпкой. Немного за тридцать, высокий, с кривыми ногами, в сером полосатом комбинезоне, пушистые бакенбарды, маленький переломанный нос. Стирая смазку с рук, он оглядывал нас прищуренными глазками. Когда часть грязи поддалась, я заметил светлую полоску на его левой руке, на том пальце, где носят обручальное кольцо.

— Ну?

Эстер сказала:

— Это полиция, они пришли повидать тебя.

— Полиция… нет, кроме шуток?

— Давайте поговорим на улице, — предложил Майло. Хатфилд поколебался, затем последовал за ним.

Мы прошли мимо ярко-красного «континенталь джи-ти», на который Хатфилд взглянул с видимым неудовольствием.

— Немного кричаще, — заметил Майло.

Хэтфилд пожал плечами:

— Это их деньги. Куда вы меня ведете?

— Сюда, — сказал Майло, останавливаясь у моей «севилле».

Хатфилд оглядел мою машину, и его лицо напряглось.

— Это полицейская машина? Это что, какая-то подстава? — Он провел пальцем по капоту машины, оставив серый след. — «Дженерал моторс» поставил на такую шасси от «шевроле-дэу», немного приукрасил и поднял цену вчетверо.

— Я слышал, — сказал Майло, — что «бентли-континенталь» — это «ауди» с новым интерьером внутри.

Хатфилд сунул тряпку в задний карман.

— Вы интересуетесь тачками? На чем ездите, когда не работаете?

— «Порше-девятьсот двадцать восемь».

— Неплохо. Но всегда готов махнуться на «карреру».

— Клайв, мы пришли насчет Катрины Шонски.

Хатфилд отбросил волосы с глаз, испачкав кончик изуродованного носа.

— А что насчет ее?

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Она что, попала в беду?

— Просто ответьте на мой вопрос.

— В последний раз… значит, она все-таки во что-то вляпалась, что неудивительно. — Хатфилд вытащил твердую пачку «Салема» из бокового кармана, закурил и выдохнул дым в сторону тупорылого черного «астон-мартина». — Последний раз была, когда она вся впала в драму и вышвырнула меня из своей норы… Это было… пожалуй, три месяца назад.

— Любовная ссора?

— Никакой любви никогда не было, — улыбнулся Хатфилд. — Только сами знаете что.

— Физические взаимоотношения?

— Только физические, и никаких взаимоотношений, — поправил Хатфилд. — Я снял ее в баре, мы несколько раз встречались. Эта девица умеет притворяться. Я имею в виду в койке. Впадает в настоящее безумие, как будто вот-вот взорвется. В конечном итоге я сообразил, что она придуривается, и сказал ей об этом. Вот тогда она и дала мне пинка.

— В каком баре?

— В каком баре… — Хатфилд поскреб голову.

— Вроде совсем простой вопрос, Клайв.

— Мы с ней по разным барам таскались, сразу и не вспомнишь. Я живу в Северном Голливуде, а она в Ван-Нуйз. Но выпивать ей хотелось в Шерман-Оукс или Студио-Сити — говорила, что там престижнее… А в первый раз, пожалуй, это был и не бар вовсе, в первый раз это был ресторан, французский такой… «У Мориса»?.. Я ел стейк, а она сидела у бара, и когда я пошел в туалет, то увидел ее задницу на стуле и потом подошел к ней. Хорошенькая девушка, волосы сверкающие, кажутся золотыми. Маленькая, но фигурка — прелесть. Мы легко разговорились, она оказалась покладистой, и вскоре мы очутились у нее. Через несколько дней я ей позвонил, и мы начали встречаться. Но ничего серьезного.

— Как долго вы с ней встречались?

— Как долго… Я бы сказал, два с половиной — три месяца. Затем вы уже знаете, что случилось.

— Что?

— Все осложнилось, — поморщился Хатфилд. — Постоянные истерики, как и со всеми другими девицами. Так что она такого сделала, чтобы попасть в беду?

— А почему она должна была что-то сделать?

— У этой девицы нет никакой дисциплины.

— В смысле?

— Она слишком много пьет — эти дурацкие коктейли «Лонг-Айленд», по вкусу напоминающие охлажденную мочу. Иногда слишком много курит, сами знаете что. Иногда засовывает в свой нос слишком много сами знаете чего. Мне же хватает бутылки пива, самое большее — двух. А этого дерьма я вообще не касаюсь.

— Истерики и наркотики, — подытожил Майло.

— Вы удивитесь, но многие из них такие. — Хатфилд покурил, ожидая реакции, каковой не последовало. — Я-то стараюсь держаться. Раньше в гонках участвовав в Пасс-Кристиане. Надо сохранять остроту рефлексов. Я могу хоть во сне рулить.

— Пасс-Кристиан — это где?

— Миссисипи.

— Катрина перепивала, — заметил Майло. — Так что, возможно, ее рефлексы оставляли желать лучшего.

— Для нее, — сказал Хатфилд, — все было развлечением. Я работаю дополнительно, чтобы платить алименты на ребенка, а она желает стейк и омара. Считала меня деревенщиной, мы никогда не могли найти общий язык. Женщина — дерганый водитель. Однажды я позволил ей сесть за руль моей машины, так она едва не сломала передачу. После этого я ее и близко не подпускал. Она очень злилась… Она что, попала в какую-то катастрофу на этом своем «мустанге», задавила кого-нибудь?

— Она когда-нибудь навещала вас здесь?

Хатфилд достал грязную тряпку и переложил ее из одной руки в другую.

— Возможно.

— Возможно?

— Да, навещала.

— Сколько раз?

— Может быть… дважды. Да, дважды. Во второй раз у меня из-за нее были неприятности. Она вошла в нашу мастерскую как хозяйка и потребовала позвать меня. А туда вход запрещен всем, кроме сотрудников.

— Как в операционную, — заметил Майло.

— Что?

— Вы, ребята, как врачи на операции, и ваши боссы не хотят, чтобы вам мешали.

— Точно, вы угадали, я совсем как врач, — заявил Хатфилд, поднимая свои измазанные руки. — А вот другие парни скорее напоминают мясников. — Он криво улыбнулся. — Если бы клиенты знали, что там, на задах, происходит…

— Значит, Катрина появлялась дважды?

— Это вы правильно сказали, именно появлялась, потому что я ее никогда не приглашал. Во второй раз она принесла мне ленч. Какое-то вегетарианское дерьмо, вермишель, что-то еще. Я ей сказал, чтобы она этого больше никогда не делала.

— К тому времени ваши взаимоотношения затухали.

— Да не было никаких взаимоотношений! Слишком много драмы.

— Но два или три месяца вы с этим мирились? — вставил я.

— Это сами знаете из-за чего. Да и о каких взаимоотношениях вообще могла идти речь? Я ведь был женат. — Он помассировал светлую кожу на месте кольца.

Я спросил:

— Развод имел какое-либо отношение к Кэт?

Хатфилд рассмеялся:

— Черт, да нет. Это имело отношение к тому, что мы поженились в семнадцать лет, родили четверых детей за четыре года и до чертиков надоели друг другу. Она забрала всех детей и вернулась в Колумбус.

— Ваша жена знала про Кэт?

— Это не ее собачье дело. — Клайв ухмыльнулся и потер костяшки пальцев. — Да и Кэт вовсе не была единственной и незаменимой.

Майло сказал:

— Вы игрок.

— Я много работаю, ей не на что жаловаться. Кормлю ее и детей и лезу ради этого из кожи вон. Если мне хочется немного поиграть, никто мне не указ.

— Вы когда-нибудь встречались с подругами Кэт?

— Нет, и она не знает никого из моих друзей. Это все…

— Сами знаете что?

— Точно. — Хатфилд уронил сигарету на асфальт и медленно затушил ее каблуком. — Вы мне скажете, что она такое натворила?

— Она пропала.

— Пропала? И что? Она постоянно пропадала.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я ей звякну, а ее нигде нет. Через несколько дней она мне перезванивает и хвастается, как здорово было в Мексике, на Гавайях, еще где-нибудь. Похваляется, что встретила богатого мужика, который платил по ее счетам, когда она была там, что она ела омаров, снежного краба и филе миньон и при этом не потратила ни пенса. Когда ее так несло, я знал, что будет беда.

— Почему?

— Она притягивала к себе всякое дерьмо. Вы действительно думаете, что с ней что-то случилось?

— Ее нет уже больше недели.

— Подумаешь! Она ведь просто может встать и уехать.

— Вам иногда приходится водить эти машины? — спросил я.

— Хм… ну да, постоянно, для проверки.

— Небольшие поездки вокруг квартала?

— Зависит от проблемы с машиной. Если клиент утверждает, что тормоза визжат, после того как он проедет на ней десять минут, приходится ездить на ней не меньше десяти минут. А в чем дело? Желаете прокатиться?

— Кэт когда-нибудь просила, чтобы вы ее прокатили?

Хатфилд поскреб голову:

— Зачем ей это?

— Хорошо идет к омару и филе миньон, — пояснил я.

Он не ответил.

Я продолжал:

— Она приставала к вам насчет этого?

— Почему вы спрашиваете?

— Кэт рассказала подруге, что вы катали ее на «бентли».

Легко так соврал, иногда я сам себе удивляюсь. Майло отвернулся, чтобы Хатфилд не заметил, как он пытается скрыть улыбку.

Маленькие глазки Хатфилда немного расширились.

— Она так и сказала?

— Безусловно.

— С чего вы взяли, что она не врет?

— Если девушка начинает зудеть, это может надоесть, — заметил я.

Молчание.

— Клайв! — окликнул его Майло.

— Зачем мне в этом признаваться? — резонно спросил Хатфилд.

Мой друг пояснил:

— Клайв, нам абсолютно безразличны ваши боссы, мы только хотим понять, какая девушка эта Кэт.

— Какая девушка? Настырная, вот какая. Да, она приставала ко мне, ластилась, обещала особо отблагодарить меня, если я ее хоть немного прокачу. — Его голос поднялся до высот альта. — Тут как раз подвернулась машина, которую мне нужно было проверить, вот я и взял ее с собой.

— Что это была за машина? — спросил Майло.

— «Роллс-фантом».

— Не «бентли»?

— Я знаю разницу, приятель.

— Это было в первый раз, когда она зашла, или во второй?

— В первый, — признался Хатфилд. — Поэтому она и приперлась еще раз.

— Решив, что вы снова согласитесь?

— Решив, что это заведение вообще ей принадлежит. Прошла прямиком в мастерскую и спросила, где Клайв. Напала прямо на нашего менеджера.

— В первый раз она ждала вас в приемной?

— Попросила, чтобы меня вызвали, как сделали вы. Я был занят и вышел не сразу, поэтому она разозлилась и, как только мы остались одни, начала ко мне приставать.

— Когда-нибудь катали ее на «бентли»? — спросил я.

— Нет, только на «роллсе».

— Чья машина?

— Нам этого не говорят.

— Ей понравилась поездка?

— Конечно. Она же только и думает, что о «зелени», о том, как заарканить богатенького, как похвастаться перед матерью, А мать свою она ненавидит. Это она так говорит, не я. Глупо.

— Что глупо?

— Судить, что кто-то умен, по тачке, на которой он ездит. Вот что я вам скажу: богатые мудаки тратят бешеные деньги, чтобы повыпендриваться, потом пугаются и навсегда запирают это дерьмо в гараже. Все равно как получить деньги и хвастаться ими перед всеми, но на самом деле наделать в штаны от страха, что кто-нибудь заметит и эти деньги у вас, труса, отнимет.

Майло рассмеялся.

Хатфилд сказал:

— Обхохочешься. — И закурил очередную сигарету. — Если найдете Кэт, скажите ей, что она может позвонить мне, если захочет. Я даже сделаю вид, что не догадываюсь, что она притворяется. Я почти всю жизнь женат, так что насчет притворства в койке все знаю.

Он было хотел уйти, но Майло задержал его и задал несколько простых вопросов, нацеленных на то, чтобы человек расслабился. Хатфилд стал более приветлив и даже рассказал грязный анекдот про женщину, енота и выхлопную трубу. Но он так и не поведал больше ничего интересного о Катрине Шонски. Когда Майло спросил, где он был в ту ночь, когда она исчезла, Клайв ответил:

— Обычно я не могу вспомнить, где шатаюсь, но тут мне повезло. Я знаю, что был в Колумбусе. У моей старшей дочери был день рождения.

— Когда вы приехали и когда уехали?

— Вы что, мне не верите?

— Стандартный вопрос, — успокоил Майло. — Помогите нам все прояснить, и мы больше не станем к вам приставать.

— Да ладно, ладно… Когда я приехал… Гм-м… Наверное, в четверг, это накануне того дня, когда она, по вашим словам, поехала развлекаться. Оставался в Колумбусе четыре дня, ездил в Билокси навестить мать. Она там в доме для престарелых. Когда я приезжаю, то везу ее в казино, ставлю ее кресло напротив игорного автомата и жду, когда она проиграет все свои четвертаки. Через два дня вернулся сюда. Я бы предложил вам проверить мою входную карточку, но не хочу неприятностей с начальством, так что не подводите меня, ладно? Я вам и так все выложил.

— Что ж, справедливо. Вы, случайно, не сохранили свой авиационный билет?

— Зачем?

— Как зовут вашу бывшую жену и какой у нее номер телефона?

— Вы это серьезно?

— Совершенно серьезно, Клайв.

— О Господи!

— Вы отправляете хозяевам машины с тремя колесами?

Хатфилд пригладил волосы и одарил нас улыбкой, продемонстрировав отсутствие одного зуба.

— Конечно, спросите ее, зачем ей врать. Можете еще ей сказать, что я прекрасно выгляжу.

— Непременно, Клайв.

— Пусть она пожалеет, — сказал Хатфилд. — Скажите ей, что видели меня с актрисой.

— Имя и номер, Клайв.

— Бриттани Луиза Хатфилд. Держите телефон подальше от уха, эта девушка может оглушить.

Майло все записал и проводил его взглядом. Потом мы вернулись в приемную и показали фотографию Катрины Шонски Эстер. Она внимательно вгляделась в нее.

— Поклясться не могу, но вроде бы она приходила сюда к нему. — Поднесла снимок поближе к глазам. — Недурна. Лучше, чем другие.

— Клайв так популярен?

— И не поверите, — хихикнула она. — Они приносят ему ленч. Наверное, что-то в нем есть, вот только я разглядеть не могу.

— Явно не шарм, — заметил я.

— И не чистые руки.

— С такой работой трудно держать руки в чистоте.

— Вот именно. Поэтому я и встречаюсь с учителем.

Майло спросил:

— Клайв когда-нибудь приглашал вас на свидание?

— По мне, он скучный гоблин, хотя никогда не выходит из себя и не проявляет агрессии. Но наверное, все мы на многое способны. Итак, вы его подозреваете?

— Ничего похожего, мэм. Было бы неплохо не распространяться о нашем разговоре.

Она сняла очки.

— Я вовсе не собиралась распространять сплетни.

— Разумеется. Итак, Клайв…

— Клайв в порядке, — сказала она. — Все здесь в полном порядке. Простите, я занята.

Стеклянная перегородка закрылась.

ГЛАВА 11

Когда я задом выезжал со стоянки, еще один «бентли» загородил мне дорогу. Черный, с красным салоном.

Я продолжал ехать. «Бентли» не двинулся с места. Тогда Майло высунул голову и попросил:

— Дайте проехать.

Со стороны водителя опустилось окно, и в него высунулась голова мужчины в черной рубашке, который закричал:

— Читать не умеете? Только для клиентов, козел!

— Уж эти мне зазнайки… — Майло вылез и секунд тридцать поговорил с крикуном. К тому времени как он вернулся в машину, ошарашенный водитель предоставил нам уйму места.

— Везде ты находишь себе друзей, — заметил я, поворачивая на Пико.

— Угу. А если бы обладай природным шармом Клайва, мог бы еще получать бесплатный ленч. Что ты думаешь по поводу его?

— Мне кажется, что определенный грубоватый шарм наличествует.

— Достаточно грубоватый, чтобы причинить вред Кэт Шонски?

— Он не любит женщин, — сказал я, — а конкретно эта его к тому же выгнала.

— Теперь, когда жены с детьми нет, ему могло стать одиноко, захотелось женщину, и он припомнил, в каком восторге была Кэт от поездки в машине. Вот он и решил: почему бы не попробовать еще раз?

Я сказал:

— Он заявил, что не знает имен клиентов, хотя на самом деле все, что ему требуется, чтобы узнать адрес Губеля, — это прочитать рабочий заказ. И если он действительно возился с его машиной, то вполне мог узнать, что тот хранит запасной ключ в арке колеса.

— Черт, — поморщился мой друг, — у него мог быть и ключ-шаблон. Выходит, он тебе понравился?

— С отрицательной точки зрения. Он ничуть не похож на убийцу Эллы Манкузи, и у него железное алиби.

Мы нашли номер телефона Бриттани Хатфилд и позвонили.

— Привет, а мама твоя дома? Друг из Калифорнии. Да, Кали… Миссис Хатфилд? Это лейтенант Стержне из полицейского управления Лос-Анджелеса. Нет, простите, я не по этому поводу… Понятно, я сделаю что смогу, но не могли бы вы сначала сказать мне…

Он долго слушал, причем отодвинув трубку подальше от уха.

— Клайв не соврал насчет ее оглушительности. И у нее есть повод орать. Похоже, принц выписал ей плохие чеки. Три месяца алиментов подряд. Она попыталась заблокировать его зарплату и думала, что я звоню по этому поводу. К сожалению, она подтвердила, что он был в Миссисипи как раз в интересующие нас дни. Провел время с ней и детьми и затем отправился в Билокси, чтобы повидать эту «сумасшедшую сучку, его мать».

Он вытянул ноги.

— Оглянуться не успели, как оказались там, откуда начали.

Весь стол Майло был завален записками и посланиями. Отдел по связям с общественностью извещал его, что репортаж об убийстве Эллы Манкузи может сегодня появиться в «Новостях», и ему надлежит быть под рукой, на случай если потребуются комментарии. Дважды звонил Шон Бинчи, послания не оставил. Гордон Беверли хотел бы знать, продвинулось ли как-то дело об исчезновении Антуана.

— Шестнадцать лет, а для них — как вчера, — сказал я. — Зато Тони, только что потерявший мать, не позвонил ни разу, чтобы спросить насчет ее убийства.

— Странно, верно? — Майло позвонил полицейскому, который наблюдал за Манкузи, и тот подтвердил, что Тони не нарушает раз и навсегда заведенного порядка. Объект сидит в квартире весь день, затем едет к одному и тому же продуктовому ларьку поблизости, ест буррито в машине, мусорит и возвращается домой.

Шон проявил инициативу и прочесал квартал вилла Энтрада, где был брошен «бентли». Никто из соседей ничего не видел и не слышал. Никто также ничего не слышал о появлении в районе малолетних правонарушителей, склонных к угону машин. «Мустанг» Кэт Шонски так и не найден.

Майло задержался на бумажке с посланием Гордона Беверли.

— Я начинаю себя чувствовать семейным доктором. По крайней мере мать Кэт пока еще не ставит мне палки в колеса.

— Может начать, если ты попросишь ее сдать кровь на анализ.

— На митохондриальное сходство с кровью в «бентли»? Давай узнаем, как обстоят дела с первоначальным запросом.

Он связался с сайтом лаборатории в Нью-Джерси.

— Все еще в длинной очереди, и там и останемся, если не подтвердится преступление. Ладно, теперь пора разочаровать семейство Беверли.

— Не понимаю, почему полиция в Техасе не надавит на Джексона, не заставит его высказаться конкретнее, чтобы ты не терял даром так много времени, — сказал я.

— Алекс, причина не в логике и не в этике. Тут дело в политике. — Майло закинул большую ногу на стол. Бумаги разлетелись и попадали на пол, но он даже не попытался поднять их. Развернул сигариллу и с силой впился в нее зубами. Послышался треск дерева. Майло оглядел размочаленный кончик и выбросил все в мусорную корзину, а потом дернул ящик и достал из него тонкую синюю папочку. — Давай еще раз попробуем пробиться к дружкам Антуана.

Он позвонил полицейскому, присматривающему за Брэдли Майсонетте, услышал тот же голос по автоответчику и оставил такое же послание. В школе Святого Ксавьера Майло сообщили, что мистер Гуд болен и на работу не вышел. Он не стал выпытывать у секретарши личные данные Гуда, а просто проверил по компьютеру его машину.

— Двухлетний серый «форд-эксплорер», адрес: Норт-Бродмур-террас. — Он полистал справочник. — На холме, рядом со стадионом. Пора навестить больного.

Зазвонил телефон на столе. То, что мой друг услышал с другого конца линии, заставило его застегнуть пиджак и поправить узел галстука. Потом Майло проверил шнурки у ботинок, повел плечами, чуть-чуть поморщился и встал.

— Внезапное собрание у начальства? — предположил я.

Он уставился на меня.

— Ты вдруг озаботился своей внешностью…

— Мистер Проницательный. Да-да, шеф желает устроить шмон. Я должен быть в его офисе раньше, чем это физически возможно.

— Тема?

— Текущие дела. Очевидно, его превосходительству поступили звонки из прессы насчет Манкузи, или Беверли, или их обоих. Вот он и жаждет, чтобы я его просветил на этот счет.

— Желаю повеселиться, — сказал я.

— Да, уж там обхохочешься… ты не мог бы сам поговорить с Уилсоном Гудом?

— Если это не противоречит процедуре.

— В таком психологически чувствительном случае, как дело Антуана? — удивился он. — Здесь железно требуется вмешательство психотерапевта. К тому же шеф тебя любит, так что он одобрит.

— Когда вы об этом говорили?

— Когда он в последний раз меня вызывал. Похоже, прочитал доклад, который ты опубликовал в прошлом году, и согласился с тобой, что по большей части профилирование — чушь собачья.

— Твой шеф читает журналы по психологии?

— У него степень по психологии. Он даже предложил взять тебя на оклад, но я объяснил, что управление не выдержит экономической конкуренции.

Майло поведал мне, сколько у них платят.

— Благодарю вас, сэр, — усмехнулся я.

— Всегда забочусь о твоих интересах. Передай привет тренеру Гуду. Может, он тебе что подскажет.

— Я в школе играл в бейсбол.

— В каком качестве?

— Сидел на скамейке запасных, — признался я. — Участвовал только тогда, когда во мне возникала нужда.

Дом Уилсона Гуда был одним из пяти одноэтажных строений в тупике над голливудской концертной площадкой, там, где самые дешевые места. То, что архитекторы называют архитектурой середины века, как будто пятидесятые были декадой прокаженных.

Достаточно близко к амфитеатру, чтобы слышать музыку в теплую летнюю ночь. Остальной вид — деревья, кусты и небо с недостатком озона.

Дом Гуда оказался в штукатурке персикового цвета везде, где не было панелей из красного дерева. За широкими проволочными воротами с электрическим запором на гравийной площадке стояли серый «эксплорер» и зеленый «фольсваген-пассат».

Я нажал на кнопку звонка и услышал, как в доме прозвучало несколько мелодичных нот. Пересмешник прыгал с полевого хвоща на жимолость, на некотором расстоянии вороны обсуждали политические вопросы. И, как всегда, — гул машин; шоссе — настоящая филармония Лос-Анджелеса.

Прежде чем отправиться в путь, я нашел в Сети фотографию Уилсона Гуда. Пирушка после завоевания титула. Симпатичный мужчина с толстой шеей и грустными глазами, которые, казалось, противоречили праздничному настроению.

Может быть, этот чувствительный тип и не станет возражать, если я побеспокою его во время болезни.

Я позвонил еще раз и уже подумывал о третьей попытке, когда увидел, как к дому подходит женщина, ведя на поводке нечто маленькое и коричневое. Зверек тянул тонкий поводок и прыгал. Женщина торопилась, чтобы успеть за ним.

Я подумал, что это чихуахуа, и ошибся — это оказалась самая малюсенькая такса, какую мне только доводилось видеть. Она нападала, опустив голову, и походила на озабоченную сардельку.

Женщина, темноволосая и веснушчатая, была в зеленом топе в цвет «пассата», черных брюки в обтяжку и черных туфлях. Лет за тридцать, пять футов пять дюймов, длинные ноги и крутые бедра.

Песик натянул поводок до предела и немедленно испытал похотливое влечение к моей левой туфле.

Женщина сказала:

— Прекрати, Инди, — но без особой уверенности, стараясь удержать собачонку.

— Инди — как в «Больших гонках»?

— Его мотор никогда не выключается. — Она подхватила таксу на руки, стараясь удержать извивающееся тельце. Когда Инди наконец успокоился, женщина взглянула на дом Уилсона Гуда. Глаза зеленые. Цвет мягкий, но взгляд жесткий, оценивающий. — Я чем-нибудь могу вам помочь? — спросила она.

Я достал свой значок консультанта при полицейском управлении Лос-Анджелеса. Срок его годности давно истек, да и вообще пустяк, но мало кто удосуживался проверить. Веснушчатая женщина стояла слишком далеко, чтобы рассмотреть детали, хотя Инди явно старался подобраться поближе.

— Я ищу мистера Гуда.

— Я Андреа, его жена. — Она сказала это так, будто не была уверена. — Что вам нужно от Уилла?

— Пятнадцать лет назад у него был друг, которого звали Антуан Беверли…

— Разумеется, Антуан. — Инди, недовольный заточением, начат издавать грозные звуки. Андреа Гуд сдалась и опустила его на землю. — Уилл и Антуан были друзьями со школьных дней, и мужу никогда не приходилось переживать такого несчастья, как то, что произошло с Антуаном. Но он не знает ничего, что могло бы помочь полиции.

— Вы в этом уверены?

— Конечно, уверена. Неужели полиции наконец удалось что-то выяснить?

— Дело вновь открыто. Не могли бы вы попросить вашего мужа уделить мне несколько минут?

— Полиция посылает психологов по поводу старых дел?

— Только по поводу особых дел. Если бы я…

— Я уверена, что Уилл был бы рад помочь, — сказала она, — но время сейчас неподходящее. У него тяжелый грипп, а впереди пара серьезных игр. Оставьте мне номер вашего телефона.

— Детектив, который занимается этим делом, уже звонил…

— В самом деле? Я проверю автоответчик. Уилл совсем не обращает на него внимания. Лихорадка, совсем на него не похоже, но в школе сейчас настоящая эпидемия.

Наше внимание привлекли кашляющие звуки снизу. Инди стоял на задних лапках, махал передними в воздухе, глаза его были выпучены — Андреа Гуд машинально натянула поводок, и песик оказался полуповешен.

— Ох нет! — сказала женщина и отпустила поводок. Едва не задохнувшийся Инди шлепнулся на землю, хватая пастью воздух. Она опустилась на колени: — Прости меня, малыш.

Инди в последний раз протестующе тявкнул и лизнул ее в нос.

Безусловная вера и любовь; может быть, когда-нибудь Ватикан начнет канонизировать собак?

— Вот так, — сказала Андреа Гуд, поднимаясь на ноги.

— Мы будем очень признательны, если ваш муж позвонит нам, — кивнул я. — Надеюсь, что он быстро поправится.

— Обязательно. Он крепкий парень.

ГЛАВА 12

Убийство Эллы Манкузи не попало в шестичасовые «Новости», но о нем упомянули в конце одиннадцатичасовой передачи, причем — со всеми прибамбасами: повествование надутого баритона и крупный план окровавленного ножа, который они, видимо, добыли где-нибудь в архиве.

Номер, по которому можно было позвонить бесплатно, мелькнул только на секунду, но этого оказалось достаточно. Когда на следующее утро я позвонил в офис Майло, то услышал записанное на пленку послание:

«Говорит лейтенант Стержис. Если вы звоните по поводу убийства Эллы Манкузи, пожалуйста, оставьте номер своего телефона и имя. Говорите медленно и ясно. Благодарю вас».

Я набрал номер Уилсона Гуда, надеясь, что разговор с женой, постельный режим и осознание своих гражданских обязанностей развяжут ему язык. Никто не ответил.

Бланш уже собралась на прогулку и радостно побежала рядом, когда мы начали спускаться в долину. Ее забавляло все: белки, птички, машины, деревья, — а от камней вообще захватывало дух.

Тощая бегунья остановилась, чтобы приласкать ее.

— Никогда не видела такой очаровательной собаки!

Бланш не возражала.

В час дня мы с Робин поехали в Шерман-Оукс и поели пасты у Антонио. После этого я спросил, есть ли у нее время, и мы отправились в Ван-Нуйз, туда, где жила Катрина Шонски.

Большой комплекс похожих на коробки домов, никакой зелени. В воздухе пахнет строительной пылью, хотя поблизости никакого строительства не наблюдается. Обычные прелести жаркой погоды.

— Я могу понять, почему ей хотелось от всего этого скрыться, — сказала Робнн. — Хотя если ты одинок, дом в тридцать комнат на двадцати акрах вряд ли поможет.

— Имеешь в виду кого-нибудь конкретного?

Она кивнула.

— Он приезжает в город по делу раз в неделю. Между встречами он заезжает ко мне, чтобы взглянуть, как продвигается «его заказ». В этом нет ничего особенного, но если тебе захочется присутствовать, я не стану возражать.

— Он что, ведет себя неподобающим образом?

— Нет, но когда он со мной говорит, в его голосе такая тоска… Как будто он хочет подобраться ближе… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю.

— Может быть, это глупо?

— Самонадеянная девочка.

Она улыбнулась.

— Так ты придешь?

Она вернулась в свою студию, а я некоторое время размышлял об Элле Манкузи и Кэт Шонски, но не смог углядеть никакой связи, за исключением больших черных угнанных машин. Потом порылся в Сети, варьируя разные комбинации со словами «преступление» и «роскошная машина». Ничего не обнаружив, подставил слово «убийство». Снова пусто.

Тогда я начал комбинировать слово «убийство» с различными марками автомобилей, перебрав, без всякого успеха, «ягуар», «роллс-ройс», «феррари» и «БМВ».

«Ламборджини» и «кадиллак» участвовали в двух перестрелках — в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Расстреляли двух рэперов — одного в собственной машине, когда он возвращался с записи, другого в сопровождении охраны. Официально оба убийства не были раскрыты, но все в шоу-бизнесе хорошо знали, кто это сделал.

«Бентли» и «астон-мартин» вытянули пустышку, на «мерседес» тоже ничего не обнаружилось. Очевидно, убийство Эллы Манкузи не получило достаточного освещения в прессе. Это заставило меня усомниться в разумности моего занятия. «Бенц» принес мне фотографии Гитлера в 770 Кб и послание от блоггера из Катара, считающего, что фюрер — крутой парень, которого все ошибочно считают убийцей.

Я напечатал «линкольн», ничего уже больше не ожидая, что показало, какой из меня фиговый провидец.

Двойное убийство девять лет назад в «Оджос негрос», цепляющемся за жизнь сельскохозяйственном поселке к северу от Санта-Барбары. Сведения об этом деле я нашел на полуграмотном сайте DarkVision.net, который специализировался на повествовании о наиболее жестоких неразгаданных убийствах и сопровождал свои тексты грубыми карикатурами и зернистыми снимками, украденными из книг по криминалистике.

Факты, изложенные «автором и вебмастером сайта Заппером», были немногочисленными и ужасными: Леонора Брайт, хозяйка единственного в городке парикмахерского салона, и Вики Тран, ее подруга и маникюрша, были убиты где-то перед закрытием салона. Их тела обнаружили на следующее утро. Обеим нанесли множество колотых ран, были даже намеки на расчленение.

В сумерках очевидцы заметили черный «линкольн», припаркованный недалеко от салона, а ранее в тот же день видели рослого мужчину в длинном, до пола, парусиновом плаще и высокой шляпе. Он вышел из машины, прошел мимо салона, вернулся в автомобиль и уехал. Затем оказалась, что эта машина была угнана с пункта проката в Санта-Барбаре.

Ковбои часто появлялись в «Оджос негрос» — несколько скотоводческих ферм поблизости боролись против большого агробизнеса. Но расхлябанная походка незнакомца и его странный костюм привлекли внимание.

«Бледный ездок» — так обозвали его на сайте. «И в дни Дикого Запада детройтский зверь вполне мог оказаться черным жеребцом».

На следующее утро после его появления посыльный, который привез в салон лак для ногтей и другие косметические товары, сделал «выворачивающее наизнанку открытие».

«Что меня удивило, — размышлял Заппер, — так это что Леонора была замужем и, может, Вики тоже; тогда почему мужья не искали их все это время?»

Я принялся за поиски, используя имена жертв.

Только одна статья в «Санта-Барбара экспресс», напечатанная через неделю после убийства. Два новых факта. Машина была угнана от гостиницы «Гавань» и «шериф Уэнделл Сэлми в настоящее время беседует с детективами из Санта-Барбары».

Я поискан по «Гуглу» «Сэлми» и получил от компьютера предположение, что на самом деле имелся в виду Уэнделл Сэлмон. Чтобы не опростоволоситься, я последовал совету и попал на вебсайт детского буклета штата Вашингтон.

Я распечатал газетный текст, вернулся на DarkVision.net, кликнул мышкой по окошку «контакт» и спросил, есть ли какие-нибудь новости по этому делу.

Ответ пришел через несколько секунд.

эй алекс я джейсон бласко пра этава заппера крутой парень. есть слух копы не хотят говорить может какой предрассудок эта тран была вьетнамкой ты знаешь???? если что узнаешь можешь писать мне.

Я поискал «Джейсон Бласко» и получил такую же безграмотную страничку.

Выяснилось, что я переписывался с неотесанным темноволосым четырнадцатилетним парнишкой, который называл сам себя «компютарным гением», жил в Миннеаполисе и любил группу «АС/DC», «хотя они старее чем антик, а барабанщик у них говно».

Я спросил, откуда он узнал об убийстве в «Оджос негрос».

было чево-то в журнале где про детективы или вроде того всякое дерьмо целая куча

каком???

не знаю всем рассказывал

нет списка приятелей

шутишь

извини

поганец

так тот журнал…

тебе нравится это дерьмо?????

если истории хорошие

мне нравится если они ловят парня и казнят

ну да так лучше

у меня тоны этого дерьма можещь купить если хочешь нервы подергать

сколько

пять баксов за каждый

подумаю

хочеш бери хочеш катись

беру

шли наличку пока нет счета.

Я поинтересовался адресом. Он тут же прислал мне номер почтового ящика.

Способный малец.

ты где алекс в смысле географии

ла

здорово даже лучшее чем сан-франциско

а что миннесота

погано шли наличку если хочеш федэксом давай мне номер

улиточной почтой годится

если следов не оставит.

Майло позвонил в семь вечера.

— Много наводок? — поинтересовался я.

— Думаю, Ной сейчас смотрит из окна своего ковчега. Один аноним утверждает, что Тони Манкузи — гомик. Все остальные либо психи, либо психопаты. Я проверил только половину, когда пришел Гордон Беверли. Славный мужик, он сам попробовал добраться до друзей, но ничего не вышло. Как у тебя с Гудом?

Я описал встречу с Андреа и Инди, и он заметил:

— Разволновалась и едва не удушила собачонку? Интересно.

— Я тоже так подумал.

— Значит, теперь нам нужно посмотреть на уважаемого мистера Гуда повнимательнее. — Он засмеялся. — Я вот все жду, когда люди поумнеют. Откроют дверь, с милой улыбкой соврут, и мы про них забудем.

— Преступники так и делают, — возразил я. — Пугаются обычные люди.

— Обычные люди, у которых есть что скрывать. Ладно, я займусь мистером Гудом, когда разберусь с Манкузи.

— Хочешь, я могу сегодня еще раз съездить туда.

— Нет, скоро большая игра и парень не сдвинется с места. Пусть немного попарится. Если бы я даже хотел достать его, ночь у меня уже занята. Одного из моих сопляков сняли с наблюдения, так что мне придется самому присматривать за Тони Манкузи. Заступаю через час.

— Есть время выпить крепкого кофе.

— Крепкого и горького. Завтра поговорим, Алекс.

— Еще одно.

— Мне улыбаться или кривиться?

— Может быть, и так и эдак. — Я рассказал ему об убийствах в «Оджос негрос» и вебсайте.

— Четырнадцатилетний урод. И такой ребенок нас поведет?

— Может быть, он приведет нас к чему-нибудь серьезному. Украденные роскошные черные лимузины с парковки у пункта аренды, подозреваемый, одетый ковбоем, — это ведь все, что о нем запомнили. Припороши волосы белой пудрой, нацепи уродскую кепочку в клетку и шаркай ногами — эффект будет тем же самым. Кстати, роскошная машина — это ведь тоже для отвода глаз.

— Костюмы, — сказал он. — Искусство направлять по ложному пути. «Оджос негрос», а? Никогда о таком не слышал. Девять лет назад… не слишком широко загребаешь, как ты считаешь?

— Если дела связаны, то за это время вполне могло случиться что-то еще. Никаких убийств, связанных с черными лимузинами, я больше не нашел, но ведь там нет и Эллы Манкузи, так что сеть далека от совершенства.

— Верно. Понять не могу, как твое сообщение повлияло на мое настроение… Ладно, начнем по порядку. Пойду в магазин, затоварюсь едой и кофеином. Ты как насчет путешествия в сельскую местность? Если время и расстояние оплачивается по повелению Высшего существа?

— Бог собрался мне заплатить?

— Шеф, — объяснил он, — а впрочем — какая разница.

— Как прошла ваша встреча?

— Стальные глаза, мертвая хватка. Требовал немедленного прогресса, сделал вид, что не разозлился, когда услышал, что никакого прогресса нет. Но эта его ирландская физиономия становится вся розовой, когда он бесится. Затем совершенно неожиданно он спрашивает, консультируешь ли ты меня по этим делам. Я говорю: по всем, когда у тебя есть время. Он спрашивает, что это означает. Я говорю: учитывая, сколько платит управление, тебе приходится зарабатывать в другом месте. Тут он становится по-настоящему розовым и разражается тирадой насчет того, как наше управление застряло где-то между мезозойским и юрским периодами. Мол, пора модернизировать нашу работу, ведь мы нуждаемся в серьезном психологическом вкладе, а не в услугах шлюх-психотерапевтов, которые рады при случае опозорить полицейских. Короче, по сути, эта встреча была посвящена тебе.

— Надо же, — удивился я. — Придется сунуть голову в лед, чтобы она слишком не раздулась от гордости.

— Чтобы добиться такого эффекта, тебе достаточно взглянуть на тарифную сетку, которую он предлагает. Дополнительные тридцать процентов на бензин и расстояние, но почасовая оплата все еще мизерная. Предполагается, что я буду вести учет, а ты — снабжать меня точными данными. Заниматься этим нам будет некогда, ведь полно настоящей работы. Ты как, уже можешь выехать?

— Гм-м… — сказал я.

— Спасибо. Не забудь поесть. Тридцать процентов как раз напомнят тебе о ценах шестьдесят пятого года.

ГЛАВА 13

Долина Санта-Инес развалилась между двумя горными хребтами, наслаждаясь солнцем и негой. Это место, удостоившееся благодати теплого климата, позволяющего круглый год ходить в рубашке с короткими рукавами, и покрытых виноградниками склонов гор, иногда принимают за Эдем. Когда нет винограда, цветут яблони. Холмы пологие, а легкий ветерок с океана приносит прохладу. Туристы валят туда валом, привлеченные вином, едой, антиквариатом, лошадьми и фантазиями, которые бы сбылись, если бы да кабы.

Большинство городов этого края — Солванг, Бьюлтон, Баллард, Лос-Оливос — процветают именно благодаря туристам.

Но есть там и городок «Оджос негрос», названный так в честь рваной дыры заброшенного карьера.

Построенный на негостеприимном треугольнике лишенной влаги грязи к югу оттого места, где шоссе 101 сворачивает на Лос-Аламос, «Оджос негрос» когда-то служил местом отдыха на шоссе; жители кое-как сводили концы с концами. Когда же шоссе перенесли на несколько миль к северу, городок умер.

Умер и Уэнделл Сэлми, шериф, который расследовал дело об убийстве Брайт и Тран девять лет назад. Майло узнал об этом из базы данных полицейского управления. Он также договорился о моей встрече с нынешним шерифом, Джорджем Карденасом, на одиннадцать часов утра.

— Не жди от него слишком много, Алекс. Парень работает всего полтора года. Если сможешь там принюхаться, замечательно. Вдруг найдешь одинокую душу, которая мечтает поговорить?

«Оджос негрос» не значился ни на одной из моих дорожных карт, поэтому пришлось обратиться к службе онлайн. В описании маршрута содержалось предупреждение о ничем не обозначенном повороте через 4,3 мили после дороги на Бака-стейшн.

В десять вечера Майло позвонил снова. Он уже три часа сидел в своей машине и смотрел, как ничего не происходит у квартиры Тони Манкузи.

— Мечтаешь поговорить? — спросил я.

— Делом занимаюсь. Только что поймал детектива из офиса шерифа Санта-Барбары, который вместе с Сэлми расследовал дело Брайт — Тран, Он сказал мне, что дело изначально было «висяком», но он на пенсии, скучает, поэтому согласился встретиться с тобой. Его зовут Дональд Браген, живет в Бьюлтоне. Был сержантом, по голосу можно догадаться, что до сих пор своим званием гордится. Сегодня днем он летит в Сиэтл, оттуда чартером на Аляску, на рыбалку. Если ты доберешься до Санта-Барбары к девяти часам, он готов позавтракать с тобой в «Моби Дик» на пристани Стирна.

— Захвачу гарпун.

— Чао. Возвращаюсь к своему «Ред булл» и буррито.

— У вас с Тони одинаковые пристрастия в еде?

— И даже одна грязная ложка на двоих, — хмыкнул он.

— Сопереживание?

— Культурные вкусы.

На следующее утро я выехал в семь утра, пережил пробку на участке от Энсино до «Тысячи Дубов», слегка пренебрег ограничениями на скорость, когда проехал Камарилло, и приближался к Санта-Барбаре без двадцати девять. Майло позвонил, чтобы сообщить, что Дональд Браген улетел более ранним рейсом и отменил завтрак.

— Нет желания говорить о старых неудачах? — предположил я.

— Или семга решила устроить шоу пораньше, самонадеянные ублюдки.

— Рыба?

— Прыгают против течения, как будто могут этим кого-то удивить.

Я уже миновал тридцать миль городского пляжа и проехал то место, где шоссе 101 сворачивает на север, в глубь материка, а все намеки на голубую воду исчезают. Съезд на дорогу Бака-стейшн нашелся легко, но необозначенный поворот оказался почти в шести милях. Его бы и ищейка не отыскала.

Подскакивая на плохой дороге, я ехал сквозь шеренгу тополей, которая кончилась так же внезапно, как кончаются голливудские браки. С обеих сторон дикая трава цвета соломы по пояс и то там, то здесь — серые искривленные стволы деревьев. На севере временами был виден хребет Санта-Инес, но он держался на почтительном расстоянии, как неуверенная старлетка.

Показался старый карьер, из которого когда-то добывали известняк. Раскоп был загорожен пластиковыми панелями на цепях, но через отверстия в пластике можно было заглянуть и увидеть темную дыру. Также там висели знаки с черепом и скрещенными костями, делая обстановку несколько более дружелюбной. Я уже было поехал дальше, как заметил движение.

Из травы выглянул серый койот, пошуршал травой и скрылся.

Проехав еще несколько тополиных пеньков и не увидев ничего более интересного, я добрался до стихийной мусорной свалки и засиженной птицами таблички, на которой значилось: «„Оджос негрос“. Высота над уровнем моря 231 фут, население 927».

Через полмили мне встретилась худая брюнетка, которая шла по обочине с большой металлической клеткой. Она несла ее обеими руками перед собой, находясь, таким образом, спиной ко мне. Крайне неловкая позиция.

Звук мотора моей машины заставил ее обернуться, но она продолжала идти к старому коричневому джипу, стоящему в десяти ярдах впереди.

Я остановился и опустил стекло с пассажирской стороны. Брюнетка резко повернулась, загородившись от меня клеткой. Пружинная ловушка для зверья, наверняка очень тяжелая для такой хрупкой женщины. Дно было покрыто бурыми пятнами.

— Вам что-то нужно? — Слегка за двадцать, латиноамериканка, в обычной белой блузке, джинсах и сапогах. Густые блестящие волосы туго стянуты назад, открывая высокий чистый лоб. Золотисто-карие глаза, крупный нос, тонкие губы. Очаровательная женщина, слегка угловатая, как хищный зверек.

— Я ищу шерифа Карденаса.

Клетка слегка опустилась.

— Поезжайте вперед. Он в городе.

— А город далеко?

— Сразу за первым поворотом.

— Спасибо.

— Вы, наверное, врач из Лос-Анджелеса?

— Алекс Делавэр.

— Он вас ждет, — кивнула она.

— Вы у него работаете?

Она улыбнулась:

— Я его сестра, Рикки.

Я протянул руку.

— Вам не стоит меня касаться, после того как я прикасалась к этому.

— И что вы поймали?

— Еще одного койота. Одна из пожилых жительниц нашего города, за которой Джордж присматривает, все время жалуется, что они разбрасывают ее мусор, но никак не хочет завести баки, которые бы плотно закрывались. Ей восемьдесят девять, поэтому, когда она слышит шум или видит разбросанный мусор, она зовет Джорджа. Это вообще-то дело организации по защите животных, но нечего даже пытаться их сюда затащить.

— А вы доброволец?

— Я приехала на неделю на побывку, а больше все равно нечего делать. — Она подняла клетку. — Это был совсем маленький койот, щенок, очень напуганный, так жалобно пищал.

— Я только что видел одного взрослого около ямы.

— Их тут полно.

— У нас, в Лос-Анджелесе, они тоже водятся, — сказал я. — Умные маленькие поганцы.

— Не такие уж умные, если лезут в ловушку с кошачьей едой. У Джорджа тут полный комплект — рыси, еноты, гремучки. Ему даже сообщали о горных львах, но сам он ни одного не видел. Но мне пора привести себя в порядок. Джордж в офисе. Вы можете поехать за мной.

Она поставила клетку в джип и тронулась с места. До поворота оказалось около полумили. Сразу же за ним — главная улица под названием Оджос-негрос-авеню, вдоль нее — парковочные стоянки. Четыре машины на две дюжины мест: три пикапа и белый «бронко» с вишенкой на крыше.

Рикки показала налево и поехала дальше. Дорога поднялась на земляной холм, где боролись за жизнь два платана. Я остановился рядом с «бронко».

Тротуары растрескались и были все в ямах, а в образовавшихся щелях выросла трава. Витрины большинства магазинов были темными, некоторые — даже забиты досками.

Из действующих заведений имелся белый куб из оргалита, на котором было большими буквами выведено: «Шериф „Оджос негрос“», зеленый, как попугай, оштукатуренный бар под названием «Лаймлит», магазинчик, торгующий продуктами и одновременно служащий помещением для страховой конторы и почты США, салон красоты/парикмахерская с поблекшими фотографиями голов с уложенными прическами в витрине и ветеринарный магазин, украшенный флажком со слоганом «Поддержите наши войска».

Особым товаром в этом магазине в последнюю неделю были овсянка, сено и живые кролики из «Бельгии, Европа».

В офисе шерифа за компьютером сидел совершенно лысый молодой человек в хаки. За ним виднелась тюремная камера, такая же чистая, как и его лысина. Стены были увешаны обычными плакатами с изображением людей в розыске, бюллетенями и инструкциями по соблюдению безопасности. Клейкая лента не нашла общего языка с оргалитом, поэтому часть бумаг отклеилась и свертывалась в трубочку.

— Доктор Делавэр? Я Джордж Карденас.

— Доброе утро, шериф.

Брат симпатичной сестренки сердечно пожал мне руку и широко улыбнулся. Его кожа была такой же чистой, как и у сестры, а глаза — такие же золотисто-карие, но лицо круглое и мягкое, ни следа той ястребиной настороженности. Детское лицо, и лысине не удалось его состарить.

— Кофе?

— Черный, спасибо.

Карденас налил нам обоим кофе в пластиковые чашки, сдобрил свой сливками и кивком предложил мне сесть.

— Вы приехали немного раньше, чем собирались.

— Моя первая встреча сорвалась.

— Никак детектив Браген передумал?

— Вы его знаете?

— Впервые разговаривал с ним сегодня утром. Просто предвидел, что он может передумать.

— Почему?

— Он раздражался, когда разговор заходил о том деле. Назвал его «висяком» с начала до конца и, похоже, не хотел об этом вспоминать.

Рядом с компьютером лежала стопка бумаги. Карденас взял первый лист и протянул его мне.

Это было краткое ревю дела Брайт — Тран шерифом Уэнделлом Сэлми.

Из него я узнал кое-что, чего не было в отчете Заппера. Салон Леоноры Брайт назывался «Стильная дама». Когда она умерла, ей было тридцать три года. Вики Тран недавно приехала из Анахайма, ей было всего девятнадцать. В салоне ничего не тронуто, только два трупа и море крови. С обеих женщин даже не сняли золотые побрякушки, а в кассе осталась в целости и сохранности дневная выручка. Так что вариант ограбления исключался.

Орфография Сэлми была получше, чем у мальчишки, но не намного.

— Это все, что есть, — сказал Джордж Карденас и смахнул воображаемую пыль с брюк. — Когда я заступил на службу, все файлы шерифа Сэлми были в коробках и хранились на складе в Лос-Аламосе. Я начал их просматривать, пытался почувствовать город. В основном он занимался мелочевкой — кража яблок с дерева, потерявшаяся собака, иногда семейный скандал. Он предпочитал дипломатию строгим мерам.

— Миндальничал с местными жителями?

Карденас показал большим пальцем на камеру:

— Местные жители рассказали мне, что эта штука использовалась только если какому-нибудь заезжему бедолаге нужно было проспаться после пьянки. Жена шерифа умерла одиннадцать лет назад, через год в автокатастрофе на шоссе сто один недалеко от Бьюлтона погиб его сын. Это его здорово скрутило.

— Десять лет — как раз перед убийствами, — заметил я. — Вы полагаете, что он был не в лучшей форме?

Карденас откинулся в кресле и скрестил ноги.

— Я не хочу плохо говорить о покойных, к тому же все утверждают, что шериф был замечательным человеком. Но после того как перенесли шоссе, «Оджос негрос» превратился в картинку маслом. Мне это безразлично, но не все так думают.

— Вы любите покой?

— Иногда, когда начинаю дергаться, я звоню своей сестре и прошу ненадолго приехать. Мы близнецы, она работает медсестрой в больнице в Санта-Барбаре, у нее длинный отпуск. Но по большей части я работаю, так что покой идет на пользу.

— Работаете над делами?

Он взглянул на компьютер:

— Наверное, это прозвучит глупо, но я пишу. Вернее, пытаюсь.

— Художественное произведение?

Он отвернулся и заговорил, обращаясь к плакату о пожарной безопасности:

— Начал с коротких рассказов, затем прочитал в специальном журнале для писателей, что они сейчас не в ходу, поэтому начал писать роман. Вернее, даже не начал, сначала пытаюсь определить то, что они называют своей позицией.

— Полицейский роман?

— Зависит от того, как сложится содержание в моей голове, — сказал он. — Знаете, у меня ведь две степени в университете в Нью-Мексико, по английскому и криминалистике. Я все никак не мог определиться, что мне нравится больше, потому решил набраться опыта работы в полиции: может быть, тогда мне будет о чем писать. Пару лет проработал в полиции штата, затем появилась эта оказия в «Оджос негрос». Здесь пять лет не было шерифа, они даже получили грант на два года, чтобы ему платить. Моя сестра и ее дети живут поблизости, она развелась, а ее бывший исчез из ее жизни. Вот я и подумал: может быть, я смогу оказать положительное влияние? — Он пожал плечами. — Мне это предложение показалось интересным.

— Я разговаривал с парой детективов в полицейском управлении в Санта-Фе, Стивом Катцем и Дарреллом Ту Мунсом.

— Знаю их, но работать вместе не приходилось. Я в основном работал в Альбукерке, бандитов ловил. Там мне довелось довольно близко познакомиться с двумя делами об убийстве, посмотреть, как работают профессионалы, и выяснить, что это не по мне. К сожалению, я вряд ли чем смогу помочь в вашем деле. Этот листок — все, что мне удалось найти.

— Есть ли в городке кто-нибудь, кто жил здесь девять лет назад?

— Так почти каждый, кто сейчас живет здесь, жил в «Оджос негрос» девять лет назад. Большая часть граждан — пожилые люди, которые либо не хотят, либо не могут себе позволить уехать. Продуктовый магазин варит свежий суп, когда есть спрос, и самый замечательный день — когда доставляют чеки социального страхования.

— С кого вы мне посоветуете начать?

Он выпрямил ноги.

— Лейтенант Стержис действительно считает, что это может иметь отношение к делу в Лос-Анджелесе?

— Трудно сказать. Главная общая черта — угнанный черный лимузин.

— Да, он мне говорил, «мерседес» и «бентли». Исходные данные на «линкольн» находятся в ведении Санта-Барбары, потому что лимузин доставили туда. Я проверял, все давно в архивах. Обнаружил только доклад о том, что машина найдена. К тому времени как выяснилась связь с этим работающим под Клинта Иствуда мерзавцем, ее уже вычистили и передали напрокат другому клиенту, который успел накрутить на ней несколько сотен миль. Никакого повода ее осматривать, так что пришлось этим удовольствоваться. Что касается людей, которые могут помнить эти события, я тут поспрашивал и обнаружил, что все, кто еще в здравом уме, хорошо помнят это дело. Это же было первое убийство за сорок лет. Но никто не мог сообщить никаких подробностей насчет мерзавца, кроме того, что это был высокий белый мужчина в длинном пальто и ковбойской шляпе. И я не смог найти никого, кто бы видел его собственными глазами.

— Таинственный незнакомец.

— У нас не слишком много приезжих, и я сомневаюсь, что девять лет назад ситуация была другой, потому что к тому времени шоссе уже перенесли. Ничто не привязывает этого незнакомца к преступлению, кроме того, что он болтался без дела и никто его не знал.

— Пальто и шляпа могли использоваться для маскировки, — предположил я.

— Наверное.

— Нет никаких шансов, что это мог быть кто-то из местных?

— Никаких, доктор. Это ведь очень маленький город.

Он отпил глоток кофе.

— Неприятно это говорить, но все дело представляется мне довольно замороженным. Может быть, я придумаю концовку и использую его в своей книге.

— В жизни так не бывает, — заметил я.

Он постучал по клавиатуре.

— Мне кажется очень интересным то, чем вы занимаетесь, доктор. Может быть, я когда-нибудь воспользуюсь вашим советом.

— Разумеется. Я заметил салон на этой стороне улицы. Это он раньше принадлежал Леоноре Брайт?

— Нет. Салон «Отличная прическа», как мне кажется, открыт на месте ресторана. Там заправляет семейство Рамирез, Эстела и Рамон, детей нет. Они переехали сюда из Вентуры, через три года после убийства Леоноры — так долго пришлось искать желающих. Город помещал объявления в газетах других городов, и туда приходилось ездить, чтобы подстричься. Место преступления — последний дом при выезде из города. Хотите взглянуть? Я бы с удовольствием размял ноги.

Мы вышли из офиса и перешли через дорогу. Я спросил шерифа, кто сейчас управляет «Оджос негрос».

Он сказал:

— Мэра нет, городского совета тоже, мы во всем полагаемся на графство. Мы своего рода пасынки Лос-Аламоса или другого города, который не успеет от нас отделаться.

— Сколько жителей?

— На таблице написано, что тысяча, но на самом деле намного меньше. Думаю, самое большее, две сотни. И если теперешняя тенденция окажется устойчивой, скоро здесь вообще никого не останется. Вот мы и пришли.

Он остановился перед одним из домов с забитыми досками витринами. Первоначальная розовая краска местами проступала через облупившуюся новую темно-коричневую и напоминала кожную болезнь.

— Кому это сейчас принадлежит?

— Перешло графству, которое так и не удосужилось выставить дом на аукцион, поскольку он вроде как никому не нужен.

Дверь была закрыта на щеколду. Карденас откинул ее, и дверь распахнулась.

— Никогда не закрывается? — спросил я.

— Закрывается, — ответил он, — только замок паршивый. Я его сегодня утром вскрыл пилочкой для ногтей. Входите.

От «Стильной дамы» осталось только пустое пространство, обшитое панелями из фальшивого розового дерева, погруженное в полутьму забитой витриной и задним окном, занавешенным грязной клеенкой.

Карденас остался в проеме, придерживая дверь открытой своим телом.

— Иначе захлопнется и вы окажетесь в пещере.

Я поблагодарил его и огляделся. Задняя дверь с окном сверху оказалась тонкой и хлипкой. Шагов моих почти не было слышно. Бетонные полы — великолепные шумопоглотители. Я подумал о двух зверски убитых женщинах, чьи крики так никто и не услышал.

В плохих фильмах детективы обнаруживают кучу улик, посещая место давнего преступления. Это было мрачное, мертвое пространство, и я не нашел абсолютно ничего.

— Куда ведет задняя дверь?

— Там нечто вроде аллеи. Взгляните сами.

За салоном оказалась грунтовая тропинка, которая шла параллельно Оджос-негрос-авеню и по которой с трудом смогла бы проехать одна машина. Тупик на юге, выход на севере.

Я снова вошел в помещение и подошел к шерифу.

— Предполагалось, что Леонора закончила работу и закрывала салон?

— Звучит правдоподобно, — ответил он.

— Городок такой тихий, что ей не было нужды запираться до ухода.

— Здесь люди до сих пор не запирают двери, доктор. В прошлом году рысь вальяжно так вошла прямиком в дом миссис Уэмбли, сумела влезть в холодильник и уплела целую миску салата из тунца. Старушке восемьдесят девять, бесполезно пытаться ее переделать.

— Это та самая леди, которую беспокоил койот?

— Откуда вы знаете?

— Встретил по дороге вашу сестру. Она только что выпустила койота, который попался в ловушку на участке женщины восьмидесяти девяти лет.

— И где Рикки выпустила этого гаденыша?

— Милях в двух от города.

— Это означает, что он тут же вернется. — Шериф пожал плечами. — Лично я бы их отстреливал, но Рикки же одна из этих активисток, защитница животных. Да, она говорила о миссис Уэмбли. Эти твари ее дом просто обожают, потому что там всегда еда в открытом виде.

— Миссис Уэмбли одна из тех, с кем вы утром беседовали?

— Нет, она дремала на террасе, когда я зашел за ловушкой, а эта женщина спит крепко. Если хотите, мы можем к ней зайти. У старушки своя точка зрения практически по всем вопросам.

— Обожаю таких девушек.

— Моя бывшая жена была точно такой. Сначала ты воспринимаешь это как вызов, потом от этого устаешь.

Я засмеялся, и он добавил:

— Мы с Рикки развелись с интервалом в несколько месяцев. Родители расстались, когда нам было по девять лет, теперь и младший брат вроде тоже готов последовать нашему примеру. Похоже, нет у нас такого таланта — жить в браке. Если вы закончили, доктор, давайте я все снова закрою.

Мы сели в «бронко», шериф развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал мимо центра городка по той же дороге, что раньше его сестра. Дорога привела нас к разбросанным домам, по большей части панельным, и поставленным на блоки трейлерам.

Никого в пределах видимости, но Карденас ехал медленно, постоянно осматриваясь, как обычно делают копы.

— Ну, — сказал он, — какие-нибудь идеи после осмотра места преступления?

— Только насколько это было легко сделать, особенно в темноте.

— Почему?

— Убийца мог войти в любую дверь и выйти сзади. Были ли какие-нибудь предположения насчет того, кто был главной целью?

— Вы имеете в виду, Брайт или Тран? Ничего такого не слышал. Я вообще-то предполагал, что скорее всего Брайт, потому что незнакомец был белым, не азиатом, а большинство психов убивают людей своей расы. Но возможно, я ошибаюсь.

— Не знаете, почему Вики сюда переехала?

Он улыбнулся:

— Вы хотите сказать: каким образом из всех забытых Богом мест она выбрала «Оджос негрос»? Не могу сказать. У нас иногда бывают иммигранты, в основном испанцы. Учитывая большое количество ранчо и виноградников в округе, это идеальное место для того, кто готов тяжело работать и не хочет, чтобы к нему слишком внимательно присматривались.

— Кто присматривайся?

— Например, Служба иммиграции и натурализации. Возьмите для примера Рамирезов. Когда они сюда приехали, то едва разговаривали по-английски, но разве кто-нибудь поинтересовался их визами из Сальвадора или еще откуда-нибудь? Рамирезы очень хорошо стригут, и все счастливы, что они сюда приехали. — Он провел ладонью по лысой голове. — Хотя меня экспертом не назовешь.

Он легко повернул рулевое колесо, проехал вверх по твердой грунтовой дорожке и показал довольно большой трейлер далеко от дороги, перед которым бурно разрослись сорняки.

— Это владения миссис Уэмбли, а вот и она собственной персоной — глазки горят, хвост распушен.

ГЛАВА 14

Трейлер стоял в тени алюминиевого навеса. Когда мы подъехали ближе, круглое розовое существо в кресле подняло голову. Мы еще находились на расстоянии футов в десять, но рот на пухлом, клубничного цвета лице уже открылся и рука замахала журналом:

— Прибавь прыти, Джордж! Ты же тут закон, никто тебя не оштрафует.

— Не хотел бы взрыхлять вашу дорожку, миссис Уэмбли, — покачал головой Карденас.

— Взрыхляй сколько влезет, — ухмыльнулась старуха. — Может, что-нибудь вырастет.

Мы остановились и пробрались сквозь сорняки. Миссис Уэмбли осталась в своем кресле. Розовая теплая рубашка с надписью «Лас-Вегас! Море удовольствий» была как раз в тон ее лица. Массивные бедра едва помещались в серые спортивные брюки, ноги не доставали до досок пола террасы, а остальное тело еле вмещалось в кресло.

Когда Карденас начал представлять нас, она перебила его, одарив меня беззубой улыбкой.

— Я Мэвис. Мисси была моя свекровь, а вспоминать нам ее не стоит, чтобы не портить себе настроение.

Пухлые пальцы схватили мою руку и крепко сжали.

— Ты очень милый, — сказала она.

— Спасибо, мэм.

— Джордж тоже милый. Именно потому я делаю все, чтобы эти звери меня навещали, — тогда я смогу призвать на помощь моего рыцаря в доспехах цвета хаки… На этот раз ты послал свою сестру, Джордж. У меня что, плохо пахнет изо рта?

— У Рикки было время…

— Шучу, Галахад! Ты такой серьезный. Теперь скажи мне: этот койот был ужасным? Такие острые зубы… Где она его выпустила?

— Достаточно далеко.

— Мне кажется, ей не нравится, что я постоянно тебе звоню.

Она пригладила завитые седые волосы и ущипнула себя за нос картошкой. Щеки ее, гладкие, как у ребенка, сияли — жир всегда успешно борется с морщинами.

— Да ничего подобного, — возразил Карденас.

— Точно тебе говорю, — настаивала Мэвис Уэмбли, поглаживая подлокотник своего тропа, обтянутого сине-белой тканью. Вся остальная мебель на террасе была либо пластиковая, либо алюминиевая.

— Новая обивка? — полюбопытствовал Карденас.

Миссис Уэмбли хлопнула журналом по полной коленке.

— Нравится?

— Очень мило.

— «Поттери Барн», Джордж. Обожаю эти каталоги! Весь мир тебе открывается. Особенно удобно, если живешь в метрополисе, подобном этому.

Еще один хлопок журналом. «Нью-йоркер».

— Не знал, что вы подписываетесь, — заметил шериф.

— Ничего подобного, — возразила старуха. — Они мне посылают эти специальные предложения. Первые четыре месяца бесплатно, затем ты можешь отказаться, платить не нужно. Я хотела было отказаться, но теперь засомневалась. Очень они уж все затягивают. Не делай так, Джордж, когда будешь писать свою книгу. Главное — общаться, а не поучать. Но у них попадаются интересные отрывки. В этом номере есть рассказ о нью-йоркском еврее, который шил шубы для негритянских рэперов. Все эти крики насчет жестокого обращения с животными — а он продолжает шить меховые шубы. Крепкий орешек.

Карденас сказал:

— Перестаньте оставлять еду открытой, Мэвис, и мы сможем послать ему целую кучу шкур.

— Шубка для рэперов из славных маленьких койотов! — Она хихикнула. — Вот будет забавно. Кто твой милый приятель? Еще один полицейский или писатель?

— Он психиатр, Мэвис.

Старуха уставилась на меня:

— Знавала я людей, кому могла понадобиться помощь кого-нибудь из них. Например, мою свекровь. Что привело тебя сюда?

— Я расследую убийство Леоноры Брайт и Вики…

— Тран. Что ж, ты пришел куда следует, потому что я знаю, кто это сделал.

Карденас подтянул брюки, и пистолет в его кобуре закачался.

— В самом деле?

— В самом деле, Джордж. И я сказала об этом Уэнделлу Сэлми в самом начале, только он не сделал никаких выводов. — Она повернулась ко мне: — У него была хроническая депрессия, у нашего шерифа. Еще он был ленивее тех, кто обманом получает пособие, и всегда в дурном настроении, а ходил с опущенными глазами, как будто все, что стоило найти, лежит на земле.

Она обмахнулась журналом.

— После того как этот его сын упился и разбился на шоссе, он стал еще хуже — просто сидел целыми днями и ничего не делал. Прежде чем выйти замуж, я немного преподавала, и Уэнделл был одним из моих учеников. Один из тех, кто предпочитал сидеть больше, чем передвигаться. Он и шерифом согласился стать только потому, что решил, что делать ему ничего не придется; не обижайся, Джордж. — Еще одна беззубая улыбка. — Одно из преимуществ моего возраста — в девяносто можешь говорить что хочешь, и это сходит тебе с рук.

— Я не знал, что тебе уже исполнилось девяносто, Мэвис.

— Я слегка опережаю события. Знаменательный день случится в следующем месяце, шестнадцатого. Напоминаю, вдруг ты решишь прислать мне цветы, Джордж. Уэнделл Сэлми умер молодым. Прободная язва в пятьдесят девять лет. Кстати, что за дело психиатру до Леоноры и этой девушки с Востока?

— Их убийства могут быть связаны с последними событиями в Лос-Анджелесе.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Иногда я работаю консультантом в полиции.

— Один из тех, кого показывают по телику? Читаешь мысли?

— Не совсем…

— Шучу. Я знаю, чем занимается психиатр. Господи, ну и поколение — все такие упертые и серьезные. Значит, он убил кого-то еще, так?

— Кто?

— Брат Леоноры. Сводный брат. Тот самый, кто убил Леонору и эту маникюршу. Джордж, не будешь ли так любезен принести мне банку «Фрески» и ломтик сыра из кухни? Или два ломтика. Пакет лежит там, на столе, рядом с симпатичным ножиком от «Шарпер имидж».

Шериф отправился выполнять указание.

Я подвинул стул поближе.

Мэвис Уэмбли грызла сыр, запивая его содовой из банки. Вернув пустую жестянку Карденасу, она вытерла губы и с удовлетворением воззрилась на свой заросший сорняками двор.

— Я знаю, что это сделал ее брат, потому что за несколько недель до убийства Леонора в разговоре со мной призналась, что смертельно его боится. У них были разные матери, но тот же самый отец, и деньги были у отца, а он умер за несколько месяцев до того, как она мне рассказала, что боится брата.

— Беспокоилась насчет конфликта по поводу раздела наследства?

— Не беспокоилась, боялась. Она употребила именно это слово.

— Как звали ее брата? — спросил Карденас.

— Не знаю, она никогда не говорила, всегда называла его «мой сводный брат». С ударением на «сводный». Чтобы было ясно, что близости между ними нет.

Я спросил:

— А почему Леонора вдруг заговорила на эту тему?

— В тот раз она подкрашивала мне волосы и постоянно что-нибудь роняла — вдруг стала ужасно неловкой, хотя всегда отличалась собранностью. Я обычно говорила, что у нее чудо-руки. Иногда она бесплатно делала мне массаж шеи и головы, и это было приятнее, чем… не важно. Когда Леонора переехала сюда из Сан-Франциско, все наши девочки были счастливы, потому что она была очень способной. До нее у нас работала Сара Баркхардт, которая здесь выросла, но, если хотите знать мое мнение, была практически умственно отсталой, училась по книгам и ничего не умела. Мы с ней мирились, потому что больше у нас никого не было. Слава Богу, она вышла замуж за водителя грузовика и уехала. Ее и заменила Леонора, которая обучалась в Сан-Франциско у модного стилиста-гея.

— Чудо-руки, — напомнил я, — но не в тот день.

— Неуклюжие пальцы. Я спросила у нее, что случилось, но она промолчала. Тогда я говорю: «Будет тебе, выкладывай, здесь же больше никого нет», — что было чистой правдой: только я и Леонора во всем салоне. Она была хорошей мастерицей, но спрос на ее услуги был не слишком велик — местные женщины считали, что они вполне могут обойтись коробкой краски для волос. Если бы вы их видели, то умерли бы со смеху. — Она попросила Карденаса принести еще банку содовой и, когда он скрылся в доме, предложила: — Давай подождем Джорджа, тогда мне не придется повторяться.

— Конечно, полностью согласен.

— Значит, вы считаете, что это хорошая ниточка — ее брат?

— Пока у нас нет ничего другого.

Карденас вернулся и открыл банку.

— Спасибо, Джордж. Вернемся к Леоноре в тот день. Я чувствовала, что ей очень хочется поговорить, поэтому подталкивала ее, пока она не решилась. Она рассказала, что ее отец оставил значительное наследство, мать уже давно умерла, а мачеха очень больна. Так что деньги должны были быть поделены поровну между Леонорой и ее сводным братом, что ее вполне устраивало, — там всем хватало. Но она знала, что его не удовлетворит половина. Я спросила: «Что, он такой эгоист?» И тут она окончательно расстроилась и расплакалась, сказав: «Ох, Мэвис, если бы вы только знали! Все считают его очаровательным человеком, он всегда готов оказать услугу, кормит бездомных, улыбается маленьким детям и угощает их конфеткой, но все это маска. Глубоко внутри он заботится только о себе, и так было всегда. Я просто знаю, что он причинит мне вред из-за этих денег, и меня это очень пугает».

Старуха отпила глоток содовой. Вода потекла по подбородку, и она быстро его вытерла.

— Я спросила: «Какой вред?» Она всхлипнула: «Не знаю, и это больше всего меня пугает. Вы понятия не имеете, на что он способен». Я сказала, что, если она боится, пусть обратится в полицию, но она возразила — дескать, над ней будут смеяться, потому что нет никаких доказательств, одни предчувствия. Я посоветовала по крайней мере поговорить с адвокатом: те, кому платят наличными, смеяться не станут. Но у меня было такое впечатление, что она меня не слышала, знай лишь повторяла, как она его боится и что никто не знает, какой он на самом деле. Наконец я не выдержала: «Если ты собираешься его обвинять, по крайней мере скажи в чем». Она сказала: «Вам не нужно этого знать, Мэвис. Вы не захотите этого знать». Я возразила, что, мол, если бы не хотела, то не спрашивала бы.

Старуха вернула Карденасу вторую банку из-под содовой.

— Теперь я сыта. Можешь вылить остатки или допить, Джордж. — Ее глаза весело заблестели. — Не бойся, у меня нет дурных болезней.

— Я больше никуда не уйду, Мэвис, — покачал головой Карденас, — история чересчур захватывающая.

— Это не история, Джордж. Это изложение фактов.

— Еще лучше.

— И будет значительно лучше, когда я расскажу вам, что мне поведала Леонора. Она сказала, что брат учился взламывать замки, и ей кажется, что он собирался куда-то залезть. Кроме того, он мучил и убивал животных. Занимался этим безобразием с малых лет. Сначала жучки-паучки, потом мелкие животные, потом Бог ведает кто. Леонора обожала животных. У нее были два маленьких песика, не помню, как они называются, она все для них делала. Они исчезли, после того как ее убили. Что вы на это скажете?

— Она держала их в салоне? — спросил я.

— Иногда она брала их с собой, иногда оставляла дома. Но дело в том, что с того дня их больше никто не видел. Я сказала об этом Уэнделлу, когда стало ясно, что он не принимает меня всерьез. Вот что я имела в виду, когда говорила о лени. Женщину зверски убили, у нее имелись собаки, их не оказалось в доме. Тебя бы это заинтересовало, Джордж?

— Обязательно.

— А Уэнделл не проявил ни малейшего любопытства. Такое бывает при депрессии, верно, доктор?

Я кивнул.

— Я знаю, что любопытство может убивать кошек, может быть, даже собак. Но Уэнделлу было просто наплевать, как и тему детективу, которого они прислали из Санта-Барбары.

— Дональд Браген, — кивнул я.

— Он самый, — подтвердила старуха. — Настоящий мачо, как Бродерик Кроуфорд в «Патруле на дорогах»; впрочем, это было еще до вас… «Да, мэм, спасибо, мэм», — и что-то записывали в свои маленькие блокноты. Но Бродерик, тот слушал, а Браген оказался идиотом, у него ни на что не было времени. Скажите мне: явный подозреваемый с денежным мотивом, который любит мучить животных, и две пропавшие собаки! Что бы вы подумали?

— Действительно, что?

Миссис Уэмбли положила ладонь на мое колено.

— Мне нравится твой стиль.

Мы с Карденасом просидели у нее еще с полчаса, причем говорил в основном я — пытался вытянуть из нее дополнительные детали относительно ужасного сводного брата Леоноры Брайт.

Результаты были жиденькими: либо моложе, либо старше Леоноры и, возможно, из Сан-Франциско, «потому что оттуда прибыла сама Леонора, и она никогда не говорила, что он не оттуда».

Я поблагодарил старуху и поднялся.

— Приятно было познакомиться, — сказала она и ухватила шерифа за рукав: — Джордж, прошлой ночью я слышала, как на задах, где помойка, скреблись еноты. Давай и на них поставим ловушки?

— Старушка нечто, верно? — спросил Карденас, выводя машину на дорогу. — Ее аэробика ограничивается тасованием карт, но она никогда не болеет. Утверждает, что ее мамаша прожила до ста четырех лет.

— Хорошая ДНК, — сказал я. — Все остальные бегают рысцой.

— Верно. Как вы думаете, этим братом стоит поинтересоваться?

— У нас, кроме этого, и нет ничего.

— То, что она рассказала об Уэнделле, совпадает с мнением других людей, с которыми мне довелось разговаривать. Не хотели вмешиваться в это дело из уважения к мертвым.

— Да и к чему…

— Куда вы теперь направляетесь?

— Назад в Лос-Анджелес, если у вас нет более интересных предложений.

— Простите, но нет. Хотите, чтобы я что-то сделал?

— Если бы у вас нашлось время найти адрес Леоноры в Сан-Франциско и попробовать что-то разузнать, это было бы великолепно.

— Разумеется, — согласился он. — Я еще подумал, что нам стоит попробовать поискать свидетельство о смерти отца — вдруг там где-нибудь встречается имя ее брата? Леонора жила в страхе в связи с наследством, так что скорее всего он незадолго до этого умер, что сужает поиски по времени.

— Хорошая мысль. Пожалуй, легче всего будет найти некролог. Брайт — ее девичье имя?

— Думаю, да. — Шериф сел поровнее и надавил на педаль газа. — Все по-другому.

— В смысле?

— Я работаю.

ГЛАВА 15

Я остановился для запоздалого ленча у гавани Стирна, места моей несостоявшейся встречи с Дональдом Брагеном.

Поток туристов был жиденьким, но все с энтузиазмом улыбались — обжористая публика, верящая в бессмертие. Утки и чайки с удовольствием подхватывали объедки, а дальше в гавани плавали большие серые пеликаны, разглядывая поверхность в поисках добычи. Их родственники поменьше, коричневые, плескались и ныряли на мелководье, порой появляясь на поверхности с бьющейся рыбкой.

Как же много существует способов охотиться!

Я поел и прогулялся по пирсу, пройдя мимо того места, где меня должен был ждать Браген. Может быть, он обратил на подозрения Мэвис Уэмбли больше внимания, чем она думала, но вытащил пустышку. Или старуха права и он ее проигнорировал. В любом случае воспоминания о былом не доставили бы Брагену такого удовольствия, как рыбалка.

Я прислонился к перилам, вдохнул соленый воздух и набрал номер Майло.

Ответил Рик.

— Привет, Алекс! Его телефон разрядился, поэтому мы поменялись. Он просил тебе передать, если ты позвонишь, что будет занят до десяти, а возможно, и дольше.

— Имеешь представление где?

— «Работает» — так он сказал. У меня выходной, и мы договорились вместе пообедать, но стоило нам сделать заказ, как у него зазвонил телефон и он сразу же ушел. Что-то насчет найденной машины. Он очень расстроился.

— Еще бы, остался без обеда.

— Он взял с собой пакет.

На звонок по мобильному Рика никто не ответил. Майло иногда отключает телефон, если требуется сосредоточиться. Я выехал на шоссе и через несколько миль перезвонил ему.

На этот раз от его рыка у меня едва не лопнула барабанная перепонка.

— Нашел чертов «мустанг» Кэт Шонски!

— И это не принесло тебе радости.

— Нет! Только догадайся, где он, черт побери, был все это время. Его отбуксировали на стоянку полицейского управления. Кто-то позвонил и сообщил о брошенной машине в ту же проклятую ночь, когда исчезла девчонка. Нашли ее в пять утра на полдороге к Пасс, как ты и думал.

— Кто звонил, неизвестно? — спросил я.

— Никаких данных, — проворчал мой друг. — Они расценили это как обычный назойливый звонок, послали тягач. Появился гениальный водитель тягача, но не обнаружил в машине ни регистрационных документов, ни страховки. Не было и номерных знаков. Он все равно их пробил и загнал машину на стоянку. Там она с тех пор и находится.

— А как же насчет информации?

— Они собрались было передать все в общую базу, внесли в компьютер и забыли. Все это время, пока я проверял бюллетени и тратил время на телефонные звонки, эта чертова штука стояла на виду в нескольких кварталах от моего офиса, собирая птичье дерьмо и плату за содержание! Если бы я не проверял все парковки управления, она бы скорее всего попала на полицейский аукцион. Теперь я потратил еще час на оформление бумаг, чтобы отправить ее в лабораторию. Естественно, сначала посмотрел. Никаких явных следов крови или насилия. И еще одно вы угадали, профессор: бензина в баке не было ни грамма. Вот и говори потом о плохом месте, куда попадаешь в плохое время.

— Или кто-то мог выкачать бензин из бака на стоянке около клуба и ехать за ней, пока она не остановилась.

— Ну вот опять, — сказал он. — Вот почему мы с тобой приятели.

— У меня подозрительный умишко?

— Ты умеешь размышлять как по-настоящему злобный тип. Давай подождем, что скажут нам эксперты, хотя после того как водитель буксира и бог весть кто еще лапал машину, а подозреваемый старался не оставлять следов, я от них многого не жду. Сейчас я еду туда, где они ее нашли, а затем снова начну колесить по дорогам на холме, постепенно сужая круги. Если удастся заинтересовать кинологов, завтра организуем нюхотрон. Как там дела в Мухосранске?

Я рассказал ему о подозрениях Мэвис Уэмбли.

— Ужасный братец! — фыркнул он.

— Взломщик мог легко справиться с цепью на стоянке пункта аренды и угнать «мерседес». Прибавь к этому Манкузи, и у нас будут два преступления, в которых фигурируют угнанные черные лимузины, ножевые ранения с обилием крови и возможный мотив, связанный с наследством.

— К сожалению, наблюдение за Тони ничего нам не дает, а все полученные подсказки оказались пустышками. По поводу того, что он голубой… — я не удивлюсь, если это окажется делом рук того мужика с лампами — Хошвелдера — или одного из любящих родственников, которые хотят убедиться, что мы уловили, что он гей, на случай если мы не приняли это во внимание с первого раза. Когда обнаружился «мустанг», я начал сосредоточиваться на Шонски как на возможном схожем преступлении, и получил основания потребовать ордер на обыск в ее квартире. Судья Фельдман собрался на заседание по сбору фондов и сказал, что, если я застану его дома в десять утра, он подпишет бумаги. Будем надеяться, что мамаша Кэт не развила там слишком бурной деятельности. Кстати, о птичках: если у меня будет время, я попрошу ее сдать мазок со щеки, потому что шеф пообещал ускорить анализы. Впрочем, даже если ее анализ совпадет с тем пятном на сиденье, мы узнаем только то, что уже и так знаем.

— Кэт мертва?

— Я бы не стал страховать ее жизнь. Господи, мне некогда!

Не время напоминать ему о его жалобах на прошлой неделе.

— Если шеф действительно сделает что обещал, может быть, ты получишь кого-нибудь еще для наблюдения за Тони.

— Трудно представить, что Тони имеет какое-то отношение к Шонски, — хмыкнул Майло, но я не согласился:

— Связь не обязательно должна быть непосредственной. Если Тони заказал собственную матушку, кто-то другой мог нанять того же убийцу, чтобы разделаться с Кэт. И с женщинами в «Оджос негрос».

— Путешествующий профи со страстью к дорогим тачкам? А какой денежный мотив мог быть в случае с Кэт? Она уж точно наследницей не была.

— Из того, что нам рассказывали, можно сделать вывод, что девушка могла быть резкой. Может быть, тут личный мотив?

— Она дала пинка не тому парню, и он заплатил за хитрую схему ее убийства?

— Или же она дала пинка самому убийце, — предположил я. — Клайв снял ее в баре, и нет никаких оснований считать, что он был единственным.

— Даже у плохих парней есть чувства.

— У всех есть чувства. Разница лишь в том, что с ними делаешь.

Огромные фуры и обычный идиотизм транспортной службы Калифорнии очень осложнили мое возвращение в Лос-Анджелес, так что, когда я приехал домой, уже стемнело. Я выпил пива у пруда, посадил на колени Бланш и покормил рыбок. Она пожелала посмотреть, как они едят, поэтому нам пришлось встать на колени на каменный бордюр. Мальки уже достаточно выросли, чтобы есть живой корм. Они продолжали играть с пузырьками воздуха под водопадом, гоняясь за ними, пока те не исчезали. Взрослые покровительственно смотрели на эти игры и не пытались навести порядок.

Вышла Робин и присоединилась к нам. Она что-то доедала, прихлебывая вино из бокала, — собиралась еще долго работать и показалась мне непривычно тихой.

— Он снова позвонил? — спросил я.

Робин покачала головой.

— Где-то в деке мандолины проскакивает фальшивая нота. Пока не найду причину, мне не заснуть.

— Совсем как я. — Я поцеловал ее и направился в ее студию с уже спящей Бланш на руках.

В моей почте был обычный мусор и одно послание, которое пришло всего несколько минут назад.

доктор делавэр, нашел имя брата леоноры в некрологе о ее отце, на нем ничего не числится криминального. Было слишком поздно, чтобы разобраться во всем подробно, узнать, нет ли у него дома, постараюсь все сделать завтра.

джордж карденас

Я оправил электронное послание с благодарностью и распечатал приложение к его записке.

Раздел с некрологами в «Сан-Франциско кроникл». Видимо, достаточно важная персона, чтобы заслужить место в такой газете.

Доктор Уиттейкер Брайт, уроженец Нью-Йорка, учился в Корнеллском и Колумбийском университетах, являлся профессором машиностроения в Калифорнийском университете в Беркли, специализировался на трансформаторах. Обладатель патента на ныне устаревший переключатель, по которому в течение более десяти лет получал гонорары. Смерть наступила после продолжительной болезни. Вдовец, женился повторно. У него остались вторая жена Бонни, дочь Леонора, проживающая в «Оджос негрос», и сын Анселл, живущий в Сан-Франциско. Вместо цветов посылайте пожертвования Американскому кардиологическому обществу.

Прежде всего мое внимание привлекла дата смерти. За восемь дней до зверства в «Оджос негрос». История Мэвис Уэмбли выглядела все лучше и лучше.

Я приготовился начать поиски по «Анселл Брайт» в Интернете, как зазвонил телефон.

— Доктор, это Эмбер из вашего бюро по обслуживанию. Поступил звонок от мистера Брагена с Аляски. Он не захотел подождать, сказал, что вы, если есть желание, можете ему перезвонить. Впечатление было такое, что ему наплевать, что вы решите.

Номер Брагена начинался с 805. Рыбачит на севере, а использует мобильный с кодом Вентура/Санта-Барбара.

Хриплый голос ответил:

— Да?

— Сержант Браген? Алекс Делавэр.

— Психиатр, — сказал он таким тоном, будто его это забавляло. — Попался ранний рейс. Здесь погода резко меняется, не хотел рисковать. Я слишком много дней провел в аэропортах, ожидая, когда уляжется буря.

— Резонно.

— Вы хотите узнать про Брайт и Тран? Я мало что могу вам сказать. Большой «висяк» изначально, и если там и имелись какие-то улики, этот урод, которого они наняли в шерифы, все испортил. У нас был один подозреваемый, но из этого ничего не вышло.

— Кто такой?

— Бывший муж Брайт. Железное алиби, к тому же он выдержал тест на детекторе лжи.

— Почему вы его подозревали?

— Потому что он бывший муж. Но забудьте об этом, он тут ни при чем.

— Могу я узнать его имя, просто для порядка?

— Хосе с чем-то, мексиканец, возможно, нелегал — в те времена нам не разрешали спрашивать. Работал в магазине кормов, разгружал сено или еще что-то в этом роде. Хвастался, что был большим человеком в Гвадалахаре или где-то там еще, но они все так говорят.

— Иммигранты?

— Если им так хорошо жилось, зачем они сюда приехали? Но он не убийца, хотя это бы нас очень устроило. Они с Брайт жили в браке полгода, потом развелись; он перебрался в Окснард и нашел работу поваром в одной из гостиниц. Именно там его и видели человек двадцать в то время, когда произошли убийства. У нас также были свидетели, которые видели его до и после этого отрезка времени: сначала у дома, где он снимал квартиру, потом на ночной дискотеке с новой подружкой. Так что ничего не поделаешь. Я попросил его пройти тест на детекторе лжи, и он согласился. Справился на «отлично». Утверждал, что они с Леонорой расстались друзьями, даже показал открытку, которую она прислала ему на Рождество, и очень расстроился, узнав, что она умерла. Кроме того, я вовсе не уверен, что целью была Брайт. А вдруг Тран? Впрочем, мне так и не удалось найти ни одного человека, который бы согласился поговорить о ней. Даже навестил ее семью — целый клан, живут в Анагейме. И все плачут, рыдают, зажигают свечи и ставят их перед Буддой. Их послушать, так Вики была монашкой, никаких врагов у нее не было.

— У вас есть основания в этом сомневаться?

— Нет, — сказал он, — но я по природе не слишком доверчив. Вы сегодня там побывали?

— Естественно.

— Все еще город в одну лошадиную силу?

— Скорее в половину лошадиной силы.

— Можно подумать, что в таком занюханном месте кто-то наверняка должен был что-то знать. Но все, что я от них услышал, так это какими милыми были убитые. — Он хрипло рассмеялся. — Милые люди — настоящая напасть для детектива.

— Пока я там был, я познакомился с женщиной, которую зовут Мэвис Уэмбли…

— А, эта, — перебил он, — старая толстуха. Сует свой нос повсюду, никак не мог ее остановить. Но и она ничего путного не знала.

— Так вы не купились на ее рассказ о сводном брате Леоноры?

— Да, верно. Хотите этим заняться? Желаю удачи. Поверить невозможно, что она до сих пор жива. Огромная, как корова. Как инопланетянин в «Звездных войнах», Джабба или как его там. Она вызывала меня к себе. Это я ее цитирую. «Детектив Браген, могу я вызвать вас для короткого разговора?» Занимаясь расследованием, вы не можете позволить себе ни от чего отмахнуться, поэтому я тащился к ней, а она, сидя в своем кресле, пыталась выведать у меня информацию. Но, как я уже сказал, проверять нужно все, поэтому я поговорил с этим братом. У него тоже нашлось алиби — он работал. Еще более эмоциональный, чем Хосе… Кастро, вот как его звали, Хосе Кастро, как Фиделя.

— Выходит, прощай Анселл? — сказал я.

— Анселл?

— Так его зовут, если верить некрологу на смерть его отца.

— Парень, с которым я разговаривал, называл себя Дейл. Также звала его и мать, а уж она, я думаю, должна знать. Это от нее я узнал номер его телефона. И забудьте о ней, она умерла через несколько месяцев после Леоноры — рак. А у отца, если не ошибаюсь, были проблемы с сердцем. Невезучая семья. Дейл заботился о матери и как раз находился там, когда я позвонил.

— Может быть, Дейл — его псевдоним? — предположил я.

— Все может быть. Парень просто вибрировал, когда говорил со мной по телефону. Как будто я разговаривал с девушкой. Он не тот человек, который способен справиться с двумя здоровыми женщинами и сделать то, что было с ними сделано. Если хотите расстаться со своим завтраком, взгляните на снимки патологоанатома.

По телефону. Он никогда не видел Анселла Брайта — Дейла вживую и не имел представления о его габаритах и силе.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал я.

— Это все есть в моем отчете, доктор.

— И где этот отчет?

— Возможно, в архиве. Несколько лет назад они все перевозили, и много ящиков по дороге свалилось с грузовика. Но это не моя проблема, да и вам в нее лезть не стоит. Тупик.

Мэвис Уэмбли ничего не говорила о Хосе Кастро. Я нашел номер ее телефона в моих записях. Было уже почти десять вечера, но я готов был поспорить, что старуха из сов. Так и оказалось — она сняла трубку после первого же звонка.

— Лапочка! Ты уже во всем разобрался?

— Куда там. Но я узнал, что Леонора была замужем…

— За Хосе. Ты говорил с Брагеном, угадала? Он зациклился на Хосе еще до того, как его увидел, и знаешь почему?

— Почему?

— Хосе — мексиканец. Много болтали насчет того, что это мексиканское убийство… всякие слухи ходили о бандах, наркотиках.

— Отчего бы это?

— В те давние времена мы были откровенно расистским городом. Сегодня большинство жителей мексиканцы, так что никто не открывает рот, за исключением старых ковбоев, когда они появляются здесь и слегка перебирают. Мой второй муж был наполовину мексиканцем, так ты бы видел, как на меня смотрели! Хосе был славным юношей.

— Моложе Леоноры?

— Слегка за двадцать. И красивый.

— Вы никогда не думали, что он мог быть замешан?

— Милейший молодой человек, доктор, кругом одни мускулы. После того как они разошлись, Леонора говорила, что хотела бы иметь его в друзьях, раз уж не вышло с браком. Хочешь знать мое мнение? Они никогда не были ничем большим, только друзьями — вся эта затея с женитьбой нужна была только для получения регистрации.

— Леонора могла оказать другу такую услугу?

— Уж таким она была человеком. И Хосе в самом деле получил свои бумаги. Мне Леонора рассказывала, она ужасно радовалась. Вскоре после этого они разошлись, Хосе уехал куда-то южнее и ее не беспокоил. Кроме того, зачем Хосе ее убивать? У него нет никакого мотива. Ни у одного из них не было серьезных денег. Семья Леоноры — другое дело. Там денег было навалом. Говорю тебе, надо искать брата. Браген скорее всего сказал, что я сошедшая с ума старуха, которая лезет не в свое дело, но в любой момент, когда он захочет проверить мой интеллектуальный потенциал, я готова.

Я рассмеялся.

— Ты думаешь, я шучу? — обиделась она.

ГЛАВА 16

В полдень следующего дня я встретился с Майло в холмах над Сепульведа-пасс.

Пустой участок примерно в миле от того места, где нашли машину Кэт Шонски. Два кинолога бродили по кустам между современными домами на сваях, держа на поводках шоколадного Лабрадора и шотландскую овчарку. Обе с умными глазами, прекрасно выдрессированные. Обе специализировались на поисках мертвой плоти.

Майло сказал:

— Отвечаю на твой незаданный вопрос: это одна из немногих открытых и неогороженных площадок здесь. Что ни о чем не говорит — девчонка вполне может быть в Алхамбре. Но сегодня утром мы дали целой своре ищеек понюхать ее одежду и провели их по всему району. Первый час прошел впустую, затем одна собака прибежала сюда и несколько возбудилась.

— Несколько?

— Она потом передумала и отвлеклась. Такое случается чаще, чем ты думаешь. Так что теперь тут работают трупные собаки.

— Кому принадлежит этот участок?

— Им владеют пополам два соседних дома. Сестры, вышедшие замуж за адвокатов. Они собираются построить здесь совместный плавательный бассейн.

— Вот тебе счастливая семья, — улыбнулся я.

— Если Лесси и Рин Тин Тин найдут что-то с червями, счастья у них поубавится. — Майло осунулся, а его одежда была не просто мятой — она выглядела так, будто он в ней дрался с грабителем.

— Просидел ночную смену? — поинтересовался я.

— Торчал у дома Тони, а в семь утра отправился на квартиру к Кэт. Выглядела она так, как будто там только что закончила съемки Марта Стюарт.

— Ловкие мамины ручки?

— Я все равно пригласил экспертов. Никаких следов насилия или борьбы, но одну вещь мамочка все же не нашла — пакетик с травкой в коробке под тампонами. Никаких квитанций на получение кредитных карт, что подтверждает, что старушка Моника перекрыла ей кислород. Также никаких счетов за телефон или налоговых деклараций, но Кэт не хранила свои бумаги. В квартире ни одной книги, только журналы «Ас» и «Элль», причем старые. Она все же сохранила несколько сувениров, привезенных из путешествий, — дешевое дерьмо с Гавайев, Таити, Козумель. Еще фотографии: она в бикини, улыбка во весь рот, и никаких мужчин рядом. Наверное, она просила кого-нибудь сфотографировать ее, чтобы потом доказать, как она была счастлива.

— Похоже, ей было одиноко.

Майло зевнул.

— Тем не менее я изъял оттуда блузку.

Мы вернулись к наблюдению за собаками. Лабрадор-ретривер колесил по участку с настойчивостью спринтера, тренирующегося перед большими соревнованиями. Остановился и снова забегал. Шотландская овчарка быстро потеряла всякий интерес к поискам, и проводник отвел ее к фургону.

— Собачья жизнь, — заметил Майло. — Если ничего не произойдет в ближайшее время, я отправлюсь в бутик, где работала Кэт. Должен же хоть кто-то что-нибудь знать о ее личной жизни.

— Я все думаю об убийствах в «Оджос негрос», — сказал я. — Леонору Брайт убили всего через восемь дней после смерти ее отца, ее мачеха была смертельно больна, так что брата с сестрой ожидало наследство, причем очень скоро. По закону им полагалось поровну, а в случае смерти одного из них его или ее половина отходила тому, кто остался в живых. Леоноре было чуть больше тридцати, так что скорее всего она не составляла никакого завещания.

— Ужасный братец расправился с ней, чтобы не дать шанс познакомиться с адвокатом?

— Это мотив, и он не слишком отличается от того, который мы выдвигаем в случае с Тони Манкузи — убить мать, прежде чем она изменит свое завещание.

— Имеется специалист по решению проблем с наследством, и оба, Анселл и Тони, сумели его разыскать?

Я поморщился:

— Знаю, это звучит неубедительно, но вспомни об угнанных черных лимузинах и маскарадных костюмах.

— Убийца с театральными пристрастиями… не могу решительно отвергнуть это предположение, но прежде чем я полезу в новую историю, позволь мне сосредоточиться на сегодняшнем дне. Если мы сможем обнаружить какую-то связь между Тони и Анселлом, у меня перехватит дыхание.

— Дональд Браген считал, что Анселл не способен на насилие такого уровня, потому что его голос по телефону звучал женственно.

— Тони тоже считают голубым. Ладно, убийца-гей с театральными пристрастиями. Браген что-нибудь мог сказать об Анселле, за исключением его вокальных особенностей?

— Он даже настоящего имени Анселла не знал, потому что тот называл себя Дейл и утверждал, что у него есть алиби на время убийства — якобы работал. Браген ему поверил.

— О Господи!

— Шериф Карденас обещал поинтересоваться прошлым Анселла. Вчера я искал его в Интернете, ничего не нашел, зато имя Дейл Брайт встретилось четыре раза, но это оказались четырнадцатилетняя девушка, которая играет в хоккей на траве в подготовительной школе во Флориде, шестидесятилетняя агент по страхованию из Огайо, священник из Небраски и фермер, написавший книгу о пшенице и умерший в тысяча восемьсот семьдесят шестом году.

— Я бы поставил на девушку… Ладно, давай убедимся, что мы…

Он замолчал на середине фразы — лабрадор сел. И остался сидеть.

Сначала появилась голова.

Кэт Шонски закопали на глубине трех футов, голой, лежащей на спине со слегка раздвинутыми ногами. В светлых волосах свили гнездо черви. Кожа уже приобрела зеленовато-серый оттенок, и плоть кусками отваливалась от скелета. В тех местах, до которых не добралось разложение, виднелись темные полосы — возможно, ножевые раны. Я досчитал до двадцати трех и бросил это занятие.

В могиле обнаружился алый шарф, брошенный по диагонали на грудь и живот. Когда его сняли, все увидели водительские права Катрины Шонски, вставленные меж половых губ.

— Это нам послание, — сказала Диана Понс, патологоанатом, стоящая на коленях около трупа.

— «Смотри, что я сделал»? — хмыкнул Майло.

— «И я хочу, чтобы весь мир об этом узнал».

Понс упаковала права и попросила пакет побольше для шарфа. В ожидании она осматривала шею Катрины. Видимых пятен не нашла, но если учесть, что и от шеи почти ничего не осталось, выводы можно будет делать только после вскрытия.

Она снова положила шарф на тело и осторожно приподняла голову одной рукой, второй ощупывая ее сзади.

— Там кость раздроблена, Майло. Хочешь сам пощупать?

Майло опустился рядом с ней, и Диана положила его руку в перчатке на нужное место.

— О да, — подтвердил он. — Похоже на разбитую яичную скорлупу.

— Сначала ее кто-то ударил, — сказала Понс. — Может быть, чтобы она потеряла сознание, прежде чем он начнет ее резать? — Она взглянула на два ближайших дома: в такой близости от частных владений необходимо вести себя тихо.

Майло поднялся.

— Тебе бы в детективы, Диана.

Она усмехнулась:

— Да я и так уже почти детектив.

Принесли конверт. Осторожно опустив голову, Понс взяла шарф и развернула его. Прозрачная ткань, вьющаяся по ветру.

— Тут лейбл Луи Вуиттона.

— Я считал, они занимаются только чемоданами.

— Они всем занимаются, лейтенант. — Понс с удовольствием посмотрела на шелк. Ветер подул сильнее, и ошметки грязи слетели с шарфа и упали на труп. Отдав шарф, Диана убрала ее пинцетом. — Стоит целое состояние, но тем не менее его тут бросили. — Прекрасное начало для тех шуток, которыми копы и эксперты иногда пытаются отвлечься от ужаса увиденного. Но на этот раз все промолчали.

Санитары из морга завернули тело в пленку и увезли, а через пару минут уехала и Диана; криминалисты взялись за работу.

Майло предложил:

— Самое время навестить Монику Хеджес. Если хочешь, можешь тоже поехать.

— Конечно.

Я доехал за ним до Уилшира, затем свернул налево, но тут он вдруг остановился и жестом велел мне последовать его примеру.

— Визит отменяется. Дома никого нет, а ситуация неподходящая, чтобы оставлять послание. Давай проверим то место, где работала Кэт. Ты у нас модный парень?

— Не слишком.

— Это плохо, — огорчился он. — Я-то надеялся, что ты поработаешь переводчиком.

Бутик «Ла Фам» находился на Сан-Винсент, к западу от Баррингтона. Он втиснулся между кафетерием, специализирующимся на индонезийском кофе, и парикмахерским салоном с витриной, набитой красивыми головками.

Магазин был узким, но с высоким потолком и белыми стенами, увешанными винтажными постерами. Пол устлан старым мрамором винного цвета, немногочисленная мебель — тяжелая, в викторианском стиле, а одежда в витрине напялена на недокормленные манекены. И никаких покупателей в пределах видимости.

Мы с Майло прошли по узкому проходу между вешалками с одеждой. На некоторых из платьев и топов висел и таблички «распродажа», благодаря чему цены опустились до трехзначных.

По стерео пела Эдит Пиаф. На бирках: «Сделано во Франции». Я о таких модельерах никогда не слышал, но это не имело значения.

Майло заметил:

— Я не слишком присматривался к одежонке в шкафу Кэт, но она явно была не отсюда. И никаких шарфов я тоже не обнаружил… Эй, как дела? — Это он обращался к брюнетке со впалыми щеками в кружевном топе, которая сидела за прилавком, пила «Эвиан» и читала модный журнал.

За ее спиной высились полки с игрушками для ванны, свечи в форме фруктов и разные пасты и гели, которые не пропустила бы охрана в аэропортах.

Она встала, обошла прилавок скользящей походкой — голова откинута, бедра вперед, — напоминая сбежавшую модель. Лет тридцать, плюс-минус, темные глаза в густых тенях, макияж толщиной с глазурь на торте, призванный скрыть цвет лица не лучше, чем у Майло. Черный топ заправлен в замшевые кремовые джинсы.

— Привет, ребята. Кому-нибудь из вас хочется задобрить подружку или речь идет о дне рождения?

Майло отогнул отворот пиджака, чтобы продемонстрировать жетон.

— Полиция. Только что нашли труп Катрины Шонски. Ее убили.

Веки девушки задрожали.

— О Господи! Милостивый Боже! Кэт!

Ноги у нее подогнулись. Я поймал ее за локоть и усадил на мягкий бархатный диванчик. Майло принес ее бутылку с водой и попытался напоить.

Девица начала задыхаться. Я вернулся к прилавку и взял пакете эмблемой магазина, но когда вернулся, она уже дышала нормально и разговаривала с Майло.

Ее звали Эмми Коутсакас, но она называла себя Эмили. Она работала вместе с Кэт Шонски весь последний год. Поначалу она всячески восхваляла умершую коллегу. Мы это перетерпели, ожидая, когда шок пройдет, и вскоре Эмми уже призналась нам, что они с Кэт не дружили.

— Но я не хочу говорить ничего плохого, видит Бог.

Майло предположил:

— Вы просто не сошлись характерами.

— Мы никогда не ссорились, но если честно, лейтенант, наши взгляды на профессию были разными.

— На что?

— На эту работу. Кэт могла быть бестактной.

— С вами или покупателями?

— И со мной и с ними, — сказала Эмили. — Я не хочу сказать, что она старалась быть грубой, но… Ох, не знаю, что я такое говорю… Простите, поверить не могу…

— У Кэт был острый язычок, — подсказал я.

— Она была… порой, дело было в том, чего она не говорила клиентам.

— Не хотела вовремя похвалить?

Девушка выпрямилась.

— Если честно, ребята, весь этот бизнес зиждется на страхе. Наши покупательницы в основном зрелые женщины. Кто еще может позволить себе такие цены? Речь идет о дамах, которые когда-то носили восьмой размер, а теперь дошли до четырнадцатого. С возрастом наше тело меняется. Я знаю, потому что моя мама была танцовщицей и все это произошло с ней.

Она погладила свой плоский живот.

— Кэт этого не понимала? — подсказал Майло.

— У нас много покупательниц, которые приходят сюда в особых случаях. Они хотят выглядеть сногсшибательно и готовы за это платить. Часто приходится работать с клиенткой. Вы должны оценить ее достоинства и недостатки, причем сделать это незаметно, и направить ее к вещам, которые будут ее стройнить. Если она примеряет что-то и это выглядит отвратительно, вы должны сказать что-то приятное и направить ее к другим вещам.

— Психология в действии, — заметил Майло.

— Я изучала психологию в колледже, и можете мне поверить — это помогает в работе.

— Кэт относилась к работе по-другому, — вставил я.

— Она считала, что ее обязанности ограничиваются тем, чтобы помочь отнести вещи в примерочную и стоять рядом, изучая свои ногти. Она никогда не высказывала своего мнения, никогда. Даже если покупательница явно в этом нуждалась, ждала, чтобы ее оценили. Я как-то попыталась сказать ей, что мы не просто продавщицы, и знаете, что она ответила? «Они взрослые люди, могут и сами выбрать». Но это несправедливо. Людям нужна поддержка, верно? Даже если что-то выглядело хорошо, Кэт просто молча стояла рядом. Она не давала никаких советов, и в результате многие клиентки возвращали купленные ими вещи. Возвраты всегда оплачивались из наших комиссионных.

— А вы делите комиссионные?

— Так было раньше, но потом я сказала владельцам, что не хочу делить свои комиссионные с таким человеком, как Кэт. Они меня ценят, и в результате я стала зарабатывать в три раза больше, чем она.

— Комиссионные составляют большую часть вашей зарплаты?

— Семьдесят процентов.

— Значит, Кэт зарабатывала мало?

— И еще как по этому поводу жаловалась. Постоянно. Это было неразумно. Ей только и нужно было, что стать милой. — Эмми закусила губу. — Я понимаю, что это звучит так, будто я хочу очернить ее, но так оно и было. Поэтому, когда она перестала приходить на работу и не отвечала на звонки, владельцы решили, что она сбежала, и через три дня ее уволили.

— А кто у вас хозяева? — спросил Майло.

— Мистер и миссис Лейбович. Заработали деньги в цветочном бизнесе и ушли на пенсию. Началось это с хобби Лауры, миссис Лейбович. Они каждый год ездят в Париж, откуда она привозит дивные вещи. Ее друзья их обожают.

— Речь идет об отсутствующих хозяевах?

— По большей части. Я менеджер, а Кэт… была помощницей менеджера. — Прошедшее время глагола заставило ее поморщиться. — Вы знаете, кто ее убил?

— Пока нет, — покачал головой Майло. — Вот поэтому мы и пришли сюда.

— Представить себе не могу, кто мог такое сделать.

— Кэт когда-нибудь ссорилась с клиентами? Или с кем-то еще?

— Нет-нет, все наши покупательницы — воспитанные люди. Очень милые дамы.

— Как насчет мужчин в жизни Кэт?

— Никогда никого не встречала, — ответила Эмили. — Но по ее словам, она перебрала кучу лузеров и поклялась не связываться с мужчинами.

— С кем-нибудь конкретным?

— Нет, до имен у нас никогда не доходило. Она просто иногда бросала вскользь ядовитое замечание. Это у нее здорово получалось.

— Насчет мужчин?

— Мужчин, работы, жизни в общем и целом. Ее мать… она очень часто говорила о своей матери. Якобы она на нее постоянно давила, и Кэт это ненавидела. Из того, что я слышала, я заключила, что у нее было тяжелое детство. В целом она мне казалась несчастным человеком. Наверное, поэтому она и пила.

— На работе?

Молчание.

— Эмили?

— Иногда от нее слишком сильно пахло мятой, когда она появлялась. Пару раз она забывала про мяту, и я чувствовала запах алкоголя. Я даже начала держать рядом жидкость для полоскания рта, специально для нее.

— Кэт любила погулять?

— Наверное… Знаете, кто может ответить вам на эти вопросы лучше, чем я? Ее подруга Бет. Она работает в ювелирном магазине в нашем же квартале. Именно она сказала Кэт о том, что у нас была вакансия.

— Спасибо за совет, — кивнул Майло.

Эмили проводила нас до двери, по дороге поправляя висящие на плечиках платья. Не успел Майло взяться за ручку двери, как она сказала:

— Возможно, это пустяк, но я все же расскажу вам об одном клиенте.

Мы остановились.

— Это не было ссорой, но… да нет. Я уверена, что это ерунда.

— Нам все может помочь, Эмили.

— Ладно… Примерно месяц назад, может быть, пять-шесть недель, хозяева отпустили меня наутро, я пришла только после ленча и застала Кэт в развеселом настроении. Она непрерывно хихикала, что было совсем ей несвойственно. Я спросила, в чем дело, и она сказала, что произошла совершенно дикая вещь. Клиент — мужчина — вошел в магазин и начал лапать развешенные вещи. Кэт решила, что он, как и другие, ищет подарок. Она его проигнорировала, как обычно делала. Мужчина продолжал осматривать товар, причем интересовали его большие размеры. Через какое-то время Кэт занервничала, подошла к нему и спросила, не нужна ли ему помощь.

— Что заставило ее занервничать?

— То, что она с ним наедине, да и застрял он надолго. Мы же не большой магазин — сколько времени может понадобиться, чтобы посмотреть все наши товары? А у большинства мужчин вообще нет терпения, они заходят и тут же выходят или просят помочь. Но этот мужчина сказал, что ему ничего не нужно, и Кэт вернулась за прилавок. Но все же что-то ее насторожило и она решила посмотреть на этого типа еще разок. Видеть его она не могла, но слышала, что он находится за двойным рядом вешалок, поэтому она подошла и выглянула. Мужчина снял одно из платьев и прикладывал его к своему телу. Гладил его, вроде как примерял. Кэт призналась, что не сумела сдержаться и расхохоталась, а мужчина услышал и поспешно повесил платье на место. Но вместо того чтобы извиниться, Кэт просто осталась стоять. В свою очередь, клиент тоже не стал убегать, а повернулся и нагло так уставился на нее. Как будто хотел показать, что ему вовсе не стыдно. Кэт сказала, что это ее разозлило, она-де не собиралась терпеть такое хамство от извращенцев, поэтому она тоже уставилась на него. Думаю, это можно назвать конфликтом.

— Похоже, уверенный в себе извращенец, — заметил Майло.

— Кэт решила, что это отвратительно, — сказала Эмили, — а меня ее поведение возмутило. У каждого есть свои секреты, зачем же ставить человека в глупое положение?

— И что случилось потом?

— Мужчина еще немного посмотрел на Кэт, потом сдался и быстро ушел. Кэт сказала, что она еще долго смеялась, чтобы он, уходя, мог ее слышать. Наверное, все это ерунда, но вы спрашивали насчет проблем…

— Кэт описала этого мужчину?

Обведенные темными тенями глаза округлились.

— Вы думаете, это мог быть он? О нет, вдруг он вернется?

— Я уверен, что тут нет никакой связи, Эмили. Нам просто необходимо собрать как можно больше фактов.

— Я бы ужасно испугалась, — сказала Эмили. — Быть здесь вместе с…

— Все будет хорошо, Эмили. Кэт его описала?

— Нет-нет. Она только смеялась и потом еще весь день хихикала.

ГЛАВА 17

Ювелирный магазин под названием «Кашет» мы увидели в конце квартала.

— Как талантливый детектив, я готов поспорить, — заявил Майло, — что это тот магазин, где работает Бет Холлоуэй. Но прежде всего нам следует позаботиться о сахаре в крови.

Я пошел за ним в кафетерий. Заведение было почти пустым, но потребовалось время, чтобы привлечь внимание мальчишки в наушниках, который прятался за кофеваркой.

Майло купил два бублика размером с фрисби, смазанных кремом, налил в бумажный стаканчик дармовой воды и отнес все это богатство к крайнему стулу.

Один бублик исчез, и мой друг вытер подбородок.

— Давненько мне не попадались дела с подтекстом.

Много лет назад Майло приходилось отчитываться перед капитаном, который обязательно старался подсунуть ему все убойные дела «с нетрадиционным подтекстом», попадавшие в подразделение. Подразумевалось все, кроме позиции «мужчина на женщине», причем чем красочнее, тем лучше.

На трупе Кэт Шонски были видны все признаки сексуально окрашенного преступления — сначала тяжелая рана головы, потом явно избыточная работа ножом, сексуальное положение тела, презрительное расположение водительских прав. Но ничего не говорило о каком-то другом варианте, кроме «мужчина на женщине».

— Не уверен, что я различаю тут подтекст, гений.

Майло улыбнулся.

— Что смешного?

— Посмотрим, куда нас это приведет.

От витрин ювелирного магазина несло блеском и соблазном. Молодой человек, с лицом, напоминающим лопату, долго изучал нас, прежде чем нажать на кнопку, открывающую дверь. Пока мы находились в магазине, он не вынимал рук из-под прилавка.

Когда Майло представился и попросил указать нам Бет Холлоуэй, молодой человек несколько расслабился.

У подруги Кэт были большие светлые глаза, безукоризненная кожа и загорелые руки, причем тонкие запястья украшала маленькая коллекция браслетов. На девушке было облегающее темно-серое платье с глубоким вырезом, и ей очень нравилось часто наклоняться и демонстрировать обширное веснушчатое декольте. Глаза клиента, с которым она разговаривала, все время перебегали с этого обилия плоти на бирюльки на подносе.

Бет сказала:

— Великолепное, мистер Уэйн, не правда ли?

Пожилой мужчина вздохнул:

— Всегда так трудно выбрать…

Бет прикоснулась к его запястью:

— Вы же всегда знаете, как поступить, мистер Уэйн.

— Ну, если вы так говорите… — Он поднял побрякушку из платины с сапфирами.

— Просто идеальное, она будет в восторге.

Уэйн поднес кольцо к свету и повернул его.

— Хотите лупу, сэр?

— Как будто я понимаю, что я там увижу.

Бет засмеялась.

— Уж поверьте мне, мистер Уэйн, это в самом деле очень хорошие камни. Причем цельные, не сколки.

Клиент еще раз покрутил кольцо.

— Ладно, беру.

— Замечательно! Я подгоню его по размеру для миссис Уэйн за два дня. Хотите, чтобы мы доставили его к вам домой?

— Нет, на этот раз не надо. Я хочу подарить ей его за ужином.

Бет хлопнула в ладоши:

— Как романтично! Вашей жене очень повезло, мистер Уэйн.

— Зависит от того, в какой день вы ее об этом спросите.

Мужчина ушел, и мисс Холлоуэй повернулась к нам, приглаживая платье:

— Привет!

Майло представился и объяснил причину нашего появления.

Она застыла. Потом расплакалась, закрыв лицо одной рукой, а второй опершись о прилавок.

Мужчина в темном костюме унес поднос с кольцами, запер его в сейф и с любопытством посмотрел на нас.

— Простите, что пришлось вам сообщить такое, — сказал Майло.

Бет побежала в глубину магазина, распахнула дверь и исчезла.

Мужчина в темном костюме спросил:

— Вы ведь говорите о Кэт из «Ла Фам»?

— Вы ее знаете?

— Bay! — ответил тот.

Майло повторил вопрос.

— Я туда пару раз заходил, думал, может куплю что-нибудь жене.

— Кэт вас обслуживала?

— Она присутствовала, но особо ничего не делала, — сказал мужчина. — Так вы о ней? Ужасно.

— Что именно?

— Знать кого-то, кого убили.

— Что вы может о ней сказать?

— Да ничего. Я просто говорю.

— Что говорите?

Губы мужчины искривились.

— Она не была слишком услужливой продавщицей, — попытался ему помочь я.

— Ага, только мне это без разницы, — сказал мужчина. — Я свою работу исполняю. С драгоценностями иначе, их надо охранять. А с тряпками — тут уж как получится…

Появилась Бет Холлоуэй в шоколадного цвета свитере поверх платья. Глаза ее опухли.

— Что случилось с Кэт? — спросила она.

— Пока мы не слишком много знаем, — ответил Майло. — У вас есть время?

— Конечно. Все, что угодно, только найдите животное, которое это сделало.

— Никаких кандидатов на ум не приходит?

Мужчина в темном костюме придвинулся поближе.

Бет сказала:

— Очень жаль, но нет.

— Давайте прогуляемся, — предложил Майло.

Когда мы вышли из магазина, он показал на кафетерий.

— Меня вырвет, — поморщилась Бет. — Давайте просто пройдемся.

Она быстро зашагала, размахивая руками.

— Что мне сейчас нужно, так это десятимильная пробежка.

— Для меня вам понадобится фургон «неотложки», — усмехнулся Майло.

— Вам стоит попробовать. Очень бодрит.

— Кэт занималась спортом?

— Ни в какую, хоть я и пыталась ее уговорить. — Она замедлила шаг, затем снова пошла быстрее. Мы проходили мимо магазинов, обгоняли пешеходов. Бет Холлоуэй врезалась в толпу как женщина, у которой есть план.

Майло позволил ей освобождаться от энергии квартала полтора.

— Не хотите ли вы что-нибудь нам сказать, прежде чем мы начнем задавать вопросы?

— Кэт везло на лузеров, но я не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из них был таким чудовищем.

— Как насчет имен?

— Был такой Рори — Рори Клайн. Работает в почтовом отделении большой кинокомпании. Думает, что станет важным агентом. Ему, наверное, сорок, но старается выглядеть моложе. Кэт познакомилась с ним в клубе. Где конкретно, не знаю. Он ей нравился, но выяснилось, что секс его не интересует: ему достаточно держаться за руки и слушать музыку. Она же от этого чувствовала себя непривлекательной.

Майло записал имя.

— Следующий?

— Следующий был Майкл… как же по фамилии? — Она поправила волосы. — Простите, не могу вспомнить. Майкл, не в пример Рори, обожал секс. Все время. Кэт говорила, что он сущий жеребец, но вскоре выяснилось, что он женат. Бухгалтер или что-то в этом роде… Вспомнила, Майкл Браунинг.

— Кэт перестала с ним встречаться, когда узнала, что он женат?

— Нет, но ей надоело. И он, и секс с ним. Только количество, никакого качества — так она сказала. Третий был настоящим уродом. Настоящая деревенщина, он работал с «роллс-ройсами».

— Клайв Хатфилд, — подсказал Майло.

Бет напряглась.

— Вы его подозреваете?

— Рианна назвала нам его имя, поэтому мы пошли и поговорили с ним.

— И?..

— Разумеется, Клайв не прекрасный принц, но, к сожалению, у него железное алиби. Кто-нибудь еще?

— Нет, — сказала она. — Рори, Майкл и Клайв, бригада лузеров.

Майло попросил девушку рассказать о последней ночи в жизни Кэт Шонски, и она подробно рассказала о своих перспективных отношениях с Шоном, который драил доски для серфинга.

— Знаете, это настоящая связь. То есть мне очень жаль, что Кэт пришлось ехать домой одной, но ведь это не моя вина, правда?

— Разумеется, нет.

— Она рассердилась. То, что случилось, имеет отношение к вождению в пьяном виде?

— Не похоже на то.

— Слава Богу. Я бы ужасно себя чувствовала.

— Бет, есть ли кто-нибудь еще, кроме Рори Клайна и Майкла Браунинга, о ком нам следует знать?

— Никто не приходит в голову.

— В ту ночь Кэт ни с кем не познакомилась в клубе?

— Да нет, ни с кем. Это ее и злило. Мы хотели было пригласить ее, потом решили, что будет неудобно. — Она пошла быстрее, сжав зубы и молча плача.

— А Кэт не рассказывала о каких-нибудь своих проблемах с кем-нибудь?

— Только с матерью. Они не ладили.

— А с коллегами по работе?

— Она ненавидела свою работу; считала, что девушка, которая с ней вместе работала, подлиза. Меня это огорчало, потому что это я рассказала ей о вакансии.

— Что ей не нравилось в работе?

— Маленькая зарплата, скука и все такое. Кэт в жизни досталось. Ее настоящий отец умер, когда она была совсем маленькой, а мать была потаскухой и постоянно меняла мужчин, причем один был хуже другого. В конце концов она нашла себе богатого мужика.

— Какие у Кэт были отношения с этим богатым мужиком?

— Странно, но он ей нравился больше, чем мамаша. Говорила, что он не такой настырный, не давит на нее. Мать же ее постоянно критиковала. — Бет втянула воздух и долго не выдыхала. — Кэт была очень красивой, но не сознавала этого. Знаете — я только сейчас это поняла, — я ведь никогда не видела ее счастливой.

— Как она справлялась со своей несчастной жизнью?

— Что вы имеете в виду?

— Иногда люди пытаются улизнуть.

— А, — сказала она, — вы о том, что она пила? Да, иногда она сильно перебирала. Но вы же только что сказали, что случившееся не имеет к этому никакого отношения.

— Не имеет. Она ни с кем в последнее время не ругалась?

— Ничего не припоминаю.

— Тут нам рассказали странную историю, Бет.

— Какую?

Майло поведал об инциденте со странным клиентом.

— Ах это… — махнула рукой девушка.

— Кэт вам рассказывала.

— Она считала, что это было уморительно. — Беглая улыбка показала, что Бет согласна с покойной.

— Она описала этого мужчину?

— Господи… вы считаете, что он…

— Мы только собираем факты, Бет.

— Описывала ли она его… нет, только сказала, что внешне он голубым не выглядел, так что трудно было догадаться.

— Мускулистый?

— Наверное.

— Позвольте мне спросить вас о другом, Бет. На Кэт могли произвести впечатление деньга?

— Как и на всех остальных.

— Но не слишком?

Хорошенькое личико сморщилось в недоумении.

— Красивые дома, большие счета в банке… роскошные машины. Что ее больше всего привлекало?

— Да все, что вы перечислили, — сказала Бет Холлоуэй. — Это и делает ее нормальной.

ГЛАВА 18

Майло проверил данные на Рори Клайна и Майкла Браунинга.

С Клайном все оказалось просто. Один механик с таким именем на все графство Лос-Анджелес. Квартира в Студио-Сити, не привлекался, не объявлялся в розыск, имеет «ауди» одиннадцати лет от роду.

Зато Майклов Браунингов было аж шестнадцать. Сузив поиск до трех, проживающих в Валли, а затем проверив их профессию, мой друг нашел одного бухгалтера: Майкл Д. Браунинг, офис на Ланкершим, недалеко от студии «Юниверсал». Практически новый «сааб», и опять же никакого криминала в биографии.

— Посыльный на почте и цифровой щелкунчик, — заметил Майло. — Нет никаких оснований думать, что они умеют угонять машины, но давай все же поговорим с ними.

«Творческое представительство и продвижение» занимало крепость из туфа и зеленого стекла на пересечении Уилшира и Санта-Моники. Внутри те же палевые тона. В фойе высотой в три этажа с потолочными окнами центральное место занимала фреска, изображающая строгих людей, смотрящих кино. Молочный свет предназначался для создания атмосферы открытого пространства, но у художника ничего не вышло. Муссолини тоже обожал туф, но его повесили раньше, чем он успел изгадить Рим.

Двое мужчин-секретарей в стального цвета рубашках прятались за высокой конторкой и что-то шептали в крошечные микрофоны, висящие на ушах. Мясистый чернокожий мужчина в плохо сшитом костюме стоял сбоку.

Майло подошел к одному из обладателей серых рубашек и показал свой жетон. Охранник улыбнулся и не двинулся с места. Секретарь продолжал разговаривать — судя по всему, обсуждал личные проблемы.

Майло подождал и хлопнул ладонью по конторке. Охранник улыбнулся еще шире, а секретарь подскочил.

— Подожди. — Внезапная фальшивая улыбка. — Вы пришли сюда на встречу?

— Мы хотим повидать Рори Клайна.

— И кто же это такой?

— Он работает в почтовом отделении.

— Почтовое отделение не принимает звонков.

— Этот примет.

— Угу. Рабочее время…

— Несущественно. Звоните ему.

Серая рубашка отпрянул. Взглянул на охранника. Увидел широкую спину.

— Послушайте, я даже не знаю, как туда пройти.

— Самое время узнать.

Понадобилось несколько звонков, разговоров озадаченным шепотом и многократное повторение слова «полиция», прежде чем серая рубашка сказал:

— Он идет. Подождите вон там.

Мы остановились у коричневых кресел. Через пять минут открылись двери лифта, оттуда появился узкий брюнет с покатыми плечами и направился к нам.

Рори Клайн выглядел на все сорок плюс еще несколько лет: щеки ввалившиеся, глаза под стать. Его остроконечная прическа шла ему не больше, чем помада золотой рыбке, белая рубашка была мятой и обвисшей, как использованный «Клинекс», а тощий черный галстук висел над ремнем серых брюк в дудочку.

Клайн показал на входную дверь, торопливо обогнал нас и вышел на улицу.

Мы догнали его через квартал на Линден-драйв. Рори шагал, засунув руки в карманы.

— Мистер Клайн?

— Что вы творите? Теперь все будут думать, что я преступник!

— В вашем бизнесе это может поспособствовать карьере, — пошутил Майло.

Клайн выпучил глаза:

— Смешно! Поверить не могу, что она послала вас сюда. Я уже рассказал вашим коллегам свою версию, и они согласились, что ее история — сплошная выдумка. Но вы снова вернулись. Почему? Потому что у нее есть какие-то бабки, вот почему вы вернулись. Как в том фильме с Эдди Мерфи. Выходит, я теперь действующее лицо какой-то гребаной голливудской комедии?

Дерганые движения, торопливая речь, суженные зрачки.

— Она? — поднял брови Майло.

— Она, вот именно, — всплеснул руками Рори Клайн. — Давайте я вас просвещу. Единственная причина, почему она не оставляет меня в покое, заключается в том, что она, вероятно, услышала, что я должен получить повышение, вот и решила вовремя вскочить в поезд.

— Поздравляю с повышением, — сказал Майло.

— Да, это вот-вот случится. Или должно было случиться, пока вы, ребята, не появились и не пустили все под откос. Моя кандидатура рассматривается в качестве претендента на должность помощника Эда Ламоки, поняли?

— Большой человек.

— Один из, — сказал Клайн, бегло перечисляя имена кинозвезд. — Все хотят на него работать, мне понадобились годы, чтобы добиться нынешнего положения, а тут появляетесь вы, и они могут подумать… Как вы могли так поступить только потому, что эта задница вам велела? Они все врут, вся эта история сплошная подстава!

Скорость речи этого парня возросла настолько, что его было просто невозможно понять. Я задумался, достаточно ли велико здание, чтобы там могла прятаться лаборатория, выпускающая метанол.

— Как вы думаете, мистер Клайн, кто привел нас к вам? — спросил Майло.

— На кого я думаю? На них. На персидскую суку и ее долбаного персидского мужа. Что бы они там ни говорили, это она меня ударила, изуродовала мой бампер, изувечила мой багажник и разбила подфарники. Я был впереди, она была сзади, и у меня, твою мать, не было никакой возможности откатиться назад — там ведь даже не было горки! Я вас, ребята, не вызывал, потому что никто не пострадал, а она признала, что это ее вина, даже обещала заплатить за ремонт. Потом она уезжает домой, рассказывает все своему гребаному богатому мужу, торговцу коврами, и он начинает крутить. Ладно, хотите спорить — я не возражаю. Чего я понять не могу, так это зачем она тратит ваше время, когда я уже сделал заявление ее страховому агенту и он сказал, что верит мне, что совершенно очевидно — я не мог скатиться задом и въехать в нее. У меня нет собственной страховки, потому что она закончилась, когда я переехал сюда, но если читали отчеты страховщиков, вы об этом должны знать.

Он прошел вперед и снова вернулся.

— Могу я теперь вернуться на работу и постараться исправить ситуацию?

— Мы пришли сюда вовсе не из-за вашего погнутого бампера, — сказал Майло.

— Тогда зачем? Я занят!

— Успокойтесь, сэр.

— Не успокаивайте меня! Возможно, вы только что сломали всю мою жизнь, так что…

— Прекратите.

— Вы прекратите!

— Замолчите. Немедленно.

Что-то в голосе Майло остановило его. Клайн заломил руки.

— Начнем сначала.

— Что теперь? О Господи, — застонал Клайн, — я бог весть сколько не спал, так что не знаю…

— Тогда у нас есть кое-что общее, мистер Клайн. Я расследую убийство.

— Убийство? Кого-то убили? Кого?

— Кэт Шонски.

Напряжение Клайна спало, как будто ему всадили укол валиума.

— Вы шутите. — Он улыбнулся.

— Вы полагаете, это смешно?

— Нет, разумеется, это… какой-то абсурд. Вы меня ошарашили. Кто ее убил?

— Именно это мы и пытаемся выяснить. Почему абсурд?

— Кого-то убили. — Клайн сжал губы. — А почему вы разговариваете об этом со мной?

— Мы беседуем со всеми, с кем она встречалась.

— Выкиньте меня из этого списка. Мы с ней не встречались. Она сняла меня в клубе, в течение нескольких месяцев мы с ней иногда занимались сексом, затем оба поняли, что притворяемся и что дело того не стоит.

— Мужчине сложно притвориться, — заметил Майло.

— Вы все понимаете буквально, — фыркнул Клайн. — И не говорите, что с вами такого не случалось. Я говорю не о стоит или нет, а о том, что можно быть там, а на самом деле отсутствовать.

Майло не ответил.

— Ладно, — сказал Клайн, — допустим, вы мачо и можете делать это даже с банкой печенки. Я же ощущаю пустоту. Она всегда отсутствовала. Мы решили остаться друзьями, но и из этого ничего не вышло.

— Почему?

— Потому что мы не нравились друг другу. — Клайн слегка отступил, видимо, сообразив, какие можно сделать выводы из этого заявления. — Послушайте, в последний раз я ее видел, наверное, полгода назад. С той поры у меня было две подружки; если хотите поговорить с ними, милости просим — они вам расскажут, какой я белый и пушистый.

Он быстро назвал имена, Майло записал.

— Вы в самом деле собираетесь им звонить? Глупо. Хотя валяйте, почему бы и нет; может, в случае с Лори это сработает мне на пользу и она снова мною заинтересуется.

— Почему?

— Я буду для нее выглядеть опасным и все такое, — объяснил Клайн. — Я безопасен, и в этом моя загвоздка. Лори считает, что я такой средний, что почти ничего собой не представляю. Да я и сам так себя ощущаю. Не ем, не сплю, а теперь вы еще разрушили мою карьеру. — Рори визгливо рассмеялся. — Черт, может, лучше перерезать себе вены? — Он потер руки. — И это будет на вашей совести.

Майло промолчал.

— Знаю, я все знаю. Надо отдохнуть, заняться йогой, пить витамины. Звучит как реклама спортзала. Я отдохну, когда сдохну.

— Тогда, полагаю, Кэт сейчас отдыхает, — спокойно произнес Майло.

Клайн захлопнул рот и попытался стоять неподвижно, ограничившись раскачиванием на каблуках.

— Поверить невозможно.

Майло спросил его, где он был, когда Кэт Шонски ушла из клуба.

— Здесь, — ответил Клайн.

— В Лос-Анджелесе?

— Здесь, — повторил Рори. — Работал.

— Работали в выходные?

— Что такое выходной? Если хотите, можете проверить по журналу охраны, но, умоляю вас, не делайте этого. Мне только хуже будет.

— Вы часто так делаете? — поинтересовался Майло.

— Что именно?

— Работаете по выходным?

— Черт, да. Иногда я по нескольку дней не ухожу домой. Эд Ламока двадцать лет назад установил рекорд: десять дней не мылся. Извел всех придурков радиоактивными амбициями и космической телесной вонью. Они испарились быстро, эти придурки, в основном уроды из Лиги плюща, которые считали, что прямиком из Гарварда попадут к Брэду Питту. Я учился в Калифорнийском университете, меня подгонял голод.

— Что вы можете сказать нам о Кэт Шонски? — спросил Майло.

— Большая притворщица, — ответил Клайн. — Не только в смысле этого, во всех отношениях. Как будто ей хотелось прожить жизнь другого человека.

— Чью, например?

— Кого-нибудь богатого и ленивого. Второе качество у нее уже наличествовало.

— Она вам не нравилась.

— Я уже это сказал.

Мы задали еще несколько вопросов, упомянув о роскошных лимузинах и сексуальных отклонениях. Все это прошло мимо Клайна, который мог говорить только о себе.

Когда мы повернулись, чтобы уйти, он остался стоять.

— Вы можете возвращаться на работу, — разрешил Майло.

Клайн не двинулся с места.

— Послушайте, если из этого получится большая история, которую смогут использовать Брэд, Уилл или Рассел, дайте мне знать. Я позабочусь, чтобы вы тоже на этом хорошо заработали.

— Надо же, спасибо, — улыбнулся Майло.

— Чудненько! — И Клайн рысью рванул назад.

Пока Майло вез нас к Валли, я дозвонился до одной из подружек Рори Клайна, юриста по имени Лори Бонхардт. Та отозвалась о нем как «нюне и половой тряпке» и заявила, что никакой склонности к насилию в нем не наблюдала. Потом поинтересовалась:

— Что он натворил?

— Он знает человека, который попал в беду.

— Знает человека? — Лори засмеялась. — Если это все, забудьте. Для агрессии требуется усилие, а единственное, к чему стремится Рори, — это выпить и поспать. Я ему советовала начать что-нибудь принимать, может быть, это разбудит его тщеславие. Моя собачонка постоянно пристраивалась к его ноге, а Чи не позволяет себе таких телодвижений ни с кем другим. Знаете, что это означает?

— Склонность к покорности, — ответил я.

— Мужчина второго сорта. Натуральный вице-президент.

Когда Майкл Браунинг услышал о несчастье, случившемся с Кэт, глаза его увлажнились.

Грудь колесом, борода цвета ржавчины, пять футов шесть дюймов в ботинках на толстой подошве, грубые руки лесоруба с волосатыми запястьями. На нем была желтая с синим рубашка, красный галстук из сверкающей парчи, завязанный большим узлом, и кожаные плетеные подтяжки. А также замшевые туфли цвета кофе с молоком в прекрасном состоянии.

Офис Браунинга размещался на первом этаже и представлял собой квадратную клетушку среди дюжины других таких же в огромном зале.

Разговаривал он с легкостью. Кэт перестала с ним встречаться четыре месяца назад, узнав, что он женат.

— Я не пытался ее обмануть. У нас с женой были проблемы: Дебби ходила на сторону, я тоже. Я встретил Кэт в баре «У Леонардо», он теперь закрыт. Кэт узнала о Дебби, когда та позвонила мне по сотовому, а я был в тот момент у нее. Дебби ко всему отнеслась спокойно, но Кэт заявила, что не желает заполнять пустое пространство, и выгнала меня. Я ее не виню. — Он смахнул пальцем слезу. — Все так печально. Она была милой девушкой.

Впервые кто-то употребил это определение в отношении Кэт.

— Вы расстались по-дружески? — уточнил я.

— Конечно, — подтвердил Браунинг. — Кэт была права, что не хотела, чтобы ее использовали. Я ей сказал, что мне очень жаль. Она ответила, что прощает меня, но мы оба знаем, что у нас уже ничего не может быть как раньше.

— Вы видели ее после этого?

Закусив клок бороды, он немного пожевал его, потом перевел глаза влево.

— Не часто.

Мы с Майло ждали.

— Только жене не говорите, ладно? — попросил Браунинг.

— Она уже не относится к этому спокойно?

— Мы снова сошлись. Через два месяца ждем ребенка.

— Поздравляю, — сказал Майло.

— Как часто вы виделись с Кэт после разрыва?

— Нельзя сказать, что мы «виделись», — уточнил Браунинг. — У нас не было постоянных взаимоотношений.

— Но…

Бухгалтер одарил нас улыбкой, которую, видимо, считал очаровательной.

— Была парочка выходных, фирма устраивала экскурсии… — Он огляделся вокруг. Симфония компьютерных кликов не снизила темпа — никто за нами не наблюдал.

— Куда были эти экскурсии и когда? — спросил Майло.

— Палм-Спрингс и Мишн-Бей. Насчет когда… — Браунинг просмотрел свой ежедневник и назвал даты.

Девять недель и меньше месяца назад.

— Она сама приезжала туда, или вы ехали вместе?

— В Палм-Спрингс она приехала сама, а в Сан-Диего мы отправились вдвоем. Пожалуйста, не говорите Дебби! Мы сейчас счастливы, а это может нас поссорить.

— Вне сомнений, — согласился Майло.

— Послушайте, — взмолился Браунинг, — я все вам честно рассказал. Если бы даже у меня и были причины лгать, я бы не стал, потому что не умею. Дебби всегда говорит, что игрока в покер из меня бы не вышло.

Майло спросил, где он был в ту ночь, когда исчезла Кэт.

Майкл снова полистал ежедневник, и кровь отлила от его лица. Майло взял из его рук блокнот.

— Здесь сказано: «ВСТРЕЧА, вычеты в конце года, ТЛ». Что это означает?

— Шифр, — пробормотал Браунинг.

— Для чего?

— Неужели это важно?

— Теперь да.

— Сэр, я никогда бы не причинил вреда Кэт. Нас связывала только симпатия.

— Пока она не вышвырнула вас вон.

— Когда мы были вместе, наши отношения были любовными, клянусь. Даже если бы я хотел, я не сумел бы соврать, да у меня и нет для этого повода. Часть меня на самом деле любила Кэт. Я точно не стал бы ей вредить.

— ТЛ, — напомнил Майло.

Браунинг откинулся в своем низком крутящемся кресле. Сиденье крякнуло.

— Если не станете впутывать сюда Дебби.

— Еще одна женщина?

— Ничего серьезного, простая интрижка. Вам действительно нужны подробности?

— Можете не сомневаться, мистер Браунинг. И мы их узнаем, чего бы нам это ни стоило.

— Ладно, ладно. Тенишия Лоуренс. Она была интерном из колледжа Балл и, лето проработала под моим руководством, позднее обратилась за рекомендацией для поступления в бизнес-школу при университете. Одно повлекло за собой другое.

— Вы хотели убедиться, насколько она квалифицированна?

— Тут все было взаимным, — возразил Браунинг. — Если бы ей нужна была только бумажка, она могла бы просто позвонить.

Майло улыбнулся.

— И это было ваше первое свидание с мисс Лоуренс?

— Строго говоря, нет. Мы встречались немного, когда она была интерном. — Он коснулся края своего стола. — Она чернокожая.

Последовала пауза, вызванная неуместностью последнего замечания. Потом Браунинг сказал:

— Ей двадцать, совершенно потрясающая, ноги до бесконечности. Знаете, я не собираюсь искать себе оправданий, уж такой я есть.

— Давайте мне номер ее телефона, — потребовал друг.

— Как насчет того, что я снабжу вас фактами? Мы с Тенишией провели те выходные вместе — Дебби ездила к матери. Я могу показать вам счета за гостиницу.

— Номер.

— Счетов недостаточно?

— Если мисс Лоуренс подтвердит вашу версию, тогда, возможно, и достаточно.

— «Возможно»? — На красном лбу Браунинга выступил пот. — Я не волнуюсь о Кэт, но Дебби…

— Если вы не убивали Кэт, Дебби не узнает, что мы были здесь.

Браунинг шумно выдохнул:

— Спасибо! Большое спасибо. Я вам очень признателен.

— Не вздумайте позвонить мисс Лоуренс до нас, — предупредил Майло. — Мы все равно узнаем.

— Разумеется, мне это даже не приходило в голову. — Браунинг протянул руку для пожатия, но Майло сделал вид, что ее не заметил.

Напоследок я поинтересовался:

— Когда вы в последний раз видели Кэт, она что-нибудь говорила о столкновении с покупателем?

— Покупателем?

— У нее на работе.

— А, вы об этом, — сообразил Браунинг. — Если вы думаете о том, о чем, я подозреваю, вы думаете.

Мы ждали.

Майкл вздохнул:

— Тот урод, да? Трансвестит или еще кто, верно?

— Расскажите нам, что вы узнали от Кэт.

— Она сказала, что он выглядел пронырой и показался ей скользким. Она решила, что это уморительно. Вроде бы она посмотрела на него так, будто говорила: «Что это вы такое здесь делаете?» Кэт так умеет.

— Как «так»?

— Быть агрессивной. — Он пожал плечами. — У такого поведения есть свои плюсы.

— Как мужчина прореагировал на ее выступление?

— Она сказала, что он рассердился и сбежал, а она порадовалась, что сумела пристыдить его.

— Как она его описана?

— Гм… — задумался Браунинг, — да никак не описала.

— Совсем?

— Только сказала, что он был крупным, интересовался большими размерами. Это ее сильнее всего рассмешило: мужик в платье для коктейлей шестнадцатого размера.

— Что еще она говорила?

— Дело в том, — признался Браунинг, — что я был не в настроении продолжать это обсуждение.

— Почему?

— Нам было хорошо. Меньше всего мне хотелось говорить об этом извращенце.

— Вы испортили ей настроение, — заметил я.

— Это она испортила настроение мне, — не согласился Браунинг. — Кэт была всегда готова и вела себя очень шумно. Иногда она заходила так далеко, что можно было подумать, будто она притворяется. Но это не так.

— Откуда вы знаете?

— Со мной никто не притворяется. Нет нужды.

— Мистер Трудоголик и мистер Аморальный Кретин, — подытожил Майло. — Что-что, а выбрать она умела.

Он гнал машину к городу, срезая повороты вдоль каньона Колдуотер.

— Ты вовремя сообразил заговорить о том клиенте, который выбирал платья.

— Браунинг был последним любовником Кэт, так что я надеялся, что она с ним поделилась.

— Спальные разговоры… похоже, девчонка рассказывала всем, кто соглашался ее слушать.

— Гордилась, — уточнил я, — тем, как она себя с ним вела.

— Проявила агрессию не с тем парнем? Как ты считаешь, достойны ли эти два джокера особого внимания с нашей стороны?

Я начал рассуждать:

— У Клайна довольно гнева и наркотической импульсивности, чтобы навредить Кэт, если бы она застала его в неудачный момент. Но у него нет явного мотива, да и сам он представляется мне слишком заведенным, чтобы выполнить что-то, столь тщательно продуманное. Думаю, регистрационные журналы охранки обеспечат ему алиби, но я определенно попытаюсь заполучить их. Браунинг более покладист, но и сильнее напуган. Он легко лжет, привык манипулировать людьми, и я не сомневаюсь, что он не задумываясь убрал бы Кэт или любого другого, кто встал бы на его пути. Но его алиби еще легче подтвердить.

— Тенишия Лоуренс, — сказал Майло, вытаскивая блокнот из кармана. — Давай поторопимся, пока старина Майки ее не предупредил. Твоя очередь, мне надо за руль держаться.

Я включил голосовую связь и набрал записанный им номер. Ответил высокий, журчащий женский голос.

— Это Ниш.

Когда я объяснил ей, зачем звоню, сопрано сменилось альтом.

— У меня неприятности?

Я назвал дату.

— Нам нужно знать, были ли вы в этот день с Майклом…

— Он вам рассказал? — Голос девушки дрогнул. — Предполагалось, что все будет в глубокой тайне.

— Так может и остаться, — пообещал я.

— Пожалуйста, — попросила она. — Мои родители…

— Так это правда или нет, Тенишия?

— Гм… откуда мне знать, что вы из полиции?

— Если хотите, мы можем заехать лично.

— Нет-нет, все в порядке.

— Так вы были с Майклом?

Молчание.

— Тенишия?

Голос маленькой испуганной девочки произнес:

— Да, была. Мой папа — капитан у пожарных, и в те выходные он повез маму на встречу на озере Эрроухед. Там собирались все бригады, которые тушили большой пожар в Лагуне. Майкл хотел приехать к нам домой, но я не разрешила. Ни за что. Он бы очень выделялся.

— Почему?

— Мы живем в Ладера-хейтс.

Зажиточный черный пригород.

— Куда вы с Майклом ходили? — спросил я.

— Вы правда никому не скажете?

— Если вы не лжете, нам нет нужды об этом распространяться.

— Ладно… Майкл забрал меня от школы, и мы поехали в гостиницу.

— В какую?

— «Дэйсайд».

— Это где?

— Около аэропорта. Не знаю, как называется улица. Мы пробыли там весь день. Смотрели фильмы. «Свадебный распорядитель» и «Начало» с Умой Турман и Мерил Стрип, потому что это один из моих самых любимых фильмов. Майкл не возражал, ему нравятся женские фильмы.

— Что потом?

— На следующий день мы поехали на Лонг-Бич, посетили аквариум. Я раньше там не бывала.

Молчание.

— Он очень красивый, — произнесла она. — В смысле аквариум.

— Что произошло потом, Тенишия?

— Ничего.

— Вы остались в Лонг-Бич.

— Это… прозвучит… мы просто получали удовольствие.

— Куда вы поехали?

Тяжелый вздох.

— В другую гостиницу. «Бест Уэстерн», около аэропорта. На следующий день мы вернулись домой. То есть не сразу. Сначала мы поужинали в «Сиззлере», затем проехали через Палос-Верде, чтобы полюбоваться на океан. Потом мы поехали в дом Майкла на Гранада-хиллз. Я очень нервничала, боялась туда ехать, но было уже темно и Майкл сказал, что все в порядке. На следующее утро он отвез меня в школу. У меня не было уроков до часа, поэтому мы позавтракали в студенческом городке, немного погуляли и он уехал на работу. У меня будут неприятности?

— Нет, если все, что вы рассказали, правда.

— Клянусь, все правда!

— Значит, весь уик-энд вы точно провели с мистером Браунингом?

— Я больше не стану с ним встречаться, — пообещала девушка. — Он для меня слишком стар. А у него неприятности?

— Вам по этому поводу не стоит беспокоиться.

— Ладно, но я в самом деле больше не буду с ним встречаться. Вам ведь не нужно будет снова звонить, правда? Иногда мою трубку берет папа.

— Все в ажуре, Тенишия.

— Большое вам спасибо. Спасибо.

— Бедная девушка, — хмыкнул Майло, — мы вполне могли подтолкнуть ее к воздержанию.

— Если она будет держаться подальше от Браунинга, — не согласился я, — можно считать, что мы сегодня сделали доброе дело.

— Подонок. Жаль, что он не наш парень.

Майло позвонил, чтобы узнать, не оставлены ли ему послания. Была записка от Гордона Беверли, который хотел узнать, нет ли новостей. Мой друг позвонил ему и несколько мучительных минут пытался его утешить.

Еще один звонок полицейскому, надзирающему за Брэдли Майсонетте, снова закончился тирадой, выполненной мужским голосом. Майло оставил раздраженное послание и набрал номер домашнего телефона Уилсона Гуда.

— Не отвечает. Пропади он пропадом со своим гриппом! Пошли, поставим у него прослушку.

ГЛАВА 19

Никаких машин за проволочным забором Уилсона Гуда. Никакого ответа на звонок.

Связавшись со школой Святого Ксавьера, мы убедились, что тренер Гуд все еще числится в больных.

— Возможно, — предположил я, — он поехал к врачу?

Майло оценил вид, заглянув в узкий промежуток между домами.

— Парень неплохо устроился в жизни… Ладно, вернемся к нашим баранам.

Шон Бинчи помахал ключами от «бентли».

Его присутствие в офисе означало, что там негде повернуться, а вскоре нечем будет дышать.

— Губель спокойно их отдал? — спросил Майло.

— Пришлось немного потрудиться. Я решил, что, если расскажу ему про Шонски, он быстрее согласится, но эффект оказался обратным. Мужик аж зашелся и начал вопить что-то вроде «Не рассказывайте мне про такие ужасы!». Ему не понравилось, что его машину использовали, но я сумел доказать, насколько для нас важно ее осмотреть.

— Где сейчас машина?

— На стоянке через дорогу. Парочка полицейских в форме видела, как я приехал, они от души повеселились. Это незабываемо! Все таращатся.

— Уверен, — кивнул я, — Кэт Шонски тоже обратила на нее внимание.

Бинчи заметил:

— Многие девушки доверились бы человеку с такой машиной.

— Ладно, Шон, — сказал Майло, — на тебя еще будут пялиться всю дорогу до автолаборатории. Я позвоню и договорюсь насчет бумаг.

Бинчи ухмыльнулся и покрутил воображаемый руль.

— Что-нибудь еще, лейтенант?

— Пока достаточно.

— Похоже, я разворошил осиное гнездо, а? Когда сразу позвонил вам?

— Это гнездо совершенно определенно надо было разворошить, Шон.

— Дичь, правда?

— Без дичи жизнь была бы скучной, приятель.

— Кстати, если мне вдруг удастся получить шанс вернуться в убойный отдел, как вы считаете, мне стоит им воспользоваться?

— Я думаю, ты должен поступать так, как тебе хочется.

— Значит… вы не возражаете?

— С чего бы мне возражать?

Бинчи кивнул и удалился.

— Возможно, у него есть будущее, — предположил я.

— Почему ты так решил?

— Он разворошил осиное гнездо самостоятельно.

Я вернулся домой, погулял с Бланш, съел с Робин пиццу и проверил свою электронную почту.

Куча «срочных» сообщений: шесть псевдоподсказок по поводу биржи, реклама двух разных типов органической виагры и послание от Янсона Бласко с DarkVision.net, желающего знать, не нашел ли я чего-нибудь новенького насчет убийств Брайт и Тран. Он сообщал, что обнаружил фотографии одной из голов, которые Джеффри Дамер хранил в своем холодильнике («абсолютно настоящие, и не спрашивай, где я их взял»).

В конце я обнаружил послание от шерифа Джорджа Карденаса.

Доктор Делавэр, похоже, Анселл Брайт никогда не владел никаким имуществом под именем Дейл в Калифорнии. В последний раз он регистрировал свою машину в тот год, когда умерли его родители, и указывал в качестве адреса их дом в Сан-Франциско. Завтра я постараюсь переслать вам его фото с регистрационной карточки. Дом был продан за 980 тысяч долларов вскоре после смерти мистера Брайта и затем перепродавался еще дважды. Мне удалось найти человека, который купил его в первый раз. Сделка осуществлялась через агентов, и он никогда лично не видел Анселла, зато он подтвердил, что продавал дом именно Анселл, так что мы можем быть уверены — парень отхватил кругленькую сумму. Возможно, он уехал из штата, чтобы получить больше удовольствия от своих денег.

Я не смог получить доступ к архивам социального страхования без ордера, но, возможно, у полицейского управления Лос-Анджелеса дубинка покрепче. Я также вспомнил, что Леонора будто бы говорила миссис Уэмбли, что Анселл кормил бездомных. Я поинтересовался несколькими такими группами в Сан-Франциско, поговорил кое с кем, но никто не помнит ни Анселла, ни Дейла Брайта.

С наилучшими пожеланиями,

Джордж Карденас

Девятьсот восемьдесят тысяч — серьезный мотив. Больше миллиона, если родители Анселла оставили еще акции, облигации, наличные или другую недвижимость.

Тони Манкузи тоже должен был стать миллионером, как только его мать уберут с дороги.

При подобном стимуле оплата наемного убийцы превращается в отличное капиталовложение, если отбросить в сторону такие мелочи, как человеческая порядочность. И с какого бока тут убийство Кэт Шонски?

Я прикидывал и так и эдак и пришел к выводу: ни с какого. Если ее достал тот же самый убийца, то мотив должен быть личным. Агрессивная молодая женщина бросает вызов любителю переодеваний, у которого имеются тайны, более серьезные, чем выбор туалета.

Здесь я снова вспомнил про женственные манеры Тони Манкузи и что Дональд Браген говорил, будто Брайт «щебетал» по телефону. Да и Дейл — двуполое имечко…

Наемный убийца, обожающий французские платья, знакомится с похожим на него типом и организовывает общее дело?

Подтексты…

Если Тони ведет тайную жизнь, наблюдение за его квартирой рано или поздно принесет плоды. Найти же Дейла через девять лет после убийства его сестры будет значительно сложнее.

Я снова вернулся к компьютеру и принялся разыскивать кухни, которые варят суп для бедных, и соответствующие миссии в Лос-Анджелесе.

Через пятнадцать минут я распечатал три страницы. Приятно было узнать, что наш город думает не только о своем собственном эго и налогах. Я сделал несколько звонков, но большинство офисов уже закрылись до следующего утра. Люди же, с которыми мне удалось поговорить, никогда не слышали об Анселле или Дейле Брайте.

Я уже собрался выключить компьютер, как получил новое электронное послание.

Доктор Делавэр, это снова Джордж. Я только что вернулся с ложного вызова по поводу енота от Мэвис, и это напомнило мне о приютах для животных. Леонора говорила, что Дет был жесток с животными, но притворялся, будто это не так. Разве мы здесь не имеем дело с раздвоением личности? Короче, я нашел группу, где он работал добровольцем, называется «Лапы и когти». Женщина, ведающая филиалом в Беркли, помнит Брайта, потому что она работала с ним еще тогда, когда сама была добровольцем. Она сказала, что однажды он не появился, и когда она позвонила, ей сообщили, что номер отключен. Она помнит это очень хорошо, потому что девять лет назад после Пасхи кто-то выбросил крольчат и Брайт очень хорошо о них заботился, но через несколько дней ушел в самоволку. Получается, что это произошло за месяц до убийства Леоноры и Вики Тран, так что, возможно, он решил заняться подготовкой к убийству. Или Мэвис ошибается и он всего лишь нормальный парень, которому надоело убирать кроличье дерьмо. Если вы заинтересуетесь, мою осведомительницу зовут Шанти Молони. Номер ее телефона 415…

Когда я набрал Шанти Молони, она очень удивилась:

— Bay! Тот коп сказал, что вы можете позвонить, но я не думала, что это произойдет так быстро.

— Я очень вам признателен за то, что вы согласились поговорить со мной.

— Честно скажу, я не большая поклонница полиции. Когда я училась в Калифорнийском университете, силы правопорядка для меня ассоциировались со слезоточивым газом и дубинками. Но наверное, если Дейл и в самом деле сделал нечто столь ужасное… Вы действительно считаете, что он виноват? Потому что часть меня говорит, что это невозможно. Дейл так активно выступал против насилия.

— Но? — продолжил я.

— Что «но»?

— Другая ваша часть…

— А, мне просто показалось странным, что он так неожиданно исчез из вида, никому ничего не сказав.

— Каким был Дейл?

— Преданным, как я уже говорила. Он утверждал, что вегетарианец, и никогда не носил кожу.

— Утверждал?

— Вообще-то у меня нет никаких оснований в нем сомневаться.

— И все же вы сомневаетесь?

— Вы что, умеете читать чужие мысли?

— Я простой смертный, пытающийся добыть какие-нибудь факты, — улыбнулся я. — Сделал ли Дейл что-нибудь, что заставило вас усомниться в его искренности?

— Нет, ничего. Я даже не знаю, можно ли этому верить.

Я ждал.

— Иногда трудно различить, что серьезно, а что пустяк… — И снова мертвое молчание.

— Миссис Молони…

— Ладно, ладно. После того как Дейл перестал появляться, я как-то сказала еще одному добровольцу, что пыталась до него дозвониться, выяснила, что номер отключен, и забеспокоилась, все ли с ним в порядке. А тот человек сказал: «О, он в полном порядке, недавно видел его в „Тадич-грил“». Это старый ресторан в Сан-Франциско. Я сказала: «Отлично, по крайней мере я теперь знаю, что ничего дурного с ним не случилось. И все же удивляюсь, почему он так внезапно перестал приходить в приют». А тот человек рассмеялся и сказал: «Похоже, Дейл внезапно изменился». Я спросила, что он имеет в виду, и он рассказал, что Дейл сидел один в кабинке над ужином настоящего гурмана — сначала огромная тарелка устриц, затем ему подали телячью отбивную и коктейль из крабов. Это меня достало. Я вегетарианка, но ем яйца и молочные продукты, Дейл же утверждал, что он полный вегетарианец, и любил разглагольствовать об этической ценности отказа от всего мясного и пользе такового отказа для здоровья. А тут он с жадностью ел плоть?

— Он притворялся, — сказал я.

— Наверное, он меня одурачил. Если рассказ того человека был правдой, конечно. Но в одном он не притворялся — в своем трогательном отношении к несчастным животным. Никто не возился с ними с большей нежностью.

— Крольчатами?

— Чья-то дурацкая идея подарка на Пасху. Речь идет о новорожденных, с большой палец величиной. Дейл сидел с ними всю ночь, кормил из пипетки. Когда я уходила, он все еще был там.

— Но зачем другому добровольцу выдумывать такую историю?

— Давайте скажем так: они с Дейлом не были большими друзьями.

— Не будете ли вы так любезны назвать его имя?

— Брайан Лири, но это вам не поможет — он ушел из жизни шесть лет назад. СПИД.

— Есть еще кто-нибудь в приюте, кто бы помнил Дейла?

— Нет, — ответила она. — В смену после полуночи работали только мы втроем. Я вышивальщица и работаю дома, так что у меня нет фиксированных рабочих часов, а Брайан трудился санитаром в госпитале в Сан-Франциско с трех до одиннадцати; во сне не слишком нуждался, вот и приезжал после работы.

— А Дейл?

— Дейл проводил в приюте больше времени, чем все остальные. Ни о какой работе он никогда не упоминал. Мне даже казалось, что существовали какие-то семейные деньги.

— Почему?

— То, как он одевался — одежда мятая, но очень хорошего качества, — как держался… Я хорошо чувствую классовые различия.

— Почему он не ладил с Брайаном?

— Даже не могу сказать. Брайан по большей части занимался кошками, он их обожал. Мы с Дейлом делали все остальное, что требовалось.

— Брайан никогда не говорил, что он не любит Дейла?

— Нет. Думаю, они просто не совпадали характерами. Я же была посредине и считала, что оба славные парни.

— Брайан случайно оказался в ресторане в тот вечер?

— Не следил ли он за Дейлом? Да нет, у него там была назначена встреча с каким-то врачом.

— Имени не помните?

— Вы, наверное, шутите, — рассмеялась Шанти. — Во-первых, Брайан никогда не называл мне его имени, во-вторых, прошло почти десять лет.

— Попытка не пытка, — сказал я.

— Правда, я не могу себе представить, что Дейл мог совершить такое преступление. Но, увы, мне пора…

— Каким образом Дейл попал в приют?

— Вошел однажды вечером и предложил свои услуги в качестве добровольца. Я была по горло в брошенных щенках и страшно обрадовалась. Он сразу же приступил к работе: начал чистить, кормить, проверять, нет ли блох. Он был просто замечательным.

— Не могли бы вы его описать?

— Крупный, — произнесла Шанти Молони.

— Высокий или толстый?

— И то и другое. По меньшей мере шесть футов, а возможно, и выше. Он не был откровенно толстым, но лишний вес имелся.

— А волосы какого цвета?

— Светлые — грязновато-блондинистые, но он их красил. И длинные, закрывали лоб. Они всегда казались чистыми и блестящими, по-настоящему блестящими. Именно это я имела в виду, когда говорила о классовых различиях. Он носил мягкие туфли и ремень. Но всегда казалось… Наверное, я хочу сказать, что он умудрялся выглядеть изысканным.

— Дейл когда-нибудь рассказывал о своей семье?

— Нет.

— Никаких подробностей о личной жизни?

— Тот, другой коп задавал мне тот же вопрос, и я неожиданно поняла, что тема семьи Дейла никогда не поднималась. Я бы назвала его закрытым человеком, но не холодным, как раз наоборот. И деловым, он очень старательно работал.

— Больше никаких физических деталей не помните?

— Борода у него была темнее волос, темно-русая.

Первое упоминание о бороде.

— Окладистая борода или просто бородка?

— Она полностью закрывала его лицо. Напоминала мне того снежного человека, которого показывали по телевизору, — Гризли, как там дальше… Адаме? Но Дейл не был снежным человеком.

— Слишком изыскан?

Она засмеялась:

— Можно и так сказать.

— Гей?

— Такое можно предположить. Так где он оказался?

— Как раз мой следующий вопрос.

— Вы считаете, что я должна это знать? — удивилась Молони.

— Вы никогда не говорили с ним о путешествиях?

— Ну, Дейл упоминал, что любит большие города.

— Какие, например?

— Париж, Рим, Лондон, Нью-Йорк. Может быть, Мадрид. Я это запомнила только потому, что они в тот раз сцепились с Брайаном. Брайан сказал, что, если человек любит животных, он не может любить большие города, которые разрушают их среду обитания, а Дейл пустился в рассуждения о кошках в Риме, как они выжили и благоденствовали. Затем Брайан сказал, дескать, вся городская жизнь — клише: апрель в Париже и так далее, а Дейл возразил, что некоторые клише действительны, потому что точны. Великие города так называются именно потому, что они и в самом деле великие, а если Брайан думает, что Сан-Франциско — современный город, то он наивный человек. Этот спор продолжался довольно долго, а потом они вернулись к работе.

— Дейл упоминал еще какие-то места, которые ему нравятся?

— Не припоминаю.

— Значит, он не был похож на Гризли Адамса, — задумчиво повторил я.

— Ногти у него всегда были чистыми, он делал маникюр и пользовался лосьоном. Марку назвать не берусь, но что-то очень приятное, с запахом лимона.

— Что-нибудь еще?

— А разве этого не достаточно? После всех этих лет я думаю, что выступила очень даже неплохо. Настоящая энциклопедия.

— Верно. Вот почему я норовлю перевернуть еще страничку. Значит, Дейл хорошо обращался с животными?

— Более чем хорошо, — твердо сказала Шанти Молони. — Нежно. Особенно с маленькими. Не только с недавно рожденными, просто с мелкими. Особо любил щенков и тоев, мог успокоить самого скандального зверька. У меня даже было ощущение, что у него имелся опыт обращения с мелкотой.

ГЛАВА 20

Фотографию Анселла Деннонда Брайта с регистрационной карточки я получил на следующее утро — снимок тринадцатилетней давности, когда изображенному на нем человеку было двадцать девять.

Шесть футов два дюйма, русый блондин, нуждается в линзах. Выражение лица спокойное, в глазах ничего зловещего.

Шанти Молони описала его очень точно: светлые прямые пряди волос спереди до бровей, а по бокам и сзади веером закрывают плечи. Широкая темно-русая борода закрывает все лицо от кадыка до глазниц. В общем, кроме волос, ничего не видно.

Искусство камуфляжа!

Не объясняет ли это вранье парня насчет того, что он не ест мясо? Он манипулировал Шанти Молони, вот только с какой целью? Брайт никогда не получал ни пенни за свою работу в приюте.

Чем же объяснить его поведение? Страстью к игре или желанием казаться праведником? Или и тем и другим?

И все эти волосы: костюм, данный природой.

Я вспомнил о показаниях свидетелей, видевших убийц. Клетчатая кепка, старческое шарканье ногами, бросающаяся в глаза тачка. В целом умное театральное представление.

В случае с Кэт Шонски одного лимузина было явно недостаточно, чтобы лишить ее бдительности. И я подумал, не пошел ли убийца дальше.

Разгневанный мужчина, предпочитающий модные платья и высокие каблуки, все еще кипящий от злости после насмешек Кэт? Можно ли представить месть слаще, чем возможность вывалять ее в грязи?

Я представил себе, как большой черный лимузин бесшумно подкатывает к «мустангу», в котором сидит девушка. С пассажирской стороны опускается стекло и показывается голова водителя в парике. На нем модное платье, возможно, даже изящная нитка жемчуга для убедительности.

И красивый прозрачный шарф.

Водительские права Кэт — символ ее личности — были засунуты ей в промежность.

Некоторые убийцы берут у жертв сувениры, другие их оставляют. И это всегда послание.

Вот что мог хотеть сказать убийца Кэт Шонски: «Ты не та женщина, за которую себя выдаешь. Никто не смеет смеяться надо мной безнаказанно».

Кэт. Так называют кошек. Невозможно устоять.

Майло позвонил вскоре после двух часов, зевая, поздоровался и тут же раскашлялся.

— Рок-н-ролльная пневмония или грипп буги-вуги? — спросил я.

— Ох, слушай, слишком рано для шуток.

— Уже середина дня.

— А кажется, что только рассвело… Черт, ты прав! Провел еще огромное количество времени впустую, наблюдая за квартирой Тони, вернулся домой в шесть, завалился спать, но в семь меня поднял срочный звонок. Это был полицейский, надзирающий за Брэдли Майсонетте. «Мне показалось, вы очень обеспокоены, лейтенант, поэтому я решил позвонить вам пораньше». Я еле дышу, а этот поганец измывается. И знаешь, какие новости он мне сообщил? Брэдли отсутствует уже семь недель, но волноваться не стоит, он уже не раз пропадал надолго, а потом всегда появлялся.

— Путешествия наркомана? — предположил я.

— Да уж, он не похож на завсегдатая музеев и театров. Этот полицейский о нем не слишком волнуется, поскольку имеет длинный список мужиков с большей склонностью к насилию, которые тоже куда-то подевались. Говорит, Майсонетте не пойдет на преступление, пока не использует все легальные пути добычи денег.

— Он работает?

— Попрошайничает, сдает кровь. Диагноз его полицейского надзирателя — «заниженная самооценка».

— У нас теперь все врачи, — заметил я.

— В конечном итоге благодаря последнему посланию Карденаса. Я заставил этого идиота согласиться хоть немного поискать своего подопечного. Ты сумел дозвониться той покровительнице животных?

Я вкратце изложил ему содержание разговора с Шанти Молони.

— Маленькие собачки, — хмыкнул Майло. — Как те, что пропали у Леоноры?

— Если за убийством в «Оджос негрос» стоит Дейл, — невесело пошутил я, — приятно думать, что он взял собачек покойной в качестве домашних любимцев.

— Любит собак, ненавидит сестру.

— Носит туфли из растительных материалов и тайком ест мясо.

Майло пропел мелодию хора из «Два лица у меня» Луи Кристи, а я добавил:

— Он также подходящего размера для убийцы Эллы, ковбоя и любителя женских платьев.

— А размер для него важен… любит великие города, а? Заполучил крупное наследство, поездил по миру, обосновался в Лос-Анджелесе?

— Может быть, тут все дело в погоде. — Я поделился с ним моей версией насчет женщины с шарфом.

— Светская дама в машине ценой две сотни тысяч долларов — почему бы и нет? Теперь осталось только, чтобы этот тип сам пришел к нам и признался.

— Пока этого не случилось, подумай вот о чем: один из городов, которые он называл Молони, был Нью-Йорк. Старая территория твоего шефа. Почему не начать оттуда и не посмотреть, не было ли там убийств, связанных с роскошными черными лимузинами? А вдруг Брайт оставил за собой какой-нибудь бумажный след из Сан-Франциско?

Майло промолчал.

— Какие-то проблемы?

— Нет, — ответил он, — наоборот. Шанс показать свою преданность его высокоблагородию.

— Ты в нем сомневаешься?

— Пока он такой праведник, каким только может быть политик, но я вроде того типа, который наклеивал бумажки на бампер: «Сомневайся во власть имущих». Нью-Йорк, Нью-Йорк… Я бы подумал о Риме, но мой итальянский несколько заржавел. Ладно, отсканируй фотографию Брайта, пришли мне, и я нанесу визит Самому.

Через три часа он уже стоял у моей входной двери, свежевыбритым, в ярко-синей рубашке под грубым серым пиджаком, при зеленом галстуке с рисунком в виде коричневых укулеле, брюках хаки, серых ботинках с круглыми носами и в красных вискозных носках.

Обычно Майло прямиком направлялся в кухню, но на этот раз остановился в дверях. Глаза его плясали, а губы изогнулись в устрашающей гримасе, которая, как я знал, сходила у него за улыбку.

— Его превосходительство кое-кого пробудили, и мы в темпе получили данные из Жилищного департамента Нью-Йорка. Мистер Дейл Брайт никогда не владел никакой собственностью, но его имя всплыло в связи с петицией по поводу перестройки промышленных помещений в кондоминиумы восемь лет назад.

— За или против?

— За.

Я уточнил:

— После получения наследства прошел какой-то год, и вот он уже в своем любимом американском городе и пытается проникнуть на рынок недвижимости?

Вместо ответа Майло направился в мой офис, включил компьютер и, напечатав в поисковой строке «518w.35th st NY 10001», получил шесть вариантов ответа. Все из газетных отчетов, вариации на одну и ту же тему.

Он вызвал «Нью-Йорк пост».

Исчезнувшая пара. Проблемы с кондоминиумами

Таинственное исчезновение жившей на Манхэттене пары, задействованной в конфликте между хозяином дома и жильцами, продолжает озадачивать лучшие умы Нью-Йорка. Три недели назад арендаторы Поль и Дороти Сафран ушли из своей квартиры на Тридцать пятой улице, чтобы посетить постановку, идущую вне Бродвея в Нижнем Манхэттене. После этого их никто не видел и ничего о них не слышал.

Поль, 47 лет, литограф, и Дороти, 44 года, учительница на подмену, были втянуты в борьбу, которая длилась больше года, со своим хозяином, не обеспечившим им отопление и планировавшим превратить бывший склад, который служил им домом, в кондоминиум.

Трехэтажное строение в районе, продолжавшем оставаться промышленным, 22 года назад было поделено на помещения в стиле Сохо, и чета Сафран снимала одно из них, пользуясь защитой программы по контролю за арендной платой. Вскоре после того как это строение было продано, его новый владелец и застройщик по имени Роланд Корвуц объявил, что планирует его перестроить в кондоминиумы. По соглашению между Корвуцем и заново избранным правлением жильцов, населяющим это помещение людям предлагалась компенсация для переселения или предоставлялась возможность первоочередного выбора квартир в домах-новостройках.

Большинство жильцов согласились на компенсацию, но не чета Сафран, которая обвинила правление в коррупции и отказалась переезжать, подав на Корвуца в суд по жилищным проблемам. Последние полгода Сафраны не платили ренту и пытались найти поддержку у других жильцов.

В душещипательной истории, опубликованной три дня назад, «Пост» поведала о показаниях Мэрджори Белл Элмберст, сестры Поля Сафрана, относительно того, что незадолго до исчезновения пара испытывала страх из-за конфликта с Корвуцем. Белл также критиковала полицию за отказ тщательнее разобраться с домовладельцем и высказала предположение, что Корвуц, иммигрант из Беларуси, уже не раз конфликтовал с жильцами.

Когда вчера «Пост» обратилась к Белл за подробностями, она отказалась от комментариев.

Проверка документов показала, что против компании Корвуца, «Застройка РК», было выдвинуто одиннадцать исков, причем все они не дошли до суда. Адвокат застройщика Бернард Ринг сказал: «Каждый человек, пытающийся сделать этот город красивее, сталкивается с такими вещами. Считайте это платой за занятие бизнесом в сутяжническом обществе».

На звонки Корвуцу домой в Иглвуд и в офис компании в Тетерборо никто не ответил. Полиция утверждает, что расследование исчезновения четы Сафран продолжается.

Статья, напечатанная через пять лет, сообщала, что дело так и не было раскрыто.

Я заметил:

— Дейл подписал петицию. Он жил в одном доме с Сафранами, когда те исчезли.

— А также был председателем правления жильцов.

— В его присутствии проблемы некоторых людей решаются, другие же отдают Богу душу?

— Если бы там был денежный мотив, Алекс… Дейл никогда не покупал кондоминиум или другую недвижимость в этом городе.

— Может быть, он заплатил за услуги, — не согласился я. — Интересно, куда он двинулся дальше?

— Кстати, — встрепенулся Майло, — а у тебя нет желания попутешествовать?

В конечном итоге был совершен неизбежный налет на мой холодильник. Майло намазал маслом и джемом с полдюжины кусков хлеба, сложил первый из них вдвое, сунул в рот и принялся медленно жевать.

— Ситуация такова, — сказал он, отпивая молока из пакета. — Два незаконченных дела и необходимость продолжать расследование по Антуану Беверли не дают мне возможности уехать. Шеф предложил мне Шона или еще одного сопляка, но Шон никогда не летал дальше Феникса и мне вовсе не хочется заниматься обучением новичка. Когда я упомянул о тебе его превосходительству, он решил, что идея просто блеск, если, разумеется, ты не станешь «переступать границы управленческих процедур и будешь придерживаться управленческих директив».

— А какая разница?

— Процедуры подразумевают недопущение ареста, а директивы — это билет со скидкой на «Джетблю», метро, а не такси, суточные, которых хватит на пару бутербродов вдень, и «Сен-Регис» — гостиница, которая находится от нужного тебе места на расстоянии другой галактики. Ты можешь также взять с собой Робин, если сам будешь за нее платить.

— У нее сейчас крупный проект в самом разгаре.

Он съел еще кусок хлеба.

— Так когда ты сможешь поехать?

ГЛАВА 21

Я заказал себе билет до аэропорта Кеннеди на девять вечера следующего дня. Вылет отложили на час из-за «факторов в Нью-Йорке», а когда самолет все же подали, улыбающаяся женщина за конторкой объявила, что нас ожидает посадка для дозаправки в Солт-Лейк-Сити из-за слишком короткой посадочной полосы в аэропорту Боба Хоупа и «проблем с ветром».

Мы загрузились только через полтора часа, а следующие шесть с половиной я просидел, согнув ноги под интересным углом, рядом с молодой татуированной парой, которая шумно занималась любовью. Я попытался убить время, пялясь в спутниковый телевизор на спинке сиденья в те редкие минуты, когда он работал. Шоу про огородничество, конкурсы по кулинарии и фильм о серийных убийствах навеяли на меня сон, и я то засыпал, то просыпался под любовное бормотание и звуки слюнявых поцелуев.

Когда я проснулся в последний раз, до посадки оставалось полчаса, а экран был мутным. Я еще раз заглянул в полученный от Майло конверт.

Один-единственный лист бумаги, исписанный наклонным почерком моего друга.

1. Адрес Сафранов и Брайта — 35-я улица, 518, теперь — «Либер Брайд энд Трим» (между 9-й и 10-й ул.).

2. Детектив Самуэль Полито (на пенсии), номер сотового: 917 555 2396. Ленч в 13:30, уточни детали по телефону.

3. «Застройщик РК», новый адрес: 420, Седьмая авеню (между 32-й и 33-й ул.).

4. Новый адрес Роланда Корвуца: 762, Парк-авеню, 9А (между 72-й и 73-й ул.).

5. Любимые рестораны Корвуца:

а) «Лизабет» (завтрак), 996, Лексингтон-авеню (между 71-й и 72-й ул.);

б) «Ла Белле», 933, Медисон-авеню (между 74-й и 75-й ул.);

с) Закусочная «Медисон», 1068, Медисон-авеню (81-я ул.);

6) Твоя гостиница: «Медисон эксзекыотив», 152 W 48 (между 6-й ул. и Бродвеем — передай от меня привет…)

В девять часов утра я предстал перед клерком с тяжелыми веками в указанной гостинице. В холле, по величине напоминающем стенной шкаф и украшенном открытками, картами и миниатюрными флажками с надписью «Я люблю Нью-Йорк», было так светло, что резало глаза.

Разглядывая мое удостоверение, клерк шевелил губами.

— Счет был оплачен по перечислению…

— Полицейским управлением Лос-Анджелеса.

— Какая разница? — Он проверил карточку. — Несчастные случаи не включены.

— У вас обслуживают в номере?

— Да, по телефону, но цены за звонок дикие. Лично я всегда пользуюсь сотовым.

— Спасибо за подсказку.

— Номер четыреста четырнадцать, четвертый этаж.

Скрипучая дверь позволила мне протиснуться в комнату.

Восемь на восемь, со вдвое меньшим туалетом и привлекательностью тюремной камеры.

Единственный матрас, такой же тонкий, как у Тони Манкузи на его раскладушке, втиснут рядом с ночным столиком, выполненным из какого-то таинственного розово-желтого материала. Телевизор с девятидюймовым экраном подвешен на стене, где боролся за существование с переплетением проводов. Интерьер довершали привинченный к полу торшер и грязная акварель с видом здания «Крайслер».

Единственное окно не открывалось, зато имело двойные рамы, а стекло оказалось таким толстым, что приглушало грохот Сорок восьмой улицы и Бродвея до невнятного ворчания, изредка прерываемого гудками и звяканьем. Если задернуть шторы, комната превращалась в могилу, но шум от этого тише не становился.

Я разделся, залез под одеяло, поставил будильник своих наручных часов на два часа вперед и закрыл глаза.

Час спустя сна не было ни в одном глазу, а я все еще пытался заставить свой мозг смириться с грохотом внизу. Каким-то образом мне удалось задремать, но тут же, в одиннадцать, меня безжалостно разбудил будильник. Я позвонил детективу Самуэлю Полито и услышал сухой женский голос, который позволил мне оставить послание. Пока я принимал душ и брился, поступил ответный звонок.

— Полито.

— Детектив, это Алекс Делавэр…

— Знаю, психиатр. Как поживаете? У меня до вас еще одна встреча. Где вы сейчас?

Я сказал.

— В этой дыре? — удивился он. — Мы туда селили свидетелей — типов, которых всегда надо было иметь под рукой для дачи показаний, но если с ними не нянчиться, они отказывались. Покупали им большую пиццу, заказывали фильм, присылали хорошенькую девочку для компании.

— Не так уж плохо, — заметил я.

— «Эксзекьютив» напоминает мне о былом. Послушайте, я не могу с вами встретиться до половины второго, так что, если хотите позавтракать сами, валяйте.

— Взял бы с собой еду в самолет, да боялся, охрана решит, что я задумал взорвать его овсянкой.

— Есть чувство юмора, а? Вам оно понадобится. Ладно, давайте встретимся в одном местечке, называется «Ла Птит Гренуй», в половине второго. Семьдесят девятая улица, между Лекс-стрит и Третьей, французское, но очень миленькое.

К полудню я вышел на улицу. Воздух был бодрящим и по непонятной причине свежим, а рычание автотранспорта превратилось в нечто басовитое и музыкальное. До встречи с детективом оставалось полтора часа, и я потратил треть этого времени, чтобы дойти до последнего известного места жительства Поля и Дороти Сафран.

Торговый район, больше грузовых, чем легковых машин. Трехэтажное кирпичное здание, в котором помещалось «Либер Брайд энд Трим», отличалось рядами квадратных окон. Армированное стекло давно покрылось сажей.

Я задумался над тем, что в итоге заставило Роланда Корвуца отказаться от своих планов перестройки его в кондоминиум, повернулся, ускорил шаг и направился к Пятой авеню.

Большой чужой город, в котором я неожиданно оказывался один, действовал на мои мозги странным образом, вызывая эйфорию, за которой следовала меланхолия. Обычно для этого требовалось время, но на этот раз все произошло мгновенно. Я быстро шагал по шумным улицам Нью-Йорка, ощущая себя не имеющим веса анонимом.

На стыке Пятой авеню и Сорок второй улицы меня втянула в себя толпа, состоящая из обычных пешеходов, людей с вывесками, туристов, глазеющих на витрины, и ловких карманников. Когда я переходил Пятьдесят девятую улицу, мне пришлось пройти мимо стройки, где когда-то была гостиница «Плаза». Кучера двухколесных экипажей зазывали пассажиров, густо пахло лошадиным навозом. Я пошел параллельно Центральному парку. Деревья несли свой осенний убор с подобающей гордостью.

В двадцать восемь минут второго я уже сидел в деревянной кабинке в «Ла Птит Гренуй», пил воду и красное вино и наслаждался острыми жирными оливками.

Столы в заведении покрывали хрустящие белые скатерти, на стенах ржаво-красного цвета висели винтажные плакаты с рекламой табачных изделий, а потолок был из черного олова. Половина кабинок оказалась занята стильно одетыми людьми. Окно с позолоченными буквами выходило на шумную улицу. Чтобы попасть сюда, мне пришлось пройти мимо серого здания мэрии на Семьдесят первой улице. Оно ничем не отличалось от домов других миллионеров, за исключением того, что тут мелькали остроглазые типы в гражданской одежде, охранявшие подступы.

Улыбающаяся официантка с коротко стриженными рыжими волосами и тонкой талией принесла мне корзинку с булочками и посудину с маслом. Я принялся поднимать сахар в крови и взглянул на часы.

В час сорок семь в ресторан вошел коренастый мужчина лет шестидесяти, с до синевы выбритым лицом и что-то сказал кинувшемуся ему навстречу хозяину, явно страдающему плоскостопием.

— Сэм Полито.

— Алекс Делавэр.

Рука Полито была сильной и грубой, а те немногие волосы, что задержались на его голове, — седыми и густыми, нем была черная ветровка, серая водолазка, темно-серые брюки и черные туфли с золотыми пряжками от Гуччи, которые вполне могли быть настоящими. Розовые щеки резко контрастировали с нижней частью лица, которая никогда не будет казаться чисто выбритой. Правый глаз был карим и ясным, а его товарищ — сморщенным и тусклым.

— Эй, Моник, — обратился Полито к официантке, — семга сегодня не с фермы?

— Разумеется, нет.

— Тогда я возьму. С белой спаржей. И большой стакан того вина, шато, как его там.

— Картофель?

Полито подумал.

— Да ладно, приноси. Только полегче с маслом.

— Bon M'sieur?

— Большой стейк с кровью, салат, жареная картошка.

Полито проследил, как она уходит, держа голову так, чтобы здоровый глаз видел как можно больше.

— Красное мясо, а? Никаких проблем с холестерином?

— Пока нет, — улыбнулся я.

Глаз внимательно присмотрелся ко мне.

— У меня все наоборот. В моей семье к шестидесяти годам все отдавали концы. Я пока обогнал их на три года, но в пятьдесят восемь пережил инфаркт. Врач сказал: «Следи за тем, что ты ешь, пей только вино, тогда получишь шанс установить рекорд».

— Прекрасно.

— Похоже, — продолжал он, — у вас имеется мохнатая лапа.

— Это где?

— Заместитель шефа позвонил мне домой. Я уже собрался прокатиться с женой до озера Джордж, но он сказал: «Сэм, я хочу, чтобы ты кое с кем встретился». Как будто я еще кому-то что-то должен.

— Простите, что нарушил ваши планы.

— Да ладно, я и сам не сопротивлялся. Он ведь рассказал мне, в чем дело, так что я был даже рад. — Полито схватил из корзинки булочку, разломил ее пополам и проследил, как дождем сыплются крошки. — Хотя, увы, речь не пойдет об одной из моих удач.

— Тяжелое дело?

— Джимми Хоффу найдут скорее, чем эту парочку. Возможно, в одном и том же месте.

— В фундаменте какого-нибудь здания, — предположил я. — Или в Ист.

— Первое. Если бы тела бросили в реку, мы бы их давно нашли. Эта проклятая река течет в обоих направлениях, при таком волнении тела бы обязательно всплыли. Я за свой век повидал утопленников. — Он потянулся к оливке, обгрыз ее. — Уж поверьте мне, река бы их выдала.

Принесли его вино. Он понюхал, попробовал, отпил.

— Жизненный эликсир: вино и оливковое масло. — Поймав взгляд официантки, он губами изобразил слово «масло» и сделал вид, будто что-то наливает.

Убрав половину золотой лужицы хлебом, Полито сказал:

— Поработав в этом городе достаточно долго, автоматически приобретаешь вкус к хорошей еде. Так расскажите мне обо всех этих убийствах в Лос-Анджелесе.

Я вкратце изложил ему все события.

— Вот оно как.

— К сожалению.

— Выходит, вы сюда приехали только насчет этого типа Дейла, который, возможно, виновен по ассоциации.

— Угу.

— Роскошные машины, надо же! Вот вам Лос-Анджелес, верно? И они из-за этого купили вам билет на самолет? Похоже, полицейское управление в Лос-Анджелесе становится современным, раз посылает психолога. Откуда у вас такие связи?

Я промолчал.

Принесли еду. Полито сказал:

— Серьезно, доктор, мне любопытна вся эта ваша психическая бодяга. У нас были всякие парни, но все, что наше начальство делало, — это посылало их к терапевтам, когда считало, что с ними что-то не так. Вы тоже этим занимаетесь?

Я коротко изложил ему, чем занимаюсь и какова моя роль в полицейском управлении.

— Работаете сами по себе, — заметил он. — И если получается, значит, все правильно. Ну, вернемся к чете Сафран. Подозрение сразу же пало на Корвуца, у которого были с ними серьезные конфликты. К тому же у него довольно пятнистая биография. Например, он мог привезти бригаду рабочих среди ночи и снести дом так, чтобы соседи не сумели пожаловаться. Затем, когда все уже от ора накладут в штаны, его юристы извиняются: «Ах, простите, путаница с бумагами, мы компенсируем принесенные вам неудобства». Затем требуются месяцы, чтобы выяснить, в чем эти неудобства заключаются, затем следуют еще отсрочки, а потом все забывают об инциденте.

— В газетных отчетах, которые мне попадались, говорилось, что на него часто подавали в суд.

— Такова цена за ведение бизнеса.

— Так же сказал и его юрист.

— И он прав, доктор. В этом городе, если чихнешь против ветра, попадешь в суд. Мой сын учится на юридическом факультете в Бруклине, а до этого десять лет проработал в тамошнем отделе ограблений и понял, с какой стороны хлеб маслом намазан. — Старик улыбнулся: — Пропитан оливковым маслом.

Он перенес свое внимание на тарелку и принялся есть с явным удовольствием. Мой бифштекс оказался великолепен, но я никак не мог на нем сосредоточиться — мысли бродили в другом месте. Я немного подождал, а потом спросил Сэма, были ли другие подозреваемые, кроме Корвуца.

— Нет. Да и с этим парнем мы недалеко ушли, так как не обнаружили у него никаких криминальных связей. Несмотря на его русское происхождение. У нас есть районы, Брайтон-Бич к примеру, и другие тоже, где больше говорят по-русски, чем по-английски. Некоторые из этих парней появились тут уже с дурными намерениями, поэтому у нас есть русскоговорящие детективы, у которых работы по горло. Но он не из Москвы или Одессы, как большинство из них.

— Из Беларуси.

— Это сейчас независимая страна, — пояснил Полито. — К чему я веду: как бы глубоко мы ни копали, грязи на Корвуца так и не нашли. Разумеется, он частый гость в суде, как и всякий другой застройщик. Но каждый раз, как ему предъявляют иск, он умудряется договориться.

— Кто-нибудь еще из его жильцов исчезал?

Полито отрицательно покачал головой.

— И ни один из тех, кто подавал на него в суд, не согласился говорить о нем плохо, потому что «таково условие соглашения». Если честно, док, мы вообще им занимались по одной-единственной причине: никого больше наш радар не засек. Теперь расскажите мне об этом типе, Брайте.

— Вы его помните?

— Смутно, да и то только потому, что он был председателем этого фиктивного правления жильцов.

— Точно фиктивного?

— Послушайте, — Полито поморщился, — до того как Корвуц купил этот дом, никто даже не слышал ни о каком правлении. Не было его и первые полгода после покупки. Затем он подает заявку на разрешение на перестройку, и вдруг, откуда ни возьмись, случаются выборы (которые никто четко не помнит) и появляется правление из трех человек; заметьте, все они жильцы, вселившиеся в дом уже после того, как его купил Корвуц.

— Брайт и еще двое, — кивнул я.

— Дальняя родственница Корвуца и сын сантехника, который работал у него на строительстве зданий в Нью-Джерси.

Сэм достал сложенный листок линованной бумаги размером с блокнот Майло.

— Я принес вам список.

— Премного благодарен.

— Если звонит районный прокурор, кто я такой, чтобы ему отказать? — По лицу старика медленно расплылась улыбка. — Даже если он зять моей сестры.

Аккуратно напечатанный список:

518 W. 35 Члены правления жильцов

1. Дейл Брайт

2. Соня Глюсевич

3. Лино Меркурио

Я поинтересовался:

— Корвуц знал двух из них до того, как он купил здание. Есть ли какие-нибудь данные, что раньше он был связан и с Брайтом?

— Нет. И вот еще что, доктор. Даже если это правление и не было марионеточным, юридически оно все равно ничего не значило. Хозяин не обязан иметь правление, и точка. А самим жильцам плевать на все с максимальной высоты. Кроме Сафранов, которые начали вопить о коррупции.

Я спрятал листок в карман, а Полито добавил:

— Если честно, док, у Сафранов не было никаких оснований для иска, они просто мутили воду. Все остальные жильцы были счастливы получить то, что им предложили, потому что это было много лучше того, что они имели в этой дыре. Тут ведь шла речь не о таких верхних этажах, как в Сохо, — гиблое место, бывшая обувная фабрика, поделенная на убогие каморки, и грошовое строительство: отдельные комнаты или квартирки с одной спальней, поганой канализацией и проводкой, не говоря уж о насекомых и грызунах, это ведь торговый район — открытые мусорные баки, и все остальное… Нет, Корвуц сделал предложение, от которого нельзя было отказаться, и никто не отказался.

— Кроме Сафранов, — заметил я.

Полито отложил вилку.

— Я не люблю плохо говорить о людях, но эти двое были скандалистами, как хиппи шестидесятых. Поль тогда учился в колледже — знаете, один из этих вечно недовольных, а я носил форму и следил за толпой. Вполне возможно, что Сафран был одним из тех испорченных недоносков, кто тогда орал на меня.

— А Дороти?

— То же самое.

— Бунтари, не имеющие цели, — задумчиво протянул я. — Сестра Дороти сказала, что они чувствовали угрозу…

— Марджи Белл? — перебил он меня. — Позвольте мне сказать вам кое-что насчет ее. Длинная история депрессии и всего остального, сидела на разных лекарствах, дважды побывала в психушке, а через год после исчезновения повесилась.

— Это точно было самоубийство?

— Собственный ребенок нашел ее в ванной комнате с запиской. Говорю вам, док, Сафраны устроили бурю в стакане воды. В этом городе благодаря контролю за арендной платой вы можете жить дешево, благодарить судьбу и радоваться. Я побывал в их квартире, все перевернул, пытаясь найти улики… — Он покачал головой. — Я бы даже своей собаке не позволил жить в таких условиях, а они позволяли. Своей собаке. В одном углу лежали грязные газеты в пятнах мочи и высохшем собачьем дерьме. Эти люди не убирали в своем доме — простите, если испортил вам аппетит. К чему я веду? Если они жили как скваттеры, то должны были ухватиться за предложение Корвуца.

— Собаку когда-нибудь видели?

— Нет. Только то, что после нее осталось. А что?

Я рассказал ему о пропавших питомцах Леоноры Брайт и добровольной работе Дейла Брайта в приюте для животных.

Он покрутил свой бокал:

— Этот парень любит мохнатых зверьков, но, может быть, он далеко не так хорошо относится к людям?

— И такое случается.

— Это точно, — согласился он. — Было у меня одно дело, еще в самом начале, когда я работал на Ладлоу-стрит, в Нижнем Ист-Сайде. Сумасшедший наркоман порезал свою жену и пристроил ее сидеть на кухне. Так продолжалось две недели, а дело было летом, в квартире никакого кондиционера, так что можете себе представить. Тем временем парень завел себе питбуля; все говорят, что это очень милая собака, но меня вы рядом с такой псиной не застанете. Короче, этот пес, которого завел себе маньяк, решил добавить протеина в свою диету. К тому времени как мы туда прибыли… простите, теперь я уж точно испортил вам аппетит.

— Ничего подобного, — возразил я и сунул кусок в рот, чтобы продемонстрировать обратное.

— Вы и в самом деле считаете, что Брайт — ваш парень? — спросил Полито.

— Он как будто имеет отношение к двум насильственным смертям, причем одна из них сделала его богатым. Если ему заплатили, чтобы избавиться от Сафранов, мы получаем еще два убийства с финансовым мотивом. И насколько мы можем судить, с исчезновением Сафранов исчез и он.

— Неизвестно куда, — подтвердил Полито и улыбнулся. — Но это может означать совсем другое, док.

— Ему помогли исчезнуть, — кивнул я.

Полито пожал плечами.

— Возможно, — не стал спорить я, — но в данный момент у нас больше никого нет. Все, что вы можете сказать о Брайте, нам поможет.

— Я мало что знаю, даже несмотря на то что зять устроил мне допуск к своему официальному большому компьютеру. — Сэм щелкнул пальцами. — Вы верно сказали, парень просто пропал неизвестно куда. Когда выселили всех жильцов, никакого другого адреса у него не оказалось. Я не могу найти его следов ни в том районе, ни во всем Нью-Йорке: никаких налоговых деклараций, сделок с недвижимостью, водительских прав и всего остального. Все, что я могу вам дать, — это общее описание Дейла — каким он был восемь лет назад, — и то, что, когда я его допрашивал, он охотно отвечал на вопросы. Если бы парень этого не делал, я бы его заподозрил. Впрочем, я говорил с ним всего один раз — обычный допрос, как и с другими жильцами.

— Как он выглядел?

— Крупный, мясистый, лысый.

— Бритый?

— Гладкий череп и никаких волос.

Я вытащил мою копию фотографии Анселла Брайта с его калифорнийских водительских прав. Полито прищурил здоровый глаз.

— Ох, ну и меха, шубу можно сшить… но думаю, это он, хотя побожиться не могу.

— В этом-то все и дело, — кивнул я.

— Меняет внешность?

— Он голубой? — вопросом на вопрос ответил я.

— Женоподобным он мне не показался. Ваш парень тоже такой?

— Некоторые говорят, что да.

— Некоторые… вы хотите сказать, он постоянно притворяется?

Я рассказал ему о костюме ковбоя, клетчатой кепке старика и украденных лимузинах.

— Черные машины? — хмыкнул Сэм. — Возможно, это символ смерти. — Он отодвинул тарелку и коснулся рукой груди.

— Вы в порядке?

— Сердце барахлит. Этот парень оказался преступником, он сидел передо мной, а я его отпустил, и он пошел совершать новые преступления. Не слишком приятно об этом думать.

— Но он может оказаться невиновным, — заметил я.

— Если бы вы так думали, вас бы здесь не было. — Сэм еще раз взглянул на фотографию и вернул ее мне. — Нет, не могу сказать, он это или нет. И тот Дейл Брайт, с которым я разговаривал, вел себя как нормальный человек. Абсолютно никаких странностей.

Он допил вино.

— Должен сказать, доктор, разговаривая с вами, я все яснее понимаю, насколько предпочтительнее для меня было бы оказаться на озере. Давайте я доскажу все, что осталось, и двинусь в путь. Сегодня утром я отправился на квартиру к Корвуцу. Я говорил вам именно об этой встрече. Поболтал там со швейцаром, бывшим патрульным. Да, кстати, не тратьте на него время: если выяснится, что парень говорит о жильцах, его выставят. Он мне рассказал, что Корвуц — человек тихий, без проблем, женат, есть маленький ребенок, дает хорошие чаевые на Рождество. Дважды в неделю ужинает один, когда жена встречается с подругами. Вам повезло, сегодня как раз такой день. Привычкам не изменяет, ходит в один и тот же ресторан, любит итальянскую кухню.

— «Ла Белла», — кивнул я. — Он есть в моем списке.

Полито улыбнулся:

— А кто, по-вашему, составлял этот список? Итак, Корвуц ужинает рано, где-то в шесть — в половине седьмого. Рассчитывать на то, что он предложит разделить с ним пасту, не приходится, но, вернувшись в Лос-Анджелес, вы сможете сказать, что честно пытались напроситься.

— Корвуц ходит с охранниками?

— Он же не Трамп или Маклоу. Так, мелкий бизнесмен. Разумеется, относительно мелкий: продолжает жить в десятикомнатном кооперативе в здании, построенном еще в парке до войны. Он купил его много лет назад.

— А что Корвуц застраивает сегодня?

— Ничего. Собирает арендную плату.

— Ушел на пенсию? С чего бы это?

— Может быть, захотелось, а может, пришлось.

— Что вы имеете в виду?

— Для того чтобы сегодня играть в городе, нужно иметь большие деньги — миллиарды, а не миллионы.

— Ясненько, — кивнул я. — Как он выглядит?

— Извините, но фотографий нет. Парень машину не водит. Я только могу сказать, что восемь лет назад ему было пятьдесят три года. Маленький, в очках, рыжеватые волосы. Эдакий русский Вуди Аллен.

— Спасибо. Кстати, я прошелся мимо здания на Тридцать пятой улице. Там снова фабрика.

— Строго говоря, это склад тесьмы, док. Производят ее в Куинсе, а хранят на Тридцать пятой улице. Как же вышло, что после всей этой кутерьмы Корвуц так и не построил кондоминиумы? Я слышал, что он попал в некие финансовые тиски, но выкрутился. Потом рыночная ситуация ухудшилась и парень был вынужден продать часть недвижимости с убытком для себя, включая то здание, о котором мы говорим. Здесь ведь все нужно успеть сделать вовремя. Рынок снова сошел с ума, в Нижнем Ист-Сайде облагораживаются старые жилые дома, адская кухня полна яппи, только название теперь другое — Клинтон.

— А Тридцать пятой Бум не коснулся.

— Эти здания прилично стоят, — пояснил Полито. — Теперь их выгоднее оставлять для торговых целей. Но попомните мое слово: пройдет время, и на этом острове будут жить только те, кто ездит в лимузинах.

Я помахал листком со списком членов правления:

— Есть какая-нибудь возможность пообщаться с другими двумя?

— От меня никаких возражений, — сказал Полито, — но, с другой стороны, у вас будут сложности по обоим персонажам. Меркурио мертв — впутался в конфликт с женщиной пять лет назад, ее муж забил его до смерти и бросил тело в Бронкс. Никакого отношения к Корвуцу, тот тип не раз поколачивал дружков своей жены. Я узнал о случившемся только потому, что обнаружил имя Лино в этом списке. Мальчишка был хулиганом и придурком — знаете, один из тех, кто носит волосы дыбом и старается казаться гангстером. Я могу себе представить, что он способен кого-то достать, и я не отказался бы иметь его в подозреваемых. Так и представляю себе, как он пыжится, считая, что может взять заказ на убийство. Вся проблема в том, что в ту неделю, когда исчезли Сафраны, Меркурио имел железное алиби: отдыхал с подружкой в Арубе.

— Удобно.

— Это правда, док. Я сверился с гостиницей и авиалинией. Лино точно был там. Возможно, он расплатился за путешествие деньгами, которые дал ему Корвуц за согласие войти в правление.

— Корвуц дал взятки всем членам правления.

— Не могу этого доказать, но иначе зачем бы им беспокоиться?

— И моя вторая проблема — Соня Глюсевич, дальняя родственница Корвуца. Именно поэтому зачем ей мне помогать?

Он развел руками.

— На всякий случай вы не знаете, где она сейчас?

— Давайте попробуем ее разыскать. — Сэм вытащил мобильный и напечатал запрос. Почти сразу же одна его рука поднялась, изображая знак победы. — Дом триста сорок пять, Девяносто третья улица. Если хотите начать с Сони, ради Бога, но я думаю, это было бы ошибкой. С Корвуцем лучше использовать элемент внезапности, а не давать возможность родственнице его предупредить.

— Согласен. Какая она, эта Соня?

— Молодая, симпатичная, сильный акцент, — улыбнулся Полито. — Крашеная блондинка, но милая. — И он изобразил жестом пышную грудь.

Официантка Моник заметила эту пантомиму и нахмурилась.

Полито подозвал ее.

— Семга просто великолепная. По счету заплатит он.

Девушка взглянула на меня и отошла.

— На вашем месте, док, — сказал Пролито, — я бы оставил Моник щедрые чаевые. Я сюда время от времени прихожу.

ГЛАВА 22

Когда Полито ушел, было без четверти три и ресторан уже совсем опустел.

Моник пила кофе у бара. Я оплатил чек и оставил тридцать процентов чаевых. Она поблагодарила меня широко открытыми глазами и белозубой улыбкой.

— Не возражаете, если я здесь немного посижу?

— Я принесу вам еще вина.

У меня оставалось еще три часа до того времени, как Роланд Корвуц развернет салфетку в «Ла Белла». Убил сколько-то времени, потягивая великолепного качества бордо и размышляя о разговоре со старым детективом.

Полито огорчала вероятность, что главный подозреваемый сидел прямо напротив него, а он упустил что-то важное, но уход Дейла от радара ничуть не снижал профессиональные способности Сэма. Если Брайт был деятельным психопатом, Полито пришлось столкнуться с супернормальным типом.

Он менял внешность.

Если труп Брайта не замурован в фундамент какого-нибудь высотного здания в Манхэттене, он скорее всего живет сейчас под другим именем в Лос-Анджелесе, играючи меняет пол и ускользает от ненужного внимания благодаря искусству перевоплощения и лжи.

Я позвонил узнать, нет ли мне посланий. Получил три: от Робин, Майло и юриста, который не любил платить по счетам и решил, что я хочу с ним побеседовать.

Робин сказала:

— Я по тебе скучаю, но хуже всего приходится Бланш: ни одной улыбки, и она постоянно обнюхивает твой офис. Затем настаивает на прогулке к пруду и садится точно на то место, где обычно сидишь ты. Когда это не срабатывает, она спрыгивает и смотрит на рыб до тех пор, пока я их не покормлю. Если я, по ее мнению, не бросаю достаточно много, она тявкает. Я постоянно уверяю Бланш, что папочка скоро вернется, но если судить по ее взгляду, она на это не покупается.

Я перезвонил Робин.

— Привет. Скажи Бланш, что я привезу ей сувенир.

— Она девушка не корыстная, но я скажу. Как дела?

— Пока ничего особенного.

— Я тут проверила у тебя погоду. Похоже, славная.

— Сказочная, — согласился я. — Как-нибудь нам стоит сюда приехать.

— Гостиница хорошая?

Я описал свое временное пристанище.

— Одно достоинство, — заметила моя любимая, — мы бы постоянно натыкались друг на друга.

— Я вернусь завтра, и можно будет натыкаться сколько душе угодно. Как работа?

— Взяла парочку новых заказов, простой ремонт. — Короткая пауза. — Сегодня утром он позвонил — хотел убедиться, что я в городе, когда он тоже здесь. Голос звучал по-другому.

— Как именно?

— Отстраненно — не бурлил энтузиазмом, как обычно. Говорит, что очень увлечен проектом, но тон не соответствует словам.

— Сожаления покупателя? — предположил я.

— Может быть, он осознал, что глупо платить такие огромные деньги, если не можешь воспроизвести ни одной ноты?

— В худшем случае продашь их кому-нибудь еще.

— Да. Только вот опасаюсь, как бы он не уловил, что его амурные намерения не получат ответ: я всячески избегаю пустой болтовни.

— Если у него низменные намерения, тогда тебе лишь повезет, если этот тип слиняет.

— Разумеется, — хмыкнула Робин, но тон ее не соответствовал словам.

Я сказал:

— Ты уже вложила в эту работу столько сил, а теперь все осложняется.

— Может быть, мне показалось.

— У тебя здоровые инстинкты, Роб.

— Не всегда… Наверное, мне лучше сначала проветрить мозги, а потом уже браться за пилу. Увидимся завтра, любимый!

Затем я перезвонил Майло и рассказал ему о встрече с Полито.

— Родственник помощника комиссара, а? — фыркнул он. — И именно этот районный прокурор случайно является бывшим водителем его величества.

— Какое совпадение, — тем же тоном заметил я.

— Значит, Брайт не показался Полито голубым?

— Вспомни также о резких изменениях наружности, попытках сойти за вегетарианца, рассказах Леоноры о его подвигах в стиле Джекилла-Хайда, и мы вообще не сможем прийти в отношении его к каким-либо выводам.

— Весь мир — большая сцена.

— Угу. И кровавая. Ладно, посмотрим, что скажет о нем Роланд Корвуц.

— Ты хочешь обратиться к Корвуцу напрямую?

— Разве ты не это имел в виду, когда снабжал меня адресом этого парня и списком мест, где он часто бывает?

— Да, но сегодня утром я проснулся и передумал. С какой стати Корвуц станет с тобой разговаривать?

— Если я сумею говорить не о нем, а о Дейте Брайте, может быть, он проговорится?

— А если он действительно заплатил Брайту за убийство Сафранов, даст тебе пинка или еще хуже.

— Зачем быть пессимистом, если фатализм куда удобнее?

— Ты читал мой дневник. Амиго, этот парень способен на многое, и я даже представить себе не могу, что мы будем иметь, если заставим его нервничать. Возвращайся в гостиницу, сунь четвертаки в массажную постель и хорошенько выспись.

— Ах, спасибо, мамочка!

— Я серьезно.

— Как дела на домашнем фронте?

— Смена темы не приведет к изменению ситуации.

— Я присмотрю за своей спиной. Есть новости?

— На домашнем фронте все по нулям, — фыркнул он и передразнил меня: — Зачем быть фаталистом, если тщетность — куда обоснованнее?.. Где ты собирался подловить Корвуца?

— Все еще собираюсь. В «Ла Белла».

— Итальянский ресторан?

— Верхний Ист-Сайд. Мы же не имеем дело с богатыми ребятами, которые пьют кофе в своих клубах.

— По меньшей мере ты зря тратишь время, Алекс. С какой стати этот Корвуц будет даже смотреть в твою сторону?

— Разве у каждого в жизни не случается момента, когда он хочет стать звездой? — Я помолчат. — Слушай, я только что вот о чем подумал. Если Дейл хотел стать еще одним Оливье, то не за этим ли он вообще приехал в Нью-Йорк?

— Игрища с макияжем?

— Сафраны в ночь своего исчезновения направлялись в театр. Где-то на окраине, далеко-далеко от Бродвея. Что, если Брайт выманил их из дома, предложив им оливковую ветвь? «У меня постановка, ваше имя в списке гостей, мы будем польщены, если вы нас посетите. Потом пойдем выпьем и зароем наш меч в споре о кондо».

— И он принес реальный меч… ловко придумано. Беда в том, что мы уже провели все мыслимые проверки и имя Брайта не значится ни в одной из постановок. Вообще нигде не встречается.

— Шоу могло быть кратковременным или непритязательным, — не согласился я. — Или парень пользовался сценическим именем. Я тут проезжал мимо главной библиотеки. Может быть, это карма? У меня еще есть время до попытки встречи с Корвуцем. Давай посмотрим, что осталось в газетах.

— Хорошая мысль. Если найдешь что-нибудь — забудь про Корвуца и возвращайся домой.

— Слушай, ты прямо зациклился, — улыбнулся я.

— Лучше перебдеть.

Я поспешил назад на Пятую авеню, протолкался сквозь дневную толпу и взбежал по ступенькам библиотеки.

В читальном зале с микрофильмами стояло с десяток машин для просмотра пленок, вдвое большее количество потенциальных читателей и парочка любителей микрофишей. Среди трудолюбивых исследователей, ожидающих возможности сесть за машину, имелся явный бездомный, который, когда подошла его очередь, начал бессистемно перебирать пленки.

Я отыскал театральные путеводители за неделю, предшествовавшую исчезновению Сафранов, в «Тайме», «Пост», «Дейли ньюс» и «Виллидж войс», подождал, когда освободится машина, и принялся за работу.

Через час у меня уже был список из девяти спектаклей вне Бродвея, которые показались мне недостаточно интересными, а после пятнадцатиминутного ожидания я получил в свое распоряжение компьютер с Интернетом. Никакого упоминания о пяти шоу. Из оставшихся четырех я нашел действующих лиц и исполнителей для трех. Анселл/Дейл Брайт не фигурировал ни в одном из списков, но я все равно распечатал их и покинул библиотеку.

Ради разнообразия я пошел по Медисон к северу, разглядывая купающиеся в лунном свете силуэты небоскребов. Застройка — опасное занятие, но выстроенный человеком Нью-Йорк так же прекрасен, как и любое творение природы.

Когда я перешел с шестидесятых улиц к семидесятым, огромные магазины сменились бутиками и уютными кафешками, сквозь стеклянные витрины которых виднелись приятные люди.

Ресторан «Ла Белла» выделялся своим черным кирпичным фасадом, выкрашенным белым, и маленькими бежевыми буквами, нашептывающими название заведения, на стеклянной двери, настолько плотно украшенной золотыми фестонами, что она вполне могла бы быть матовой.

За стеклом — темнота. Одно из тех мест, о существовании которого следует знать заранее.

Я взглянул вдоль улицы, но не увидел никого, кто походил бы на Роланда Корвуца. Двадцать минут седьмого. Если он уже в ресторане, то мне бы хотелось, чтобы парень удобно устроился в знакомой обстановке. Я дошел до Девяностой улицы и немного ускорил шаг, чтобы подзарядиться, поднимаясь по плавному холму Карнеги. В десять минут восьмого я уже снова стоял у «Ла Белла» с проветренными легкими и взбудораженной нервной системой.

Стеклянная дверь впустила меня в красивый вестибюль темно-зеленого цвета, из которого вела другая дверь — прочного черного орехового дерева. С другой стороны этого внутреннего входа находилась маленькая лестница и висела табличка: «Осторожно, ступеньки!»

Итак, три ступеньки вниз, крутой поворот налево, а за ним — беломраморная конторка метрдотеля.

Высокий плотный мужчина во фраке просмотрел список заказов при янтарном свете лампы от Тиффани из морской раковины. Фон обеспечивала негромкая оперная музыка — некий тенор на что-то жаловался. Мои ноздри наполнил запах спелого сыра, жарящегося мяса, чеснока и бальзамического уксуса.

За спиной Фрака по стене до самого оштукатуренного потолка тянулись полки с винами. На стене справа — фреска: счастливые крестьяне собирают урожай винограда. На виду три круглых стола, покрытых красными льняными скатертями, за которыми никто не сидит. Из-за полок с винами — звон бокалов и невнятное бормотание:

— Чем я могу вам помочь, сэр?

— Я не заказывал столик заранее, но, если можно, хотел бы поужинать. Один.

— Один, — повторил он, как будто никогда не слышал такого слова.

— Решил вот неожиданно.

— Мы любим неожиданности, сэр. — Фрак провел меня к одному из пустых столов, принес винную карту и меню и сообщил о блюде, приготовленном из телят из Вермонта, где они всю свою короткую жизнь пасутся на воле.

Его туша мешала мне увидеть, кто, кроме меня, еще ужинает. Пока он излагал мне преимущества «выращенных вручную» овощей, я притворялся, что рассматриваю меню. Вина с аукционов, белые трюфели, рыба, пойманная ручной сетью в озерах, названия которых я никогда не слышал. Цены под стать.

— Что будете пить, сэр?

— Воду в бутылке, с газом.

— Отлично. — И он наконец отступил в сторону, дав мне возможность разглядеть людей, сидевших по разным сторонам зала без окон.

Первой была великолепно одетая пара, обоим лет под сорок. Они крепко держали свои бокалы и кланялись друг другу, как боксеры. Раскрытые губы, зовущие взгляды. Страсть на грани совокупления или плохо скрываемая ссора?

Справа от них мужчина с ребенком — толстенькой белокурой девочкой, сидевшей ко мне спиной, склонившись над тарелкой. Судя по всему, лет шесть или семь. Мужчина нагнулся, чтобы видеть ее глаза, лицо его скрывалось в тени. Коснулся ее щеки. Девочка недовольно дернула головой и продолжила есть. На ней была розовая клетчатая юбка, белый свитер, белые носки и красные кожаные туфли. Скорее всего школьная форма, если не считать туфель. Его серый спортивный пиджак и коричневая рубашка взрослого в сравнении с ней выглядели уныло.

Я видел мужчину достаточно хорошо, чтобы сделать вывод, что это и есть Роланд Корвуц. Он вполне подходил под описание Полито, да и возраст тоже соответствовал — шестьдесят с хвостиком. Плюс — наличие ребенка.

Мужчина отломил кусок хлеба, принялся жевать, и тут я смог лучше разглядеть его лицо. Высокие плоские скулы, нос картошкой, маленький подбородок, очки в стальной оправе. Если он тот, кого я ищу, то некогда рыжие волосы превратились в реденькую седую шевелюру.

Мужчина потянулся за вилкой, накрутил на нее макароны и предложил девчушке. Она решительно затрясла головой. Он что-то сказал, но если девочка и ответила, то я не расслышал.

Фрак снова закрыл мне обзор. На стол были аккуратно поставлены большая бутылка «Аква-минерале» и охлажденный бокал.

— Будете заказывать, сэр?

Я был все еще сыт после позднего ленча, поэтому решился ограничиться только самым легким блюдом — салатом из пойманных дайверами гребешков за сорок четыре доллара. Прежде чем Фрак унес меню, я посмотрел на цену воды. Только ее стоимость значительно превышала сумму, отпускаемую на питание полицейским управлением Лос-Анджелеса. Возможно, ее добывали из артезианских источников высокообразованные девственные весталки с заверенными по этому поводу медицинскими свидетельствами.

Я отпил глоток. Вода как вода.

Девочка, сидящая от меня через комнату, что-то сказала мужчине. Он поднял брови и снова заговорил. Она покачала головой, слезла со стула. Юбчонка задралась, он протянул руку, чтобы поправить ее, но девочка успела раньше. Потом взлохматила волосы и повернулась.

Старше, чем я предполагал: десять или одиннадцать. Чистая кожа, голубые глаза, курносый нос. И верные признаки синдрома Дауна.

Девочка заметила меня. Улыбнулась, помахала рукой и протянула:

— При-вет. — Голос достаточно громкий, чтобы заглушить оперного тенора.

— Привет.

— Я иду в туалет.

— Елена, — сказал мужчина.

Девочка укоризненно погрозила ему пальцем.

— Я разговариваю с дядей, папа.

— Милая, если тебе нужно…

Девочка топнула ногой.

— Я говорю, папа.

— Я вижу, милая. Но…

— Папа, — сказала она, снова топая ногой. Затем: — Папа Грустный? — Она схватила его лицо обеими руками, поцеловала в щеку и весело побежала к никак не помеченной двери в конце зала.

Кроха явно привыкла к ужинам за сотню долларов.

Мужчина пожал плечами и одними губами произнес:

— Извините.

— Она очаровательна.

Он снова принялся накручивать на вилку макароны. Потом взглянул на украшенные бриллиантами часы, положил вилку и снова проверил время.

Подошел Фрак.

— Все в порядке, мистер Корвуц?

— Да-да, спасибо, Гио.

— Приятно снова видеть Елену. Ее простуда уже прошла?

— Наконец.

— Молодец! Ей нравится в школе, мистер Кей?

Корвуц слабо кивнул.

— Не желаете ли вина к диетической кока-коле, мистер Кей?

— Нет. Мне еще сегодня делать с ней домашнее задание, нужна ясная голова.

— Ох уж эти дети, — улыбнулся Гио.

Лицо Корвуца стало печальным.

— Дело того стоит.

Вернулась Елена, одергивая на ходу край своего свитера. Остановившись у моего столика, она показала на меня пальцем.

— Он одинаковый.

— Оставь джентльмена в покое, — попросил ее отец.

— Он одиноковый, папа.

— Уверен, он просто хочет побыть…

— Ты одиноковый. Ты можешь поесть с нами.

— Елена…

Девочка потянула меня за рукав.

— Поешь с нами!

Я улыбнулся:

— Если только твой папа не возражает.

Лицо Корвуца посуровело, но Елена захлопала в ладоши.

— Да!

— Елена, прекрати. Оставь джентльмена…

Я встал, взял свой бокал и воду и перенес на их столик.

— Да!

— Сэр, — сказал Корвуц, — в этом нет никакой необходимости.

— Я абсолютно ничего не имею против того, чтобы несколько минут…

— Да!

До этого момента занятая друг другом пара взглянула на нас. Женщина что-то прошептала своему спутнику, тот пожал плечами.

— В этом действительно нет необходимости, — повторил Корвуц.

— Нет, есть обходимость, папа!

Пара за соседним столиком притворно улыбалась.

— Елена…

— Есть обходимость!

— Шшш, шшш…

— Есть…

— Елена! Шшш! Что мы говорим по поводу «Ла Белла»?

Девочка надула губы, но Корвуц не отставал:

— В «Ла Белла» мы должны… скажи сама, милая.

Из правого глаза девочки выкатилась слеза, Корвуц стер ее и поцеловал дочь в щеку.

— Милая, в «Ла Белла» мы должны вести себя тихо.

— Милая, милая, — надулась Елена. — Это про маму.

— Ты тоже моя милая.

— Нет!

Корвуц покраснел.

— Сэр, простите, что мы вас побеспокоили, вы можете вернуться…

— Он одиноковый, — заспорила девочка. — Миссис Прайс говорит, что нужно быть ласковой с одиноковыми людями.

— Так это в школе, Елена.

— Миссис Прайс говорит, всегда быть ласковой.

— Я могу посидеть здесь, пока не принесли мой заказ, — предложил я.

— Елена, отстань от этого дяди! — Корвуц начал повышать голос. Личико Елены сморщилось. Отец что-то пробормотал, как мне показалось, по-русски, и потянулся к ней, но малышка с плачем соскочила со своего стула. Женщина за соседним столиком закатила глаза. — Елена…

Ребенок побежал к двери в конце зала.

— Я пошла, снова!

— Извините, сэр, — сказал Корвуц, — она излишне дружелюбна.

— Мне кажется, она очаровательна, — сказал я, стараясь, чтобы это не звучало покровительственно. Взгляд Корвуца дал понять, что мне этого не удалось. — Я работаю с детьми, — попытался завязать разговор я.

— И чем вы занимаетесь?

— Детской психологией.

— Прекрасно, — сказал он с абсолютным отсутствием всякого интереса. — Желаю приятно поужинать.

Я выудил из кармана свой совершенно новый жетон консультанта полицейского управления Лос-Анджелеса, который накануне срочно прислал мне на дом босс, и положил его на стол перед ним.

— Когда у вас будет время, мистер Корвуц.

У него отвисла челюсть. Серые глаза за стеклами очков едва не вылезли из орбит, а зрачки, несмотря на тусклое освещение, предельно сузились.

— Какого…

Я вернул жетон в карман.

— Нам нужно поговорить. Не о вас. О Дейле Брайте.

Корвуц начал было подниматься со стула, но передумал и снова сел, положив на стол руки, сжатые в кулаки.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери…

— Я пролетел три тысячи миль, чтобы поговорить с вами. Дейл Брайт предположительно убил еще несколько человек. Крайне жестокие убийства.

— Я понятия не имею, о чем, черт возьми, вы говорите!

Я встал, загородив своего визави от любопытных глаз пары за соседним столиком и Гио и все так же продолжая улыбаться, чтобы создать видимость дружеского разговора.

— Дейл Брайт. Бывший председатель правления жильцов на Тридцать пятой улице.

Корвуц практически спрятал шею в плечи. Его пальцы коснулись ножа для масла.

— Вас никто не подозревает. Только Брайта. Мне нужны детали, чтобы постараться его найти.

В уголках рта мужчины собралась слюна.

— Я ничего не знаю.

— Всего лишь короткая беседа, когда вам будет удобно…

— Они снова меня мучают.

— Если вы окажете содействие и поможете нам найти Брайта, все кончится…

— Я ничего не знаю, — произнес он сквозь сжатые зубы.

— Хотя бы впечатления: Какой он, какие у него привычки?

— Сухие глазки! — объявил голос за нашими спинами.

Елена подошла ко мне, держа в руке смятую салфетку.

Роланд Корвуц торопливо произнес:

— Этому дяде нужно уходить.

— Нет, па…

— Да!

— Папа делать меня грустной!

Корвуц вскочил и схватил ее за руку.

— Жизнь — грустная штука. Даже ты можешь это понять! — И он потащил плачущего ребенка из ресторана.

Ошарашенный Гио смотрел, как за ними захлопнулась дверь. Тенор продолжал стенать.

Молодая женщина неодобрительно покачала головой:

— Привести ребенка в такое место!

Ее спутник пригладил прошитый вручную отворот пиджака.

— Особенно такого ребенка. Давай напишем жалобу?..

ГЛАВА 23

Элегантные люди прогуливали по Парк-авеню породистых собак.

Дом Роланда Корвуца высился на западной стороне улицы — десять этажей сурового серого камня, по одной квартире на каждом.

Сверкающие бронзовые стержни поддерживали безупречно чистый серый навес. Ковер из какого-то погодостойкого материала, который по виду вполне подходил для моей квартиры, вел к наглухо закрытой стеклянной двери в бронзовой раме. Из того же материала была сделана табличка, провозглашающая: «Без приглашения не входить». Кнопка звонка, кстати, тоже была бронзовой.

Одетый в серое швейцар, развалившись на резном стуле в вестибюле, смотрел, как я наблюдаю за ним. Усатый латиноамериканец, слишком молодой, чтобы быть тем копом в отставке, о котором упоминал Полито.

Я подошел, но этот тип даже не двинулся с места. Свет хрустальной люстры янтарем отражался от черно-белого, будто шахматная доска, пола вестибюля. Темные деревянные панели светились, как жидкий шоколад.

Швейцар не пошевелился, пока я не нажал на кнопку, и даже тогда движения его были неторопливыми.

Он приоткрыл дверь на пару дюймов.

— Что желаете?

— Я пришел к мистеру Корвуцу.

— Он вас ждет?

— Очень на это надеюсь.

— Ваше имя?

— Доктор Делавэр.

Закрыв дверь, он направился к телефону, а я переминался с ноги на ногу под навесом, готовясь к отказу, а возможно, даже к агрессии. Я чувствовал себя виноватым в том, что помешал Елене закончить ужин, но затем вспомнил про Сафранов и заглушил угрызения.

Швейцар повесил трубку и снова приоткрыл дверь:

— Он спускается.

Вскоре появился Роланд Корвуц — в коричневой рубашке, мешковатых серых брюках и белых кроссовках. В руках он держал крошечного белого померанцевого шпица.

Я приготовился к гневной тираде, но лицо мужчины было спокойным.

Швейцар выполнил свою основную обязанность, и Корвуц вышел из дома, направляясь на юг и все еще держа собаку на руках. Несмотря на маленький рост, ногами он перебирал быстро.

Я догнал его, и шпиц, восторженно залаяв, лизнул мне руку.

Корвуц заметил:

— Все считают вас хорошим парнем. — Этот маленький мужчина обладал густым баритоном, а его акцент в относительной тишине чувствовался куда сильнее.

— Дети и собаки, — кивнул я. — Иногда они хорошо разбираются в людях.

— Чушь полнейшая! — заявил Корвуц. — У меня был ротвейлер, так он всех обожал, даже явных подонков.

— Может быть, эта собачка умнее?

— Гиги, — сказал Корвуц, — ее так зовут. — Он пристегнул розовый поводок к ошейнику собаки и поставил ее на землю.

— Как в фильме?

— Моя жена любит этот фильм.

Гиги помчалась вперед.

Мы прошли целый квартал. Корвуц подождал, пока его любимица обследовала фонарный столб.

— Спасибо, что встретились со мной, — поблагодарил я.

Он не ответил.

— И простите, что испортил вам ужин.

— Если не вы, было бы что-нибудь еще. Моя дочь… Ей там очень нравится, но она еще не готова для таких мест.

— Ее слишком часто заставляют вести себя тихо?

— Иногда она, как они говорят, перевозбуждается.

— Знаете, я ведь не лукавил. Она милый ребенок со всех точек зрения.

Корвуц внимательно посмотрел на меня:

— Вы действительно психиатр?

— Хотите взглянуть на мою лицензию?

Он засмеялся.

— Елена — мой единственный ребенок. Я поздно женился.

Собачонка потянула поводок.

— Ладно, ладно, — сказал хозяин и позволил ей вести себя.

Десятью шагами дальше он поинтересовался:

— Этот тип, Брайт, действительно кого-то убил?

— Может быть, даже несколько человек.

— Безумие.

— Вы никогда не подозревали, что он разделался с Сафранами?

Он предупреждающе поднял ладонь:

— О них я не говорю. С ними только дерьмо связано.

— Меня всего лишь беспокоит, не могли Брайт…

— Брайта я видел дважды. Ясно? Только и помню, что он большой и жополиз. «Мистер Кей то, мистер Кей сё…» Тогда в моих домах было четыреста пятьдесят жильцов, точнее, четыреста семьдесят пять. Мне это надо — покупаться на мистера Кея?

— Зачем же он лизал вам задницу?

— Хотел быть моим лучшим другом. Как будто я не знал, когда меня пытаются обвести вокруг пальца. — Корвуц замедлил шаг и, подождав, пока собака не обнюхает очередной столб, поправил очки. Гиги передумала, и мы снова двинулись в путь. — Ей всегда надо много времени, чтобы сделать свои дела. Давай, собака. У меня дома работа ждет.

Я повторил вопрос. В ответ Корвуц прищурился:

— У Брайта были идеи мне на пользу. «Заведите правление жильцов, мистер Кей, все пойдет глаже». Я думал, что все это чушь.

— Но согласились.

— Если кто-то хочет помочь, зачем отказываться? Я так подумал: Брайт будет просить что-нибудь мне нужное, я скажу «нет». Но не понадобилось.

— Он никогда ни о чем не просил?

— Так получается.

— Даже снизить арендную плату?

— Да ну, — сказал Корвуц, — я это раньше сделал.

— Вы сделали ему большую скидку?

— Разве запомнишь… может, пару тысяч в целом.

— По доброте душевной? — не поверил я.

Корвуц повернулся ко мне:

— Я уже сказал, я видел его дважды. Он хотел помочь, зачем отказываться? В итоге ничего полезного не вышло. Дурацкое правление жильцов.

— Не помогло в перестройке в кондоминиумы?

Он усмехнулся и зашагал быстрее.

— Это здание довело меня до ручки. Брал деньги с других проектов для его финансирования. Надо было быть идиотом, чтобы связаться с этим куском дерьма! Затем деньги кончились, ставки выросли, а банки не давали кредит, если при этом не ухватят вас за… Все уходит на бумажную волокиту — с ума сойти, сколько нужно времени, чтобы что-то сделать в этом городе. Вам ни черта до этого дела нет. Хотите знать про Дейла Жополиза? Я уже все рассказал, и точка!

— Как вышло, что он снял у вас квартиру?

— По рекомендации.

— От кого?

— Какая разница?

Мы шли, пока Гиги не остановилась, завороженная ароматом помойного бака, на углу Шестьдесят девятой улицы.

— Вперед, хватит, — сказал Корвуц.

— Так кто порекомендовал вам Брайта?

— Опять?

— Что тут скрывать?

— Да не нужны мне были новые жильцы! Вы перестраиваете, вам нужно пустое здание. Но Брайт обещал не шуметь, тогда я сказал: «Какого черта, ладно». В этом моя проблема — мягкое сердце.

Гиги отошла от помойки, и мы прошагали еще полквартала, прежде чем я спросил:

— Кто за него поручился?

— Чего вы к этому привязались?

— Соня Глюсевич?

Корвуц облизнул губы.

— Вы знали Соню?

— Я знаю, что она ваша кузина и была членом правления вместе с Дейлом.

— Кузина, — повторил он, как будто в первый раз услышал новое слово. — Второй муж ее матери — племянник одной из моих сводных сестер.

— Она знала Дейла и рекомендовала его вам?

Он неохотно кивнул.

— У нее с ним был роман?

— Соня была замужем.

— Тот же вопрос, — настаивал я.

— Я не суюсь в дела других людей.

— Полагаю, это означает «да»?

— Послушайте, — сказал Корвуц, — Соня пришла ко мне и сказала, что ее приятелю нужно жилье. Я ответил: самое большее — на полгода.

— Это могло прекрасно устраивать Брайта.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он любит перемещаться, — объяснил я.

— И правильно делает.

— После того как он покинул ваше здание, о нем нет никаких сведений. Не знаете, где он сейчас может быть?

— А я должен знать?

— Где Соня с ним познакомилась?

— Вот это я знаю, — кивнул Корвуц. — Участвовала в шоу.

— Каком шоу?

— Соня хотеть стать актрисой. Тогда она ужасно говорила по-английски, да и сейчас ненамного лучше. Через год как я приехать из Беларусь, я говорить идеально. Через два года я выучить испанский, на котором говорить пуэрториканцы, через пять лет спокойно говорить с китайцами. Хаста луего инг чанг чанг.

— У Сони нет способностей к языкам?

— У Сони? — Он хихикнул. — Как это говорится, не семи пядей во лбу?

— Но она считала, что может играть?

— Хотеть стать большой звездой.

— В театре или кино?

— Даже сейчас, — объявил Корвиц, — она ходит на занятия в Новую школу. Малюет картины, делает горшки, пепельницы, подсвечники.

— Художественные наклонности?

— Живет на алименты от бывшего мужа, есть время заниматься.

— Богатенький бывший муж.

— Пластический хирург. Он ей сиськи делать, понравится, что получилось, женился, чтобы постоянно иметь перед глазами.

— Как его зовут?

— Разве упомнишь?

— Он женился на вашей кузине, а вы не помните его имени?

— Еврейчик, — сказал он. — Они жениться в Ангуила, никого не звали. Через пять лет она переезжать в большой дом в Лоуренсе, затем развод.

— И до сих пор получает алименты?

— Она живет хорошо.

— Где находится кабинет этого врача?

— Где-то в Пяти городах.

— Каком именно?

— Может, Лоуренс, может, Седархерст.

— И вы не помните имени?

— Еврейское имя, что-то на «виц» — вроде Марковиц или Лейбовиц… нет-нет, Лефтковиц, Боб Лефтковиц. И грает в теннис. — Корвуц изобразил широкий замах.

— Значит, Соня встречалась с Дейлом, когда была замужем за доктором Лефтковицем?

Молчание.

— Вы же сказали, что это так.

— Я только сказал, что она говорила: Брайту нужна квартира.

— Она жила с мужем, но держала квартиру на Тридцать пятой улице?

Корвуц посмотрел в сторону. Жилы на его шее напоминали тросы моста в миниатюре.

— Я дать ей квартиру, ну и что?

Гиги устремилась к новому помойному баку.

— Ну вот опять, — вздохнул Корвиц.

— В каком шоу участвовала Соня, когда познакомилась с Дейлом Брайтом?

— Разве упомнишь?

— Вы это шоу видели?

— Она все говорить: «Приходи, бесплатно». В конце концов пришлось пойти. Какое-то уродское место.

— На окраине?

— Ист-Виллидж. Никакого театра: комната над мексиканским рестораном. Они там поставить пианино, стулья, черную занавеску повесить. Все одеть черное — черные халаты, черные капюшоны, все время бегать вокруг и что-то говорить нараспев. В конце кого-то вырвать. Затем вы хлопать.

— Как называлось это шоу?

— Может, «Черные халаты» или «Блевотина»? — Он хихикнул, довольный собственным остроумием.

Я вытащил список, который составил в библиотеке, начал читать ему названия.

— Да, — сказал он, — это так и называться — «Праздник темного носа». Что, черт возьми, это означать — «темный нос»? Я спросил Соню. Она сказать, что это вход в чей-то мозг, вроде туннеля. — Корвуц дернул ноздрей. — Здесь прячется правда. — Засмеялся. — Апчхи, и все? Никакой больше правды?

Гиги проверила цветочную клумбу у высокого кирпичного дома. Я поискал «Праздник темного носа» в своих записях. Об этом шоу упоминалось только в «Тайме». «Неоабсурдистская драма с элементами мистики». Ни действующих лиц и исполнителей, ни критических замечаний.

— Сколько народу участвовало в шоу? — спросил я.

— Это важно?

— Возможно.

— Сколько? Четверо? Не знаю, не много.

— Дейл Брайт был среди актеров?

— Может быть.

— Может быть?

— Я же сказал — темные капюшоны, лиц не видать. Может, он, а может, Микки-Маус.

— Соня твердо сказала, что познакомилась с ним в шоу?

— Да-да.

— Что еще вы о нем знаете?

— Ничего.

— Когда исчезли Сафраны…

— Нет-нет. Я же сказал, это мы не обсуждаем. Они почти погубил мою жизнь.

— Сафраны?

— Копы. Пугали, мешали. Я пытался делать бизнес, они приходил в офис со своими жетонами — прощай, бизнес. Этот итальянский парень, похожий на гангстера. Они меня притеснили, потому что я белорус, хотели знать о контрабанде, московской мафии. Глупо.

— Предубежденные, — кивнул я.

— Я им говорил: «Посмотрите, вы ничего не найдете, потому что нечего находить».

Гиги подошла к брошенной коробке и присела. Корвуц выбросил руку в салюте:

— Наконец-то, псинка!

Я пояснил:

— Сафраны интересуют меня только потому…

— Доброй ночи и всего хорошего. Я говорил сегодня с вами только потому, что я не хотел, чтобы вы снова беспокоили моего ребенка. К тому же мне нечего скрывать. Вы скоро возвращаетесь в Лос-Анджелес?

— Скоро.

— Передавайте привет пальмам!

— Вам явно неприятно говорить о Сафранах.

Он выдохнул воздух сквозь сжатые губы.

— Если вам нечего скрывать…

Воздух вырвался из него с шипением.

— Может быть, они улетели на луну. Может быть, Жополиз что-то с ними сделал. Разве мне на это не насрать? Я бы не дал за это даже дерьма Гиги!

— В смысле: скатертью дорога?

— Эй, — оскалился он, — не надо за меня говорить. С чего мне о них плакать? Они со мной боролись из любви к искусству, я от всего этого сбежал.

— От борьбы?

— От коммунизма. Слушай, псинка, скорее заканчивай.

— Сафраны были коммунистами?

— Спросите у кого-нибудь еще, мистер.

— Соня в городе?

— Я должен знать?

— Позвоните ей. Если она сможет поговорить со мной сегодня, я от вас отстану.

— Вы и так от меня отстанете.

— Позвоните.

— Почему я должен делать вам одолжение?

— Я нравлюсь вашей дочке и собаке.

Он уставился на меня, потом засмеялся:

— Почему бы нет? Соня рекомендовала мне идиота Жополиза. Я порекомендую ей вас.

Он оставил меня около дома, передал шпица швейцару и воспользовался телефоном в вестибюле. Короткий разговор, затем поднятый вверх большой палец.

Я одними губами произнес «Спасибо», но Корвуц ничем не показал, что заметил это. Он уже шел через вестибюль. Швейцар шел за ним и терпел, пока собака вылизывала ему лицо.

ГЛАВА 24

Соня Глюсевич жила в крепости из желтого кирпича, которая занимала треть квартала на Восемьдесят третьей улице.

Двери в холл были широко открыты. Зеркала на стенах чередовались с бархатными панелями в золотую крапинку, болезные пальмы жаждали более яркого света.

Два швейцара без головных уборов, в белых рубашках сидели за конторкой, не обращая внимания на экран телевизора. Услышав имя Сони, один небрежно сделал разрешающий жест рукой и продолжил разглядывать брошюру.

— Номер квартиры?

Неспешная консультация с черной книгой в пластиковой обложке.

— Двадцать шестой, одиннадцатая.

Одетый в металл лифт вознес меня на двадцать шестой этаж. Коридоры были оклеены под блестящую медь с пятнами, призванными изображать патину. Ковер на полу ржаво-красного цвета уже основательно вытерся. Я постучал в дверь Сони Глюсевич.

На женщине, открывшей мне, было желто-оранжевое кимоно и сандалии на высоких каблуках. Немного за сорок, полноватая и симпатичная. Чересчур черные длинные волосы, накладные ресницы и алые губы. Заметно было, что она только что напудрилась, а духи с сильным запахом ванили можно было ощутить даже из коридора.

— Миссис Глюсевич? Я Алекс Делавэр.

— Соня. — Две слишком мягкие ладошки схватили мою руку. Новая волна запаха ванили. — Входите, пожалуйста.

Квадратная бледно-голубая гостиная заставлена черными плюшевыми кушетками и зеркальными, с золотом столиками в стиле барокко. Стены украшали картины с парижскими сценками, богатыми красками, но бедными пропорциями. Черная этажерка в японском стиле заставлена керамическими изделиями неясной формы.

Соня присела на уголок кушетки и указала мне на одно из кресел. Усевшись, я обнаружил, что наши колени находятся на расстоянии пары дюймов. Ничем не занавешенное окно выходило на Ист-Ривер и ночное сияние Куинса.

— Спасибо, что согласились со мной повидаться.

Зашуршал шелк, когда она скрестила ноги. На бледной мягкой шее — золотая цепочка, дополнительное сияние обеспечивают чересчур большие серьги в виде колец, перстень с огромным аметистом и золотые часы «Ролекс» с бриллиантами.

— Алекс, — сказала она. — Это распространенное русское имя. Вы иметь русская кровь?

— Насколько мне известно, нет.

— Пожалуйста, — предложила Соня, указывая на столик, на котором стояли крекеры, кусочки сыра с воткнутыми в них зубочистками, открытая бутылка рислинга и два хрустальных бокала. Приглушенный свет подчеркивал вид на реку и улучшал цвет ее лица.

Я налил нам обоим вина. Ее первый глоток не произвел никаких изменений в уровне жидкости. Я отпил еще меньше.

Мы оба улыбались и делали вид, что получаем удовольствие от общества друг друга. Как на неудачном свидании вслепую.

Похоже, те пятнадцать минут, которые потребовались мне, чтобы дойти до ее дома от особняка Корвуца, она использовала, чтобы подправить макияж и выставить скромное угощение.

— Мистер Корвуц объяснил вам, что меня интересует?

— Да, конечно. — Звенящий голос, славянские обертоны. Демонстрация мелких зубов в кокетливой улыбке предполагала бурную молодость. — Роланд сказать, что вы очень дотошный. Но он не сказать, что очень красивый.

Она положила сыр на крекер, откусила и покрутила в руке зубочистку.

— Вы считать, что, может, Дейл кого-то убивать?

— Возможно.

— Ладно.

— Это вас не шокирует?

— Конечно, это мне шокирует. Берите сыр. Хороший.

Я только что заплатил за свой сорокадолларовый салат в «Ла Белла», который мне даже не успели принести, и все же у меня не было аппетита ни на что, кроме информации.

Я взял крекер.

— Пожалуйста, расскажите мне о Дейле.

— Что рассказать?

— Какой он?

Соня задумалась.

— Он милый. Услужливый. Он любит помогать людям.

— Он помогал вам?

— О да!

— В чем?

— С моим текстом, как я должна говорить, как красить глаза. Это же иначе.

— Что иначе?

— Краска для театра. Вы должны что-то заявить…

— Это Дейл вам сказал?

Кивок.

— У Дейла был опыт в театральном гриме?

— Опыт, я не знать. Он был очень, очень хороший. Художник.

— Вы с ним встретились во время постановки «Праздник темного носа»?

— Да. Я быть Нюрона, путешественница по мозг, а Дейл быть сэр Эксон. Он меня учить, как пользоваться светлым и темным, — она коснулась века, — выглядеть загадочной на сцена. Делать лицо драматичный.

Роланд Корвуц говорил, что лица актеров были полностью закрыты темными капюшонами.

— Значит, вы с ним подружились? — предположил я.

Соня отпила глоток вина.

— Дейл был очень дружелюбный.

— Но вы не слишком удивились, что его подозревают в убийстве.

— Все может удивлять. Или ничего. Зависит.

— От чего?

Она склонила голову набок.

— Если вы доверять людям, вы удивляться.

— А вы нет?

— Больше нет, — улыбнулась она. — Мой муж каждый день говорить мне, что любит. Каждый божий день, в шесть тридцать, сразу же как просыпаться, даже зубы не почистив. «Я люблю тебя, Сонни». Прикрывать рот, чтобы я не чувствовать плохой запах. — Она провела рукой по животу, задержалась на колене. — Он был хирург. Каждую пятницу он дарить мне цветы, все женщины завидовать. Он так много работать, мой Стиви, пластиковый хирург. Допоздна. Очень, очень допоздна. — Она вновь сверкнула зубами. — Он всегда нанимать хорошеньких медсестер из Пуэрто-Рико. Сейчас он на одной из них замужем.

— А-а…

Она поменяла ноги местами. Ткань задвигалась, открывая щедрый кусок мясистого белого бедра.

— Когда вы познакомились с Дейлом, вы уже были замужем?

— Да, конечно.

— Какие между вами были отношения?

Кокетливая улыбка.

— Вы хотите знать, спать ли я с ним? Да, немного это случаться. Стив развлекаться со своими медсестрами. Если можно петуху, то почему нельзя курице?

— Немного? — спросил я.

— Мне нравилось, но Дайль не очень любить.

— Без энтузиазма.

— Да, энтузиазма, — сказала она. — Когда он это делать. Но он мог. С «мог» не быть проблем, проблем быть с «как часто».

— Он не казался вам голубым?

— Он сказал, что нет.

— А вы спрашивали?

— Это был печальный время для меня. — Ее плечи опустились. — Я находить счет от «Американ экспресс» в карман Стив. Большой, дорогой ужин в ресторане в Хэмптоне, куда я просить Стив меня сводить. Но он не сводить.

— Вот урод! — заметил я.

— Да, точно, Алекс. Большой урод. Вот я и был печальный. Я плакать и сказать Дейлу: «Пожалуйста, отнесись ко мне как к женщина», — но он был просто милый.

— Милый?

— Как с подругой.

— Он умел слушать?

— Слушать, держать за руку, обнимать. Поцелуи сюда. — Она коснулась кончика носа. — А к делу? Нет.

Соня поерзала, открыв еще больше бедра.

— Трудно поверить, что он мог вам отказать, — деликатно сказал я.

Ее глаза увлажнились.

— Наверное, вы врать, но мне все равно приятно.

Она выпила вина и посмотрела на потолок. Подбородок ее дрожал. Она прикрыла бедра.

Я не отставал:

— Значит, вы его спросили, не гей ли он, и он сказал, что нет?

— Да, так и сказал — нет.

— Ему не понравился ваш вопрос?

— Да нет, ничего такого, — пожала плечами она. — Он засмеяться и сменить тему.

— На какую?

— «Ты такая прелесть, Сони». — Глубокий вздох.

— Он был женоподобным?

— Нет, — сказала она. — Не думаю.

— Вы не уверены?

— Нет, я уверена, точно нет. Дейл не был как девушка, он просто чувствительный.

— Услужливый.

Она подмигнула:

— Не так, как нормальный мужчина, а?

Я засмеялся.

— Еще одно, в чем он быть другой, — сказана она. — Очень аккуратный и чистый, всегда хорошо пахнуть. И никаких игрушек. Я не говорить про секс-игрушки. Я иметь в виду быстрые машины, большие телевизоры, большие стерео. Стив все это обожать.

— У Дейла ничего такого не было?

— У Дейл вообще ничего не быть. Диван для спать, джинсы и свитера в стенном шкафу, почти никакой еды в холодильнике, только сок и вода. Еще рюкзак и шкатулка.

— Шкатулка?

— Зеленая шкатулка. Из армии.

— Дейл сказал вам, что он ветеран?

— Капитан, пять лет.

— Где он служил?

— В Германии. Он починять танки.

— Механик?

— Хорошие руки, — кивнула она. — Один раз он починить мою плиту, там огонек не гореть. И туалет. Туалет два раза.

— Речь идет о вашей квартире на Тридцать пятой улице.

Она щелкнула красным ногтем по бокалу.

— Алекс, мне быть очень, очень тоскливо в тот большой дом. Стив все время занят, работать с маленькими медсестрами. У Роланда быть этот новый дом, я участвовать в пьесе, зачем каждый вечер возвращаться на Лонг-Айленд?

— Вы сняли себе квартиру, а затем устроили жилье Дейлу.

— Я тоже любить помочь. — Она улыбнулась. — Я же говорить с вами.

— Я вам очень признателен. Итак…

— Как долго вы быть в городе, Алекс?

— Завтра уезжаю.

Она щелкнула языком.

— Вы много возвращаться?

— Время от времени.

— Это хороший город, всегда весело…

— Где жил Дейл до того, как перебрался в дом Роланда?

— В гостиница.

— Название не помните?

— Никогда и не знать. Дейл мне говорить: гостиница плохая. Я тогда сказать: «Знаешь, я могу помочь». Я говорить с Роланд, и Дейл переселяется в соседнюю квартиру.

— Что еще он говорил вам о себе?

— Ничего.

— Как насчет семьи?

— Он сказать, что нет.

— Почему?

— Родители умереть. Вот почему он переехать в город.

— Из Калифорнии?

— Калифорнии? — удивилась она. — Из Вашингтона.

— Он вам сказал, что приехал оттуда?

— Он говорить о столица, обо всех этих политиках, что они все время врут. Может быть, он тоже был политиком, а?

— Прежде чем перебраться сюда, Дейл жил в Сан-Франциско.

— Он никогда не говорить про Калифорния.

— А он не упоминал о сестрах или братьях?

— Он сказать, что единственный ребенок. — Она улыбнулась. — Снова соврал?

Я кивнул.

— Что еще он вам говорил?

— Я же уже сказать, ничего, Алекс. Вы не брать сыр, он хороший.

Я надкусил уголок сырного кубика. Резиновый, засохший по краям.

— Значит, ничего больше вы мне о Дейле рассказать не можете?

— Чаще я говорить, а Дейл слушать. Он был хороший друг, когда мне нужен был хороший друг. И теперь получается, он кого-то убить? Кого?

— Возможно, несколько человек.

Она поморщилась:

— Я так часто оставаться с ним одна, и он был всегда милый.

— Услужливый, — подсказал я.

— Такой услужливый. Я таких услужливых больше не встречать.

Соня ушла в комнату «для девочек», как она сказала, и вскоре вернулась, сняв все украшения, умывшись и подколов волосы наверх. Теперь она выглядела проще, но моложе.

— Вы не пошевелиться, — заметила она, не садясь. — Ни на дюйм.

— Боитесь, что я украду столовое серебро?

Она засмеялась.

— Вы уехать завтра? Утро или вечер?

— Рано утром.

Она моргнула и протянула руку:

— Желаю доброго пути, Алекс.

— Если не возражаете, еще несколько вопросов, — попросил я.

Вздохнув, Соня села.

— Теперь вы захотеть говорить про Сафран, верно? Роланд говорить, вы думать, что Брайт их убивать.

— Вас бы это удивило?

— Эти двое, — нахмурилась она. — Кто знать о таких людях?

— Каких «таких»?

— Всегда вот такое лицо. — Она сделала кислую гримасу. — Грязнули, неряхи, можно подумать, они вообще не мыться. Дейл сказать, они были как тараканы.

— Насекомые?

— Грязнить собственность Роланда, вести себя несправедливо к нему. Ужасно обращаться со своей собакой.

— Они жестоко обращались с собакой?

— Да иль говорить, они никогда его не гулять, пес гадил внутри.

— А Дейл бывал в квартире Сафранов?

Губы женщины расслабились, но глаза смотрели все так же настороженно.

— Это в первый раз я об этом подумать.

— Дейл и Сафраны не ладили. Ему нечего было делать в их квартире.

— Все равно, — сказала она. — Роланд никогда не просить Дейл ему помогать, никогда.

— Это Роланд хотел, чтобы вы мне так сказали?

— Роланд вовсе не какой-то гангстер. В Беларуси он работать в больнице, помогать старикам получить лекарство.

— В ночь исчезновения Сафраны пошли на спектакль на окраине. Тогда еще шла эта пьеса — «Праздник темного носа»?

— Шла. — Она хихикнула. — Скорее плелась. Всего четыре раза.

— Сафраны приходили?

Медленный кивок.

— Их пригласил Дейл. — Это не было вопросом.

— Я спросить зачем, а он сказать: «Почему не быть милым?»

— Им понравилось шоу?

— Не знаю.

— Вы видели Дейл а с ними после шоу?

— Не знаю, — повторила она. — Я снимать грим. На это нужно много времени.

— А Дейл уже ушел?

— Да.

— Когда-нибудь еще видели Сафранов после этого?

Долгое молчание; затем она медленно покачала головой:

— Мой Бог! Дейл!

— Дейл участвовал еще в каких-нибудь шоу?

— Нет.

— А чем он занимался?

— Я больше быть в Лонг-Айленд. Я пользоваться квартирой, только если не хотеть сидеть за рулем.

— Дейл где-нибудь работал?

— Он говорить, что собирается искать, но не сразу, у него был и деньги. От родителей, совсем немного… это тоже вранье, да?

— Он унаследовал куда больше, чем «совсем немного», — кивнул я. — И после того как он уехал из дома Роланда, нигде нет никаких следов его работы. Он говорил, какого типа занятие было бы ему интересно?

— Нет, не говорил… и я еще кое-что вспомнила. Он говорить, что собираться путешествовать.

— Где?

— По всему миру, как будто это одно большое место. Я говорить: «Дайль, поверь мне, мир вовсе не одно место, он состоять из маленьких группок людей, которые ненавидеть друг друга и убивать друг друга, и никто не любить того, кто чем-то отличаться. Хочешь съездить в Беларусь и взглянуть, почему я уехать?» Он сказал: «Нет, Сонни, я говорить о великих городах, таких как Париж, Лондон, Рим». Я спросить, почему он никогда не ехать в великие города, когда был капитаном в Германии. Он сказал: в армии на это не оставаться времени. Но может, он и в Германии не быть, а?

— Думаю, что так, — согласился я.

— Все вранье, — заключила она. — Ладно, ничего в этом нет нового.

— У вас, случайно, нет его снимков?

— Я не хранить сувениры.

Тогда я попросил описать Брайта, и вот что она сказала: большой, мясистый, лысый — то же самое уже сказал мне Сэм Полито.

— Карие глаза, — добавила она. — Мягкие такие. Иногда он носить очки, иногда линзы.

— Вам может показаться странным мой вопрос, но он когда-нибудь одевался в женское платье?

— Только не на улице.

— Вот как?

— Одна девушка в «Темном носе» — она играла Систему — была большая, шестнадцать, может, восемнадцать размер. Дайль порой шутить над ней.

— Насчет ее габаритов?

— Нет-нет, одежды. Он надевал ее тряпки, потом парик и говорить высоким голосом. Очень смешно.

— Дурачился?

— У него что, такая странность?

Я пожал плечами.

— Это дикое сексуальное убийство? — спросила Соня.

— Трудно сказать, что это такое.

— Господи… наверное, мне везти. Дайль всегда быть ласков со мной, но кто знать, да? Я устать, Алекс. Слишком много говорить.

Она проводила меня до двери, наклонилась и поцеловала в щеку, обдав облаком ванильного аромата.

Я снова поблагодарил ее.

— Почему бы и нет? — улыбнулась она. — Может, я когда-нибудь увидеть Калифорния?..

ГЛАВА 25

— Ну как, твой шеф не зря потратился? — спросил я у Майло.

— Сообщу, когда переговорю с ним.

— И когда это случится?

— Когда ЕГО светлость поманит.

Пять вечера, затянутое облаками небо, тяжелый воздух Лос-Анджелеса. Мы сидели в кофейне на бульваре Санта-Моники, которая славилась своими омлетами величиной с крышку канализационного люка. Кофе для меня, кофе и тарелку жареных пирожков с корицей для моего друга. Хотя два часа назад он съел плотный ленч в кафе «Могул». От его одежды пахло любопытной смесью тмина и сигар.

Вчера, прежде чем лечь спать, я оставил ему послание, в котором кратко изложил все, что мне удалось узнать в Нью-Йорке, но ответа так и не получил: он до рассвета дежурил у дома Тони Манкузи.

Майло потер глаза.

— Дейл замочил Сафранов… ладно. Я получил достаточно, так что позволь заплатить за твою несведенную стодолларовую тарелку зеленого салата.

— Сорок баксов, — поправил я. — Салат и гребешки.

— Гремучая смесь.

Я вернулся в Лос-Анджелес уже к полудню, но до четырех часов не мог с ним связаться. Майло еще раз заезжал к Гилберту Чакону с прокатной стоянки и заставил его признаться, что на работу он в тот день опоздал, а придя, заметил, что цепь подвешена, но замка нет. Тогда парень по-быстрому сгонял в ближайший магазин и купил тот самый дешевый замок, который мы видели.

— Думаешь, это еще не все? — спросил я.

— Намекаешь, что кто-нибудь заплатил ему, чтобы он не запирал замок? Не думаю — парень сам предложил мне пройти тест на детекторе лжи. Очень уж боится потерять работу.

— Как бы то ни было, но тот, кто вскрыл замок, оставил его себе.

— На память.

Оставив Чакона, Майло принял участие в общем разговоре с техасскими властями и детективами из шести городов, в которых, по утверждению Каза Джексона, тот совершал всякие мерзости. Три случая — явное вранье, один скорее всего тоже, а вот два оставшихся — есть вероятность.

Плюс Антуан Беверли — большой вопросительный знак.

Начальство в штате Одинокой Звезды[1] жаждало поскорее разделаться с этими проблемами, и Майло попросили ускорить расследование дела Антуана. При этом у него не было никаких зацепок, разве что найти друзей детства Антуана, но обоих как корова языком слизнула.

— Последние двое суток возле дома Уилсона Гуда курсируют машины без опознавательных знаков, — поделился со мной Майло. — Дома точно никого нет, и в школе Святого Ксавьера начинают беспокоиться.

— Может быть, он всерьез разболелся и попал в больницу? — предположил я.

— Проверяли. По нулям.

— Тренер оставил поле, — заметил я.

— И знаешь, что смешно? Как я уже говорил, этому идиоту и надо-то было всего лишь поговорить с нами. Неужели окажется, что Антуан погиб из-за какой-то детской ссоры?

Мне даже думать об этом не хотелось. То ли устал, то ли сказалась ночевка в похожем на тюремную камеру номере и шесть часов костедробильного перелета.

Я поболтал кофе, в кружке. Майло разорвал пакетик «Спленды», но не воспользовался им.

— Гуду было столько же лет, сколько и Антуану, когда тот исчез. Ты встречал пятнадцатилетних парней, способных на такое?

— Они не миелинизированы.

— Они что?

— Миелин, — пояснил я, — это вещество, которое покрывает нервные клетки и влияет на логический процесс. У подростков его меньше, чем у взрослых. Некоторые люди полагают, что это достаточное основание для отмены смертной казни для молодых преступников.

— И в каком возрасте они становятся нормальными?

— По-разному в каждом отдельном случае. Иногда до среднего возраста.

— Плохое поведение по вине химии, — хмыкнул он, — Но здесь речь идет не об идиотском убийстве из низменных побуждений, как бывает в случаях с детскими бандами. Если Гуд виноват в смерти Антуана, то мы имеем дело с подростком, достаточно хитрым, чтобы прикончить лучшего друга, спрятать концы в воду и продолжать вести образ жизни порядочного гражданина.

— Выдавать себя за приличного человека и жить с таким тяжелым грузом тяжело, но некоторым удается. Или Гуд может оказаться одним из тех высокоорганизованных психопатов, кому удается не попадать в беду.

— А когда беда пришла с визитом, — прищурился Майло, — он перетрусил и скрылся?

— Или смерть Антуана не была запланированным убийством. Подростки просто подрались, случилось несчастье, Гуд запаниковал и спрятал тело Антуана. А теперь он в ужасе.

— Может быть, в этом участвовали двое. Вспомни, другой приятель Антуана — наркоман и рецидивист. Возможно, он сам себя так наказывает.

— Гордон Беверли говорил, что у Майсонетте были проблемы в семье, они еле-еле сводили концы с концами. Возможно, ему пришлось труднее, чем Гуду.

— Брэдли устроил себе поганую жизнь, а у его приятеля дом на холмах. Может быть, это превратило его в холодного человека… черт, это убийство могло быть заранее спланировано! Гордон ведь говорил, что Антуан продавал больше подписок, чем остальные. Что, если эти маленькие поганцы захотели заграбастать его бабки, а он отказался их отдать?

— Обычно в такого рода делах дети только раздают формуляры, а платят им потом.

— Ладно, но мой нос говорит мне, что что-то между этими тремя мальчиками случилось. Необходимо найти мистера Гуда и начать разрушать его иллюзии, но я не могу выпустить из виду Манкузи и Шонски. Кстати, о птичках: Тони вчера звонил Джине Барон и спрашивал, когда вступит в действие завещание мамочки.

— И что она ему сказала?

— То, что я велел ей сказать: колеса правосудия вращаются медленно. Тони бросил трубку, даже не попрощавшись. Возможно, он сломается под давлением и сделает какую-нибудь глупость. Например, встретится с тем, кого в данный момент изображает Дейл Брайт.

Майло схватил пирожок, с энтузиазмом откусил, посыпались крошки.

— Спасибо, что съездил, Алекс. Ты веришь, что Корвуц не подставлял Сафранов?

— У него не было мотива: здание все равно освободили бы, с их согласия или без оного.

— Тогда какой мотив был у Брайта?

— Убийство может быть в удовольствие, если обставить его как акт альтруизма. Соня Глюсевич сказала, что такого услужливого мужчины ей еще не доводилось встречать.

— Девичья подружка, — ухмыльнулся мой друг. — А ей можно доверять?

— Думаю, да.

— Мог, но редко хотел, — заметил он. — Но не голубой.

— Этот парень не поддается классификации.

Майло доел пирожок и взял другой.

— Выпендривается в платьях и умеет краситься. Никаких следов его проживания в Вашингтоне, Мэриленде или Виргинии. То же самое относительно военной службы в Германии.

— Ничего удивительного, — заметил я.

— Хобби нового тысячелетия «Измени себя». Почему он просто не баллотировался в президенты и не избавил нас от всех хлопот?

— Политика ему не подходит. Парень действительно любит помогать людям.

Майло рассмеялся так раскатисто, что крошки слетели с его живота.

Я добавил:

— Дейл и Тони могли познакомиться на какой-нибудь тусовке с переодеванием. Тони жалуется на отсутствие денег и рассказывает, что мать живет в милом доме в Уэствуде, а он вынужден переселиться в дыру, потому что она завернула кран. И Дейл решает выручить приятеля. Может быть, Тони не имеет понятия, что затеял Брайт, но, возможно, когда узнал детали — убийца в костюме, — что-то заподозрил.

— Клетчатая кепочка, — напомнил Майло. — Тони рассказывал, что его отец носил точно такую же. Если это была одна из милых шуток Дейла, откуда он тогда узнал о пристрастии к кепочкам Тони-старшего?

— Тони болтлив, а Дейл умеет слушать. Если Манкузи сообразил, что он частично виновен в том, что Дейл зверски зарезал его мать, это объясняет те эмоции, которые нам довелось лицезреть.

— Как он блевал? И при этом не сдал Дейла, потому что боится попасть в соучастники?

— Меня куда больше интересует, почему Дейл действовал, не испытывая опасений, что Тони может его сдать. Он ведь разбирается в психике этого парня.

— Или выжидает время.

— Думаешь, Тони в опасности? Это возможно. В любом случае, если наблюдение не принесет результатов, я подумаю о том, чтобы выйти прямо на него. — Он управился со вторым пирожком.

— Ты в самом деле считаешь, что мы имеем дело с преступным альтруизмом? То есть Дейлу не платили за его работу?

— Если мы правы насчет убийств в «Олжос негрос», там он прикончил свою сестру и Вики Трап и разбогател. Но если его единственной целью были деньги, ему достаточно было спрятаться в лесу и достать ее выстрелом из ружья. Вместо этого парень нарядился ковбоем, показался в таком виде людям, украл машину, а потом действовал с невероятной жестокостью. Мне это говорит о психосексуальной отдаче. И это сходится с рассказом Леоноры о том, что в детстве Дейл отличался скрытой жестокостью.

— Мучил животных, работая в приюте для зверья? Все у него уж очень противоречиво, ты не находишь?

— Ирония и театр, — ответил я, — Только подумай, сколько нужно было затратить сил, чтобы организовать убийство Кэт Шонски: угнать заметную машину, следить за жертвой, а возможно, и похитить ее. Затем вернуть машину туда, где ее наверняка найдут, оставив заметное кровавое пятно на сиденье. Наконец, бросить шарф там, где его нельзя не заметить, если разрыть могилу Кэт.

— Кстати, эту могилу разрыли бы наверняка, — вспомнил Майло. — Только что сестры получили разрешение на строительство бассейна.

— Любопытно, знал ли об этом Дейл.

Майло поднял брови.

— Кто-то, знавший сестер… Интересно, они уже вернулись из круиза?

Он жестом подозвал официантку и протянул ей несколько купюр.

— Это слишком много, лейтенант.

— Я сегодня добрый, Марисса.

— Честно, лей…

Майло накрыл ее руку своей большой ладонью:

— Своди своего ребенка в кино.

— Вы так милы. — Она почти на цыпочках отошла к кассе, чтобы пробить чек.

— Редкий акт доброты?

— Ну да, я и Дейл. Мы такие душки…

ГЛАВА 26

Майло смел со стола все записки не читая, открыл досье Кэт Шонски и принялся искать имена сестер, которым принадлежал участок, где зарыли Кэт.

— Сюзан Эппл и Барбра Бруно… начнем в алфавитном порядке. — Он начал набирать номер, ошибся и был вынужден сделать еще одну попытку. — Миссис Эппл? Лейтенант Стержне… да… я знаю, что все это очень неприятно, мэм, очень жаль, что этот участок оказался вашим… нет, нет никакой необходимости рыть дальше, я звоню совсем по другому поводу… да, мы очень вам признательны, миссис Эппл, но мне хотелось бы задать вам еще один вопрос.

Повесив трубку, он потер лицо.

— Не знает никого по имени Дейл или Анселл Брайт. И вообще среди ее знакомых никоим образом не мог оказаться человек, способный на такой ужасный поступок; то же самое скажет нам и сестра, потому что они вращаются в одной и той же социальной группе.

— Тесной, — добавил я.

— Они совместно владеют собственностью и никогда не судились друг с другом. Своего рода сиамские близнецы. Попробую-ка я все же достать миссис Бруно… нет, записку оставлять не буду, лучше голосовое послание. Сестричка Эппл наверняка доберется до нее первой. Спасибо за завтрак. Я пойду за пивом и чем-нибудь съестным.

— Ты же сам заплатил за завтрак.

— Речь идет о моральной стимуляции.

— Сходить с тобой?

— Робин все еще по уши в своем проекте?

— В семь мы идем ужинать, а потом она снова возвращается в студию.

— Тогда играй с собакой… Спасибо за предложение, Алекс, но ты и так совершил подвиг, смотавшись в Нью-Йорк и обратно за двое суток. Кроме того, общаться со мной, когда мой мозг мертв, — занятие не из приятных. И не говори, что ты в курсе.

На ужин у нас были телячьи котлеты, салат и пиво. К девяти часам Робин вернулась к своей работе, а я растянулся на диване в кабинете с газетой. Бланш улеглась рядом и сделала вид, что ее интересуют текущие события. В половине одиннадцатого я проснулся, отлежав себе все, что возможно. Бланш упоенно храпела рядом. Я уложил ее в корзинку и отправился в студию.

Робин сидела за верстаком, постукивала по дереву и что-то выпиливала.

— Ох нет! Бедняжка!

— В чем дело?

— Ты заснул, и теперь тебя скрутило.

— Так очевидно?

Она отложила в сторону зубило и коснулась пальцами моего лица.

— Кожаный диван. На тебе вмятины от швов.

— Шерлок ты наш, — нежно улыбнулся я.

— Хочешь, я отправлюсь с тобой?

— Куда?

— В одну из твоих поездок.

— Я никуда не собирался ехать.

— В самом деле? — усомнилась она. — Ладно, я заканчиваю, и мы может поиграть во что-нибудь.

На идеально чистом верстаке лежала задняя часть мандолины из клена, а на полу — аккуратная кучка стружек.

— Я не собираюсь мешать гению.

— Это вряд ли. — Робин улыбнулась. — А что ты собираешься делать?

— Возможно, присоединюсь к Майло. Он следит за Тони Манкузи, возможно, даже повезет его на допрос.

Новая улыбка.

— Теперь я убедилась, что это действительно ты, а не твой инопланетный клон. Поцелуй меня и отправляйся.

Я позвонил Майло из машины:

— Твой миелин усохнет.

— Возможно, его и так перебор.

— Мистер Зрелый Человек?

— Вопреки собственному желанию.

Мой друг позаимствовал побитую коричневую «камаро» с полицейской парковки и поставил ее на расстоянии десяти машин от дома Тони Манкузи, причем так, что уличный фонарь, освещая заднюю часть машины, не доставал до сиденья водителя.

Заметив меня, он открыл дверцу.

Внутри пахло потом, табаком и свининой. На заднем сиденье рядом с коробкой из-под риса расположились три картонки с начисто обглоданными ребрышками, набор небольших чашек с остатками кисло-сладкого соуса, салфетки в жирных пятнах и пара сломанных зубочисток. На коленах у Майло стоял клетчатый термос, а его лицо и тело представляло собой единую темную массу. Когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел, что он переоделся в черную вельветовую рубашку, на нейлоновом ремне пристегнул кобуру с девятимиллиметровой «пушкой» и обул новые кеды.

— Ты такой нарядный…

Майло вынул из ушей наушники плейера и выключил его.

— Ты что-то сказал?

— Просто «привет».

— Я бы предложил тебе поесть, но…

— Я сыт.

— Еще один салат для знати за безумные деньги?

— Мы ужинали дома.

— Домосед.

— Что ты слушал?

— Оттолкнись от противного: не Джуди, не Бетт, не Лайза, не Барбра. Догадайся.

— ????

— Бетховен.

— Какой, однако, любитель классики, — покачал головой я.

В ответ он осклабился:

— Плейер Рика. Взял по ошибке.

Мы просидели час. За это время позвонили из голливудской патрульной службы. Уилсон Гуд нигде не показывался.

К половине второго я начал чувствовать тягомотину этого занятия. Решил, что посижу еще час, а потом вернусь домой, завалюсь спать и восстановлю свой временной режим.

Майло попросил:

— Покаты здесь, ущипни меня, если что-нибудь произойдет. — Он откинул кресло как можно дальше и опустил голову на заднее сиденье, но уже через десять минут проснулся с пугающим гортанным звуком и вытаращенными глазами. — Сколько времени?

— Без десяти два.

— Хочешь сам подремать?

— Нет, спасибо.

— Думаешь сбежать?

— Возможно, немного погодя.

— Я ведь говорил, тоска зеленая, — заметил он.

— Приятно хоть иногда оказаться правым, — согласился я. — С ударением на «иногда».

— Надо же, недосып пробуждает во мне самые злые… — Но туг внимание Майло привлекло что-то слева, заставив его резко повернуться. Я проследил за его взглядом, но ничего не увидел. И тут дверь в доме Тони Манкузи открылась. Как будто Майло это унюхал.

На улицу вышел мужчина. Сутулый, обрюзгший, шаркающий ногами.

Тони Манкузи прошлепал к своей «тойоте», сел в нее и поехал в сторону бульвара Сансет. Майло, опустив стекло, следил за ним. Из-за припаркованных машин мне почти ничего не было видно, кроме двух красных точек хвостовых фонарей в двадцати ярдах от нас.

Манкузи проехал квартал и пересек перекресток на красный свет.

— Первое нарушение, — заметил Майло, заводя мотор. — Надо надеяться, будут и другие.

«Тойота» поехала по бульвару на запад, миновала Западный детский медицинский центр и направилась через Госпитал-ро. Бульвар в это время был пустым, признаки жизни появились, начиная с Вайн, где попадались бродяги, наркоманы да люди с нищенской зарплатой ждали автобус.

Такое слабое движение подразумевало, что Майло не может приблизиться к «тойоте», но в то же время хвостовые огни Манкузи превращались в маяки. Когда он проезжал мимо ярко освещенного склада, можно было разглядеть даже красное пятно от соуса в уголке его рта. Прибавьте к этому темные волосы и серое лицо, и перед вами Дракула, вышедший на охоту.

Манкузи еще раз проехал на красный свет на Хайленд, потом нарушил правила, свернув в левый ряд.

— Тони, Тони, — неодобрительно пробормотал Майло, держась на расстоянии половины квартала от «тойоты».

Зажглась зеленая стрелка, и наш фигурант свернул на темную парковочную стоянку на восточной стороне улицы. Затем выключил фары и остановился около закусочной с окнами, закрытыми жалюзи. Майло тоже убрал свет и остановился на другой стороне Хайленд-стрит.

На крыше закусочной на огромной вывеске веселилась свинья в сомбреро и серапе. «Тако у Гордито».

Манкузи не выходил из машины, зато минуты через полторы из тени возникли три женские фигуры. Длинные волосы, микроюбки, высокие каблуки и сумки на цепочках.

Плавно приближаясь к открытому окну Манкузи, они активно виляли бедрами. Сумбурный разговор, бурный смех, и две женщины ушли. У оставшейся были спутанные волосы платинового цвета, бюст как полка и тощие ноги. Крошечный топик обнажал живот над малюсенькой юбчонкой цвета розовой помады… нет, скорее шорты.

Блондинка, вихляясь, перешла к пассажирской дверце машины Тони, поправила волосы, одернула топик и села.

— Похоже, парень все же не голубой, — заметил я.

Майло улыбнулся.

Манкузи быстро проехал по Хайленд на юг, потом свернул налево, промчался мимо Хэнкок-парка и вырулил на Виндзорскую площадь с ее древними деревьями, широкими лужайками и великолепными особняками. Резкий поворот на бульвар Арденн, проехал квартал и остановился, пристроившись за мини-автомобилем.

Молчаливая темная улица. Широкий ландшафтный дизайн с прогалинами там, где погибли посаженные вдоль улицы деревья.

Тормозные огни «тойоты» продолжали гореть. Через десять секунд машина тронулась с места, проехала еще квартал на север и снова остановилась, на этот раз напротив величественного особняка в стиле короля Георга, почти не различимого за огромными гималайскими кедрами. Такой же огромный платан, как зонтиком, закрывал машину.

Свет в «тойоте» погас, и она не двигалась с места десять минут, а затем снова поехала и вернулась к закусочной.

Манкузи остановился у обочины, и блондинка покинула машину. Она повозилась с поясом своих шортов, наклонилась и сказала что-то через пассажирское окно. Затем достала сигарету и закурила, а Тони уехал.

Майло рысью перебежал через дорогу и сверкнул своим жетоном. Блондинка с досадой хлопнула себя по бедру. Майло заговорил. Блондинка засмеялась так же, как когда подходила к Манкузи. Майли показал на ее сигарету. Она загасила ее. Он обыскал ее сумочку и, взяв девицу за локоть, перевел через улицу прямиком к «камаро».

И все это — без какого-либо выражения на лице. Ее же глаза были широко открыты от любопытства.

ГЛАВА 27

Майло выудил из сумки проститутки прямое бритвенное лезвие со стальной ручкой и скомандовал:

— Руки на машину!

— Это для защиты, сэр, — прохрипела она.

— На машину! — Он спрятал нож в карман, швырнул сумку в багажник, впихнул шлюху в машину и сам втиснулся рядом, — Веди, напарник.

Я сел за руль.

— Люблю хорошую компанию, — попыталась пошутить проститутка.

Рядом с Майло она выглядела маленькой и хрупкой. Где-то под сорок, волосы жесткие и неопрятные, светлые у корней, на веках — плотный бронзовый макияж. Курносый нос, полные губы, веснушчатая шея и грудь в вырезе, большие серьги кольцами. Кобальтовые глаза под липкими накладными ресницами в полдюйма длиной старались не хлопать. И под всем этим — мужская шея с четко выраженным кадыком.

Девица заметила, что я смотрю на ее слишком большие руки, и спрятала их.

— Это Таша Лабелле, — сказал мой друг.

— Привет, Таша.

— Счастлива познакомиться, сэр.

— Поехали, — велел Майло.

— А куда мы направляемся? — спросила Таша.

— Никуда конкретно.

— Через несколько часов откроется Диснейленд.

— Любишь фантазии? — поинтересовался Майло, но она не ответила.

Я вырулил на Хайленд, попал в яму и встряхнул все рессоры машины.

— Ох, — прокомментировала Таша, — такая маленькая машина для таких больших мужчин.

Проехав мимо Голливудского бульвара и Сансет, я направился на восток по Франклин-стрит. Миновал темные жилые дома и вековые деревья. На улице никого, только одинокая собака жмется в кустах.

— Что я сделала? — спросила Таша. — Или вы просто хотите меня прокатить?

— Мы любим хорошую компанию. Кстати, когда мы сверим твои отпечатки, какое имя возникнет?

— Отпечатки? Я ничего не сделала. — От напряжения хриплый голос сразу стал выше.

— Имя для отчета.

— Какого отчета? — Нотка агрессивности снова снизила тембр. Теперь я слышал разговаривающего в нос уличного парня, загнанного в угол и готового бороться.

— О нашем расследовании. К тому же надо еще упомянуть о твоей маленькой пилочке для ногтей.

— Это старинная вещь, сэр. Купила в антикварной лавке.

— Угу, верно. Так какое имя тебе дали при рождении?

Проститутка шмыгнула носом.

— Я — это я.

— Это точно, — согласился Майло. — Давай не будем без необходимости раздувать это дело?

— Я не понимаю, сэр.

— Зато я понимаю. Прошлое есть прошлое, так?

— Да, сэр, — тихо буркнула она.

— Но иногда стоит покопаться в истории.

— Что я такого сделала, зачем вы катаете меня на этой машине?

— Кроме лезвия мы уличили тебя в приставании к мужчине и занятии проституцией, но ты вполне можешь через пятнадцать минут вернуться к закусочной, а не попасть в КПЗ. Выбирай сама.

— Что такое вы расследуете, сэр?

Майло щелкнул авторучкой.

— Первым делом — твое имя. Но не одно из тех, которые ты выдумываешь, когда тебя забирают.

— Сэр, меня не арестовывали уже тридцать… восемь… семь дней. И это было в Бёрбанке. Всего лишь за кражу в магазине. И обвинения не предъявлялись.

— Обвинения против кого?

Пауза. И после:

— Мэри Эллен Смитфилд.

— Черта с два, — ухмыльнулся Майло.

— А?

— Что написано в твоем свидетельстве о рождении, Таша?

— Но вы меня не арестуете?

— Зависит от тебя.

Глубокий вздох, а затем почти шепотом:

— Роберт Джиллабой.

Я услышал скрип ручки Майло.

— Сколько тебе лет, Таша?

— Двадцать два.

Майло откашлялся.

— Двадцать девять, сэр. — Хриплый смех. — И это мое последнее предложение, сэр.

— Адрес?

— Кенмор-авеню, но там я живу временно.

— До?..

— Пока не перееду в свой особняк в Бель-Эйр.

— Ты давно в Лос-Анджелесе?

— Я коренная жительница Калифорнии, сэр.

— Откуда приехала?

— Из Фонтаны. Мои родители занимались курами. — Проститутка хихикнула. — Я устала от перьев и вони.

— Когда?

— Примерно лет тринадцать назад, сэр.

Я представил себе запутавшегося подростка, пробирающегося с фермы в графстве Сан-Бернардино в Голливуд.

— Номер телефона? — спросил Майло.

— Я как раз его меняю.

— Ты пользуешься автоматами?

Молчание.

— Как люди тебя находят, Таша?

— Друзья знают, где меня найти.

— Друзья вроде Тони Манкузи?

Молчание.

— Расскажи нам о Тони, Таша.

— Насчет Тони Не-из-Рима?

— Что ты имеешь в виду?

— Он не похож на итальяшку. Больше на пудинг, тот, что с яйцами, — тапока.

— Он твой регулярный клиент?

— Вы хотите сказать, что Тони — плохой человек? — Голос снова изменился, став женским и испуганным.

— Тебя это удивляет?

— Он никогда мне не казался плохим.

— Но?..

— Никакого «но»! — отрезала проститутка.

— Как часто ты с ним встречаешься?

— Никакого расписания. Тони скорее нерегулярный клиент.

— Он меняет девушек?

— Нет, ему нравлюсь я, или он не берет никого. Тут ведь как: «Покажи мне свои денежки, милый».

— А у него мало денег?

— Так он говорит.

— Часто на это жалуется?

— Разве мужчины не вечно жалуются, сэр? На жену, на простату, на погоду. — Она засмеялась. — А у Тони еще его диск.

— Его что?

— Диск в спине. Тут больно, там больно. Я его еще и пожалеть должна. Но никакого массажа, у него все такое нежное.

— Раз ты миришься со всем этим нытьем, — сказал Майло, — тебе впору завести мужа.

— Вы такой милый и забавный, сэр. А вы на что жалуетесь?

— На плохих парней, которым удается от меня ускользнуть, — ответил Майло. — Где ты познакомилась с Тони? И не говори, что не помнишь.

— Не помню. Хи-хи, ладно, ладно, не смотрите на меня таким ужасным взглядом. Я познакомилась с ним на вечеринке. Вечеринке для перевертышей на холмах.

— Кто такой перевертыш?

— Джентльмен, который делает вид, что он притворяется…

— …что он девушка, — закончил Майло. — Не то что твои честные подружки «У Гордито».

— Мои подружки — настоящие девушки, что бы ни говорило правительство. Они ла фам там, где это важно, — в мозгах.

— А перевертыши…

— Эти даже не пытаются. У них все безобразно. Безобразные парики, безобразные платья, безобразные бугры после бритья, туфли с тупыми носами. У них нет костей, и им не хватает изящества. Для перевертышей это парад на Хеллоуин, а затем — снова возврат к костюму и галстуку в понедельник.

— Маскарад, — кивнул Майло.

— Даже не маскарад, сэр. Они ведь не пытаются…

— Где именно на холмах была та вечеринка?

— Какое-то место рядом с плакатом с надписью «Голливуд».

— Над Бичвудом?

— Я не знаю названий улиц. Это давно было.

— Насколько давно?

— Полгода? — предположила Таша. — Ну, может, пять месяцев. Я разговаривала с Тони, но домой отправилась с юристом. Вот это был дом! В Окснарде, у воды; чтобы туда добраться, мы ехали и ехали, и воздух был таким соленым. Я не назову вам его имени, что бы вы ни делали, потому что он был милым. Милым, старым и одиноким: жена лежала в больнице. На следующее утро он приготовил вафли со свежими бананами, и я смотрела, как над водой встает солнце.

— Тоже перевертыш?

— Нет, он гетеросексуал.

— Значит, там были и обычные мужики?

— Девушки, перевертыши, обычные. — Она хихикнула.

— А Тони кто?

— Обычный. Я сначала решила, что он садовник, или сантехник, или еще кто-то в этом роде. Пришел починить унитаз.

— На нем была форма?

— Он был неряшливый, — произнесла Таша таким тоном, будто это было преступление. — Мятые брюки, рубашка с надписью «Алоха». Как быдло.

— А как ты попала на эту вечеринку?

— Меня одна девушка пригласила. Германия, единственное имя, которое я знаю. Из приличной семьи, белая, несколько месяцев назад вернулась домой. Рассказывала, что у ее папочки две жены в Юте и мачеха ее хорошо приняла, а вот другая мать…

— Сколько всего народу было на вечеринке?

— Тридцать? Пятьдесят? Народу полон дом. Девушки зажигают, перевертыши напоминают сборище старушек, гетеросексуалы пытаются определить, что делать.

— Чей это был дом?

— Так и не выяснила.

— Как ты подцепила Тони?

— Он грустил.

— И…

— Все веселились, а он сидел и жаловался одному из перевертышей. Этот урод послушал его немного, потом встал и ушел, оставив Тони одного. Он выглядел таким печальным. Я девушка жалостливая, вот и села с беднягой рядом. Он начал жаловаться мне, мы пошли погулять. Дошли до дороги, но услышали койотов. Я испугалась, и мы вернулись.

— А в Фонтане что, не было койотов? — поинтересовался Майло.

— Полным-полно, потому я и испугалась, сэр. Я видела, что они делали с курами.

— Тони жаловался по поводу…

— Я уже говорила, сэр. Насчет бабок. Он когда-то жил в хорошем месте, затем из-за дисков в спине не смог работать, а его мать отказалась ему помогать, обозвала бездельником.

— Он говорил все это другому перевертышу?

— Я слышала слово «деньги», прежде чем села. При этом слове у меня всегда ушки на макушке. Пока мы гуляли, Тони все жаловался на мать, что она плохо с ним обращается. Сказал, что она выдернула половик из-под его ног, а ведь он ее единственный ребенок; зачем она так поступила?

— Он злился?

— Больше грустил. Даже был подавлен. Я сказала, что ему стоит попить прозак или еще что-нибудь. Он не ответил.

— А когда Тони жаловался тому перевертышу, как тебе показалось, он его слушал?

— Я думаю… да, он смотрел прямо на Тони, кивал, вроде как хотел сказать: «Я слышу тебя, брат», Затем вдруг встал, вроде как с него хватило.

— Надоело?

— Нет-нет, скорее… опечалился.

— Опиши мне этого перевертыша.

— Больше, чем Тони. Но не такой большой, как вы, сэр.

— Грузный?

— В такой одежке трудно сказать. Он нарядился в твид, а ведь погода была теплой. Похож на этих… старух в кино. Чулки со швом сзади.

— Сколько лет?

— Со всем этим макияжем и седым париком трудно сказать. Может, тридцать, а может, пятьдесят. Многие из них так наряжаются, вроде как «Приди к мамочке». Знаете, как еда для удовольствия. Как будто иметь бабушку, которая не бреет ноги и личиком похожа на крышку от унитаза, может доставить тебе удовольствие… Куда это мы заехали? Никогда так далеко не была.

Мы проехали всего две мили от того места, где ее подобрали.

Когда мы приблизились к Родни, Майло предложил:

— Напарник, почему бы тебе не повернуть?

Я проехал мимо дома, где жил Тони Манкузи. Майло наблюдал за лицом Таши, которая делала вид, что заснула.

Свернув на Сансет, я сказал:

— Довольно забавно, Таша. Получается, Тони жаловался на мать мужику, который пытался выглядеть как мать.

— Надо же, — сказала Таша, — а я и не подумала об этом.

Майло спросил:

— Как звали того мужика?

— Если бы знала, обязательно сказала бы, сэр, честно.

— Крупный, от тридцати до пятидесяти. Еще какие-нибудь детали?

— Уродливый, сэр. Одутловатое лицо, красный блестящий нос, как будто он пил денно и нощно, и… да, вот еще что — очки. Розовые пластмассовые очки с фальшивыми камнями. Идиотские очки… да, еще маникюр — ногти покрашены бесцветным лаком.

— Цвет глаз?

— Не знаю, сэр. Давно это было, только я и помню, что тип был уродливым. Причем специально, понимаете? Парик — как половая тряпка, обвисший и старый твидовый костюм с зеленой оторочкой. — Она сделала вид, что ее тошнит. — А туфли такие, что он мог залезть в грязь и никто бы не заметил разницы. Как будто шарф мог все компенсировать.

— На нем был шарф? — насторожился Майло.

— Единственная красивая вещь во всем его онсембле, — насмешливо протянула проститутка. — Алый, дивный, от Луи Вуиттона. Жаль, что он пропадал зазря…

Все время, пока я ехал через Восточный Голливуд к Силвер-лейк и Эхо-парку, Майло пытался вытащить из Таши побольше подробностей о человеке, которому исповедовался Тони Манкузи. Безуспешно.

— Вот фотография мужчины, которого мы знаем, — сказал мой друг.

— Мохнатый медведь, — заметила Таша, взглянув на снимок.

— Мог он быть тем перевертышем?

— Обстригите его, тогда, возможно, я смогу сказать.

— Постарайся не обращать внимания на волосы.

— Простите, сэр, я стараюсь быть честной. Слишком пышная прическа.

— У тебя создалось впечатление, что Тони и Твид знали друг друга раньше, до вечеринки?

— Твид, ага, самое подходящее для него имя! Никогда не видела ни его, ни Тони раньше. И после я этого типа тоже не видела. Больше туда на вечеринки я не ходила, потому что милый старый юрист мне не велел. Хотел, чтобы я была только с ним, когда он в городе. Подкрепил свою просьбу бабками и до сих пор это делает.

— Но ты все равно находишь время для Тони?

— Плохо иметь слишком много свободного времени, сэр.

— Что заводит Тони?

— Жалость.

— К себе?

— И к себе тоже, сэр, но я имею в виду извинения.

— За что?

— А за все, — усмехнулась Таша. — Например, за то, что отнимает у меня время. Представляете, приходит за тем, что ему хочется, получает это, а потом начинает хмуриться, говорить, что он не должен был это делать и что на самом деле он не такой.

— Отрицает, что он гей?

— Сам Тони не считает себя геем. Если вы его так назовете, он начинает злиться. Он полагает, что я ему нравлюсь, потому что я девушка, а он любит только девушек. Многие из них такие — хотят и рыбку съесть, и сами понимаете что. — Она засмеялась.

— Как часто вы с ним встречались?

— Самое большее раз в месяц, сэр, затем все прекратилось. Сегодня был первый раз за… сколько же? Три месяца? Можно мне вернуться? Пожалуйста! Я не знаю этой части города и не люблю быть там, где я ничего не знаю.

— Разумеется, — кивнул Майло.

Я нашел боковую улицу и развернулся.

— Спасибо, сэр. Вы не вернете мне моего маленького помощника?

— Не наглей. — Майло погрозил пальцем. — Значит, у Тони свои противоречия?

— Называйте это как хотите, сэр. Прежде чем они получат то, что хотят, они всегда голодные. Затем — раз-два и готово, и внутри у них вроде как свет зажигается и освещает то, что им самим не нравится. С новичком никогда нельзя знать, как он себя поведет в этом случае. Вот почему мне нужен мой помощник.

— Притворство имеет свои границы, — заметил Майло.

— Что, Тони действительно плохой?

— Пока не знаем.

— Л перевертыш плохой? Вы ведь не зря задавали все эти вопросы про него.

— Просто собираю информацию, Таша.

— Кого-то убили? Я же работаю на улице, я должна знать, сэр.

— Мать Тони.

— Нет! Я заметила, что Тони сегодня был немного на взводе, но он ничего не сказал.

— Что значит «на взводе»?

— Оглядывался, будто кругом враги. Сначала в одном месте остановился, вполне приемлемом, но потом впал в паранойю, сказал, что там все видно, и переехал в другое место. Но все равно нервничал. Он действительно мог это сделать? Убить CBOFO маму?

— А ты как думаешь?

— Я думаю… я просто потеряла дар речи, сэр!

— Его мать убили, а он об этом не упомянул, — задумчиво произнес Майло.

— Ни словом, — подтвердила Таша. — Я уже сказала, что он был на взводе, но потом все как обычно.

— В смысле?

— Бам-бам-бам. Потом затихает. Потом просит прощения.

ГЛАВА 28

Когда до закусочной «У Гордито» осталось два квартала, Таша попросила:

— Высадите меня здесь, сэр.

Майло вернул ей сумку, и мы смотрели, как она, покачивая бедрами, идет по Хайленд-стрит. Еще одно он-она помахало ей от фанерного столба. Таша едва заметно кивнула и продолжила путь.

— Перевертыш, — сказал я, трогаясь с места. — Похоже, этого мы упустили.

— Ничего ты не упустил, — возразил Майло. — Она все придумала. Скольким процентам ее рассказа ты веришь?

— Если бы ей хотелось соврать, она не стала бы придумывать все эти подробности.

— Твид, — фыркнул он. — Просто услужливый парень.

— Если Корвуц мне не врал, он встречался с Брайтом всего дважды, после чего тот добровольно пошел на двойное убийство, о чем его даже не просили. Этот тип любил избавлять людей от ненужных беспокойств.

— Тони слабый. Надо придумать, как бы его расколоть. Каким образом мне завлечь его к себе в офис?

— Элла собирала карточки представителей разных обслуживающих фирм. Скажи ему, что ты пытаешься связать ее убийство с бандой мошенников, занимающихся перепланировкой домов, которые обирают пожилых людей. Объясни, что у тебя есть фотографии, которые ты бы хотел ему показать. А в процессе можешь ему подсунуть снимок с удостоверения Брайта, как бы случайно упомянуть его имя и последить за реакцией.

— Творческий подход… Ладно, давай соберемся в девять и все обмозгуем… нет, лучше в половине десятого. Как только мы продумаем сценарий, я позвоню Тони и попрошу его заехать в участок. Этот тип никогда не выходит из дома до трех часов дня, так что, если будем готовы к полудню, мы его застанем.

В девять пятнадцать на следующее утро я пил крепкий кофе в офисе Майло, а он разбирал очередную стопку посланий и разных записок.

Службе по наблюдению за условно-досрочно освобожденными не удалось найти Брэдли Майсонетте, но они продолжают активные поиски.

Уилсона Гуда тоже до сих пор не обнаружили, и школа Святого Ксавьера «чрезвычайно обеспокоена». Помощник Гуда, второй тренер Пат Крохан, пытался связаться с Андреа Гуд по ее рабочему телефону в фирме графического дизайна, но ему сказали, что миссис Гуд внезапно уволилась четыре дня назад.

— Женушка с муженьком дали стрекача, — прокомментировал Майло.

— У них есть собака, — напомнил я. — Если они уехали надолго, то наверняка взяли пса с собой, а вот если скрылись на время, то вполне могли оставить его на передержку. Хочешь, я попытаюсь узнать?

— Конечно… проклятое дело, шестнадцать лет… две записки от Гордона Беверли, просто справляется… шеф информирует о собрании через три дня для обсуждения всех текущих вопросов… Давай поговорим о Тони.

Зазвонил телефон.

— Что? Я занят… кто? Они договаривались о встрече… ладно, ладно, не имеет значения, веди их сюда… что?! Блеск! Я спущусь вниз. — Он вскочил с места, кинулся к двери и распахнул ее, приказав мне: — Сиди здесь, никуда не уходи.

Прошло пять минут, а Майло все еще не возвращался. Я использовал это время для того, чтобы поискать все заведения в Голливуде, которые брали собак на передержку. Нашел восемь, под видом ветеринарного врача Дичера начал обзванивать всех по очереди, справляясь о здоровье моего пациента Инди Гуда, померанцевого шпица-акробата.

Приятный женский голос ответил мне на мой четвертый звонок — в гостиницу для животных «Криттерленд».

— О, он чувствует себя прекрасно. Энди о чем-то беспокоится?

— Она звонила в мой офис, чтобы убедиться, что сделаны все прививки. — Я сам не знал, что это могло бы означать.

— Ну, И иди, как обычно, задирается и плохо ладит с другими. Энди не говорила, что она собирается его забрать?

— Боюсь, что нет. А что, она не назначила точной даты?

— Не беспокойтесь об этом, доктор, с ним все будет в порядке. Не знаете, как чувствует себя ее муж?

— А с ним что-то не так?

— Именно поэтому она и оставила собачку у нас, чтобы позаботиться о мистере Гуде, — у него какой-то тяжелый грипп. А вы знаете, как может вести себя Инди.

— Задирается, — повторил ее слова я.

— Требует постоянного внимания.

— Я решил, что они уехали в отпуск, хотя припоминаю, что Энди была несколько обеспокоена. Ну, по крайней мере собака в надежных руках.

— Энди такая милая! Никогда не встречалась с ее мужем, но ему явно повезло с женой.

Только я успел положить трубку, как в открытую дверь постучал полицейский:

— Лейтенант в пятой, просит вас к нему присоединиться.

Я пошел в кабинет для допросов и обнаружил, что Майло, отодвинув стол в сторону, сидит напротив двух женщин.

— Дамы, это доктор Делавэр, наш консультант-психолог. Доктор, познакомьтесь с миссис Эппл и миссис Бруно.

Одна брюнетка, другая блондинка. Обе нервно улыбаются. Каждой за сорок, на обеих кашемировые водолазки, джинсы, сшитые на заказ, по кольцу с крупным камнем, серьги на винтах. А все эти камни в украшениях — белые бриллианты чистой воды.

Брюнетка нервно дергала край своей водолазки сливового цвета. У нее было чистое овальное лицо, тренированное тело, голубые глаза и мальчишеская кепка на темных волосах.

Ее светловолосая подруга была потолще и немного моложе, с подведенными карандашом бровями и умными карими глазами. Рыжий кашемир, тщательно уложенные локоны. Она первой протянула мне руку.

— Барб Бруно.

— Сюзан Эппл, — представилась брюнетка на несколько децибел мягче.

— Мы сестры.

— Сюзан и Барб — владельцы того участка, где Кэт Шонски была…

— Катастрофа, — перебила его миссис Бруно. — Нам позвонили прямо на круизный лайнер. Мы все были жутко расстроены.

Сюзан Эппл добавила:

— Мы собирались построить на этом месте олимпийский бассейн для наших семей. Только подумать, что…

— Дело не в том, что мы собираемся менять наши планы, — вновь заговорила ее сестра. — Мы не можем позволить такому кошмару портить нам жизнь. Семья для нас всегда была главным — так воспитывали нас родители. Кто-нибудь из вас помнит большой магазин «Сиркл эф Рэнч» в Брентвуде? Он принадлежал нашему отцу, Рубену Флейшеру.

— Никогда о таком не слышал.

— Вот как…

Миссис Эппл подняла руку и, ухватив короткую прядь волос за ухом, начала ее крутить. Взгляд младшей сестры заставил ее руку опуститься, и я представил себе назидательный детский голос: «Перестань дергать себя за волосы».

Барб Бруно сказала:

— Мы все еще не уверены, что поступили правильно, придя сюда. Вы позвонили Сюзан, она перезвонила мне, и мы решили, что скорее всего это ерунда. Затем мы об этом подумали… я об этом подумала и снова позвонила Сюзан; мы еще раз все обсудили и решили, что в любом случае прийти к вам — наш долг.

— Мы вам очень признательны, — кивнул Майло. — Теперь если бы вы сказали нам…

— Хотя нельзя сказать, чтобы мужья нас поддержали, как раз наоборот, — вставила Сюзан Эппл, снова дергая прядь волос и избегая смотреть на сестру.

— Они оба адвокаты, у каждого своя фирма, — проинформировала миссис Бруно.

— Корпоративные тяжбы, — уточнила ее сестра. — И Хэл и Майк обязательно признались бы вам, что у них нет опыта в криминальных делах, но они хотели быть уверены, что мы защищены.

— Перестраховщики, — отметила Барб, после чего из замшевой сумки появился сложенный лист бумаги обычного для юристов формата.

Майло прочитал его и положил на стол.

— Вы требуете гарантированной конфиденциальности?

— Думается, это не слишком много, — заметила Барб, — если учесть, что мы пришли сюда добровольно.

— Мы даже не уверены, что знаем что-то полезное, — добавила Сюзан. — Если честно, то надеемся, что нет. Но на всякий случай.

— Мы можем подвергаться опасности, — нахмурилась Барб. — Если мы попали в точку.

— То есть знали преступника и донесли на него, — подхватила Сюзан.

Майло сказал:

— Дамы, такие поступки граждан достойны всяческого одобрения. Но даже если я это подпишу, бумага окажется бесполезной, потому что у меня нет полномочий, чтобы…

— А у кого есть? — тут же спросила Барб.

— Понятия не имею, мэм. Подобный вопрос никогда раньше не возникал.

— Да будет вам, я вижу это постоянно. «Закон и порядок» и другие сериалы.

Майло заметил:

— Когда речь идет о делах федерального значения, конфиден…

— Видишь? — Барб резко повернулась и постучала по колену своей сестры. — Именно так Майк и сказал.

— Хэл все-таки думает, что это может быть применено и к нефедеральным делам.

Барб закатила глаза. Майло откашлялся.

— Дамы, я обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы обеспечить вашу полную безопасность. Ваши имена не войдут ни в какие открытые для прессы отчеты, если только не состоится суд и адвокат защиты не потребует…

— Именно это и сказал Майк!

— Хэл не отрицал…

— Дамы, если дело до этого дойдет — и тут большой вопрос, — подозреваемый будет под арестом.

— А как насчет залога? — спросила Сюзан.

— Не верьте телевизору, мэм. Убийц не выпускают под залог.

— Убийцы, — содрогнулась Барб. — Трудно представить себе, что это произошло на нашей собственности… это так унизительно… так вы не подпишете, лейтенант?

— Подписать-то я могу, но тогда получится, что я вас обманываю, мэм. И если у вас есть полезная информация, вы в любом случае должны мне все рассказать.

Молчание.

— Дамы, вы знаете так же хорошо, как и я, что это ваша обязанность.

— Похоже, — сказала Барб, — нас наказывают за то, что мы захотели выполнить свой гражданский долг. Если бы мы не пришли сюда сами, мы бы не поставили себя в такое положение.

— Это справедливо в отношении любого героя, — улыбнулся Майло.

Барб покраснела, и цвет тут же передался второй сестре, как будто они были соединены пуповиной.

Сюзан заметила:

— Мы не рвемся в герои, но…

— …мне кажется, что до определенной степени мы и есть героини, — закончила Барб.

Майло сложил листок и положил его в карман пиджака.

— Пожалуйста, расскажите мне, что заставило вас сюда прийти.

Теперь настала очередь Барб дергать себя за волосы. Сюзан удивленно взирала на нее.

Сестры переглянулись, и Барб предложила:

— Если вы не можете подписать бумагу, давайте договоримся следующим образом. Когда все утихнет, мы построим наш бассейн. Очевидно, что это следует сделать, так велит фэн шуй — очищающая роль воды. Городские правила едва не свели нас с ума, а градостроительный совет в буквальном смысле довел до ручки, потому что никак не мог понять идею совместного владения собственностью и двойной ответственности. Они хотели навязать нам идиотские нормы, касающиеся размера и глубины, требовали особого ограждения, хотя все наши дети прекрасные пловцы и наша главная цель — построить бассейн олимпийских размеров. Это никак не отразится на соседях, потому что у нас прекрасные планы насчет ландшафтного дизайна, а забор мы собираемся привезти прямиком из сада дзэн в Ниигате, в Японии.

— Где они разводят рыбу кой, — заметил я.

Барб просияла:

— Совершенно верно. У нас дивный пруд, замечательные рыбки.

Сюзан сказала:

— Моя дочь — член команды пловцов в школе Арчер, ей требуется полная длина бассейна для нормальных тренировок.

— Все уже давным-давно вышли из того возраста, когда могли бы утонуть. Мы даже готовы дать письменные обязательства, хотя не считаем, что в этом есть необходимость. Вот почему нам бы хотелось, чтобы вы на них повлияли и ускорили этот процесс.

— На градостроительный совет, — догадался Майло.

— Одно агентство всегда связано с другим, — пояснила Сюзан. — Так говорит Хэл.

— Попросите какого-нибудь вашего большого начальника, а еще лучше начальника пожарного департамента, потому что и тут есть проблемы, позвонить начальнику строительного отдела и все с ним уладить. Мне кажется, это меньшее, чем вы могли бы нам помочь.

— Это возможно.

— В самом деле? — быстро спросила Сюзан.

Сестра бросила на нее строгий взгляд:

— Ну разумеется. Было бы желание…

— Я лично поговорю с шефом полиции, — пообещал Майло. — У нас скоро заседание.

— Замечательно! — восхитилась Барб, двигаясь к нему поближе.

— Я вас слушаю, — улыбнулся Майло.

Барб кивнула:

— Ладно. Когда вы позвонили Сью и спросили насчет этого типа, Брайта, она сказала, что не знает его. Потому что она и в самом деле его не знает. То есть мы обе не знаем. Но потом мы разговорились и сообразили, что случилось нечто, что, с нашей точки зрения, было немного странно.

Она протянула руку к сестре.

— Появился этот тип, который пытался уговорить наших мужей инвестировать в его бизнес. Водил нас ужинать в новый ресторан Вольфганга в Беверли-Уилшире, потратил кучу денег на вино и очень хвастался.

— «Четыре времени года» в Беверли-Уилшире, — пояснила Барб. — Теперь у нас два ресторана с таким названием на расстоянии мили друг от друга. Туристы наверняка будут путаться.

Сюзан продолжала:

— Этот тип очень к нам приставал. Ездил домой — в мой дом, потому что кухню Барб в это время ремонтировали и они с Майком и Лейси питались у нас. Наши мужья все еще рассматривали его предложение, поэтому его пригласили на вечеринку с коктейлями, которую мы устраивали.

— Все готовилось в моей кухне, — похвасталась Сюзан. — Мы передвинули мебель, и гости имели возможность полюбоваться видами из окон гостиной на втором этаже.

— Замечательная получилась вечеринка! — поддержала ее Барб. — Люди потом неделями о ней рассказывали. Единственным неприятным эпизодом был он и то, что он сказал нам обеим. Но самое безумное, что мы об этом не догадывались до вчерашнего дня, когда начали делиться впечатлениями.

— Так что очевидно, что это было не случайное замечание, — закивала Сюзан.

— Очевидно, — согласился Майло.

— Сначала он начал расспрашивать об участке, — сказала Барб, — и казалось, что он искренне заинтересован. Но многие люди так себя ведут, потому что в наше время редко кто владеет большим участком земли в самом центре Бель-Эйр. К тому же никто не мог понять, как мы со Сью так прекрасно все делили. Так что это не привлекло бы нашего внимания. Но когда он узнал подробности…

— Насчет бассейна, — вмешалась Сюзан. — Хотя я ему уже все рассказала, он завел точно такой же разговор с Барб…

— Играл в игры, как будто мы с ней всегда обо всем не договаривались, — возмущенно вставила Барб.

— Получается, что не всегда, — заметила Сюзан.

— Не важно. Дело в том, что после разговора о бассейне он улыбнулся как-то очень странно и неприятно.

— Похотливо, если хотите знать, — сказала Барб. — Я чувствовала, что он весь вечер на меня настраивался.

— На меня тоже, — отрезала Сюзан.

— Ничего такого, чтобы возмутиться, лейтенант. Но знаете, как бывает: затянувшееся рукопожатие, поцелуй в щеку, слишком уж близко к губам…

— Не слишком умное поведение, если учесть, что он уговаривал Хэла и Майка вложиться в его бизнес. Он что, надеялся, что на нас это подействует и мы повлияем на мужей?

— На секунду я подумала, что он в самом деле меня поцелует, — сказала Барб. — Но вместо этого он шепнул мне на ухо: «Получится прекрасный семейный участок». Я сказала: «Простите?» И он добавил: «Участок. Для захоронения. Многие семьи в Европе имеют такие участки, это признак аристократизма».

— Как будто это могло на нас подействовать, — пожала плечами Сюзан. Потом ее голубые глаза расширились. — Он сказал мне то же самое. Слово в слово!

— Мы обе его проигнорировали и никому об этом не рассказывали, — продолжала Барб. — В этом не было необходимости, потому что Хэл и Майк решили не иметь с ним дела. Они пытались выяснить, откуда он взялся, и не смогли ничего найти.

— Никакой биографии? — заинтересовался Майло.

— Именно. Он объяснял это тем, что жил в Европе и все свои проекты осуществлял за рубежом. Майк сказал, что это все чушь собачья.

— Хэл сказал то же самое. Так что у нас не было повода думать о словах этого типа. Он был выброшен из нашего круга.

— Но теперь, — сказала Барб, — когда нашли эту бедную девушку…

— Как зовут этого человека? — спросил Майло.

— Если не будет суда, наши имена останутся конфиденциальной информацией? — уточнила Сюзан.

— На сто процентов.

Еще одна молчаливая сестринская консультация, после которой Барб Бруно произнесла:

— Он в самом деле скользкий тип. Ездит на «бентли», носит хорошие костюмы… Мы даже не можем быть уверены, что имя, которым он представляется, — настоящее.

Майло ждал.

— Скажи им, — велела Сюзан Эппл.

— Все зовут его Ник. Николас Сен-Губель.

ГЛАВА 29

Майло вышагивал по кабинету для допросов.

Сестры только что ушли, напомнив нам про обещание помочь с их проблемами.

Мой друг попытался вытащить из них детали относительно человека, которого они знали как Николаса Сен-Губеля. Барб Бруно считала, что ее грубый гость играет в теннис, а Сюзан Эппл полагала, что он предпочитает гольф. Обе женщины высоко оценили его одежду, но ее владелец показался им «слишком скользким».

Обе выбросили его адрес и номер телефона, но когда Майло назвал Брентвуд-стрит, где мы познакомились с Губелем и «бентли», они хором произнесли:

— Точно!

Мы попросили у них номера телефонов их мужей. И вновь одинаковая реакция:

— Майк не хочет иметь к этому никакого отношения.

— Хэл тоже.

— Спасибо, дамы, вы настоящие героини.

— Губель! — Он разминал плечо и пытался пригладить волосы.

— Возраст и рост подходят, — сказал я. — Худее, чем в тех описаниях Брайта, которые мы имеем, но диета творит чудеса.

— И он сумел ее придерживаться. — Одна рука моего друга легла на ремень брюк. — Уже одно это, черт побери, делает его преступником!

— Таша говорила про Твида, что у него отекшее лицо, а у Губеля впалые щеки.

Майло хлопнул по стене ладонью с такой силой, что даже пол задрожал.

— Эта сволочь заявила об угоне «бентли», чтобы встретиться с нами лицом к лицу. Он же абсолютно уверен, что все копы идиоты!

— Ему с детства сходили с рук всякие дурные поступки, вот он и решил, что непобедим…

— Но нам он представлялся уже не как Сея-Губель. Что это? Новая игра? «Я на самом деле не так чист»?

— У него всюду игра, — заметил я. — Он морочил сестрам головы, а потом вернулся и зарыл труп у них под носом. Наверное, очень веселился, представляя себе, как экскаватор выроет кости Кэт.

— Разыгрывал из себя испуганного гражданина, а я его успокаивал! — Майло нахмурился. — Боюсь, что он знаком с мэром.

— Весьма вероятно. Розалин Картер посещала те же вечеринки, что и Джон Гейси.

— О Господи! — простонал он и сделал еще три круга. — Этот гад следил за Кэт в своей собственной машине, затем наплел нам про угон и возвращение «бентли» и специально оставил кровавое пятно, чтобы мы задергались.

— Собственные колеса — прекрасное прикрытие, — заметил я. — «Бентли» — машина видная, даже ночью ее вполне мог кто-нибудь заметить. Ну и что? Разве кто-нибудь мог бы его заподозрить? Если бы парень не заставил сестер нервничать, его бы никогда ко всему этому не привязать.

— Правильно, — согласился мой друг. — С чего это он вдруг заговорил о семейном участке?

— От наглости.

— Алекс, зачем пугать сестер, если он хотел, чтобы их мужья вложили в его дело свои деньги?

— К тому времени он уже, возможно, осознал, что адвокаты не клюнут, так что поддразнивание их жен было скрытой формой агрессии. Или ему просто захотелось сказать гадость. Этот парень для нас сложная добыча, потому что невозможно предсказать, чего он хочет. Я не уверен, что он и сам это всегда знает.

— Что ты имеешь в виду?

— Его мозг представляется мне полем сражения, где постоянно борются логика и принуждение. Его образ жизни — способность приспосабливаться и жить просто, когда это необходимо, — говорит о том, что логика превалирует. Затем наступает момент, когда возникает нужда избавиться от лишней энергии, и тогда умирают люди.

— Этот его образ жизни привел к тому, что он расчистил себе путь к наследству, превышающему миллион, с помощью ножа.

— Большинство психопатов быстро спустили бы все деньги, а он умудрился их сохранить и приумножить. Я ничуть не удивлюсь, если выяснится, что он и в самом деле занимается торговлей. Это работа для одиночки и связана с риском, будоражащим кровь.

Майло потер лицо:

— Восемь лет между Сафранами и Кэт — слишком большой интервал.

— Согласен. Наверняка есть еще трупы.

— Пока никаких других убийств, связанных с черными лимузинами, но это ничего не значит. Многое даже не попадает в «Новости».

— Машины — его реквизит, — предположил я, — а не почерк. Он использует их в местностях, где все ездят на машинах. Он приспосабливается. Ни разу не регистрировал машину в Нью-Йорке.

— Пошел куда-то с Сафранами и прикончил их… потом что, подальше, в Европу? Интересно, он хоть по какому-то поводу говорил правду?

— Хорошие лжецы смешивают выдумку с правдой. Заметь себе — он использовал собственное имя в Нью-Йорке, но сменил его, когда вернулся в Калифорнию. Возможно, таким образом прикрывал совершенные в промежуточный период преступления.

— Ник Сен-Губель, плохой мальчик в масштабе континента… Интересно, откуда он взял такое имечко?

— Возможно, старым способом.

Марло ввел «Губель» в базу данных и получил отрицательный ответ. Поиск по вебсайтам также не принес результатов.

— Ладно, — сказал он, — воспользуемся древним способом.

Секретарша босса сообщила, что тот в Сакраменто, курит сигары с губернатором и что послание она передаст. Тогда я позвонил Сэму Полито, и он помог нам добиться доступа к его зятю, помощнику прокурора на Манхэттене. Его секретарша записала данные, и через десять минут нам звонил их клерк Элбани.

Николас Губель родился в Йонкерсе в том же году, что и Анселл (Дейл) Брайт, и умер от менингита в нежном пятилетнем возрасте. Впервые номер социального страхования на это имя был выдан двадцать пять месяцев назад.

Потом Майло полчаса бился с налоговым управлением США, пытаясь обнаружить, сдавал ли Губель налоговые декларации последние два года.

Я сказал;

— Парень шесть лет отсутствовал в стране, а затем вернулся и стал легальным.

— Я задействую Интерпол, но поскольку они концентрируются на терроризме, на это потребуется время. Тем временем хитрый Ники будет спокойно завтракать в «Брентвуд-кантри-март»!

Майло встал, схватил пиджак, проверил обойму своего пистолета и надел кобуру.

Мой друг попросил дежурного предоставить в его распоряжение шесть полицейских в гражданской одежде и три машины без опознавательных знаков. Для всего этого понадобились еще сорок пять минут, так что, когда мы все отправились в Брентвуд, было примерно два часа дня.

Никаких групп специального назначения, потому что в зеленом и милом районе, где жил Губель, это было бы слишком заметно. Но бронежилеты для всех, а также пистолеты и ружья.

Майло приказал остальным машинам заблокировать квартал, а сам остановился в десяти домах от тихого домика. Потом велел мне сидеть в машине и дальше пошел пешком с таким видом, будто наносил обычный светский визит.

Прошел шесть домов. Остановился и указал на табличку «Сдается в аренду», установленную перед тихим домиком.

Майло вынул пистолет и прижал его к бедру. Штаны на нем были темными, и пистолета практически не было видно. Короткая остановка у входной двери, затем звонок.

Неизбежная тишина. Он обошел дом со стороны.

Я продолжал сидеть в машине.

Майло вышел из-за дома, покачал головой и снова вложил пушку в кобуру. В руке он держал мобильный телефон, нажимая на кнопки с такой силой, будто хотел его сломать.

Через десять минут к дому подъехал белый «ягуар», из которого вышла низенькая брюнетка в желтом брючном костюме.

Майло приветствовал ее:

— Миссис Хэмидпор?

— Меня зовут Сорая. А вы?.. — Женщина поправила табличку с объявлением о сдаче в аренду.

— Лейтенант Стержис, мэм. Спасибо, что приехали.

— Вы сказали, что с домом проблема, поэтому я и приехала. Так в чем проблема?

— Как давно он сдается в аренду?

— Два дня.

— А сколько времени пустует?

— Хозяин точно не знает. Так в чем дело?

— Когда в последний раз хозяин разговаривал с жильцом?

— Жилец хозяину не звонил. Это управляемая собственность.

— Вашей компанией?

— Теперь нами.

— А раньше кем?

Она назвала конкурента.

— Хозяин остался недоволен их работой? — поинтересовался Майло.

— Ничего подобного. Жилец съехал, не предупредив заранее и не заплатив за два последних месяца. Но хотя бы оставил дом чистым.

Майло потер лицо.

— Вы его потом снова вычистили?

— Вчера, — кивнула Сорая Хэмидпор. — Как обычно перед новым съемом.

— Пылесосили?

— Чистили ковры шампунем, чтобы выглядели получше, но там и так все было выскоблено. Некоторые комнаты выглядели так, будто в них вообще никто не жил.

— Кто хозяин дома, мэм?

— Он живет во Флориде.

Майло вытащил блокнот:

— Имя, пожалуйста.

Сорая поджала губы:

— Тут, понимаете, не все так просто…

— Почему?

— Хозяин не хотел бы, чтобы его имя трепали.

— Он что, отшельник?

— Не совсем. — Сорая снова повернулась к табличке и что-то соскребла с ее поверхности.

— Мэм…

— Нам обязательно нужно в это вдаваться?

— Обязательно, уж поверьте мне, мэм.

— Проблема с домом в том…

— …что его арендатор оказался плохим человеком.

— Понятно… А моя проблема с владельцем в том, что ему бы не хотелось фигурировать в деле. Но…

— Лейтенант? — Крупный блондинистый полицейский в не заправленной в джинсы рубашке помахал рукой с расстояния футов в десять. Когда он подошел поближе, рубашка надулась пузырем и стало видно оружие.

Казалось, вид пистолета заворожил Сораю Хэмидпор.

— В чем дело, Грег? — спросил Майло.

— Простите, что беспокою, но на станции полно вызовов и дежурный хотел бы знать, как долго мы еще будем вам нужны.

— Одна машина остается, остальные могут уезжать. Мы собираемся разобрать это место на части.

— На части? — пискнула Хэмидпор.

— Ордер… — начал Грег.

— Подписан, опечатан и доставлен. — Майло подмигнул Грегу так, чтобы агент не заметила.

Тот ухмыльнулся:

— Понятно, лейтенант. — И поспешил назад к машинам.

— Вы не имеете права разбирать дом на части, — запротестовала Сорая.

— Он вполне мог быть местом преступления, мэм.

— О нет! Не может быть, там так чисто…

— Мы располагаем химическими реактивами, позволяющими узнать, что скрывается под поверхностью.

— Но у меня уже есть клиент, который заинтересован…

— Мы постараемся сделать все максимально быстро, мэм.

Сорая Хэмидпор воздела руки к небу:

— Это настоящая катастрофа!

— Вот что я вам скажу, — заметил Майло. — Если мы сможем поговорить с владельцем и узнаем у него подробности о жильце, это вполне поможет сократить…

— Владелец — это… Я могу узнать подробности, но он не любит… — Агент набрала в грудь воздуха и назвала имя известной кинозвезды.

— Он знал мистера Губеля? — спросил Майло.

— Нет, он его никогда не видел. Собственность управляется, а хозяин живет во Флориде. — Она прикрыла рот ладонью. — Какие-то дела с общественной собственностью, последний развод… К тому же у него там есть место, где держать собственный самолет.

ГЛАВА 30

Подробности сдачи дома Николасу Губелю мы узнали, позвонив в управляющую компанию.

Кинозвезда первой величины владел этой собственностью пять лет, купив ее во время развода с четвертой женой. Планировалось, что она будет там жить, но дама передумала и переехала с актером помоложе в Колорадо, где звезда купила ей ранчо. По совету администратора дом стал сдаваться в аренду.

За это время жильцы там менялись трижды.

Две молодых семьи, со «связями в промышленности», и последние двадцать два месяца — Николас Губель.

Губель сам позвонил в компанию, представился независимым инвестором и сослался на вполне внушительный банковский счет. Он заплатил за первый и последний месяцы, а также внес залог на случай повреждения имущества.

Агент по недвижимости, которая все еще боялась, что ее уволят, пообещала переслать нам по факсу заявление Губеля на аренду и другие имеющиеся документы.

— Самое время поговорить с Тони Манкузи, — прищурился Майло.

Когда мы двинулись в сторону Голливуда, он позвонил Шопу Винчи:

— Забудь про весь этот хром. Есть кое-что полезное, что ты можешь сделать прямо сейчас.

Майло продиктовал Шону текст ордера на обыск тихого домика и посоветовал обратиться к конкретному судье, который не будет тянуть волынку.

— И попробуй найти свежее фото Губеля. Эта сволочь постоянно меняет внешность, но, может быть, удастся достать что-нибудь похожее… Да, это странно. И во всем виноват ты, Шон… Ладно, я шучу. Ты молодец!

Хотя «тойота» Тони Манкузи стояла на том же месте, где я ее в последний раз видел, на звонок в дверь никто не ответил.

Мы протиснулись вдоль дома по узкой дорожке, которую еще больше сузили растущие в беспорядке кусты, и добрались до черного хода. Хлипкая дверь выходила на аллею, заставленную переполненными мусорными баками, ветер разносил по асфальту их содержимое.

Я заметил:

— Это место мне кое-что напоминает. Черный ход в салон Леоноры Брайт.

— Понял. — Майло оглядел аллею и подошел к двери, в центре которой висело объявление: «Просим постоянно запирать дверь». Легкий поворот ручки, и дверь распахнулась.

В холле откуда-то сверху отлично слышалась музыка Мариачи. Ослепительно белый коридор, небрежно покрашенные синие двери.

Когда мы подошли к обиталищу Тони Манкузи, из соседней квартиры вышла женщина с двумя прозрачными пластиковыми пакетами. Бросила на нас взгляд и двинулась к выходу.

— Мэм?

Женщина остановилась, увидела жетон и поморщилась. Лет пятьдесят, низенькая и плотная, смуглая кожа, темные волосы туго стянуты в пучок. Пакеты были наполнены сувенирами и пакетиками с конфетами.

Майло показал пальцем:

— Senor esta aqui?

Женщина покачала головой и торопливо удалилась.

Майло громко постучал в дверь Манкузи, стараясь заглушить музыку. Никакого ответа. Он постучал еще громче, затем крикнул:

— Мистер Манкузи, это лейтенант Стержне! — Результат тот же. Он приложил ухо к двери: — Если парень здесь, то сидит тихо.

Входная дверь распахнулась, и вновь появилась женщина с пакетами.

— Сеньора? — сказал Майло.

— Я говорю по-английски, — заявила та. — Простите, что сразу не ответила, но вы меня напугали. Как вы вошли?

— Задняя дверь была открыта, мэм.

— Снова. Только этого нам и не хватало.

— У вас проблемы с грабителями?

— Кого-то с верхнего этажа обокрали несколько недель назад. Я думаю, они торговали наркотиками, потому что так и не вызвали полицию и сразу же переехали. До этого была еще пара случаев. Каждый раз, как я вижу дверь открытой, я ее запираю, но других это не волнует.

Майло спросил, как ее зовут.

— Ирма Дюран.

— Похоже, сегодня у кого-то вечеринка?

— Класс моего внука веселится в награду за достижения в чтении. Я помощница учительницы в его школе и сейчас направляюсь туда. А вернулась потому, что этого мужчину искал еще один человек. Это была его мать, и она казалась очень обеспокоенной.

— Его мать, — повторил Майло. — Когда она приходила?

— Когда я выходила, чтобы отвести внука в школу, где-то около половины восьмого. Раймонду далеко ехать, вот мы и выходим рано. Она спросила о том же, что и вы, — не видела ли я мистера Манкузи. Сказала, что она его мать и что он не позвонил, когда пообещал. Я ответила, что не видела, она огорчилась и ушла. Он в порядке?

— Вы знаете мистера Манкузи?

— Я иногда его вижу, мы здороваемся, вот и все. Он держится обособленно.

— Мэм, как выглядит его мать?

— Я не очень к ней присматривалась — занималась Раймондом и его рюкзаком, заставляла доесть булочку и допить молоко. Она была встревожена, и мне стало ее жалко, вот почему я вернулась: сказать вам, чтобы вы с ней связались.

— Мы очень вам признательны, миссис Дюран. Она, случайно, не оставила номер телефона?

— Извините, нет.

— Вы что-нибудь помните из ее внешности?

— Гм… высокая. И у нее хорошая машина, белый «лексус». Я видела, как она уезжала. Это меня немного удивило.

— Что именно?

— Что у нее есть деньги. Потому что мистер Манкузи выглядит так, будто одевается в лавке старьевщика. Теперь, когда Я пытаюсь вспомнить, я могу сказать, что мать казалась его полной противоположностью.

— Была хорошо одета?

— Классно, — кивнула Ирма Дюран. — Под старину. Так выглядят женщины в старых фильмах, во всех отношениях. Костюм, чулки, туфли, большая кожаная сумка. Как у того детектива из Агаты Кристи.

— Мисс Марпл, — подсказал Майло.

— Обожаю эти книги, — улыбнулась Ирма Дюран. — Именно так, консервативно и разумно. За исключением разве что шарфа, он выделялся — очень уж яркий. Большой, почти как шаль, и дикая смесь цветов. Ее сын — торговец наркотиками?

— Почему вам это пришло в голову?

— Беспокойство матери, — объяснила Ирма Дюран. — Казалось… ей уже давно приходится с этим мириться.

Майло с силой пнул дверь. Треск расщепленного дерева смешался со звуками тромбонов и гитар, но дверь выстояла. Следующим ударом он ее выбил.

Мы отступили.

Кровать Манкузи стояла под странным углом к стене, ее подпирал ночной столик. С серого матраса свешивались две руки.

Серого, за исключением тех мест, где он был коричнево-красным.

По сути, он весь был таким. Пятна того же цвета виднелись на столике, стекали по ящикам, собирались в лужи на ковре.

На одной руке не хватало двух пальцев — они лежали отдельно, в своей лужице крови, сжавшиеся и белые. Кровавый след вел в убогую кухоньку.

Майло подошел к порогу и, не переступая его, заглянул в квартиру. Услышав, как он резко втянул воздух, я посмотрел ему через плечо.

На столе, рядом с коробкой таблеток от головной боли, стояла пустая бутылка из-под диетического тоника. Слева от бутылки на обеденной тарелке лежало что-то круглое.

Что-то со свисающими желтыми волосами.

Глаза Тони Манкузи были открыты, но рот закрыт.

Тарелка еще больше усиливала и без того жуткое впечатление. Его подали к обеду людоеда.

— О Господи! — пробормотал Майло.

Мне нечего было добавить.

ГЛАВА 31

Майло надел перчатки, поставил дверь в квартиру на место и вышел из здания. Покурил, взял себя в руки, а потом достал из багажника машины желтую ленту.

Из облаков выглянуло солнце. Родни-драйв выглядела довольно мило.

Я сел на обочину, стараясь привести мысли в порядок. Пустое занятие, ни одна профессиональная уловка не помогала.

Тони Манкузи был первым убитым в Голливуде в этом году, и Майло позвонил детективу Петре Кон нор. Поскольку та отдыхала в Греции, ее напарник, Рауль Биро, созвал команду для осмотра места преступления и вызвал патологоанатома.

Биро бы молодым, хотя и прошел Афганистан, а еще вдумчивым, проницательным и выносливым. Он вышел из квартиры Манкузи без всякого выражения на лице и делал записи, пока Майло вкратце обрисовывал ситуацию, вот только все время поправлял бледно-голубой галстук, который в этом не нуждался. Его густые, начавшие седеть волосы были тщательно уложены, синий костюм, сшитый на заказ, — идеально чистый. Бумажные тапочки предохраняли его тщательно вычищенные туфли.

Когда Майло закончил, Рауль сказал:

— Позвольте мне убедиться, что я все правильно понял. Вы полагаете, что этот Брайт, Губель, или как вы его еще называете, бывал здесь раньше и знал, что задняя дверь обычно открыта. Или же он взломал замок, потому что умеет это делать. Точно так же он попал и в квартиру Манкузи. Там он все это сделал, а на обратном пути встретил соседку и сделал вид, будто ищет Манкузи, а потом уехал… Выглядит логично…

— Но?..

— Мне кажется, есть и другая версия, лейтенант. После того как Манкузи оставил его-ее по имени Тиша, он встретился с Брайтом и они вернулись сюда вместе.

Майло почесал нос сбоку.

— Возможно. Хотя Манкузи мог его бояться.

— Если эти двое раньше были хорошими приятелями, — предположил Рауль, — Манкузи мог дать ему ключ. Может быть, Брайт бывал здесь раньше. Надо будет попробовать опросить жильцов.

— Каким бы образом Брайт ни попал в квартиру, у нас есть довольно точные сведения, когда именно это было. Мы видели, что Тони уехал от закусочной без четверти три, а соседка заметила лжемамашу в половине седьмого. Четырех часов вполне достаточно на все это плюс мытье.

— Парень прячет все свои инструменты в ту большую кожаную сумку, о которой рассказывала соседка, и выходит из дома при дневном свете, у всех на виду. Совершенно спокойно, ведь у него великолепное прикрытие.

Биро захлопнул блокнот.

— Консервативно одет, за исключением шарфа. Там полно крови, но я нигде не видел брызг. А вы?

Майло отрицательно покачал головой.

— Поэтому я думаю, что Манкузи скорее всего уже был мертв, когда он его кромсал. Брайт мог воспользоваться шарфом, чтобы задушить его, а затем резал неподвижный труп.

— В случае с Шонски он использовал шарф только в качестве реквизита, а убивал ножом. Да и все жертвы, о которых мы уже знаем, тоже были зарезаны. Но парень меняет свой внешний вид, так что, возможно, ему нравится разнообразие и в методах?

— Вполне вероятно, что он подкрался к Манкузи и задушил его, — предположил я. — Тони был мужчиной грузным — с таким нелегко справиться — и осторожным, ведь он знал или подозревал, на что способен Брайт.

Биро кивнул:

— Подкрался сзади, накинул шарф на шею и тем самым избежал бурного сопротивления. В три или четыре часа ночи он явно старался не шуметь и снова принялся дергать галстук.

— Сначала мать, теперь сын. Брайт что-то имеет против этой семьи?

— Если бы все было так просто, Рауль.

— Случай с психом-благодетелем, да? Он считает, что помогает, затем срывается.

Я пояснил:

— Псих-благодетель — это игра во власть. Он был жестоким ребенком, потом убил собственную сестру ради больших денег, в итоге ему понравилось быть Богом и вершить судьбы.

— И устанавливать правила, — добавил Биро. — Самому выбирать, кто, где и как. Но похоже, Манкузи был убит из опасения, что он заговорит.

— Мы тоже так думаем, — согласился Майло.

— Подать голову на тарелке. Это же какая-то новая вселенная зла!

Майло закурил следующую сигару, глубоко затянулся и выдохнул дым в небо.

— Если он следил за мной, когда я ехал за Тони, и видел, как я посадил в машину Ташу, это вполне могло послужить смертным приговором Манкузи. Потому что Брайт знал, что Таша была на той вечеринке, где Тони жаловался ему на свою мать, и решил, что через нее можно слишком близко подобраться к нему, создав угрозу его комфорту.

— Но если Брайт следил за Тони, значит, он уже тогда думал о необходимости обрубить все концы, — предположил я.

Майло хрюкнул.

— Как мы поделим дело? — вмешался Рауль.

— Манкузи твой, остальное — моя головная боль.

— Вы не боитесь, что это разрастется?

— Каким образом?

Биро снова дернул галстук.

— Столько трупов за эти годы, да еще подозреваемый — псих. Кто-нибудь обязательно предложит создать специальную команду, и не знаю, как мы сможем этому помешать.

— Подумаем, когда до этого дойдет, Рауль, — махнул рукой Майло.

— А пока работаем с тем, что у нас есть, — заключил Биро. — Начнем с того, что найдем эту Ташу. Вы хотите, чтобы я уже сегодня отправил полицейских из отдела нравов в закусочную «У Гордито»?

— Давай я займусь этим сам, а ты сосредоточься на Манкузи.

Биро полистал свой блокнот.

— Итак, мы знаем, кто это сделал и — в основном — почему и каким образом. Теперь нам только остается разыскать этого «альтруиста».

На его гладком лице появилась улыбка.

— Богатая старая дама?.. Может быть, мне стоит начать посещать какие-нибудь из этих женских клубов, где они играют в бридж, бинго, пьют чай и так далее?

— Ушедшее поколение, Рауль.

— Знаешь, лейтенант, они ведь и в самом деле до сих пор распивают чаи в Пасадене и Сан-Марино.

— Ты там вырос?

— Не-а. В Восточном Лос-Анджелесе, — сказал Биро. — Моя мать убирала номера в «Хантингтоне».

Эксперт, работавший на месте преступления, выкатился из квартиры в своем специальном костюме, сдирая с лица маску и вытирая пот со лба.

— Я затемнил ванную достаточно, чтобы работать с люминолом, детективы. Там полно стертых следов, причем кто-то использовал гранулированное чистящее средство. Но там в избытке оставлено гемоглобина: в ванне, на полу, в раковине и тьма-тьмущая — в душевой.

— Тьма-тьмущая, — повторил Майло.

— Это у нас такой технический термин, — ухмыльнулся техник. — Нет, это нечто, верно? Кто-нибудь поделится сигаретой?

В половине четвертого мы покинули место преступления и проехали мимо закусочной. Две грубые шлюхи, даже непохожие на женщин, пили, что-то ели и болтали. За соседним столиком сидела троица строительных рабочих, не обращавшая ни на кого внимания.

Майло попросил:

— Проезжай немного вперед, а затем сделай круг. Попытаемся еще раз. Боюсь только, в ту же минуту, как Таша узнает, что Тони зарезали, она пустится в бега.

Тут запищал его мобильный.

— В чем дело, Шон?.. Есть сходство? Лучше, чем ничего, перешли копию Биро… Да, тот, умненький, что работает с Петрой… Да, он. Что-нибудь еще? Хорошо, иди в дом и руководи всем, пока техники работают… Мне на это наплевать, Шон! Если у кого-нибудь из владельцев возникнут проблемы, скажи им, чтобы позвонили мне. Теперь читай все, что у тебя есть, только медленно и разборчиво, я тебя внимательно слушаю.

Он послушал несколько минут, подвигал челюстью и отключился.

— Шон добыл фото Николаса Губеля двухгодичной давности с водительских прав. К сожалению, на нем он с окладистой седой бородой и бритым черепом. Адрес — почтовый ящик в Брентвуде, который тот арендовал только на месяц, когда снимал в аренду дом. У него три рекомендации: Анселла Д. Брайта, Сан-Франциско, Роланда Корвуца, Нью-Йорк, и Мэла Дэбсона. Этот отсюда, из Лос-Анджелеса.

— Взял себе фальшивое имя, а рекомендацию написал от своего собственного? — поднял брови я.

— Умный мальчик, верно? Арендная компания заявила, что у него были «прекрасные рекомендации». А номер, по которому они с ним связывались, привел нас к той самой арендованной ячейке. Корвуц на наш запрос ответить не соблаговолил, а вот этот Дэбсон — совсем другое дело. Заявил, что знает Губеля много лет и что Ники — порядочный, честный и надежный человек. Двое из трех плюс двадцать четыре тысячи наличными очень поспособствовали заключению сделки.

— В какой части Лос-Анджелеса живет этот Дэбсон?

Майло сверился с записями.

— Алтаир-террас, код выглядит как… недалеко отсюда, в Голливудских холмах.

— Интересно, — заинтересовался я, — а надпись оттуда видно?

Я проехал несколько раз взад-вперед по Хайленд, затем переместился на бульвар Санта-Моника, где прогуливались, кто мирно, а кто и не очень, транссексуалы и мужчины-проститутки.

Майло возился с телефоном, одновременно выглядывая Ташу: пытался найти данные сначала на Мелвина, а потом на Мэла Дэбсона.

По нулям.

— Возможно, еще один любитель менять фамилии, — предположил я.

Майло попробовал еще несколько вариантов: Мелфорд, Мелроуз, Мелдрим, Мелник — и откинулся на спинку сиденья, чертыхаясь.

Звонок в налоговое управление относительно Дэбсона тоже ничего не дал, а вот короткий разговор с доброжелательным клерком, юридическим советником графства, вызвал широкую улыбку на лице моего друга.

— Трэммел Дэбсон. Платит налог на собственность на Алтаир-террас вот уже двадцать один месяц.

Мы опять нырнули в компьютер и опять ничего не нашли.

Я заметил:

— Трэммел означает «мешать».

— Понятно. — Майло позвонил Шону и справился насчет обыска в доме в Брентвуде. Ответ: пустой, чистый и никаких машин в гараже.

Закрыв глаза, он откинулся назад, но тут я кое-что заметил.

— Вставай-поднимайся, ленивый народ. — Я показал пальцем, и Майло мгновенно выпрямился:

— Остановись рядом!

ГЛАВА 32

На этот раз Таша побежала.

— Замечательно, — пробормотал Майло, когда она нырнула с бульвара в сторону и скрылась в аллее. Он выпрыгнул из машины, а я объехал квартал и выехал на Менсфилд. Когда я появился в конце аллеи, Таша мчалась мне навстречу, быстро работая тощими ногами и далеко обогнав Майло — с пунцовым лицом, месящего руками воздух. Туфли она держала в руке, колготки разорвались в клочья.

Таша оглянулась и побежала быстрее. Потом увидела меня, снова оглянулась и споткнулась, а секунду спустя и вовсе упала на спину, причем сумка отлетела в сторону и осталась лежать вне пределов досягаемости.

Таша как раз поднималась на ноги, когда подоспел тяжело дышащий Майло. Он быстро свалил ее, обыскал, надел наручники и велел не двигаться. Затем схватил сумку и высыпал на асфальт содержимое. Салфетки, презервативы, косметика, печенье и пачка сигарет. Затем выскользнула бритва с перламутровой ручкой и со звоном упала в общую кучу. Все еще пыхтя, Майло тяжело наступил на бритву, превратив перламутр в пыль, и резко поднял Ташу на ноги.

— Идиотка! — выдохнул он.

Проститутка обвисла в его руках. Лицо ее сморщилось, а мелкие камушки прилипли к толстому слою макияжа. Тем не менее она старательно делала попытку улыбнуться, но рычание Майло положило этому конец. Он сунул беглянку на заднее сиденье машины и для пущей надежности пристегнул ремнем безопасности, а сам сел рядом со мной.

Таша позвенела наручниками:

— Вы можете их снять. Я не убегу, сэр. Обещаю, сэр.

— Еще раз откроешь пасть, — прошипел мой друг, — и я тебя придушу. — А потом велел мне: — К голливудскому участку.

— Сэр, не нужно!

Майло с таким усилием рвался к кислороду, что все его тело приподнялось.

Я тронулся с места.

— По крайней мере хорошо прокатимся, — философски заметила Таша. — Обожаю старые «кадиллаки». Она что, была конфискована у кого-то?

— Заткнись к чертовой матери!

— Простите, сэр?

— Ты оглохла?

Спустя пять кварталов от Уилсон-авеню:

— Сэр, не злитесь, но вы все еще очень тяжело дышите. Уверены, что вы в порядке?

— Почему, черт возьми, ты пустилась наутек?

— Испугалась.

— В последний раз мы чем-то тебя обидели?

— Нет, но…

— Что «но»? Молчание.

— Не дай Бог, ты бы что-то упустила, идиотка, — покачал головой Майло.

— Девушке нужно как-то жить.

— Ты вообще можешь перестать жить, если не прекратишь вести себя как кретинка! Догадайся, кого зарезали сразу же после того, как он с тобой расстался?

— Кого-то зарезали?

— Нет, ты и в самом деле глухая…

Долгое молчание.

— Вы же не имеете в виду Тони?

— Ты уже готова для «Угадайки», гений.

— Тони порезали? Он в порядке?

— Как раз наоборот.

— Вы хотите сказать…

— Мы говорим о типе, на котором ты уже больше не заработаешь.

— Господи! О Боже милостивый…

— Это случилось сразу же после встречи с тобой, — злорадно ухмыльнулся мой друг. — Мы решили, что за вами наблюдал кто-то, кроме нас.

— Кто, кто, кто?

— Ты что, сове подражаешь?

— Кто, сэр? Скажите, пожалуйста!

— Ты знаешь о нем что-то еще, о чем забыла поведать нам?

— Нет, сэр, нет…

— Но?..

— Просто я никогда не знала никого, кто был бы на такое способен.

— Ты столько лет на улице! — прищурился Майло. — Не притворяйся целкой.

— Я видела драки, сэр. Видела, как один мужик забил другого до смерти. Видела людей обкуренных, расставшихся с жизнью, потому что… я видела много плохих людей, но никогда ничего подобного…

— Чего именно?

— Такого… продуманного.

— Откуда ты знаешь, что это было продумано?

— Перевертыши, — пояснила Таша. — Это все как игра. Тони ведь никому не сделал ничего плохого, правильно?

— Почему нет?

— Тони был слабым, в нем не было злости, только печаль.

— Насчет одного ты права, — согласился Майло, — это было продумано.

— Я не хочу знать. Пожалуйста, сэр, не рассказывайте мне подробностей.

— Ладно, но мы с напарником обожаем подробности. Хочу услышать все, что ты знаешь о Твиде.

— Больше ничего. Клянусь, ничего.

Майло повернулся ко мне:

— Что-то у нас не ладится, напарник.

— Но я правда рассказала вам все, что знаю, сэр! — заныла Таша.

— На скольких вечеринках ты встречалась с Твидом?

— Только на той одной.

— Не больше?

Молчание.

— В чем проблема? — спросил Майло.

— Я больше никогда не пойду в это место.

— Это не ответ.

— Дело в том… если честно, то никто меня не приглашал, — призналась Таша.

Когда мы подошли к заднему входу в голливудский участок, она сказала:

— Вам не надо меня запирать, я обещаю быть паинькой.

Майло просвистел какую-то мелодию.

— Сэр, существует проблема. Настоящая проблема. Обычно у них только одно помещение для девочек, потому что большинство нарушителей порядка — мальчики. И если в комнате для девочек слишком много народу, они могут поместить тебя в комнату для мальчиков, а это опасно.

— А ты подходяще оборудована для комнаты для девочек?

Молчание.

— Так как?

— Еще нет. Я коплю деньги, — еле слышно произнесла она.

— Тогда я ничего не могу сделать. Ты знаешь правила. — Строгий тон, но мускулы щеки подрагивают.

— Пожалуйста, сэр! Другие полицейские хорошо ко мне относятся, я не безобразничаю, и они сажают меня к девочкам. Девочкам я нравлюсь, спросите кого хотите. Я не доставляю никому неприятностей, посмотрите мое досье.

— Когда ты была здесь в последний раз?

— Год назад, сэр. Может, больше. Вы посадите меня туда, куда надо, и я сделаю все, что вы…

— Вот что я тебе скажу, — перебил ее Майло. — Если будешь сотрудничать, я не посажу тебя за бритву, хотя я тебя уже один раз предупреждал, или за сопротивление полиции, хотя ты заставила меня потренироваться.

— Да, сэр, конечно… а что вы имеете в виду под «сотрудничать»?

— Ты у нас свидетель. Может быть, я даже принесу тебе чего-нибудь пожевать.

— Будет очень мило с вашей стороны, сэр… вы же выкинули мое печенье.

Голливудский полицейский участок милостиво предоставил нам кабинет для допросов, куда Майло и посадил Ташу. Он принес ей пончики кока-колу и позвонил Раулю Биро. Тот все еще находился на месте преступления на Родни-стрит: продолжал ждать допуска в квартиру и жаждал поделиться некоторыми находками.

Голова Тони Манкузи была отпилена прямо под подбородком, большая часть шеи осталась нетронутой. Пилили аккуратно, между позвонками, чтобы не ломать их, и очень чисто; патологоанатом считал, что пользовались чрезвычайно острым лезвием без зазубрин, что напоминало нож, которым поработали над Эллой Манкузи. Скорее всего тем же ножом были обрублены и пальцы Тони. Пробные порезы на другой руке предполагают, что убийца собирался и на ней отрубить пальцы, — так сказать, для симметрии.

— Может быть, ему надоело, — предположил Биро. — Или время поджимало.

Окончательное заключение должен был сделать патологоанатом, но медсестра с двадцатилетним опытом работы неофициально обмолвилась, что, похоже, поврежден и подъязычный хрящ. Точечные кровоизлияния в глазах могли быть следствием множества причин, но, учитывая повреждения шеи, вполне пристойно было предположить, что причиной смерти стало удушение. Теперь нужно ждать подтверждения врача.

Майло поискал Алтаир-террас в справочнике Томаса и обнаружил единственный квартал, отходящий от северо-восточного конца Бичвуд-драйв и заканчивающийся тупиком. Это было совсем рядом с ранчо, где можно было взять лошадь покататься и куда я заглядывал, когда работал в Западной детской больнице. От Франклин-авеню можно дойти пешком, но квартал зарос лесом и был опасно тихим. Я помнил, как с поворотов тропинки внезапно открывался вид на сухие плоские холмы и надпись «Голливуд».

— Умираю с голоду, — проворчал Майло и заказал по телефону в забегаловке рядом четыре бутерброда с жареным мясом. Я съел один, он слопал два, а последний протянул Таше, которая заметила:

— Обычно я не ем красного мяса, но пахнет очень вкусно.

К семи часам небо стало серым и быстро стемнело. Мы снова погрузили проститутку в машину.

— Я все еще помню вкус того приятного соуса, — сказала она.

— Веди себя прилично, и сможешь рассчитывать на десерт, — хмыкнул Майло.

— Вы так добры, сэр. Я обожаю эту машину!

Я проехал к Бичвуду и остановился в двух кварталах от Алтаир-террас. Майло отстегнул ремень безопасности:

— Пора немного прогуляться.

— Сэр, идти придется в гору. Вы уверены, что справитесь?

— Твоя забота растрогала меня до слез. Пошли!

— Это точно безопасно?

— О чем ты беспокоишься?

— Он может меня увидеть.

— Почему ты решила, что он здесь?

— Так вы меня туда тащите?

— Это чтобы разбудить твои воспоминания.

— Я ведь уже сказала: это точно то самое место.

— Мы еще даже не попали на ту улицу.

— Но это здесь. Я чувствую.

— Ясновидящая?

— У меня бывают ощущения, — сказала она. — В волосах, они вроде как встают дыбом. Это означает, что я получаю послание.

— Пошла из машины.

Один квартал спустя:

— Не могли бы мы по крайней мере идти помедленнее, сэр? Мои бедные маленькие ножки болят.

— Я же предлагал достать тебе тапки.

— С этим платьем? Ни за что! Можем мы просто идти медленнее?

Майло вздохнул и замедлил шаг. Таша подмигнула мне.

Тьма-тьмущая, никаких тротуаров или фонарей, широкая полоса между участками заросла кустарником и старыми деревьями. Силуэт мира.

Таша сказала:

— Вот дом, где была вечеринка, я уверена. Теперь давайте уйдем.

— Говори шепотом.

— Простите. Это дом, где…

— Я тебя слышал. Который?

— Гм… мы еще не подошли.

— Тогда вперед.

Через несколько секунд Таша воскликнула:

— Вон тот! На самом верху!

— Шепотом, черт побери!

— Простите, простите. Но это он, точно.

Рука с длинными ногтями указала на низкую бледную коробку, пристроенную на самом высоком месте тупика.

Майло жестом приказал нам оставаться на месте, а сам прошел мимо трех домов, затем еще мимо четырех и наконец остановился, чуть-чуть не дойдя до цели. Подождал и рискнул на несколько мгновений осветить фонарем фасад.

Пустая стена с одним-единственным закрытым ставнями окном. Слева гараж с дверью из гофрированного алюминия. Цементная дорожка. Над плоской крышей возвышаются ели и эвкалипты, а перед домом — жалкая кривая пальма и покосившаяся юкка.

Майло вернулся к нам.

— Ты уверена?

Таша закивала:

— Абсолютно, сэр. Об эту идиотскую кривую штуку я порвала чулки. А сзади, если вы туда зайдете, хорошо видна надпись, и именно там мы гуляли с Тони, упокой Господь его душу.

Она оглядела дугу тупика.

— Я сейчас начинаю вспоминать. Вон оттуда доносился весь этот вой койотов. Я так испугалась, сэр, ведь было очень темно, совсем как сейчас. Я ненавижу темноту. Пойдемте отсюда?

— Стой рядом с моим напарником и не двигайся. — Майло снова пошел назад, на этот раз поближе к бледному дому.

— Все это карабканье вверх ему наверняка вредно, — заметила Таша, но я не ответил. — Ему надо заниматься физкультурой… Вы так мало говорите, сэр… Здесь так неприятно, тихо и страшно, вы понимаете, что я имею в виду. Как будто кто-то может выпрыгнуть. Как будто что-то… в тишине всегда таится зло. Дьявол любит тишину. Он хочет, чтобы вы думали, что все мило и тихо, и только тогда выпрыгивает и хватает вас. Это плохая тишина. Даже в Фонтане тишина лучше, чем здесь. Когда все куры засыпают, ты можешь слышать, как идет поезд. Я любила лежать в постели и слушать, как идет поезд, и старалась себе представить, куда он идет… Вот ваш друг снова идет сюда; надеюсь, на этот раз он увидел достаточно и мы сможем убраться куда подальше.

Майло был разочарован.

— Не могу сказать с уверенностью, но такое впечатление, что никого нет дома.

— Мои волосы говорят, — заявила Таша, — что это послание от Бога. Давайте уедем отсюда и найдем место, где есть хоть какие-то звуки.

ГЛАВА 33

Пока мы спускались по Алтаир-террас, Майло отдавал по телефону распоряжения относительно графика наблюдений на сегодняшнюю ночь.

У Бичвуда Таша сказала:

— Кажется, ко мне возвращается аппетит. Высадите меня у «Баскин-Роббинс», пожалуйста.

Прежде чем Майло ответил, нас ослепили фары автомобиля. Единственная машина, поднимающаяся в гору с юга.

Майло толкнул Ташу в кусты.

Фары добрались до перекрестка. «Фольксваген» непонятного цвета, трудноразличимого в темноте. Мы услышали скрежет, когда машина свернула на Алтаир-террас.

— У них кончилась жидкость в трансмиссии, — заметила Таша.

Майло выступил вперед, коснулся бока машины, когда она поворачивала, и постучал в пассажирское стекло: одна рука на кобуре, вторая держит жетон.

Машина остановилась. Майло показал жестом, что просит опустить стекло.

С пассажирской стороны оно открывалось вручную. Рука водителя, высунувшегося из окна, так и осталась лежать на ручке, а сам он наклонился к нему ближе.

Молодая женщина лет тридцати или около того, с широко открытыми удивленными глазами и короткими темными волосами. Вся задняя часть фургона заставлена картонными коробками.

— Вы живете на этой улице, мэм?

— Угу. Что-то случилось.

— Ничего такого, чтобы стоило волноваться. Вы знаете людей, который живут в последнем доме, в конце дороги?

— Не очень.

— Нет?

— Я… их там нет.

— Они редко здесь бывают?

Ее глаза перебежали на кузов машины.

— Да.

— Все в порядке, мэм? — спросил Майло.

— Вы меня удивили. Мне нужно ехать. Присмотреть за ребенком.

Закусив губу, она нажала на педаль газа, машина рванулась вперед, едва не переехав ногу Майло. Он отпрянул, еле удержав равновесие.

Мы смотрели, как машина поднимается по Алтаир-террас, а потом Таша сказала:

— Чтоб меня украли, но эта девушка сильно перепугана.

Спрятавшись в темноте, мы смотрели, как машина остановилась между бледным домом и ближайшим соседом.

Я заметил:

— Когда ты спросил, живет ли она здесь, она сказала: «Что-то случилось». Она не спрашивала, а утверждала.

Майло снова вытащил телефон и шепотом отдал приказания.

Машина простояла несколько минут, прежде чем женщина вышла и открыла дверцы. Покачала головой, вроде как в ответ на неслышный нам вопрос. А потом из машины вышел еще один человек. Выше, короткие волосы, рубашка и брюки.

Мужчина.

Он жестом подозвал женщину, и они вдвоем потянули из салона что-то квадратное, скорее всего коробку, примерно фута четыре в длину.

Мужчина отстранил женщину, ухватил коробку поудобнее и поставил на землю.

Раздался хорошо слышный стук.

Он оттолкнул руку помощницы и снова показал, чтобы отошла. Женщина сделала шаг в сторону, где и остановилась, прижав руку ко рту.

Мужчина начал раскачивать коробку. Отпустил.

Женщина рванулась вперед, остановила коробку от падения и поставила ее ровно.

Мужчина уперся руками в бедра, и мы услышали, как он засмеялся.

Женщина попыталась поднять коробку, но ей не удалось. Тогда мужчина ухватился за один конец, и они вместе понесли коробку к дому.

— Снова за аэробику, — проворчал Майло и пошел вперед, бесшумно ступая огромными ботинками на резиновых каблуках.

ГЛАВА 34

Я услышал движение прежде, чем увидел. Таша, дрожа, уцепилась за ветку, чтобы удержаться на ногах. Посыпались листья.

— Не двигайся, — предостерег я.

— Можете не сомневаться, сэр.

Я пошел вслед за Майло. Футов через двадцать я уже смог разглядеть детали.

Майло стоял, расставив ноги и держа двумя руками пистолет девяти миллиметрового калибра. Оружие было направлено в улыбающееся лицо человека, который называл себя Николасом Губелем. И несмотря на то что Майло бежал в гору — никаких признаков одышки.

На Губеле была стянутая у ворота крестьянская рубашка, белые юбка-брюки, выставляющие напоказ волосатые лодыжки, красные бакелитовые серьги и красная губная помада. Ансамбль завершали двухдневная щетина и старушечьи очки.

Кажется плохой шуткой, если бы не рука вокруг шеи женщины с короткими волосами, отчего ее спина выгнулась, а голова запрокинулась назад. В другой руке Губель держал маленький черный пистолет, прижатый к картонной коробке, и, казалось, старался проткнуть ее дулом — в ней уже образовалась дырка.

— Пожалуйста, отпустите его! — взмолилась женщина. — Он там задохнется!

— Хорошая идея, Дейл, — поддержал Майло, но Губель не ответил.

— Мой ребенок, — всхлипнула женщина, и Губель надавил на пистолет, засовывая его глубже в коробку.

— Возможно, будет милосерднее вышибить у малыша мозги?

— Пожалуйста! — простонала женщина.

В одном из домов посредине Алтаира зажегся свет.

— Посмотри, что ты наделала, — сказал Губель и сунул пистолет в коробку так глубоко, что в ней скрылось все дуло. Коробка зашевелилась. Он пнул ее. Из коробки стали доноситься звуки.

Приглушенные крики.

— О Господи, пожалуйста, я вас умоляю! — взвизгнула женщина.

Надавив ей на руку, Губель заставил ее замолчать.

— Плохая идея, Дейл, — сказал Майло.

— Я мастер идей, — не согласился тот странным, пустым голосом.

— Я вызвал поддержку, Дейл. Разумнее сразу сдаться.

— Дейл, — сказал Губель. — Кто же это такой, черт побери?

Крики, доносившиеся из коробки, стали громче. Затем послышался кашель.

— Ему нечем дышать! — всхлипнула женщина.

— Жизнь мимолетна, — отозвался Губель. — Тем больше мы должны ценить то, что имеем.

— Пожалуйста! Ему всего два года!

Майло шагнул ближе.

Губель снова пнул коробку.

Майло пододвинулся еще.

Губель предостерег его:

— Еще раз пошевелишься, и я бам-бам Бам-бама.

— Эмилио, — сказала женщина. — У него есть имя.

— Давай не будем волноваться, — предложил Майло.

— Хорошая мысль, — согласился Губель. — Я мягок, как сливочный торт. Кто-нибудь любит… анаграммы?

Женщина заплакала, а Майло заметил:

— Они приедут в любую минуту, Дейл.

— Не считайте меня дураком, — скривился Губель. — Я знаю, что тут только вы и у вас нет рации.

— Я позвонил по телефону, Дейл.

Быстрый поворот руки. Женщина всхлипнула.

— Тихо, слышишь?! — приказал Губель. — Я верю в счастливые концы, а ты, chiquita?

— Да, да, пожалуйста, отпустите его!

— Я вовсе не считаю тебя дураком, — сказал Майло, — но…

— Одно ваше присутствие здесь меня оскорбляет. — Мерзавец снова надавил на пистолет.

— Красивый наряд, — отметил Майло. — Кто у тебя портной?

От удивления Губель вздрогнул, и его рука с пистолетом на секунду ослабла.

Я выскочил вперед и закричал:

— Замри! Бросай оружие на землю немедленно!

Губель резко повернул голову в сторону моего крика, несколько ослабил хватку и позволил женщине опустить голову и вцепиться зубами в его руку.

Правда, он тут же стряхнул ее и сказал:

— Прощай, Эмилио!

Майло расстрелял всю обойму разом.

Секунду Губель еще стоял, вскинув вверх руки, как бы сдаваясь. Потом упал.

Одна серьга слетела, будто красная градина.

Женщина кинулась к коробке, умудрившись удержать ее от падения, сорвала крышку, вытащила оттуда плачущего малыша и прижала к груди.

Губель издал странный тонкий визгливый звук.

Когда ребенок успокоился, мать с сыном на руках подошла к телу негодяя и яростно его пнула.

ГЛАВА 35

Женщину звали Фелиция Торрес, и ей было двадцать восемь лет. Ее мужа, ландшафтного дизайнера Стюарта, который по ночам изучал биологию, три месяца назад послали в Ирак. Без отцовского заработка накопления молодой семьи вскоре кончились, и Фелиция начала подыскивать себе временную работу. Претендовать на работу в офисе она не могла, поскольку не знала компьютера. Пришлось искать что-нибудь попроще.

Фелиция дважды устраивалась уборщицей в офисы в центре города, но из этого ничего не вышло: зарплаты едва хватало на оплату нянек.

Вот почему объявление, которое попалось ей на глаза, насчет работы «дважды в неделю по уборке дома» в Брентвуде, показалось многообещающим. Замечательный район, «щедрое вознаграждение», к тому же мужчина, который ответил на ее звонок, показался ей очень дружелюбным. «Щедрое вознаграждение» равнялось двадцати долларам в час — значительно больше, чем она рассчитывала. А когда Ник охотно разрешил ей приводить с собой сына, Фелиция решилась.

Ее «хонда» была в мастерской, поэтому из своей однокомнатной квартиры в Венеции ей приходилось ехать на автобусе, а затем идти по бульвару Сансет, толкая перед собой коляску с Эмилио. Она не сразу нашла улицу, вдобавок вдоль нее не оказалось тротуаров, поэтому коляску здорово трясло, но Эмилио укачало и он заснул.

Когда она наконец увидела дом, то поняла, что ей крупно повезло. Огромный, красивый, как из передачи «Дом и сад»; сияющий «лексус» на дорожке.

Она постучала в дверь, и тот же самый приятный голос сказал:

— Входите, открыто.

На первый взгляд Ник казался таким же милым и приятным, как и по телефону. Немного долговязый, но с хорошей фигурой — приятная внешность в стиле богатых пожилых мужчин.

Он сразу же протянул Фелиции стодолларовую банкноту.

— Это аванс. Считайте свои часы сами и дайте мне знать, когда нужно будет платить.

Дом внутри был больше, чем казался снаружи, с высокими, как в соборе, потолками и белыми стенами. И очень светлый, даже при выключенном свете. После меблировки наверняка будет выглядеть жизнерадостно, но сейчас же, к удивлению Фелиции, он был совершенно пуст и выглядел идеально чистым. Но Ник платил деньги, и ей нравилось ощущение стодолларовой купюры в кармане своих джинсов.

Эмилио все еще спал, посапывая. Фелиция огляделась, не зная, куда поставить коляску.

Ник улыбнулся и прошептал:

— Забавный.

Он провел ее в комнату в задней части здания, где — поверить невозможно! — стояла кроватка и лежали игрушки.

Когда Фелиция попыталась поблагодарить, Ник пожал плечами, взял коляску и поставил ее в угол.

Солнечный свет, льющийся через огромное, идеально чистое окно, превратил куски дубового пола в золото, но не попадал на Эмилио — хозяин поставил коляску в прохладный тенистый угол; такой душевный человек! Через окно Фелиция видела по-настоящему роскошный сад с тропической растительностью и большой голубой бассейн. Она подумала, что бы сказал Стюарт о посадках. Ей все казалось нормальным, но женщина в этом плохо разбиралась и не была слишком требовательной.

Забавные игрушки, некоторые еще в коробках. Ник усмехнулся.

— Трудно поверить, что вы стали тратить на это время, сэр.

— Ничего особенного, Фелиция. — Он назвал ее по имени так, будто они знали друг друга уже много лет.

— Только не для меня. Ведь это, наверное, стоило…

Ник приложил палец к ее губам.

— Самое главное, чтобы ему было чем заняться, когда проснется.

— Он будет счастлив! Он как раз любит такие игрушки… У вас есть дети, сэр?

— Пока нет. Я поехал в игрушечный магазин и попросил продавщицу…

— Это так…

— Фелиция, если все будут бояться сделать лишний шаг, мир станет весьма унылым местом… Давайте лучше я покажу вам, что надо делать. Когда вам понадобится позаботиться об этом молодом человеке, не стесняйтесь.

Фелиция почувствовала, что может расплакаться, и, наверное, Ник догадался, какие эмоции ее охватили.

— Я люблю помогать, — сказал он. — На самом деле это немного эгоистично, потому что доставляет радость мне самому.

Эмилио проснулся в благодушном настроении. Игрушки привели его в такой восторг, что он даже излишне возбудился, но потом успокоился и занялся пластмассовыми машинками. При этом мордочка малыша была такой серьезной и нахмуренной, что он напомнил Фелиции ее отца, который жил во Флориде.

Единственно странным было то, что Эмилио, похоже, не понравился Ник. Он даже заскулил, когда тот попытался с ним поговорить. Впрочем, ее мальчик был ребенком застенчивым, не привыкшим к посторонним людям. И самое главное — он был занят, а значит, Фелиция могла усердно работать.

Правда, ей все равно было непонятно, почему Ник готов платить кому-то за то, чтобы протереть каждый дюйм стен и пола и выскоблить гранитные столы и кухонные приспособления в кухне, которой явно никто не пользовался. И когда хозяин заставил ее проделать эту процедуру во второй, а затем и в третий раз, снабдив только что разорванными рубашками и жидким аммиаком в аэрозоле, чтобы она могла добраться до всех углов, молодой женщине это показалось немного странным. С другой стороны, его были его деньги, а еда, которую он заказывал в тайском ресторане поблизости, оказалась необыкновенно вкусной, не говоря уж о конфетах для Эмилио.

Откуда только Ник узнал, что она обожает тайскую кухню?

Фелиция решила, что будет чистить углы зубной щеткой и воспользуется лупой, если он того захочет.

Пока она убиралась, Ник чем-то занимался в своей спальне и выходил оттуда время от времени, чтобы справиться, все ли у них с Эмилио в порядке. После его третьего появления Фелиция пошутила, что ее работа напоминает ей телевизионные шоу, в которых избавляются от улик. Ник нашел ее шутку очень забавной.

На следующий день автобус опоздал и, соответственно, она тоже, но Ник вовсе не рассердился. Он погладил Эмилио по голову и велел Фелиции еще раз пройтись по столовой, а затем привел ее в свою спальню — единственную комнату в доме, где она еще не бывала.

Здесь все было иначе.

Кругом была навалена одежда — на кровати, на полу, в стенном шкафу, за исключением одной секции, где стояли стопки сложенных картонных коробок, готовых к тому, чтобы их собрали. Как будто содержимое всего дома сконцентрировалось в одном месте.

— Пожалуйста, сложите все и упакуйте, но не слишком плотно, — попросил Ник. — Если сможете подобрать по цвету, будет замечательно, но не волнуйтесь, если что-то не получится. Вы знаете, как соединять края, чтобы получилась коробка?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. — Он широко улыбнулся. — Я ненадолго уйду. В холодильнике я оставил напитки и закуски… Мне очень приятно, что вы мне помогаете, Фелиция.

— Мне тоже, — сказала она. Господи, это надо же сморозить такую глупость! — А потом, когда холодильник опустеет, мне нужно снова его вымыть?

Ник задумался.

— Нет. В этом не будет необходимости.

Фелиция быстро поняла, что все эти вещи предназначаются женщине. Крупной женщине. Вещи дорогие, многие винтажные.

Короткие платья и платья в пол, шелковые блузки и юбки. Костюмы из твида — целая коллекция. Шелковые пеньюары и колготки, а также настоящие шелковые чулки, которые пристегиваются к поясам. Она таких раньше даже не видела. Множество бюстгальтеров, все размера сорок четыре С.

Под одной кипой она нашла множество маленьких забавных кожаных коробочек с бижутерией. В углу грудой лежали шляпные коробки, круглые и продолговатые, с боа из перьев, маленькими фетровыми шляпками, беретами, изящными соломенными шляпами с деревянными вишенками, прикрепленными к лентам. Была там и смешная клетчатая кепка, скорее всего мужская, но на некоторых женщинах такие кепки смотрятся довольно мило.

Фелиция померила кепку, сдвинула ее набекрень и усмехнулась себе в зеркале. Люди часто говорили ей, что с ее лицом следует носить шляпы.

Раздвинув две стопки одежды в углу, она обнаружила несколько пластиковых пакетов с тюбиками и баночками дорогой косметики. Некоторые уже высохли, но она все равно их упаковала. Ник — хозяин, его следовало слушаться. В большом пластиковом пакете оказалось десяток париков, проложенных тонкой бумагой, все разного цвета и стиля.

Самой любопытной находкой оказались тридцать три самых дивных шарфа, какие только приходилось видеть Фелиции. Вуиттон, Армани, Шанель, Эскада и другие модельеры, о которых она никогда не слышала. Фелиция посчитала их, потому что ей никогда не приходилось видеть такую массу вручную разрисованного шелка в одном месте.

И ничего мужского, даже ни одного носка.

Фелиция подумала, что Ник — модельер или женат на актрисе, которая много ездит и нуждается во всем этом разнообразии.

Крупная женщина, может быть, характерная актриса. Она представила ее себе; высокая, с большой грудью, наверняка блондинка. Крупная, но фигуристая и в хорошей форме.

Фелиция когда-то носила маленький размер, шестой. Она сбросила вес, набранный во время беременности, но спустя двадцать пять месяцев сохранила некоторую припухлость спереди и потому предпочитала мешковатые рубашки. Где ей конкурировать со статной женой Ника!

Идиотская мысль! Как и те фантазии, которые начали будоражить ее с прошлого вечера.

Она лежала в постели, надеясь, что Эмилио спокойно проспит ночь, и гадала, как там Стюарт в этом Ираке. Она уже три недели ничего от него не получала, но ни за что не станет слушать новости — в них рассказывают только про всякие ужасы.

Тут лицо Стюарта исчезло, и вместо него перед ее мысленным взором возник Ник.

Фелиция почувствовала себя глупой и бесстыжей. Она попыталась бороться с набегающими фантазиями, но они снова возвращались, и молодая женщина сдалась.

Она и Ник.

Все начинается совершенно по-дружески, невинно, они оба — хорошие люди, которые находятся одни в этом светлом доме. Прекрасный, теплый летний день. Она убирается, вытирает и метет снаружи. Потом подходит к бассейну с совком в руке. Так жарко. Она стягивает рубашку. Под ней — только узенький черный топ. Именно его всегда просил надевать Стюарт, когда они…

Неизвестно, по какой причине она надела его на работу.

Лифчика на ней нет.

Она потягивается, наклоняется, без всякого намерения полностью демонстрируя грудь.

Но ничего, ведь никого нет.

Ой-ой, кто-то все же есть!

Ник. Он лежит в шезлонге под пальмой и читает книгу. На нем только купальные трусы, ничего больше. Хорошее тело, ни капли жира.

Он видит Фелицию и улыбается. Она застенчиво улыбается в ответ.

Ее глаза перебегают на купальные трусы. Ого, этого нельзя не заметить!

Ник краснеет, но пытается прикрыться книгой.

Она улыбается, идет к нему, так медленно…

Оба борются с собой, потому что они хорошие люди. Но…

Фелиция вспомнила, о чем она думала предыдущей ночью, и покраснела. Ноги стали ватными.

Из угловой комнаты с игрушками послышался плач Эмилио.

Слава Богу за это вмешательство!

В конце третьего дня Ник пришел домой около пяти вечера. Он насвистывал, и вид у него был довольный. В руке он держал коричневую кожаную сумку, какие обычно носят мужчины.

Фелиция спросила:

— Хотите, чтобы я и это упаковала?

— Не обязательно. Похоже, вы прекрасно справились, Фелиция.

Это действительно было так. Она разобралась почти со всей одеждой, все было аккуратно разложено по цвету и типу ткани.

Она похвасталась:

— Шелк к шелку, лен ко льну.

Ник одарил женщину широкой белозубой улыбкой, потом снял очки и взглянул на нее чистыми карими глазами.

Фелиции нравилось, что она могла кому-то угодить. Ее собственное счастье было весьма ускользающим: она знала, что Стюарт пишет так часто, как может, но…

— Почему бы вам не устроить себе перерыв? — спросил Ник.

Холодные пальцы коснулись ее шеи сзади. Когда он успел подойти так близко?

Фелиция отшатнулась, чувствуя, как запылали щеки. Какой кошмар! Неужели она как-то выдала себя и он догадался, какие мысли бродят в ее голове?

Улыбка хозяина дома слегка изменилась.

— Пойду посмотрю, все ли в порядке с этими коробками, не надо ли что-нибудь изменить.

— Я надеюсь, есть еще работа, — сказала она. — Вы такой замечательный босс.

Зачем она это сказала?

Ник рассмеялся:

— Босс? Мы просто двое людей, договорившихся между собой. Отдохните, Фелиция. Идите посидите у бассейна, выпейте что-нибудь, а то вы вспотели.

Он провел пальцем по ее руке, и Фелиция поежилась.

— Конечно.

Ник закрыл за собой дверь в спальню, а она пошла на кухню и доспала из холодильника диетический персиковый напиток, а также картонку с клубникой, выбрав ее из целой коллекции роскошных свежих фруктов, которые Ник купил сегодня утром в супермаркете.

Фелиция вытянулась в шезлонге — том самом, в котором она представляла себе Ника в своей фантазии. Потянулась, зевнула. После половины бутылки напитка и нескольких ягод солнце сыграло с ней шутку.

Когда она проснулась, небо было темным, а ее часы показывали, что она отключилась на тридцать пять минут.

Теперь ей придется ехать более поздним автобусом, чем хотелось бы, и идти по темным улицам, где иногда собираются банды хулиганов.

О Господи! Она не покормила Эмилио ужином! Но тогда почему он не плачет?

Фелиция поспешила в комнату с игрушками. Сына там не было.

Она позвала его и услышала странный звук — как будто бьет крыльями пойманная птица.

Звук доносился из спальни Ника.

Кинувшись туда, Фелиция обнаружила, что дверь закрыта. Она распахнула ее.

Ник растолкал коробки в стороны и освободил небольшое пространство, где теперь сидел в коляске Эмилио. С трех сторон ее сына, как стенами, окружали коробки.

Увидев ее, мальчик заплакал:

— Мааама!

— Бедняжка, он проснулся не в духе, — заметил Ник.

Фелиция повернулась к нему, и у нее отвисла челюсть: на Нике было сиреневое вечернее платье с глубоким вырезом, причем под лиф было что-то подложено, чтобы создать видимость открытого бюста.

Волосатого бюста.

Добавьте к платью сиреневые серьги, яркую алую помаду и накладные ресницы, как у шлюхи. Вместе с короткими волосами и густой щетиной это выглядело… выглядело…

Ник повернулся, выставил бедро и повертел задом, сначала в ее сторону, затем в сторону Эмилио.

— Маааама!

— Viola, — сказал Ник. — Tres chic, non?

Ребенок заплакал громче.

По какой-то безумной причине Фелиция засмеялась. Она не знала почему, и сколько бы потом об этом ни думала, так и не смогла найти ответа на этот вопрос. На самом деле все происходящее казалось ей вовсе не смешным, а диким и невероятным, и… она засмеялась, и это все изменило.

В руке Ника появился пистолет.

ГЛАВА 36

Остаток дня я провел в Западном детском медицинском центре, слушая Фелицию Торрес, помогая ей освоиться с больничными порядками и осматривая Эмилио.

Малыш молча цеплялся за свою мать.

С физической точки зрения с ним все в порядке, если верить доктору Рубену Иглу, моему старому другу и начальнику поликлинического отделения. Мы с ним пришли к выводу, что для длительного лечения подойдет Рашель Кисслер, талантливый молодой психолог и моя ученица.

Я представил обоих врачей Фелиции, посидел с ней, после того как они ушли, и спросил, не хочет ли она о чем-то еще поговорить.

— Нет… Я очень устала.

— Есть ли кто-нибудь, кто мог бы составить вам компанию?

— Мама, — сказала она. — Она живет в Фениксе, но приедет, если я попрошу.

Я набрал номер и подождал, пока она поговорит.

Повесив трубку, Фелиция устало улыбнулась:

— Она приедет завтра утром.

— До этого времени вам кто-нибудь нужен?

— Нет, я справлюсь… Спасибо, что вы беспокоитесь.

— Мы все здесь для того, чтобы помочь вам.

Ее вдруг затрясло.

— В чем дело?

— То, как вы это сказали, доктор Делавэр. Помочь. Он ведь именно так говорил, когда притворялся. Что это за идиотская шутка?

Я не ответил.

— Я никогда ему не доверяла, доктор. С первой же минуты нашего знакомства.

Мы с Майло прошли декомпрессию в баре в Санта-Монике. Одиннадцать вечера. Он провел весь день с Раулем Биро и двумя другими детективами из голливудского участка, обыскивая дом на Алтаир-террас — один из тех домов, которые Дейл Брайт купил на имя Николаса Губеля. Был еще один коттедж около Палмдейла, где он держал Фелицию Торрес запертой в ванной комнате и заставлял ее воображать, что он в это время делает с Эмилио.

Сказать по правде, в основном Брайт просто игнорировал ребенка: позволял ему плакать и кричать, не давал ни еды, ни воды, а затем и вовсе сунул в картонную коробку и сделал дырки для воздуха, чтобы продлить мучения.

Майло сказал:

— Знаю, я должен переживать из-за того, что кого-то застрелил. Но, милостивый Боже, Алекс, мне очень жаль, что у меня было так мало пуль!

Три комнаты из пяти на Алтаир-террас были заполнены сувенирами. С угла письменного стола открывался прекрасный вид на надпись «Голливуд». В гараже — белый «лексус».

«Бентли» перевезли из автолаборатории полицейского управления Лос-Анджелеса на площадку, куда свозили машины и где так долго простояла машина Кэт Шонски.

— Может быть, шеф сможет пользоваться ею для официальных поездок? — предположил я.

Майло заметил:

— А если еще привязать к переднему бамперу пару чистокровных скакунов, будет вообще идеально.

Шкафчик с медикаментами Анселла Брайта — Дейл а не содержал ничего интересного, только аспирин и капли от насморка. Под раковиной обнаружилась полированная черная коробка из орехового дерева, заполненная ампулами с синтетическим тестостероном. В похожей коробке из клена лежали запечатанные шприцы.

— Накачивал себя? — хмыкнул Майло. — Под стать платью?

Я только поднял руки вверх.

Он прикончил свой мартини и поведал мне о нескольких поддельных паспортах на разные имена, по которым можно было проследить путь Брайта от Нью-Йорка до Лондона, затем в Париж, Лиссабон, снова в Англию, Ирландию и Шотландию. Конечный пункт — Цюрих.

Трэммел Дэбсон был еще одним таким именем. Также как и невезучий Николас Губель. Настоящим хозяином этого имени оказался младенец, похороненный на кладбище «Мортон-холл» в Эдинбурге. Брайт сфотографировал надгробие и занес снимок в один из своих пятнадцати специальных файлов.

Хроники жизни, проведенной в маске.

Сувениры не ограничивались бумагой. В небольшом погребе, вырытом в склоне холма за домом, Майло обнаружил три ящика, где хранилось оружие, ножи, две ацетиленовые горелки, крепкая веревка, хирургические перчатки, скальпели, щупы и склянки с ядом.

Вырезки из иностранных газет создавали свою хронологию.

Нераскрытое убийство хозяина пансиона в одиннадцатом округе в Париже.

Исчезновение оксфордского общественного деятеля, славящегося дурным нравом.

Статья на португальском, которую еще предстояло перевести. Но мутный снимок грузной женщины и постоянно повторяющееся слово «assasinato» говорили о многом.

Дом в Брентвуде служил для показухи и ничего не дал судебным экспертам: просто адрес в модном районе для поддержания реноме Брайта в роли Губеля, собирающегося вести жизнь финансового советника. У Сораи Хэмидпор уже был клиент из «сферы кино», готовый туда переехать.

Доступ в компьютер Брайта оказался сравнительно легким: никакого кодирования, пароль — «Умник».

На его жестком диске мы нашли в основном финансовые документы, связь с биржами по всему миру и… набор садистской порнографии.

В отдельной директории имелось пять черновиков проспекта под названием «Николас Сен-Губель III», которые были составлены два года назад. Это был план организации «Гайдро-Уорт» — инвестиционного фонда, основанного на торговле нефтепродуктами. В проспекте Брайт рассказывал выдуманную биографию и врал насчет того, что учился в Итоне и Гарварде, которые помогли ему стать «блестящим тактиком и финансовым прорицателем».

Впрочем, эта похвальба была подкреплена некоторыми фактами. По прибытии 6 Лондон он воспользовался фальшивыми рекомендациями, чтобы получить место в брокерской фирме. Там Брайт научился торговать фьючерсами, причем настолько ловко, что получал гигантские премии, а также рекомендательное письмо от самого управляющего.

Через полтора года он уволился, начав инвестировать самостоятельно. Унаследовав 1,36 миллиона долларов, этот парень за девять лет превратил их в 7,1 миллиона, не считая счета в швейцарском банке, добраться до которого пока не удалось.

Кстати, о Швейцарии. В одном из файлов содержалась квитанция, написанная элегантным почерком клерка из клиники в Лугано. Ничего конкретного, только подтверждение получения пятидесяти пяти тысяч долларов, переведенных во франки.

— Может быть, у него были проблемы с наркотиками, а это одно из роскошных реабилитационных заведений? — предположил Майло. — Но кроме того сока для мачо, мы не нашли ничего подозрительного.

— Очевидно, реабилитация удалась, — пожал плечами я. — Если так, остается пожалеть общество.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он прочистил свою голову достаточно для того, чтобы отпиливать головы другим…

Несмотря на явные способности «Николаса Сен-Губеля III», ему не удалось найти клиентов и «Гайдро-Уорт» остался только на бумаге.

Я заметил:

— Внешне Дейл умел быть обворожительным, но когда его узнавали поближе, он отпугивал людей, как отпугнул сестер.

— Перебарщивал?

— Скорее слишком увлекался игрой.

— Рауль нашел кое-что, записанное им в проспекте на жесткий диск: «Время для экономного образа жизни, пора заниматься только самым важным».

— Пытался разобраться в своих приоритетах, — кивнул я.

— Хорошо, что не успел, — заметил он.

Мы уже заказали по второму кругу, когда лежащий на стойке мобильный моего друга завибрировал. В шумном баре при работающем телевизоре, по которому показывали старый футбольный матч, его практически не было слышно.

Майло смотрел, как он подскакивает на манер мексиканского боба, прожевал оливку, проглотил и нажал на «Прием»:

— Стержне… в самом деле поздно, док… Вот как? Надо же… Спасибо, что сообщили. Что-нибудь еще? Верно… Я спрошу у него. Еще раз спасибо.

Он опорожнил свой стакан и стал ждать добавки.

— Что это за док звонил? — спросил я.

— Стейнберг, патологоанатом. Вскрытие Дейла по приказу шефа провели незамедлительно.

— Все эти дырки от пуль, зачем еще вскрытие?

— Стрельба с участием полицейских должна рассматриваться с предельной осторожностью, — заявил он, как будто речь шла о ком-то другом.

Принесли его выпивку. Майло отхлебнул глоток, что-то напел, но я не смог разобрать, что именно.

— Так в чем дело? — не выдержал я.

Он поставил бокал на стойку, покрутил его за ножку.

— Оказалось, что у мистера Дейла-Ника-Урода не было яиц. Буквально. Удалены хирургическим путем, все предельно аккуратно, прекрасно зажило.

— Клиника в Швейцарии?

— Я слышат, за деньги там можно сделать все.

— Он заплатил, чтобы его кастрировали, — сказал я, — и принимал тестостерон, чтобы оставаться с виду мужчиной.

— Вне сомнений, у тебя есть объяснение, основанное на твоей подготовке и опыте?

На экране над нашими головами кто-то вышел с мячом к воротам. Старый матч, но некоторые из выпивох оживились.

— Теоретически здесь можно говорить о стремлении к полному контролю, — сказал я. — Регулировать дозы, получать удовольствие от колебаний.

— Но?

Я позвал жестом бармена, показал на бокал Майло и добавил:

— Мне тоже.

ГЛАВА 37

Через два дня после спасения Фелиции и Эмилио Торрес Майло вызвали на ковер к шефу. Он уже настроился на поощрительное похлопывание по спине.

В то утро мы с ним оба побывали у патологоанатома, и я остался с ним на время короткой поездки в Паркер-центр.

Судебного патологоанатома попросили сделать психологическое вскрытие, и он хотел услышать мое мнение по поводу мотивации таких поступков Брайта, как уродование самого себя, манипуляции с гормонами и одержимость «уродливым альтруизмом».

Я быстро произнес несколько фраз на профессиональном жаргоне, которые всех удовлетворили.

Когда Майло ставил машину на парковку около управления, он сказал:

— Почему бы тебе тоже не подняться? Их величество, возможно, будет рад тебя лицезреть.

— Возможно?

— У него бывают разные настроения.

— Спасибо, я лучше подышу свежим воздухом.

Майло вошел в здание, а я направился на прогулку. Смотреть было не на что, но осенний воздух Лос-Анджелеса был свеж, а бездомные, мимо которых я проходил, казались умиротворенными.

Через полчаса я вернулся к зданию управления, вдоль которого уже вышагивал Майло.

— Давно ждешь, приятель?

— Двадцать минут.

— Однако короткая была встреча.

— Другие трупы, на которые ссылался Козман Джонсон, оказались враньем, так что единственное, что удерживает Техас от казни этого гада, — это Антуан. — Он вытянул указательный палец и нахмурил брови: — «Сделайте что-нибудь, лейтенант».

— И ни слова о Брайте?

— Этот мастер переодеваний получил по заслугам.

Мы снова на Голливудских холмах. Уже темно, и мы следим за домом Уилсона Гуда.

Позади пустая ночь, за ней — такой же пустой день. Трудно найти тень на широкой, залитой солнцем улице, но Майло на многое и не рассчитывал.

На следующую ночь я снова предложил присоединиться к нему.

— Слишком много свободного времени? — спросил он.

— Что-то вроде этого.

Секретарь заказчика Робин позвонила утром и сообщила, что босс намеревается посетить ее и посмотреть, как идут дела, в течение ближайших трех дней. Робин работала без перерыва, стараясь собрать мандолину.

— Я тебя не раздражаю? — спросила она.

— Могу я подержать твои инструменты?

— Когда ты в определенном настроении, каждая твоя фраза звучит двусмысленно.

— И проблема в том…

— Никаких проблем.

Я поставил «севилле» на южном конце улицы Уилсона Гуда. Достаточно близко, чтобы отчетливо видеть дом и проволочную ограду под током, которая шла вдоль фасада. Пара слабых лампочек образовывала небольшие лужи света, остальная территория участка скрывалась в темноте.

— Где же «Ред бум»? — спросил я.

— Весь день пил кофе, — отозвался Майло, и мы приготовились к длительному ожиданию, но оказалось, зря: через пару минут мы оба заметили движение за проволокой.

Мужчина попал в ловушку. Он забился в угол и не только проигнорировал команду Майло выйти, но и, наоборот, согнулся в три погибели, стараясь занимать как можно меньше места.

Майло стоял так, чтобы его не было видно, и держал в руке пистолет. Ей-ей, на этой неделе он использовал свою пушку чаще, чем за несколько предыдущих месяцев!

— Выходи, приятель. Дай на тебя посмотреть.

Ничего, кроме шума ближайшего шоссе.

— Положи руки на голову и двигайся задом на звук моего голоса. Пошел!

Отдаленный, утробный звук клаксона грузовика.

Майло повторил приказ громче.

Тишина.

— Ты любишь пожарные шланги?

Звуки сирен на большом расстоянии.

Майло вызвал из голливудского участка три патрульные машины и велел прислать слесаря. Прибыли пять копов под руководством сержанта, который оценил ситуацию и заявил:

— Не вижу, что мы тут можем сделать.

Через десять минут появился слесарь и, прищурившись, осмотрел калитку с расстояния в десяток футов.

— Он вооружен?

— Не знаю.

— Чего вы от меня хотите? Калитка все равно открывается с помощью электричества. Я ничего не могу сделать.

— Есть предложения?

— Примените тактическое ядерное оружие.

— Спасибо за совет.

— Рад стараться. Я могу ехать?

Еще пять минут, и вновь никаких действий. Майло крикнул:

— Ты не желаешь перелезть через ограду?

Никакого ответа.

— Парень, так или иначе, но ты попался!

— Может быть, он глухой? — предположил сержант. — Нам в прошлом году попался один такой; когда его подстрелили, было много неприятностей.

Майло продолжил свой монолог, то уговаривая, то угрожая.

Когда он произнес: «Ладно, пускайте слезоточивый газ», — из-за калитки послышался голос:

— Я выйду.

В центр лужайки выступила фигура. Худой, изможденный чернокожий мужчина. Взлохмаченные волосы, нечесаная борода, потрепанная одежда. Луна наполовину освещала его лицо.

— Руки на голову!

Тощие руки поспешно взлетели к затылку.

— Повернись и иди ко мне. Подойди вплотную к калитке.

Человек сказал:

— Да ладно, я знаю порядки.

Когда Майло наручниками прикрепил его к проволочной ограде, неизвестный заметил:

— А я думал, вы хотите, чтобы я отсюда вылез. Раз я попал сюда, то могу и обратно.

Майло повернулся к сержанту:

— Там где-то должен быть ручной контроль. Есть люди в хорошей форме?

— Кто-нибудь ощущает себя Тарзаном? — спросил сержант.

Отозвалась низенькая плотная женщина:

— Я когда-то занималась гимнастикой.

— Тогда попытайся, Кили.

После пары неудачных попыток Кили укрепилась на заборе и через несколько секунд уже перелезла через него.

— Вот она, эта кнопка!

Майло повернулся к человеку в наручниках:

— Слушай меня внимательно. Калитка сейчас распахнется, не паникуй и двигайся вместе с ней.

— Я никогда не паникую, — ответил мужчина.

— Хладнокровный ты наш!

— Не без того…

Человека отцепили от калитки и снова надели на него наручники. Он молча смотрел в пространство.

Майло отпустил остальных полицейских и сел рядом с ним на обочину.

— Наконец-то мы с тобой встретились, Брэдли.

Брэдли Майсонетте повесил голову.

— Пришел навестить своего старого друга Уилла? Любопытный способ наносить визиты.

— Вы меня знаете? — удивился Майсонетте. — А я вас никогда не видел.

— Мы вас искали, сэр.

Майсонетте даже вздрогнул от такого уважительного обращения, потом улыбнулся:

— Вам пришлось повозиться.

— С чем тебя и поздравляю. Поговорим?

— Как вы это делали? — спросил Майсонетте. — В смысле искали меня. Что вы для этого делали? Я же был на виду, прекрасно жил на Четвертой улице.

— Палаточный городок?

Брэдли улыбнулся, показав гнилые зубы:

— Мы его называем «Окраина на обочине». Я там бываю постоянно, достаточно просто прийти и спросить. А если показать денежку, меня там любой наркоман продаст.

Говорил он мягко и чисто. Конечно, одет в лохмотья, но по телефону его можно было принять за культурного человека.

— Наблюдающий за тобой офицер знает, где ты сшиваешься? — спросил Майло.

Майсонетте расхохотался:

— Кто он такой? Никогда в глаза не видел.

Мы привезли задержанного в голливудский участок.

— Какие обвинения? — спросил он.

— Ну, не задумываясь можно назвать проникновение на чужую собственность, попытку ограбления и сопротивление при аресте. Если немного подумать, можно добавить еще кое-что.

— Мелочи, я надеюсь?

— И это не обязательно, если ты с нами поговоришь.

— Вот так просто, да?

— Почему бы и нет?

— Потому что никогда ничего не бывает просто.

Майсонетте оказался в той же комнате, где сидела Таша и где тогда пахло цветочными духами и лосьоном. От него же исходил резкий запах немытого тела, которым мы имели возможность насладиться во время совместной поездки в машине.

Он втянул воздух и нахмурился, как будто впервые почувствовал, как от него несет.

Майло предложил ему попить.

— Я бы предпочел бифштекс, — отозвался тот. — Филе миньон, с кровью внутри, но поджаренный снаружи, с жареным луком. А для начала — салат «Цезарь», побольше майонеза и красное вино. Да, французскому я предпочитаю калифорнийское.

— Давай помогай нам, Брэдли, и тогда я закажу тебе икру.

— Ненавижу эту гадость! Пахнет как у грязнули между ног.

— Часто приходилось отказываться и оттого, и от другого?

Майсонетте улыбнулся.

— Почему ты пытался забраться в логово Уилсона Гуда?

— Никто никуда не пытался забраться.

При ярком свете кожа Майсонетте казалась серой, в шрамах и пятнах. Покрасневшие глаза, тяжелые веки. Всего тридцать один год, но выглядел он ровесником своего отца. Грубые татуировки на руках не могли скрыть изуродованных вен.

— Тогда что ты здесь делал? — спросил Майло.

— Хотел увидеть Уилла.

— Зачем?

— Он мне позвонил.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— У тебя есть телефон?

— Я держу связь, — уклончиво ответил Майсонетте. — Он послал свою подружку на Четвертую улицу, и она меня пригласила. Сказала, нам с Уиллом надо поговорить.

— О чем?

— Она не сказала.

— Но ты все равно пришел.

— Через неделю.

— Ей ничего не надо было объяснять, — заявил Майло. — Ты и так все знал.

По глазам Майсонетте было видно, что он размышляет, не начать ли протестовать. Потом сказал:

— Какого черта! — и медленно, устало кивнул.

— Так о чем? — спросил Майло.

— О Туане, — сказал Майсонетте. — Между мной и Уиллом только это.

— Гуд хотел поговорить об Антуане Беверли?

— Как раз наоборот. Его подружка сказала, что он хочет договориться, чтобы мы молчали. Что он все объяснит, когда я приду.

— Что за подружка?

— Белая девушка, веснушки, называет себя Энди.

— Это его жена, — сказал я.

Майсонетте ухмыльнулся:

— Вы верите всему, что слышите?

— Зачем ей врать? — спросил Майло.

— Уилл держит ее рядом уже лет десять. Он же тренер в церковной школе и должен выглядеть почтенно, вот и говорит священникам, что женат. Но они никогда не подписывали документы.

— Десять лет, вот как?

— Уилл, он один из таких парней, — пояснил Майсонетте. — Боится брать на себя обязательства.

— Значит, вы с ним постоянно поддерживали связь? — сказал Майло.

— Не постоянно, время от времени.

— И когда вы виделись в последний раз?

— Довольно давно, я не веду записей.

— Несколько лет назад? Месяцев?

— Может быть, год, — прикинул Майсонетте. — Мне тогда нужны были деньги, чтобы встать на ноги.

— Уилл помог?

— Разумеется.

— Хороший друг.

— Мы старые приятели.

— Давай вернемся поближе к настоящему, — сказал Майло. — Андреа, его якобы жена, пришла к тебе и сказала, что Уилл заплатит тебе, чтобы ты молчал насчет Туана?

— Я и так не собирался, — сказал Майсонетте. — В смысле болтать. Позвонил ему, но он не ответил. Ну и ладно.

— А почему Уилл вдруг забеспокоился, что ты заговоришь?

Майсонетте улыбнулся:

— Зачем задавать вопросы, ответы на которые вы и так знаете?

— Я бы хотел услышать твой вариант.

— Потому что это дело снова начали ворошить.

— Дело Антуана снова открыли?

Кивок.

— Итак, после визита Андреа ты дал деру.

Майсонетте обиженно взглянул на него.

— Брэдли, — сказал Майло, — я не такой глупый, каким кажусь, и много раз бывал на Четвертой улице. Наркоманы сказали, что ты куда-то слинял. — Он врал спокойно, ведь доказать все равно было ничего невозможно.

Майсонетте пожал плечами:

— Я немного побродяжничал. Но и вы, парни, не слишком старались меня отыскать.

— Ну, — сказал Майло, — по крайней мере сейчас ты здесь и мы вместе прекрасно проводим время. Так что насчет Антуана так беспокоит Уилла?

Майсонетте почесал сгиб своей изуродованной руки.

— Вам же не в чем меня обвинить, верно? Как только вы встретитесь с Уиллом, он тут же скажет, что я могу приходить к нему в любое время, так что никакого нарушения частных владений и, разумеется, попытки четыреста пятьдесят девять.

Майло засмеялся:

— Ты перелез через забор.

— Сначала позвонил. Я думал, что он дома.

— Никто не отвечает на звонок, и ты думаешь, что он дома?

— С Уиллом иногда такое бывает.

— Что именно?

— Депрессия, по нескольку дней лежит в постели, не хочет никого видеть и говорить. Последние несколько лет ему стало лучше, он принимал лекарства. Ему нравится его работа, он ничего не хочет менять. Но раньше, когда мы еще учились в колледже, он пропускал много занятий и брал у меня конспекты.

— Вы вместе учились в колледже?

— «Лонг-Бич» штата Калифорния, — кивнул Майсонетте. — Один год. Я изучал электротехнику, а Уилл выбрал физическую культуру.

— А что, у Уилла длинная история депрессий?

— Древняя.

— Это началось после смерти Антуана, не так ли?

Майсонетте поднял глаза к потолку.

— Разве это трудный вопрос, Брэдли?

Майсонетте поерзал на стуле.

— Я бы сейчас чего-нибудь съел. И выпил бы кока-колы, только с сахаром, не диетической.

— Сначала ответь на вопрос.

Майсонетте потер ладони, потом запустил пальцы в волосы и сильно дернул.

— До или после? — спросил я.

— После.

— Уилл никак не мог выбросить Антуана из головы? Ему стало трудно жить?

— Вы говорите как психотерапевт.

— Со мной бывает. А на тебя как подействовала история с Антуаном?

— На меня? Ништяк.

— Но не на Уилла.

Майсонетте обвил себя руками.

— Холодно здесь. Пожалуйста, включите кондиционер.

Майло сказал:

— Что мучило Уилла? Он что-то сделан Антуану? Или вы с ним вместе что-то сделали Антуану?

Майсонетте медленно повернул голову. Его глаза наполнились слезами.

— Так вы такое думаете?

— Мистер Майсонетте, у меня уголовное дело шестнадцатилетней давности, которое сейчас, как вы сказали, снова разворошили, а два якобы друга жертвы пустились в бега.

— Якобы? Мы были закадычными друзьями. Лучшими. Я ничего не делал Антуану. И Уилл тоже ничего не делал Антуану.

— Антуан просто исчез неизвестно куда?

— Мы этого не делали. Ни я, ни Уилл.

— Тогда кто?

Майсонетте снова запустил пальцы в волосы. На стол посыпалась перхоть.

Майло хлопнул ладонями по столешнице с такой силой, что металл зазвенел.

— Хватит этого дерьма! Что случилось с Антуаном?

Он действительно был в ярости, но Майсонетте в ответ только холодно посмотрел на него.

— Ничего.

Майло вскочил на ноги и оперся о стол, едва не перевернув его своим весом.

— Брэдли, родители Антуана живут в неведении шестнадцать лет. А вы со своим так называемым другом делаете вид, что ужасно расстроены. Шестнадцать гребаных лет!

Тощее тело Майсонетте начало трястись.

— Говори!

Голова Майсонетте опустилась.

— Чертов Уилл! — пробормотал он.

— Так, значит, Уилл все же что-то сделал?

— Он заставил меня поклясться.

— В чем?

— Что я буду молчать. Не потому, что мы что-то сделали. Кое-что было сделано с ним.

Секундное молчание.

— И со мной.

ГЛАВА 38

Этого человека звали Говард Инглез Зинт. Он же Флойд Купер Зиндт, он же Зейн Ли Купер, он же Говард Купер Зайдер. Шестнадцать лет назад он был торговым представителем организации «Молодежь в действии» на Западном побережье. Компания, действовавшая больше десяти лет, в конечном итоге оказалась мошеннической. Они брани деньги за пол писку на журналы, которые практически никогда не доставлялись.

Зинт появился в Лос-Анджелесе в мае, после аферы в Таксоне, и принялся вербовать учащихся местных школ на работу. В основном он привлекал чернокожих мальчишек, действуя по расистской логике: черная кожа означает бедность, а бедность — мощный стимулятор. Когда Антуан, Брэдли и Уилл познакомились с Зинтом, он был, по его собственным словам, тридцатипятилетним «бывшим студентом-шотландцем», у которого был прекрасно подвешен язык и который мог продать все, что угодно. Теперь он был заключенным средних лет в тюрьме «Супермакс» во Флоренсе, Колорадо.

На плохом снимке мы увидели худое привидение с седой бородой и мертвыми глазами. Впрочем, двадцать три часа в день в одиночке могут привести и не к такому. Особенно если сидеть тебе осталось еще девяносто два года из срока в сто лет, который ты получил за похищение, избиение, убийство и надругательство над десятками мальчиков.

Шестнадцать лет назад Зинт еще не дошел до насилия и довольствовался тем, что соблазнял свои жертвы деньгами и посулами подарить видеоигры, кроссовки или спортивное оборудование, а мальчиков постарше обещал познакомить с крутыми телками.

В Лос-Анджелесе все началось просто. Зинт заметил троих смеющихся чернокожих мальчиков на углу улицы, проследил за ними и подобрал после занятий. Даже дал им деньги авансом, хотя это было против правил.

Когда доверие было достигнуто, он начал обрабатывать их по очереди, предлагая ледяное пиво, свежие «косячки» и таблетки, которые, по уверениям Зинта, помогали «расслабиться».

Он дал им еще денег, затем завел громкую музыку и, улыбаясь, наблюдал, как у мальчишек «туманятся мозги».

— Я что хочу сказать, — объяснял Брэдли Майсонетте, — я даже сейчас не могу с уверенностью сказать, что это в самом деле произошло. Хотя точно знаю, что да, произошло. Возможно, я сам никогда бы не пришел к такому заключению. Я не знаю, правда не знаю.

— Но когда Уилл сказал тебе… — помог ему я.

— После того как он попытался спрыгнуть с пирса Лонг-Бич, вот когда он мне сказал. Во время второго семестра в колледже. Я удержал его, хотя мне пришлось с ним драться, а он всегда был очень крупным парнем. Я тогда спросил: «Какого черта ты хочешь это сделать, зачем?» Вот тогда он мне все и выложил. Брэдли глубоко вздохнул. — Я спас ему жизнь, а что он сделал, когда кончил рассказывать? Ударил меня! — Он потер челюсть. — Я тогда сказал: «Парень, что с тобой такое, черт побери?» А он ответил: «Ты все испортил, мою жизнь не стоило спасать».

Брэдли Майсонетте протер глаза. Этот взрослый мужчина плакал как ребенок.

Я подсказал:

— Он рассказал тебе, что сделал с ним Зинт, и ты вспомнил?

— Я всегда знал и без него. Просто прятал это знание… вроде как за занавеской. Я слушал Уилла, и во мне что-то просыпалось, будто занавеска отодвигалась в сторону.

— Ты рассказал Уиллу? — спросил я.

— Не тогда, в тот раз я не мог… был слишком ошеломлен. На той неделе мы сдавали последние экзамены. Уилл находился в депрессии, постоянно брал у меня конспекты и списывал задания по английскому. Действительно плохо выглядел, и, вы правы, эта его депрессия началась после Туана, сразу после. Я должен был догадаться, но…

— Но потом вы рассказали Уиллу, что случилось с вами?

— Да. — Он покачал головой. — Мы оба были подавлены. Уилл никак не мог смириться, а у меня получилось. Забавно: он все время списывал у меня, а в конечном итоге стал почтенным гражданином. А посмотрите на меня. — Он вскинул руки вверх.

Майло сказал:

— Но это ты сейчас говоришь с нами, Брэдли. Ты хороший человек.

— Ну да, я святой, — скривился Майсонетте.

— Так что случилось с Туаном?

— Что случилось? Он уехал с Зинтом и не вернулся. Зашел в его фургон, и фургон уехал. Такого раньше не бывало. Обычно Зинт останавливался на тихой улочке и устраивал там гулянку, как будто фургон был его домом. У него там были всякие хозяйственные принадлежности — еда, выпивка, книги, игры, всякое такое дерьмо.

— В тот день Зинт нарушил свой же порядок и уехал?

— Да, и не спрашивайте меня куда. Я задаю себе этот вопрос шестнадцать лет!

Майсонетте вскочил, обежал комнату, забился в угол и так простоял некоторое время, а когда вернулся к столу, опустил голову и закрыл глаза. Губы его шевелились. Немного погодя стало слышно, что он говорит:

— В первый раз.

— Это был первый раз, когда Антуан сел в фургон? — спросил я.

Кивок. Волосы касаются стола.

— Туан ему не доверял. Он был умнее нас. Но в тот день… — Брэдли зажмурил глаза. — Господи, это так… — И схватился руками за голову.

Майло коснулся его плеча:

— Ты поступаешь правильно.

Майсонетте выпрямился и уставился во что-то, находящееся за сотни миль от него; впалые щеки дрожат, глаза — красные и мокрые.

— Туан сел в фургон, потому что мы ему сказали, что это круто. Зинт заплатил нам пятьдесят баксов, чтобы мы убедили Туана, что это круто. Уилл не хотел признаваться в том, что случилось с ним, я тоже. Мы сказали Туану, что все будет круто, и он вошел, и мы больше никогда его не видели, и теперь никто меня не простит…

Больной туберкулезом диабетик Говард Зинт заключил сделку с тюремным начальством: две дополнительные шоколадки в месяц и никакого дополнительного срока. А потом рассказал все без каких-либо эмоций.

Антуан Беверли сопротивлялся приставаниям Зинта, даже пытался выскочить из фургона. Тогда насильник ударил его по лицу, голова Антуана откинулась назад и ударилась о край недавно купленного Зинтом миниатюрного игрового автомата.

Зинт поехал к незастроенной территории к северу от нефтяных вышек и закопал мальчика в дюне на восточной стороне того места, которое сейчас называется «Зона отдыха Кеннета Хана».

Через шестнадцать лет он нарисовал карту.

Там в некоторых местах уже началось строительство, так что останки пришлось поискать. Кстати, вскрытие не обнаружило серьезной травмы головы, но отметило многочисленные переломы ребер: даже сидя за решеткой, мерзавец соврал еще раз, чтобы уменьшить свою вину. Поговаривали даже об отмене соглашения и привлечении его к суду за убийство, но Шарпа и Гордон Беверли сказали:

— Просто отдайте нам Антуана и оставьте нас в покое.

Похороны состоялись прекрасным осенним утром. Собралось около двух сотен друзей, родственников, доброжелателей, а также несколько политиков, журналистов и «общественников», жаждущих попасть в прессу.

Ни Брэдли Майсонетте, ни Уилсона Гуда найти не удалось. Гуд с Андреа, которые до этого жили в мотеле в Тарзане, забрали свою собачонку за день до того, как мы нашли Майсонетте, и отбыли в неизвестном направлении.

— Будем надеяться, — заметил по этому поводу Майло, — что там нет пирса.

После церемонии мы вслед за другими подошли, чтобы выразить свои соболезнования.

Гордон Беверли схватил наши руки, потянулся, вроде бы хотел нас обнять, но сдержался. Шарпа Беверли откинула свою вуаль. Ее лицо было как будто вырезано из красного дерева, глаза — ясные и сухие.

— Вы это сделали, лейтенант!

Она взяла лицо Майло в ладони и поцеловала в обе щеки. Затем опустила вуаль, отвернулась и стала ждать следующего человека в очереди.

ГЛАВА 39

Робин просидела всю ночь, но за шесть часов до прибытия заказчика мандолина была собрана и покрыта лаком.

Она завернула ее в зеленый бархат, принесла в столовую и положила на обеденный стол.

— Блеск! — похвалил я.

— Он только что звонил, точно приедет.

Робин приняла душ, вытерла мокрые кудри полотенцем, не стала краситься и надела коричневое платье до колен, которого я не видел уже несколько лет.

— Я знаю, — сказала она.

— Что знаешь?

— Не совсем то, что надела бы Одри.

Подергала себя за завиток.

Я сварил кофе.

— Без кофеина, верно? — спросила она.

Вместо ответа я попытался занять ее игрой в «Угадайку».

— На какой машине он приедет?

Я посмотрел нашего заказчика в Интернете, где у него была своя страничка. Тридцать три года, окончил Стэнфорд, холостяк, стоит примерно четыреста семьдесят пять миллионов долларов.

— Я думала, ты и это узнал из Сети, — сделала попытку улыбнуться Робин.

— Так на какой тачке?

— Кто знает?

— А ты знаешь, Бланш?

Наша любимица подняла голову и улыбнулась.

Робин сказала:

— Может быть все, что угодно, от одной крайности до другой.

— В смысле?

— «Феррари» или гибрид.

Я подумал: «бентли» или «фольксваген-фургон».

Запищала кофеварка. Я разлил кофе в две чашки. Робин отпила глоток и пробормотала:

— Я такая нюня. — Встала и раздвинула занавески в гостиной. Потом отметила: — Хороший день. Вполне можем подождать на свежем воздухе.

Ответ оказался таким: голубой фургон «форд-эконолайн».

Крупный мужчина в черных джинсах и футболке вылез из машины. На футболке — логотип компании заказчика. Увидел, что мы сидим на террасе, осмотрел дом и направился к задней двери фургона.

— Телохранитель, — сказал я. — На случай, если ты откажешься выдать заказ.

— Не смешно, — заметила Робин, но все-таки улыбнулась.

Большой парень открыл заднюю дверцу фургона. Автоматически опустился пандус. Он сунул руку в машину и выдвинул инвалидную коляску.

Фигура в коляске была хрупкой, бледной, с короткой стрижкой и детским лицом.

На нем была черная рубашка с таким же логотипом и синие джинсы. Казалось, что в джинсах почти ничего нет. Когда коляска скатывалась по пандусу, тело сидящего перекосилось. В одном положении его удерживал ремень вокруг талии.

Один из пальцев нажал кнопку. Коляска покатилась вперед. Остановилась.

Калека взглянул на дом, точно так же как сделал водитель. Он явно сразу обратил внимание на крутые каменные ступени, ведущие на террасу, равно как и на крутой травянистый спуск и каменистую дорожку с другой стороны. В свое время этот участок привлек нас с Робин именно своей крутизной. Мы, помнится, еще шутили, что, когда состаримся, нам понадобится лифт.

Человек в коляске улыбнулся.

Робин сбежала вниз.

Она представила меня.

Человек в коляске сказал:

— Очень приятно познакомиться, Алекс. Я Дейв Симмонс.

Не будучи уверенным, что делать с рукой, я наполовину протянул ее.

Дейв Симонс подмигнул.

— Дейв, — смущенно сказала Робин, — простите, что в дом так трудно добраться.

— Том может отнести меня.

— Точно, — пробурчал Том.

— Я шучу, Том. Я только хочу взглянуть на этот шедевр.

— Я сейчас принесу. — Робин бегом поднялась по ступенькам.

— Осторожнее, не споткнитесь, — сказал Дейв Симмонс. Потом обратился ко мне: — Не хотел ее шокировать, но обычно я не люблю говорить о своей болезни. Когда она меня в последний раз видела, я был слаб, но справлялся. Возможно, она тогда ничего не заметила. Со мной теперь все время так: то хуже, то лучше. Сейчас — хуже.

— Паралич?

— Что-то в этом роде, но не совсем. — Симмонс улыбнулся. На его лице не было морщин, голубые и веселые глаза широко расставлены. — У меня всегда был пунктик — хотел отличаться от других, так что теперь… вау, это что-то потрясающее!

Робин протянула ему инструмент.

— Не могу, — покачал головой Симмонс. — Руки слишком слабые.

Она поднесла мандолину ближе, и у него перехватило дыхание.

— Глазам не верю! Вы настоящий кудесник… или как там звучит женский вариант? Пожалуйста, переверните ее… Взгляните только на этот клен! Цельный кусок, или я просто не вижу шва?

— Цельный, — подтвердила Робин.

— Величественное, наверное, было дерево… чего стоит одна эта вертикальная волна.

Симмонс на секунду прикрыл глаза. Снова открыв их, он напрягся и попытался приблизить голову к сверкающей зеркальной поверхности.

— Как текущая расплавленная река… где вы нашли такое дивное дерево?

— Один старый мастер, делавший скрипки, ушел на пенсию. Эта пластина была у меня уже много лет, — сказала Робин. — С годами дерево становится только лучше.

— Конечно, естественное умирание, — кивнул Симмонс. — Такого в печи для обжига не сотворишь. Я много читал об этом. Это невероятно, Робин! Спасибо за то, что вы ее сделали, и особое спасибо, что поторопились. Я мечтаю подарить ее достойному музыканту. Устроить благотворительный концерт, лотерею. Билеты бесплатные, но чтобы попасть на конкурс, нужно будет сыграть классическую песню на определенном уровне. У нас будут самые взыскательные судьи: может быть, Грисмен, Статмен или кто-нибудь того же калибра. Что вы по этому поводу думаете?

— Очень интересная идея, Дейв.

— Я тоже так думаю. Я ведь в самом деле собирался научиться играть, даже уже с преподавателями договорился. — Совершенно незначительное движение должно было означать пожатие плечами. — Блажен, кто верует.

— Мне очень жаль, Дейв.

— Да ладно, все бывает, а иногда — меняется. Я предпочитаю верить в хорошее. — Он еще раз посмотрел на мандолину долгим, мечтательным взглядом. — Абсолютный шедевр, я потрясен! Том, нам пора. Приятно было вас еще раз увидеть, Робин. Держите ее здесь, пока я не разберусь со всеми деталями. Если у вас появятся еще идеи, дайте мне знать. Рад был познакомиться, Алекс.

Том схватился за ручки коляски и принялся толкать ее к пандусу. Робин бегом догнала их и положила ладонь на руку Симмонса.

Он сказал:

— Да, чуть не забыл. Могу я спросить, когда вы предполагаете закончить весь квартет?

— Сегодня я начну делать мандолу.

— Девять месяцев — разумный срок?

— Раньше, Дейв.

Симмонс усмехнулся:

— Чем раньше, тем лучше.

Примечания

1

Штат Одинокой Звезды — Техас. — Примеч. ред.

Content

Джонатан Келлерман
НАВАЖДЕНИЕ
(Алекс Делавэр — 22)

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

Примечания